Патрик Ротфусс

Хроника Убийцы Короля

День первый. Имя ветра

Моей матери, которая научила меня любить книги и открыла двери в Нарнию, Перн и Средиземье.

И моему отцу, который научил меня, что, если уж собираешься что-то сделать, надо делать это не торопясь и с умом.

Выражаю признательность…

…Всем читателям черновых вариантов. Вас — легион, упомянуть всех невозможно, однако всех вас я люблю. Если я не бросил писать, то только благодаря вашей поддержке. Если я смог стать лучше, то только благодаря вашей критике. Если бы не вы, я бы не смог одержать победу…

…На конкурсе «Writers of the Future». Если бы не его мастер-классы, я никогда бы не встретился ни с моими замечательными товарищами по 18-му тому антологии, ни с…

…Кевином Дж. Андерсоном. Если бы не его советы, я бы никогда не познакомился с…

…Мэттом Байалером, лучшим литагентом на свете. Если бы не его руководство, я бы никогда не продал эту книгу…

…Бетси Волхейм, замечательному редактору и директору издательства DAW. Если бы не она, вы не держали бы сейчас в руках эту книгу. Какую-нибудь похожую — может быть; но вот этой книги бы не существовало.

И, наконец, мистеру Бохейджу, моему школьному учителю истории. В 1989 году я ему обещал, что упомяну о нем в своем первом романе. А обещания надо выполнять!

Пролог

Молчание в трех частях

Снова наступила ночь. Трактир «Путеводный камень» погрузился в молчание, и молчание это состояло из трех частей.

На поверхности лежала гулкая тишина, возникшая от того, чего там недоставало. Будь та ночь ветреной, ветер вздыхал бы в ветвях деревьев, поскрипывала бы трактирная вывеска, раскачиваясь на крюках, и молчание унеслось бы прочь по дороге, как прошлогодняя палая листва. Будь в трактире толпа народа — или хотя бы небольшая компания, — молчание наполнилось бы болтовней и смехом, топотом и гвалтом, какие ожидаешь услышать из питейного заведения в глухой ночной час. Играй здесь музыка… но нет, конечно, музыки не было. На самом деле ничего этого не было, и молчание никуда не девалось.

В «Путеводном камне» в углу у стойки притулились двое. Они пили с молчаливой решимостью, избегая всерьез обсуждать тревожные вести. И тем самым добавляли к большой, гулкой тишине свое маленькое, угрюмое молчание. Вместе они образовывали некий сплав, своего рода контрапункт.

Третье молчание заметить было не так просто. Но, если вслушиваться в течение часа, его можно было ощутить в деревянном полу под ногами, в грубых, потрескавшихся бочках за стойкой. В массивности черного каменного очага, хранящего жар давно потухшего огня. В медленных взмахах белой тряпки, скользящей вдоль досок стойки. И в руках стоящего за стойкой человека, упорно полирующего красное дерево, которое уже и так блестело в свете ламп.

Человек был ярко-рыжий — рыжий, как огонь. Глаза у него были темные и отстраненные, и двигался он с ненавязчивой уверенностью, свойственной тем, кому многое известно.

«Путеводный камень» принадлежал ему, и третье молчание — тоже. Неудивительно, что молчание это было самым большим из трех: оно окутывало два первых, поглощало их — бездонное и безбрежное, словно конец осени, тяжелое, как окатанный рекой валун. То была терпеливая покорность срезанного цветка — молчание человека, ожидающего смерти.

Глава 1

Место для демонов

Был вечер поверженья, и в трактире «Путеводный камень» собрались привычные завсегдатаи. Пять человек — сборище небольшое; однако же нынче в «Путеводном камне» редко собиралось больше пятерых — такие уж времена настали.

Старина Коб честно играл свою роль рассказчика и советчика. Люди у стойки попивали пивко и слушали. В каморке за стойкой молодой трактирщик стоял, прячась от глаз за дверью, и улыбался, слушая знакомую историю.

— Вот как-то раз очнулся Таборлин Великий и видит, что заточили его в высокой башне. У него отобрали меч и лишили его всех волшебных предметов: ключ, монетка, свеча — все пропало. Но если бы только это! Видит он… — Коб выдержал паузу для пущего эффекта, — что все лампы на стенах горят синим пламенем!

Грэм, Джейк и Шеп кивнули. Трое друзей выросли вместе, слушая рассказы Коба и не слушая его советов.

Коб пристально посмотрел на своего самого нового и самого внимательного слушателя — ученика кузнеца.

— А знаешь ли ты, мальчик, что это означает?

Кузнецова ученика все звали «мальчиком», хотя он был на ладонь выше остальных. Маленькие городки — дело такое: ходить ему в «мальчиках» до тех пор, пока бородой не обрастет или пока нос кому-нибудь не расквасит за «мальчика».

Мальчик медленно кивнул:

— Чандрианы.

— Ве-ерно! — одобрительно протянул Коб. — Чандрианы! Синий огонь — один из их знаков. И вот, значит, он…

— Но как же они его нашли-то? — перебил мальчик. — И почему не убили сразу, пока была возможность?

— Помолчи пока, дослушаешь до конца — все поймешь, — сказал Джейк. — Пусть рассказывает!

— Да ладно тебе, Джейк, — возразил Грэм. — Мальчику просто любопытно. А ты пей, пей свое пиво!

— Да я уж все выпил! — буркнул Джейк. — Я бы еще взял, да трактирщик наш до сих пор у себя в каморке крыс свежует!

Джейк гулко постучал пустой кружкой по стойке красного дерева и крикнул:

— Эгей! Мы тут от жажды помираем!

Появился трактирщик с пятью мисками рагу и двумя караваями теплого хлеба. Он проворно и деловито налил Джейку, Шепу и Старине Кобу еще пива.

Посетителям временно стало не до историй — они занялись ужином. Старина Коб умял рагу с хищной деловитостью записного холостяка. Остальные еще только на миски дули, а Коб уже дожевал свой хлеб и вернулся к рассказу.

— Так вот, Таборлину надо было сбежать, однако, оглядевшись по сторонам, он увидел, что в его темнице нет ни двери, ни окон. Всюду, куда ни глянь, — сплошной гладкий твердый камень. Из такой темницы ни одному человеку не вырваться.

Но Таборлин знал имена всего, что есть на свете, и потому все на свете повиновалось его слову. И сказал он камню: «Рассыпься!» — и камень рассыпался. Стена разорвалась, точно бумага, и сквозь пролом увидел Таборлин небо и вдохнул душистый весенний воздух. Шагнул он на край, посмотрел вниз и, не раздумывая, бросился в пропасть…

Глаза у мальчика расширились:

— Не может быть!

Коб кивнул с серьезным видом:

— Таборлин рухнул вниз, но не отчаялся. Ибо он знал имя ветра, и потому ветер подчинился ему. Заговорил он с ветром, и ветер ласково подхватил его в свои объятия. Он опустил Таборлина на землю легко, точно пушинку, и поставил его на ноги нежно, точно матушка поцеловала.

Очутившись на земле, Таборлин ощупал свой бок там, куда его пырнули, и увидел, что на том месте не осталось и царапины. Может быть, ему просто повезло, а может быть, — Коб многозначительно постучал себя пальцем по носу, — дело было в том амулете, что он носил под рубахой.

— В каком амулете? — жадно спросил мальчик с набитым ртом.

Старина Коб уселся поудобнее, радуясь случаю рассказать поподробней.

— За несколько дней до этого Таборлин встретил на дороге лудильщика. И, хотя еды у Таборлина было в обрез, он поделился со стариком своим обедом.

— И правильно сделал! — вполголоса сказал мальчику Грэм. — «За добро лудильщик платит сторицей», это всякий знает.

— Не-не! — проворчал Джейк. — Это не так говорится! «Лудильщика совет дороже ста монет».

Тут заговорил трактирщик — впервые за весь вечер:

— На самом деле, вы забыли больше половины, — сказал он, стоя в дверях за стойкой.

Лудильщик платит всякий раз:

За товары платит раз,

За добро он платит вдвое,

За обиду — даже втрое.

Люди у стойки были как будто удивлены, услышав Коута. Они много месяцев подряд собирались в «Путеводном камне» каждый вечер поверженья, но до сих пор Коуту ни разу не случалось вставить слово в разговор. Впрочем, этого следовало ожидать. Он же приехал в городок всего год назад, или около того. И до сих пор считался за чужака. Вон, ученик кузнеца живет в городке с одиннадцати лет, а все равно о нем говорили «тот мальчишка из Рэнниша», как будто Рэнниш где-то в чужих краях, а не в тридцати милях отсюда.

— Просто слышал когда-то, — пояснил Коут, чтобы нарушить воцарившееся молчание. Он явно смутился.

Старина Коб кивнул, прочистил горло и вернулся к рассказу.

— Так вот, амулет тот стоил целого ведра золотых ноблей, однако за Таборлинову доброту лудильщик продал ему этот амулет всего лишь за железный пенни, медный пенни да серебряный пенни. Амулет был черен, как зимняя ночь, и холоден как лед на ощупь, но, пока Таборлин носил его на шее, никакая нечисть ему была не страшна — демоны там, и все прочее.

— Ох, в наше время я бы за такую вещицу хорошие деньги отдал! — угрюмо сказал Шеп. Нынче вечером он пил больше всех, а разговаривал меньше всех. Все знали, что вечером в возжиганье на хуторе у него стряслось что-то дурное, но все они были хорошими друзьями и понимали, что не стоит вытрясать из человека подробности. По крайней мере, не сейчас, пока все еще почти трезвые.

— Ну а кто бы не отдал? — рассудительно сказал Старина Коб, хорошенько приложившись к кружке.

— А я и не знал, что чандрианы — демоны, — сказал мальчик. — Я слышал, будто…

— Не, не демоны они! — твердо заявил Джейк. — Это были первые шестеро, что отреклись от выбора пути, предложенного Тейлу, и Тейлу проклял их и заставил вовеки скитаться…

— Ну что, Джейкоб Уокер, дальше сам рассказывать будешь? — резко осведомился Коб. — Коли так — пожалуйста, продолжай!

Они некоторое время сердито смотрели друг на друга. Наконец, Джейк отвернулся и пробормотал что-то, что вполне могло сойти за извинение.

Коб снова обернулся к мальчику.

— В том-то и вся тайна чандриан, — объяснил он. — Откуда они являются? Куда деваются, сделав свое кровавое дело? Кто они — люди, продавшие душу? Демоны? Духи? Никто не знает!

Коб бросил на Джейка взгляд, исполненный глубокого пренебрежения.

— Коне-ечно, любой недоумок утверждает, будто он-то знает…

И рассказ плавно перешел в бурный спор о природе чандриан, о знаках, по которым осмотрительный человек может узнать об их присутствии, и о том, мог ли этот амулет защитить Таборлина от разбойников, бешеных собак и падения с лошади. Спор становился все жарче, но тут входная дверь с грохотом распахнулась.

Джейк оглянулся:

— А-а, Картер, ты как раз вовремя! Объясни ты этому проклятому тупице, в чем разница между демоном и собакой! Всякий же зна…

Тут Джейк осекся на полуслове и бросился к двери.

— Тело Господне, что с тобой такое?

Картер вышел на свет. Лицо у него было бледное и в крови. Он прижимал к груди старую попону. В попону было завернуто что-то странное и громоздкое, как охапка хвороста.

Его приятели вскочили с табуретов и кинулись к нему.

— Все нормально, — говорил Картер, медленно идя через зал. Он бешено косил глазом, как испуганная лошадь. — Все нормально. Все нормально…

Сверток он свалил на ближайший стол. Раздался стук, как будто в попоне были камни. Одежда Картера была крест-накрест иссечена длинными, прямыми разрезами. Серая рубаха свисала длинными лоскутами, не считая тех мест, где она прилипла к телу, пропитанная липким и красным.

Грэм попытался было усадить его на стул:

— Матерь Божия, Картер! Садись скорее! Что случилось-то? Да садись, садись!

Картер упрямо потряс головой:

— Да говорю ж вам, все нормально! Не так уж сильно меня и поранило.

— Сколько их было-то? — спросил Грэм.

— Один, — ответил Картер. — Но только это не то, что вы думаете…

— Ох ты ж Господи ты Боже ж мой! Говорил я тебе, Картер, — выпалил Старина Коб с тем гневом и страхом, какой способны испытывать только родственники да близкие друзья, — сколько месяцев тебе говорил: не езди в одиночку! Даже в Бейдн не езди! Опасно это!

Джейк успокаивающе положил руку старику на плечо.

— Да ты сядь, сядь! — говорил Грэм, все стараясь усадить Картера на стул. — Давай-ка рубаху снимем, раны промоем…

Картер помотал головой:

— Да все нормально! Да, меня тоже слегка поранило, но кровь-то в основном Неллина. Эта тварь на нее наскочила и убила. Не доезжая двух миль до города, за Старокаменным мостом.

Услышав новость, все приумолкли. Ученик кузнеца сочувственно положил руку на плечо Картеру:

— Вот черт! Горе-то какое! А ведь кроткая была, как ягненок. Ни разу не попыталась ни укусить, ни брыкнуть, когда ты ее ковать приводил… Лучшая лошадь во всем городке! Черт. Я…

Он осекся.

— Черт. Даже не знаю, что и сказать…

Мальчик беспомощно озирался.

Коб наконец стряхнул с себя руку Джейка.

— Говорил я тебе! — повторил он, тряся пальцем перед Картером. — Нынче на дорогах такой народ, что за пару пенни укокошат, не то что за лошадь с телегой! И что ж ты теперь делать-то станешь? Сам в телегу впряжешься?

Повисло неловкое молчание. Джейк с Кобом свирепо уставились друг на друга, а прочие, казалось, не находили слов, не зная, чем утешить друга.

В тишине бесшумно вошел трактирщик с охапкой всякой всячины. Он ловко обогнул Шепа и принялся раскладывать и расставлять на столе все принесенное: миску горячей воды, ножницы, чистые тряпки, несколько стеклянных пузырьков, иголку и жилы.

— А вот кабы он меня слушался, такого бы не случилось! — бормотал Старина Коб. Джейк пытался его утихомирить, но Коб только отмахивался. — А я что, я ж правду говорю! Нелли, конечно, ужас как жалко, но пусть хоть теперь послушает, а то ведь пропадет в конце концов! С такими людьми во второй раз не свезет!

Картер стиснул губы в ниточку, протянул руку и дернул за край окровавленной попоны. Содержимое свертка перевернулось, цепляясь за ткань. Картер дернул сильнее. Раздался стук, как будто на стол вывернули мешок речных голышей.

Это был паук, размером с тележное колесо и черный, как грифель.

Ученик кузнеца отскочил, налетел на стол, опрокинул его и сам едва не упал. У Коба отвисла челюсть. Грэм, Шеп и Джейк издали испуганные нечленораздельные возгласы и попятились, вскинув руки к лицу. Сам Картер отступил назад дерганым движением, смахивающим на нервный тик. Молчание окатило комнату, точно холодным потом.

Трактирщик нахмурился.

— Не могли же они успеть проникнуть так далеко на запад! — тихо сказал он.

Если бы не молчание, вряд ли кто-нибудь его бы услышал. Но его услышали. Услышали, отвели взгляд от твари на столе и немо уставились на рыжего.

Джейк обрел дар речи первым:

— А ты знаешь, что это?

Взгляд у трактирщика был отсутствующий.

— Скрель, — рассеянно ответил он. — А я-то думал, горы…

— Скрель?! — вклинился Джейк. — Обгорелое тело Господне, Коут! Тебе что, случалось их видеть?

— Что-что? — рыжий трактирщик вскинул глаза, как будто вдруг вспомнил, где находится. — А-а! Нет-нет. Нет, конечно!

Трактирщик обнаружил, что он — единственный, кто находится на расстоянии вытянутой руки от темной твари, и аккуратно сделал шаг назад.

— Слышал просто.

Все уставились на него.

— Помните того торговца, что проезжал тут пару оборотов назад?

Все закивали.

— Этот ублюдок пытался с меня содрать десять пенни за полфунта[1] соли! — задумчиво сказал Коб: он на это жаловался, наверное, раз в сотый.

— А зря я ее тогда не купил, — буркнул Джейк. Грэм молча кивнул.

— А-а, шим паскудный! — бросил Коб, похоже, находя утешение в привычных словах. — Два бы я еще заплатил в тяжелые времена, но десять — это уж грабеж!

— Если по дорогам такие твари бегают — то, может, и не грабеж, — угрюмо возразил Шеп.

И все снова посмотрели на тварь на столе.

— Он мне говорил, будто их видели там, за Мелькомбом, — быстро сказал Коут, вглядываясь в лица завсегдатаев, рассматривающих тварь. — Я-то думал, он просто цену норовит набить…

— А больше он ничего не говорил? — спросил Картер.

Трактирщик вроде как призадумался, потом пожал плечами:

— Да я особо не расспрашивал. Он и в городке-то провел не больше пары часов.

— Не люблю пауков! — сказал ученик кузнеца. Он так и держался в пятнадцати футах от стола. — Накройте его!

— Это не паук, — возразил Джейк. — У него глаз нет.

— И рта тоже, — заметил Картер. — Как же оно жрет-то?

— И что оно жрет? — угрюмо спросил Шеп.

Трактирщик по-прежнему с любопытством разглядывал тварь. Он подался ближе, протянул руку. Все подались подальше от стола.

— Ты поосторожней! — сказал Картер. — У него лапы острые, как ножи.

— Скорее как бритвы, — сказал Коут. Его длинные пальцы коснулись черного, без отметин тела. — Оно гладкое и твердое, как глиняный горшок.

— Не трогайте вы его, а? — сказал ученик кузнеца.

Трактирщик осторожно, опасливо взялся за гладкую, длинную лапу и попытался сломать ее двумя руками. Как палку.

— Не-ет, это тебе не горшок! — поправился он. Он положил лапу поперек ребра столешницы и навалился на нее всем весом. Лапа переломилась с громким треском. — Как камень, скорее.

Он посмотрел на Картера:

— Откуда на нем столько трещин?

Трактирщик указал на мелкие трещинки, которыми была усеяна глянцевитая черная поверхность тела.

— На него Нелли упала, — сказал Картер. — Эта тварь спрыгнула с дерева и попыталась взобраться на нее, всю ее изрезала своими лапами. Шустрая такая… Я даже и не понял, что происходит…

Картер наконец-то рухнул на стул, заботливо подставленный Грэмом.

— Нелли запуталась в своей упряжи и упала, сломала твари несколько лап. И тогда тварь накинулась на меня, вспрыгнула и поползла по мне…

Картер обнял себя за плечи поверх окровавленной рубахи. Его передернуло.

— Я сумел ее с себя стряхнуть, стал топтать ногами изо всех сил. А потом она снова на меня накинулась…

Картер осекся. Лицо у него посерело.

Трактирщик кивнул про себя, продолжая ощупывать тварь.

— Крови нет. Внутренних органов нет. Внутри сплошная серая масса.

Он потыкал ее пальцем:

— Как гриб.

— Ох, Тейлу милосердный, да оставьте же вы ее! — взмолился ученик кузнеца. — Пауки иногда и дохлые дергаются!

— Да что вы мелете! — уничтожающе бросил Коб. — Пауков размером с порося не бывает! А то вы не знаете, что это такое!

Он огляделся, посмотрел в глаза каждому из присутствующих:

— Это же демон!

Они посмотрели на потрескавшуюся тварь.

— Да иди ты! — возразил Джейк, больше по привычке. — Это же не какой-нибудь… — он сделал неопределенный жест. — Не может же это быть…

Все понимали, о чем он думает. Разумеется, демоны существуют. Но демоны — это же как ангелы Тейлу. Как герои и короли. Они существуют только в легендах. Где-то там, не тут. Таборлин Великий призвал огонь и молнию и сокрушил демонов. Тейлу поверг их руками своими, и демоны с воем бежали в безымянную бездну. Чтобы твой друг детства затоптал демона ногами на дороге в Бейдн-Брит — такого просто не бывает. Чушь какая-то!

Коут взъерошил свои рыжие волосы и нарушил молчание.

— Ну, есть способ узнать наверняка, — сказал он и полез в карман. — Железо или огонь.

Он достал увесистый кожаный кошелек.

— И еще имя Господне, — заметил Грэм. — Трех вещей страшатся демоны: холодного железа, чистого огня и святого имени Божия.

Трактирщик поджал губы: не то чтобы нахмурился, но почти.

— Ну да, конечно, — сказал он, опорожнил кошелек на стол и принялся копаться в монетах: увесистых серебряных талантах и узких серебряных битах, медных йотах, ломаных полупенни и железных драбах. — Шима ни у кого не найдется?

— Да возьми драб, — сказал Джейк. — Там железо хорошее.

— А мне нужно плохое, — возразил трактирщик. — В драбе угля многовато. Это не железо, это почти сталь.

— Он дело говорит, — сказал ученик кузнеца. — Только это не уголь. Для стали используется кокс. Кокс и известь.

Трактирщик уважительно кивнул мальчику:

— Тебе лучше знать, молодой человек. В конце концов, это же твое ремесло.

Его длинные пальцы наконец нащупали и достали из кучи монеток шим.

— Вот он!

— И что с ним делать? — спросил Джейк.

— Ну, — неуверенным тоном сказал Коб, — железо убивает демонов, но этот-то уже и так дохлый. Может, ничего и не будет…

— Ну, есть только один способ это выяснить.

Трактирщик по очереди посмотрел в глаза каждому из них, словно определял им цену. Потом решительно повернулся к столу. Все подались еще дальше.

Коут прижал железный шим к черному боку твари. Послышался отрывистый резкий хлопок, будто сосновое полено треснуло в печи. Все вздрогнули, потом успокоились, видя, что черная тварь осталась неподвижной. Коб и прочие обменялись робкими улыбками, точно мальчишки, наслушавшиеся страшных историй. Но их улыбки тут же сделались кислыми: комната наполнилась сладковатым, резким запахом гниющих цветов и паленого волоса.

Трактирщик щелкнул шимом о стол.

— Ну, — сказал он, отряхивая руки о фартук, — полагаю, вопрос решен. И что теперь делать?

Несколько часов спустя трактирщик стоял в дверях «Путеводного камня» и смотрел в темноту, давая отдых глазам. Свет из окон трактира проложил тропинку поперек проселочной дороги к дверям кузницы напротив. Дорога была не особо широкая, и ездили по ней мало. Она как будто никуда не вела — бывает такое с дорогами. Трактирщик вдохнул полной грудью осенний воздух и беспокойно огляделся по сторонам, как будто ждал, что что-то вот-вот случится.

Трактирщик называл себя Коутом. Он очень тщательно выбрал это имя, когда приехал сюда жить. Он взял себе новое имя по ряду обычных причин, и еще по нескольким необычным причинам — не в последнюю очередь потому, что имена были для него очень важны.

Подняв глаза, он увидел тысячу звезд, мерцающих на темном бархате безлунной ночи. Он знал их все, знал их истории и имена. Звезды были ему знакомы и близки, как свои пять пальцев.

Коут опустил взгляд, вздохнул, сам того не заметив, и вернулся в дом. Он запер дверь, закрыл ставнями широкие окна трактира, словно затем, чтоб отстраниться от звезд с их россыпью имен.

Методично подмел пол, не пропустив ни единого угла. Помыл столы, помыл стойку, деловито и терпеливо. После часа работы вода в ведерке осталась такой чистой, что и знатная дама не побрезговала бы ручки помыть.

Наконец, он затащил за стойку табурет и принялся протирать великое множество бутылок, выстроившихся позади двух громадных бочек. Эту работу он выполнял далеко не так деловито и проворно, как прочие, и вскоре сделалось очевидно, что протирал он бутылки лишь затем, чтобы лишний раз подержать их в руках. Он даже принялся что-то мурлыкать себе под нос, сам того не замечая — иначе бы непременно умолк.

Его длинные изящные руки переставляли бутылку за бутылкой, и от привычных движений усталое, нахмуренное лицо немного разгладилось. Трактирщик вдруг сделался моложе. Теперь ему нельзя было дать и тридцати. Да какое там — тридцати! Молод он был для трактирщика. Слишком молод — для человека, у которого осталось на лице еще немало усталых морщин.

Коут поднялся наверх и отворил дверь. Комната его имела суровый, почти аскетический вид. В центре — камин черного камня, пара стульев и небольшой письменный стол. Кроме этого из мебели там стояла узкая кровать, и в ногах у нее — большой черный сундук. На стенах ничего не висело, ковра на дощатом полу тоже не было.

За дверью послышались шаги, и в комнату вошел молодой человек с миской рагу. От рагу валил пар и пахло перцем. Молодой человек был черноволосый, обаятельный, улыбчивый, с хитрющими глазами.

— Ты уже с месяц не засиживался так поздно! — сказал он, протянув Коуту миску. — Должно быть, сегодня рассказывали хорошие истории, а, Реши?

«Реши» было еще одно из имен трактирщика — считай, прозвище. Когда трактирщик его услышал, краешек губ у него приподнялся в насмешливой ухмылке, и он опустился в глубокое кресло у камина.

— Ну, Баст, и что же ты узнал за сегодняшний день?

— За сегодняшний день, учитель, я узнал, отчего у великих любовников зрение лучше, чем у великих ученых.

— И отчего же, Баст? — спросил Коут. В его голосе послышался намек на улыбку.

Баст затворил дверь, вернулся и сел во второе кресло, развернув его лицом к наставнику и к огню. Двигался он на удивление изящно и грациозно — будто не ходит, а танцует.

— Понимаешь, Реши, все мудрые книги хранятся под крышей, где темно. А хорошенькие девушки гуляют на солнышке, и их куда удобнее изучать без вреда для зрения!

Коут кивнул:

— Однако исключительно умный ученик может выйти с книгой на солнце и изучать ее там, не рискуя причинить вред своему драгоценному зрению.

— Вот и я об этом подумал, Реши. Ведь я исключительно умный ученик!

— А то как же!

— Но не успел я усесться на солнышке и приняться читать, как появилась красивая девица. Какое уж тут чтение! — закончил Баст, выразительно махнув рукой.

Коут вздохнул:

— То есть я правильно понимаю, что за сегодня ты не прочел ни строчки из «Целум тинтуре»?

Баст успешно притворился, будто ему стыдно.

Коут, глядя в огонь, попытался сделать суровое лицо, однако не преуспел.

— Эх, Баст, Баст! Надеюсь, она была хороша, словно теплый ветер в теньке. Не годится, конечно, учителю говорить такое, но я рад. Мне сейчас тоже не до уроков.

Он помолчал.

— Сегодня вечером на Картера напал скрелинг.

Беспечная улыбка Баста разлетелась вдребезги, как разбитая маска. Лицо его сделалось бледным и ошеломленным.

— Скрель?!

Он привстал, словно готовясь вылететь из комнаты, потом озадаченно нахмурился и заставил себя снова сесть.

— А откуда ты знаешь? Кто нашел труп?

— Он жив, Баст. Он принес его с собой. Скрелинг был один.

— Скрелинги по одному не ходят, — отрезал Баст. — Сам знаешь.

— Знаю, — ответил Коут. — Но факт остается фактом: этот был один.

— И что, он его убил?! — спросил Баст. — Значит, это был не скрелинг. Может быть…

— Баст, это был элемент скреля. Я его видел, — Коут серьезно взглянул на ученика. — Ему повезло, вот и все. Но все равно, он серьезно ранен. Сорок восемь швов. Я почти весь свой запас жил извел.

Коут взял миску с рагу.

— Если вдруг кто спросит, говори, что у меня дед был охранником при обозах, он-то меня и научил промывать и зашивать раны. Сегодня вечером они были слишком потрясены, и никто ни о чем не спрашивал, но назавтра кое-кому может стать любопытно. Мне этого не надо.

Он подул на миску, его лицо окуталось облаком пара.

— А что ты с трупом сделал?

— Я с ним ничего не делал, — подчеркнуто ответил Коут. — Я простой трактирщик. Мне такое не по уму.

— Реши, нельзя же допустить, чтобы они расхлебывали это сами!

Коут вздохнул:

— Они его к священнику отнесли. Он сделал все правильно, хотя по совершенно ложным причинам.

Баст открыл было рот, но Коут продолжил прежде, чем он успел что-нибудь сказать:

— Да, я убедился, что яму вырыли достаточно глубокую. Да, я позаботился о том, чтобы в костре была рябина. Да, я постарался, чтобы все как следует прогорело прежде, чем его зарыли. И да, я убедился, что никто не прикарманил кусочек на память.

Он насупился, брови у него сошлись вместе.

— Я тоже не дурак, знаешь ли!

Баст заметно расслабился и откинулся на спинку кресла:

— Да я знаю, что ты не дурак, Реши. Но ведь половина из них без посторонней помощи не сообразит даже не мочиться против ветра!

Он призадумался.

— И все-таки понять не могу, почему он был один!

— Может, они передохли, пока через горы ползли? — предположил Коут. — А этот выжил.

— Возможно, — нехотя согласился Баст.

— А может, это из-за той позавчерашней бури, — заметил Коут. — Фургоны валило, как говаривали у нас в труппе. Ливень, ветрище — возможно, этот отбился от стаи…

— Знаешь, Реши, твой первый вариант мне нравится больше, — сказал Баст. Ему явно сделалось не по себе. — Три-четыре скрелинга прошлись бы через этот городишко, как… как…

— Как раскаленный нож сквозь масло?

— Нет, как несколько раскаленных ножей сквозь несколько десятков крестьян! — сухо ответил Баст. — Эти люди не способны защищаться. Могу поручиться, тут на весь городишко и шести мечей не наберется. Хотя что толку от мечей против скреля?

Надолго воцарилось задумчивое молчание. Через некоторое время Баст заерзал:

— Ну а новости есть?

Коут покачал головой:

— До новостей сегодня не дошло. Картер их всполошил, еще когда они сказки рассказывали. Хоть какая-то польза. Они снова придут завтра вечером. Хоть будет мне чем заняться.

Коут рассеянно потыкал ложкой рагу.

— Надо было перекупить у Картера этого скрелинга! — сказал он. — Купил бы он себе на эти деньги новую лошадь. А к нам люди бы стали издалека приходить, чтобы на него поглазеть. Глядишь, торговля бы пошла, для разнообразия!

Баст уставился на него в немом ужасе.

Коут успокаивающе помахал ложкой.

— Шучу, Баст, шучу! — он слабо улыбнулся. — Но все равно, было бы хорошо…

— Нет, Реши! Ничего хорошего тут нет! — твердо возразил Баст. — «Люди бы стали издалека приходить, чтобы на него поглазеть»! — передразнил он. — Да уж!

— Это было бы хорошо для торговли, — уточнил Коут. — Торговля — это хорошо!

Он снова ткнул ложкой в рагу.

— Хоть бы чем-нибудь заняться!

Они долго молчали. Коут, насупясь, смотрел в свою миску отсутствующим взглядом.

— А тебе-то тут каково, Баст! — сказал он наконец. — Ты небось дуреешь от скуки!

Баст пожал плечами:

— Ну, тут, в городке, хватает молоденьких бабенок. Да и девиц полно! — Он улыбнулся мальчишеской улыбкой. — Уж я-то себе развлечения найду!

— Это хорошо, Баст.

Снова молчание. Коут положил в рот еще ложку рагу, прожевал, проглотил.

— Знаешь, они решили, что это демон.

Баст снова пожал плечами:

— А почему бы и нет, Реши? Пусть лучше думают, что демон.

— Да знаю, знаю. На самом деле, я их сам подтолкнул к такому выводу. Но ты же понимашь, что это означает.

Он встретился взглядом с Бастом.

— В ближайшие пару дней кузнец неплохо подзаработает…

Лицо у Баста сделалось нарочито непроницаемым.

— Ага.

Коут кивнул.

— Если решишь уйти, Баст, я тебя пойму. Этот городок будет для тебя не лучшим местом.

Баст был в шоке:

— Но я же не могу уйти, Реши! — Он несколько раз молча открыл и закрыл рот, не находя слов. — Кто ж меня учить-то будет?

Коут усмехнулся, и на миг сделалось видно, как он на самом деле молод. Несмотря на усталое, изборожденное морщинами лицо и безмятежную вальяжность трактирщика, он выглядел не старше своего черноволосого товарища.

— Да уж! — Он указал ложкой на дверь. — Тогда ступай читать или донимать чью-нибудь дочку. Уж наверное, у тебя есть занятия получше, чем глазеть, как я ем!

— Ну, вообще-то…

— Убирайся, демон! — провозгласил Коут и перешел на темийский. Говорил он на нем с сильным акцентом, да еще и с набитым ртом: — Техус антауса эха!

Баст изумился, расхохотался и ответил непристойным жестом.

Коут проглотил рагу и перешел на другой язык:

— Арой те денна-лейан!

— Слушай, хватит уже! — укоризненно сказал Баст, переставая улыбаться. — Это же просто оскорбительно!

— Именем земли и камня изгоняю тебя! — Коут окунул пальцы в стоящую рядом чашку и брызнул в сторону Баста. — Развейся, наважденье!

— Это от сидра-то?

Баст сумел выразить насмешку и негодование одновременно. Он промокнул каплю, упавшую ему на грудь рубахи.

— Ну, гляди мне, если пятно останется!..

Коут положил в рот еще одну ложку.

— Ступай, простирни. А если положение сделается отчаянным, рекомендую тебе воспользоваться одним из многочисленных растворителей, формулы которых приводятся в «Целум тинтуре». Глава тринадцатая, по-моему.

— Ну ладно. — Баст встал и направился к двери, ступая все с той же странной небрежной грацией.

— Позови, если что понадобится.

Он затворил за собой дверь.

Коут ел медленно. Последние капли подливки он подобрал куском хлеба. За едой он смотрел в окно — точнее пытался: при свете лампы окно превратилось в зеркало на фоне непроглядной черноты за ним.

Взгляд Коута беспокойно блуждал по комнате. Камин был сложен из того же черного камня, что и очаг внизу. Стоял он не у стены, а посреди комнаты — маленький инженерный подвиг, которым Коут изрядно гордился. Кровать была узкая — скорее койка, чем кровать, — и, если ее пощупать, становилось ясно, что тюфяка на ней почитай что и нет.

Опытный наблюдатель мог бы обратить внимание, что есть нечто, на что Коут старался не смотреть. Так избегают взгляда бывшей любовницы на званом ужине или старого врага, что поздним вечером сел напротив в многолюдной пивной.

Коут пытался успокоиться, но ему это не удавалось. Он ерзал, вздыхал, перебирал ногами и наконец, сам того не желая, уставился на сундук в ногах кровати.

Сундук был сделан из роа — редкого, тяжелого дерева, черного как уголь и гладкого, как отполированное стекло. Это дерево весьма ценят парфюмеры и алхимики и за кусочек с палец величиной платят золотом. Иметь целый сундук из такого дерева было неслыханной роскошью.

На сундуке имелось три запора: железный замок, медный замок, и еще один замок — невидимый. Сейчас дерево наполняло комнату почти неощутимым ароматом лимона и закаленного железа.

Посмотрев на сундук, Коут не отвел поспешно взгляд. Его глаза не скользнули в сторону, как будто он хотел сделать вид, что никакого сундука нет. Но стоило ему устремить глаза на сундук, как лицо трактирщика вновь избороздили морщины, почти изгладившиеся от простых радостей сегодняшнего дня. Утешение, которое принесли ему бутылки и книги, мигом развеялось, оставив в глазах лишь пустоту и боль. Какой-то миг на лице у него боролись яростное стремление и сожаление.

А потом все миновало, осталось лишь усталое лицо трактирщика, человека, называвшего себя Коутом. Он снова вздохнул, сам того не заметив, и поднялся на ноги.

Прошло немало времени, прежде чем он прошел мимо сундука к кровати. А когда он лег, прошло немало времени, прежде чем он уснул.

Как и предвидел Коут, на следующий день к вечеру они снова пришли в «Путеводный камень» поужинать и выпить. Пару раз попытались было рассказать какую-то историю, но все эти попытки угасли, не начавшись. Всем было не до того.

Разговор довольно быстро перешел на более важные темы. Мужики обсуждали доходившие до городка слухи. Слухи в большинстве своем нерадостные. Кающийся Король все никак не может управиться с мятежниками в Резавеке. Это вызывало некоторую озабоченность, но небольшую. Резавек далеко, и даже Коб, наиболее просвещенный из всех, затруднился бы отыскать его на карте.

Поговорили о войне — со своей точки зрения. Коб предрек, что, мол, после сбора урожая жди сборщиков налогов — в третий раз за этот год. Все только кивнули, хотя такого, чтоб народ доили по три раза за год, ни у кого на памяти не бывало.

Джейк предположил, что урожай будет неплохой, так что большинство семей от третьего сбора налогов все-таки не разорятся. Разве что Бентли, у которых и без того времена тяжелые. Да еще Ориссоны, у которых то и дело овцы пропадают. Ну и Чокнутый Мартин, который в этом году посеял один ячмень. Все крестьяне, у кого есть хоть капля мозгов, в этом году сажали бобы. Вот чем хороша война, так это тем, что солдат кормят бобами, а стало быть, и цены на них будут высокие.

После нескольких кружек зашел разговор о более серьезных заботах. На дорогах кишат дезертиры и прочее жулье, путешествовать сделалось опасно, даже если недалеко. Нет, на дорогах-то всегда опасно, как зимой всегда холодно. Люди охают, жалуются, принимают необходимые меры — и живут себе дальше.

Однако сейчас не то. За последние два месяца дороги сделались такими опасными, что люди даже и жаловаться перестали. В последнем обозе было два фургона и четыре охранника. Торговец требовал десять пенни за полфунта соли, а за сахарную голову — пятнадцать. Ни перца, ни корицы, ни шоколада он не привез вовсе. Кофе у него был всего один мешочек, и за него он хотел два серебряных таланта. Поначалу народ только хохотал, услышав про такие цены. Но, видя, что торговец стоит на своем, мужики плюнули и принялись браниться.

Это было два оборота тому назад, двадцать два дня прошло. Ни одного нормального купца с тех пор в городке не побывало, хотя, казалось бы, самый сезон для торговли. И потому, хотя все помнили про третий сбор налогов, люди заглядывали в кошельки и жалели, что ничего не прикупили про запас — просто на случай, если вдруг снег рано ляжет.

О том, что было вчера, и о той твари, что сожгли и зарыли, никто из них не упоминал ни словом. Хотя, конечно, разговоров об этом хватало. Городок гудел от сплетен. Поскольку Картер и в самом деле был ранен, к разговорам относились почти серьезно, но именно что «почти». То и дело звучало слово «демон», но произносили его, ухмыляясь в ладошку.

До того как тварь сожгли, ее видели только эти шестеро друзей. Один был ранен, остальные успели напиться. Ну, еще священник ее видел, но у него работа такая — демонов видеть. Его ремеслу демоны только на пользу.

Ах да, еще ее видел трактирщик. Но трактирщик-то был не местный. Он не понимал простой истины, очевидной для всякого, кто был рожден и воспитан в этом городишке: у нас тут рассказывают легенды и сказки, но происходят они где-то в другом месте. Тут у нас не место для демонов.

Кроме того, дела были достаточно плохи и без лишних забот. Коб и остальные прекрасно понимали, что говорить об этом бессмысленно. Пытаться кого-то убедить означало выставлять себя на посмешище — будешь потом кем-то вроде Чокнутого Мартина, который уже несколько лет пытается выкопать колодец у себя в доме.

Однако же каждый из них купил себе у кузнеца по увесистому куску железа холодной ковки, такому, чтоб только не тяжело было им размахивать, а о том, что они думают, все помалкивали. Вместо этого жаловались на дороги, которые опасны, и чем дальше, тем хуже. Толковали о торговцах, о дезертирах, о налогах, о том, что соли на всю зиму не хватит. Вспоминали о том, как три года назад никто на ночь дверей даже на щеколду не закрывал, не говоря уж о том, чтоб на засов запираться.

Дальше разговор как-то сошел на нет, и, хотя никто из них не говорил о том, что было на уме, вечер завершился на угрюмой ноте. Как и большинство вечеров в те дни: такие уж времена настали.

Глава 2

Чудный денек

То был один из великолепных осенних дней, которые так часто случаются в историях и так редко — в жизни. Погода стояла теплая и сухая — самое оно для поспевающей пшеницы и ячменя. Деревья по обе стороны дороги мало-помалу начинали менять цвет. Высокие тополя сделались желтыми, как масло, а раскидистый сумах — яростно-багряным. И только старые дубы как будто не желали расставаться с летом, и листва на них была наполовину золотой, наполовину — зеленой.

Короче говоря, просто идеальный денек для того, чтобы полдюжины бывших солдат с охотничьими луками ободрали тебя как липку.

— Ну разве это лошадь, сэр? — говорил Хронист. — Немногим лучше клячи. А уж в дождливую погоду она…

Мужик раздраженно махнул рукой:

— Слушай, приятель, королевская армия щедро платит за все, у чего есть четыре ноги и хотя бы один глаз. Если бы ты сошел с ума и скакал по дороге на палочке, я бы и ее у тебя забрал!

Вожак держался властно. Хронист заподозрил, что еще недавно он служил каким-нибудь капралом.

— Слазь давай! — сурово распорядился он. — Чем быстрей мы закончим, тем быстрей ты отправишься своей дорогой.

Хронист спешился. Грабили его не впервые, и он понимал, что разговорами тут ничего не изменишь. Эти мужики свое дело знали. Они не тратили сил на хвастовство и пустые угрозы. Один из них оглядел лошадь: проверил копыта, зубы, сбрую. Двое других по-военному деловито шарили в седельных сумах, выкидывая на землю все его достояние. Два одеяла, плащ с капюшоном, плоский кожаный портфель и увесистую котомку, набитую всяким добром.

— Тут все, командир! — доложил один из них. — Ну и еще овса фунтов двадцать.

Командир опустился на колени, открыл кожаный портфель, заглянул внутрь.

— Там ничего нет, перья да бумага! — сказал Хронист.

Командир оглянулся через плечо:

— Писарь, что ли?

Хронист кивнул:

— Я этим на жизнь зарабатываю, сэр! А вам от них никакого проку…

Мужик прошерстил портфель, убедился, что путник не врет, и отложил его в сторону. Потом вытряхнул котомку на расстеленный плащ Хрониста и принялся рассеянно перебирать ее содержимое.

Он забрал большую часть бывшей у Хрониста соли и шнурки для башмаков. Потом, к большому горю Хрониста, взял рубаху, купленную в Линвуде. Тонкая ткань, выкрашенная в глубокий царственно-синий цвет — не дорожная рубаха. Хронист ее даже и надеть-то ни разу не успел… Он вздохнул.

Остальное командир оставил валяться на плаще и встал. Прочие принялись по очереди шарить в вещах Хрониста.

— Дженнс, — сказал командир, — у тебя же только одно одеяло?

Один из мужиков кивнул.

— Ну вот, забирай себе одно из этих, второе одеяло тебе пригодится по зиме.

— А плащ-то у него получше моего будет, сэр!

— Бери плащ, но оставь взамен свой. Тебя тоже касается, Уиткинс. Если берешь его трутницу, оставь взамен свою старую.

— Я свою потерял, сэр! — сказал Уиткинс. — А то бы оставил.

Весь процесс протекал на удивление культурно. Хронист лишился всех своих иголок, кроме одной, обеих пар запасных носков, пакета сушеных фруктов, сахарной головы, полбутылки спирта и пары игральных костей слоновой кости. Остальную одежду ему оставили, как и вяленое мясо вкупе с недоеденным караваем невероятно черствого ржаного хлеба. Плоский кожаный портфель не тронули.

Пока мужики запихивали барахло обратно в котомку, командир обернулся к Хронисту:

— Ну, давай сюда кошелек.

Хронист отдал.

— И кольцо.

— Да в нем и серебра-то почти нет! — буркнул Хронист, стягивая кольцо с пальца.

— А на шее у тебя что?

Хронист расстегнул рубашку, показал тусклое металлическое колечко на кожаном шнурке.

— Простое железо, сэр!

Командир подступил ближе, потер колечко пальцами, уронил обратно на грудь Хронисту.

— Ну, тогда оставь себе. Я не из тех, кто встает между человеком и его верой, — сказал он, вытряхнул кошелек на ладонь и хмыкнул с приятным изумлением, пальцем перебирая монеты. — А писарям-то лучше платят, чем я думал! — заметил он, принимаясь делить добычу между своими людьми.

— А мне пару пенни не оставите, нет? — спросил Хронист. — Горяченького поесть раза два…

Все шестеро обернулись и уставились на Хрониста, словно ушам своим не поверили.

Командир расхохотался:

— Клянусь телом Господним, а у тебя яйца крепкие!

В его голосе слышалось сдержанное уважение.

— Ну, вы выглядите человеком разумным, — пожал плечами Хронист. — А кушать-то мне что-то надо!

Вожак улыбнулся — впервые за все время.

— Что ж, с этим поспорить трудно.

Он взял два пенни, продемонстрировал их Хронисту и опустил их обратно в кошелек.

— На тебе, по одному пенни за каждое яйцо!

Он бросил Хронисту кошелек и запихал в свою седельную сумку красивую синюю рубаху.

— Спасибо, сэр, — сказал Хронист. — Возможно, вам стоит знать, что в той бутылке, которую забрал один из ваших людей — древесный спирт, я им перья протираю. Если он его выпьет, на пользу это ему не пойдет.

Командир улыбнулся и кивнул.

— Видали, что бывает, когда с людьми обращаешься по-человечески? — сказал он своим, вскакивая в седло. — Рад был знакомству, господин писарь. Если сейчас пойдете дальше, дотемна как раз поспеете к Эбботсфорду.

Когда топот копыт затих вдали, Хронист перепаковал котомку, убедившись, что все уложено как следует. Потом стянул сапог, вытащил подкладку и вынул из носка сапога туго стянутый сверток монет. Часть монет переложил в кошелек, потом развязал штаны, вытащил из-под нескольких слоев одежды еще один сверток монет, и часть этих денег тоже перекочевала в кошелек.

Тут вся штука в чем — главное, чтобы в кошельке денег было столько, сколько надо. Если мало, то они разочаруются и примутся искать еще. А если многовато, то их, чего доброго, жадность обуяет.

Был и третий сверток с монетами, запеченный в черством каравае, на который могли польститься разве что самые отчаявшиеся грабители. Его Хронист покамест оставил в покое, так же как и целый серебряный талант, спрятанный в чернильнице.

С годами Хронист привык считать этот талант неразменным. До него еще ни разу никто не докопался.

Хотя, надо признаться, эти грабители были, пожалуй, самыми вежливыми, с какими ему доводилось встречаться. Учтивые, деловитые и не слишком сообразительные. Да, конечно, остаться без лошади с седлом неприятно, но в Эбботсфорде можно будет купить новую, и у него все равно хватит денег, чтобы благополучно пережить это дурацкое приключение и встретиться со Скарпи в Трейе.

Ощутив настоятельный зов природы, Хронист пробился через багровые кусты сумаха на обочине. Когда он застегивал штаны, в подлеске вдруг что-то затрещало, какая-то черная тень забилась, проламываясь через заросли.

Хронист отшатнулся, испуганно вскрикнул, потом только сообразил, что это всего лишь ворона захлопала крыльями. Посмеиваясь над собственной глупостью, он оправил одежду и снова выбрался из кустов сумаха на дорогу, смахнув невидимые нити паутины, которые налипли на лицо.

Вскидывая на плечи котомку и портфель, Хронист обнаружил, что на душе у него на удивление легко. Худшее, что могло случиться, случилось, и оказалось не таким уж страшным. В кронах играл ветерок, листья тополя золотыми монетками сыпались в колеи проселочной дороги. Чудный был денек!

Глава 3

Дерево и слово

Коут рассеянно листал книгу, пытаясь не замечать тишины пустынного трактира, и тут распахнулась дверь и в трактир, пятясь, вошел Грэм.

— Только-только закончил!

Грэм преувеличенно осторожно маневрировал в лабиринте столов.

— Я ее еще вчера принести собирался, да думаю — нет, дай-ка еще разок маслом покрою и дам просохнуть! И, надо сказать, правильно сделал. Господь и Владычица, эти руки еще отродясь не делали ничего красивее!

Меж бровей трактирщика пролегла небольшая морщинка. Потом он увидел в руках у Грэма плоский сверток и просветлел лицом.

— А-а-а! Подставка! — Коут устало улыбнулся. — Извини, Грэм. Это было так давно, я чуть не забыл.

Грэм посмотрел на него странно:

— Четыре месяца — это тебе давно? Да это дерево везли из самого Ариена, да еще по нынешним дорогам!

— Четыре месяца… — эхом откликнулся Коут. Но тут увидел, как Грэм на него смотрит, и поспешно добавил: — Понимаешь, когда чего-то ждешь, кажется, будто прошла целая вечность.

Он хотел улыбнуться ободряюще, но улыбка вышла какой-то больной.

По правде сказать, Коут вообще выглядел довольно больным. Нет, не то чтобы больным, а так, захиревшим каким-то. Сникшим. Как растение, которое пересадили в неподходящую почву, и теперь оно вянет оттого, что ему недостает чего-то важного.

Грэм видел разницу. Жесты трактирщика стали не такими вычурными, как обычно. Голос сделался не таким звучным. И даже глаза — не такие блестящие, как еще месяц назад. Потускнели как-то. Прежде они были как морская пена, как зеленая трава. А теперь больше смахивали на речной ил, на донышко бутылки зеленого стекла. И волосы у него прежде были яркие, точно пламя. А теперь они стали… ну, рыжими. Просто рыжими, и все.

Коут отвел холстину и заглянул под нее. Дерево было темно-серого цвета, с черными прожилками, тяжелое, как железная пластина. Три черных колышка были вбиты над словом, вырезанным на дереве.

— «Глупость», — прочел Грэм. — Странное имя для меча!

Коут кивнул. Лицо у него было подчеркнуто-безразличным.

— Сколько я тебе должен? — тихо спросил он.

Грэм поразмыслил:

— Ну, за дерево ты мне уже отдал… — Его глаза лукаво блеснули: — Где-то один и три.

Коут протянул ему два таланта:

— Сдачи не надо. С этим деревом тяжело работать.

— Да уж, это точно! — сказал Грэм, явно довольный. — Под пилой оно как каменное. А под резцом — как железо. А потом, когда я уже почти управился, оказалось, что по нему еще и выжигать нельзя.

— Да, я заметил, — сказал Коут с легким любопытством и провел пальцем по буквам — буквы были темнее дерева. — Ну и как же ты управился?

— Ну как-как, — самодовольно ответил Грэм, — полдня убил, потом пошел в кузницу. И там мы с мальчиком кое-как выжгли надпись каленым железом. Больше двух часов бились, пока оно, наконец, не почернело! И ни единой струйки дыма, зато воняло старой кожей и клевером. Вот же чертовщина! Что это за дерево такое, что оно даже не горит?

Грэм выждал с минуту, но трактирщик его как будто не услышал.

— Ну что, где вешать-то будем?

Коут наконец очнулся достаточно, чтобы окинуть взглядом зал.

— Знаешь, я, пожалуй, сам. А то я еще не решил.

Грэм оставил ему пригоршню железных гвоздей и пожелал удачного дня. Коут остался стоять у стойки, рассеянно поглаживая дерево и надпись. Вскоре из кухни вышел Баст и заглянул через плечо наставнику.

Повисла долгая пауза, словно минута молчания в память о мертвых.

В конце концов Баст сказал:

— Реши, можно задать тебе один вопрос?

Коут мягко улыбнулся:

— Сколько угодно, Баст.

— А сложный вопрос?

— А другие, пожалуй, и задавать не стоит.

Они еще некоторое время молча смотрели на лежащую на стойке доску, как будто пытались запомнить ее на всю жизнь. «Глупость».

Баст некоторое время боролся с собой. Он открыл рот, закрыл его с разочарованным видом, потом открыл снова…

— Ну давай, выкладывай! — сказал наконец Коут.

— О чем ты думал? — спросил Баст. Он был как будто смущен и озабочен одновременно.

Ответил Коут далеко не сразу.

— Я вообще слишком много думаю, Баст. Самые удачные решения я принимал тогда, когда переставал думать вообще и просто делал то, что казалось правильным. Даже если никаких разумных объяснений того, что я сделал, не существовало. — Он грустно улыбнулся. — Даже если существовали серьезные причины не делать того, что я сделал.

Баст провел ладонью по щеке.

— То есть ты пытаешься заставить себя не передумать?

Коут замялся.

— Ну, можно и так сказать, — сознался он.

— Мне — можно, Реши, — самодовольно сказал Баст. — Ну а ты вечно все усложняешь без нужды!

Коут пожал плечами и снова посмотрел на подставку:

— Ну что ж, видимо, ничего не остается, кроме как подыскать для него место.

— Прямо тут? — в ужасе переспросил Баст.

Коут лукаво ухмыльнулся, и лицо у него слегка ожило.

— А то как же! — сказал он, словно бы наслаждаясь реакцией Баста. Он задумчиво окинул взглядом стены, пожевал губами.

— А куда ты его, вообще, засунул?

— Он у меня в комнате, — сознался Баст. — Под кроватью.

Коут рассеянно кивнул, по-прежнему глядя на стены:

— Ну так сходи за ним.

Он махнул рукой — брысь, мол! — и Баст с несчастным видом убежал.

Когда Баст вернулся в зал, стойка была уставлена сверкающими бутылками, а Коут взгромоздился на опустевшую полку между двумя массивными дубовыми бочками. В руке у Баста небрежно болтались черные ножны.

Коут, который как раз пристраивал подставку над одной из бочек, остановился и вскричал:

— Баст, что ж ты делаешь! У тебя в руках, можно сказать, благородная дама, а ты ее крутишь, как девку в хороводе!

Баст остановился на бегу и бережно взял ножны двумя руками, прежде чем продолжил свой путь к стойке.

Коут вколотил в стенку пару гвоздей, прикрутил какую-то проволоку и надежно закрепил подставку на стене.

— Ну что, давай его сюда, — сказал он. Голос у него почему-то сорвался.

Баст обеими руками протянул ему ножны, на миг сделавшись похожим на оруженосца, вручающего меч какому-нибудь рыцарю в сияющих доспехах. Но нет, никакого рыцаря не было — всего лишь трактирщик, человек в фартуке, называющий себя Коутом. Он взял у Баста меч и выпрямился, стоя на полке.

Он без особого шика и пафоса обнажил меч. В лучах осеннего солнца блеснул тусклый серовато-белый клинок. Меч выглядел как новенький. Ни ржавчины, ни зазубринки. Ни единой блестящей царапины не было на тусклой серой поверхности. Но, хотя меч был гладок и чист, он был очень древний. И, хотя это, несомненно, был меч, форму он имел непривычную. Во всяком случае никто из жителей городка не сказал бы, что эта форма ему знакома. Выглядел меч так, словно алхимик перегнал в тигле десяток мечей, и, когда тигель остыл, это было то, что осталось лежать на дне: меч в самом чистом виде. Тонкий, изящный. Опасный, как острый камень на стремнине.

Коут немного подержал его в руке. Рука у него не дрожала.

Потом пристроил меч на подставку. Серовато-белый металл отчетливо выделялся на фоне черного роа. Рукоять же, хотя и была видна, почти не выделялась на фоне дерева. И, черным на черном, укоризненно темнела надпись: «Глупость».

Коут слез с полки, и они с Бастом немного постояли бок о бок, молча глядя наверх.

Баст нарушил молчание.

— Довольно впечатляюще, — сказал он, словно ему не хотелось в этом сознаваться. — Но…

Он умолк, пытаясь подобрать слова. Его передернуло.

Коут хлопнул его по спине. Он почему-то вдруг повеселел.

— Да не переживай ты из-за меня!

Он как-то ожил, как будто возня с подставкой придала ему сил.

— Мне нравится! — уверенно заявил он и повесил черные ножны на один из колышков подставки.

Тут же обнаружилась куча дел: протереть и расставить по местам бутылки, приготовить обед, прибраться после обеда. На какое-то время в трактире поднялась веселая, деловитая возня. За работой оба болтали обо всяких пустяках. И, хотя они много суетились, было очевидно, что им неохота заканчивать свои дела, как будто оба страшились того момента, когда работа иссякнет и в зале вновь воцарится молчание.

И тут произошло нечто странное. Распахнулась дверь, и в «Путеводный камень» ласковой волной ворвался шум. Вошли люди, гомоня и бросая свертки с пожитками. Они рассаживались за столы, вешали куртки на спинки стульев. Один, в кольчуге из тяжелых металлических колец, отстегнул меч и приставил его к стене. Еще у двух-трех на поясе висели ножи. Человек пять потребовали выпить.

Коут и Баст уставились на них, а потом расторопно взялись за дело. Коут принялся улыбаться и наполнять кружки. А Баст выскочил на улицу посмотреть, не надо ли поставить лошадей в конюшню.

В десять минут трактир изменился до неузнаваемости. На стойку со звоном падали монеты. Появились тарелки с сыром и фруктами, на кухне над огнем закипал большой медный котел. Гости двигали столы и стулья, так, чтобы рассесться всей компанией — их была едва ли не дюжина.

По мере того как они входили, Коут определял, кто есть кто. Двое мужчин и две женщины — погонщики, с лицами, загрубелыми от многолетнего пребывания под открытым небом, улыбающиеся оттого, что им предстоит провести ночь в тепле. Трое охранников — с жестким взглядом, пахнущие железом. Лудильщик, пузатенький, улыбчивый, охотно демонстрирующий свои немногочисленные зубы. Двое молодых людей: один белобрысый, другой черноволосый, прилично одетые, с грамотной речью — путешественники, достаточно разумные, чтобы присоединиться к большой компании ради безопасности.

Пока все устроились, ушло часа два. Немного поторговались насчет цены на ночлег. Возникло несколько дружеских перепалок насчет того, кто с кем будет ночевать. Достали необходимые мелочи из фургонов и седельных сумок. Кое-кто потребовал ванну, нагрели воды. Лошадям задали сена, Коут наполнил все лампы маслом доверху.

Лудильщик убежал торговать, пока светло. Он шагал по улицам городка со своей двухколесной тележкой, запряженной мулом. Вокруг мельтешила ребятня, выпрашивая конфет, сказок и мелких монеток.

Когда сделалось ясно, что ни конфет, ни сказок, ни мелочи не будет, большинство ребятишек утратили интерес к лудильщику. Они выстроились в кружок, в центре которого остался один мальчишка, и принялись хлопать в ладоши, отбивая ритм детской песенки, которая была старой-престарой еще в те времена, когда ее пели их деды и бабки:

Если пламя посинело,

Что же делать? Что же делать?

Не зевай! Убегай!

Мальчишка в центре круга, хохоча, попытался вырваться наружу, остальные дети толкали и не пускали его.

— Лудильщик! Кому лудильщика! — голос старика гремел, точно колокол. — Чинить-паять! Ножи точить! Лозой воду искать! Резаная пробка! Матушкин лист! Шелковые платочки прямиком из столицы! Бумага писчая! Сласти!

Последнее привлекло внимание детей. Они снова сбежались к нему и побрели вслед за ним небольшой процессией, а лудильщик все твердил нараспев:

— Кожа на ремни! Черный перец! Тонкие кружева и яркие перья! Нынче лудильщик тут, а завтра и след простыл! Торгую, пока не стемнеет! Собирайтесь, жены, собирайтесь, девушки, для вас есть мягкие тряпицы и розовая водица!

Пару минут спустя он расположился напротив «Путеводного камня», поставил точило и принялся точить нож.

Вокруг старика начали собираться взрослые, и ребятишки вернулись к игре. Девочка в кругу зажала глаза ладонью и принялась ловить других детей, а они разбегались в разные стороны, хлопая в ладоши и распевая:

Чьи глаза черны как ночь?

Чем помочь? Чем помочь? Прочь гони! Вот они!

Лудильщик обслуживал всех по очереди, а иной раз и двоих-троих одновременно. Менял острые ножи на тупые и мелкую монетку в придачу. Продавал ножницы и иголки, медные котелки и пузырьки, которые купившие их тетки немедленно прятали. Он торговал пуговицами и мешочками с корицей и солью. Лаймами из Тинуэ, шоколадом из Тарбеана, полированным рогом из Аэруэха…

А ребятишки все распевали:

Человек без лица,

Ходит-бродит без конца.

Строят планы, строят планы

Чандрианы, чандрианы!

Коут прикинул, что путешественники провели вместе не больше месяца: достаточно долго, чтобы притереться, но еще не так долго, чтобы начать грызться по пустякам. От них пахло дорожной пылью и лошадьми. Он вдыхал этот запах, точно аромат благовоний.

А главное — звуки! Скрип кожи. Мужской хохот. Треск и шипение дров. Кокетливое женское хихиканье. Кто-то даже стул опрокинул. Впервые за долгое время в «Путеводном камне» не было тишины. Или, даже если и была, она сделалась слишком незаметной или слишком хорошо пряталась.

Коут находился в самом центре событий — он постоянно пребывал в движении, точно человек, управляющий большим и сложным механизмом. Он говорил, где надо, слушал, где надо, и всегда был готов налить еще, как только попросят. Он смеялся над шутками, пожимал руки, улыбался, смахивал со стойки монеты так, будто ему и впрямь нужны были деньги.

А потом, когда настало время петь песни и все спели свои любимые и хотели еще, Коут принялся запевать, стоя у себя за стойкой, и хлопал в ладоши, задавая ритм. В волосах у него сияли отблески пламени, и он спел им «Лудильщика да дубильщика», столько куплетов, сколько никто из них прежде не слышал, и никто не имел ничего против.

Несколько часов спустя зал трактира сделался совсем другим: теплым, уютным, гостеприимным. Коут стоял на коленях возле очага, подбрасывая дрова в огонь, как вдруг за спиной у него кто-то спросил:

— Квоут?

Трактирщик поднял голову и слегка растерянно улыбнулся:

— Простите, сэр?

Это был один из тех прилично одетых путников. Он слегка пошатывался.

— Вы же Квоут!

— Коут, сэр, — поправил Коут тем снисходительным тоном, каким матери говорят с детьми, а трактирщики — с пьяными.

— Квоут Бескровный! — повторил постоялец с пьяной настойчивостью. — Вы мне сразу знакомым показались, только я никак не мог сообразить, кто вы.

Он гордо улыбнулся и многозначительно постучал себя пальцем по носу.

— Но тут я услышал, как вы поете, и понял, что это вы. Я ж вас слышал как-то раз в Имре. Чуть все глаза потом не выплакал. Никогда не слыхал ничего подобного, ни прежде, ни потом. Просто сердце разрывалось.

Язык у молодого человека заплетался все сильней, но смотрел он серьезно.

— Я знал, что это не можете быть вы. Но подумал, что это вы. Несмотря на… Потому что у кого еще такие волосы?

Он потряс головой, пытаясь протрезветь, но безуспешно.

— Я видел то место в Имре, где вы его убили. У фонтана. Мостовая вся разбр…

Он нахмурился, сосредоточился и повторил:

— Раз-би-та. Говорят, будто теперь никто не может ее починить.

Белобрысый снова помолчал. Сощурился, приглядываясь, — и, похоже, был удивлен реакцией трактирщика.

Рыжий расплылся в улыбке:

— Так вы говорите, я похож на Квоута? На того самого Квоута? Вы знаете, я и сам так думал! У меня наверху его портрет висит. Помощник мой все меня дразнит за это. Вот не могли бы вы ему повторить то, что только что говорили мне?

Коут положил в огонь последнее полено и встал. Но, когда он отходил от очага, нога у него вдруг подвернулась, и он тяжело рухнул на пол, сшибив стул.

Кое-кто из гостей кинулся было к нему, но трактирщик уже поднялся на ноги и замахал им, чтобы не беспокоились.

— Нет-нет! Все в порядке. Прошу прощения, что я вас напугал.

Он улыбался, но видно было, что он действительно сильно ушибся. Лицо у него кривилось от боли, и он тяжело опирался на стул.

— Колено мне прострелили по пути через Эльд, три года тому назад. Вот время от времени дает о себе знать…

Он поморщился и со вздохом сказал:

— А то бы я, конечно, кочевую жизнь нипочем не бросил!

Он наклонился и осторожно потрогал неловко выгнутую ногу.

Один из наемников заметил:

— Я бы припарку положил, а то разнесет ведь.

Коут снова пощупал ногу и кивнул:

— Да, сэр, пожалуй, вы правы.

Он обернулся к белобрысому, который, слегка пошатываясь, стоял у очага:

— Можно попросить тебя об одной вещи, сынок?

Молодой человек тупо кивнул.

— Прикрой малость дымоход, — Коут указал на очаг. — Баст, проводи меня наверх, а?

Баст подбежал, закинул руку Коута себе на плечи. Коут тяжело наваливался на него при каждом втором шаге. Они добрели до двери и стали подниматься по лестнице.

— Колено, значит, прострелили? — вполголоса осведомился Баст. — Неужели ты действительно так сильно ушибся?

— Слава богу, что ты так же легковерен, как и они! — резко ответил Коут, скрывшись с глаз постояльцев. Поднявшись еще на несколько ступенек, он принялся браниться сквозь зубы, при том что колено у него явно было цело и невредимо.

Глаза у Баста расширились, потом сощурились.

Коут остановился на верхней площадке и протер глаза.

— Один из них знает, кто я, — Коут нахмурился. — Ну, подозревает.

— Который?! — спросил Баст. В его голосе слышались гнев и тревога.

— В зеленой рубахе, белобрысый. Тот, что стоял ближе всех ко мне, у очага. Дай ему что-нибудь, чтобы он уснул. Он уже успел набраться. Если он вырубится, никто и внимания не обратит.

Баст ненадолго призадумался:

— Левотраву?

— Мхенку.

Баст вскинул бровь, но кивнул.

Коут расправил плечи:

— Слушай меня трижды, Баст!

Баст моргнул и кивнул снова.

Коут заговорил четко и отрывисто:

— Я был охранником с городской лицензией от Ралиена. Был ранен, успешно обороняя обоз. Стрелой в правое колено. Три года назад. Летом. Сильдийский купец из благодарности дал мне денег, чтобы открыть трактир. Звали его Деолан. Обоз шел из Пурвиса. Упомяни между делом. Все запомнил?

— Слышал тебя трижды, Реши, — официальным тоном ответил Баст.

— Ступай.

Полчаса спустя Баст принес наставнику миску и заверил его, что внизу все в порядке. Коут кивнул и сухо велел, чтобы до утра его не тревожили.

Как только Баст затворил за собой дверь, лицо у него сделалось озабоченным. Он немного постоял наверху лестницы, пытаясь придумать, что можно сделать.

Трудно сказать, что именно так сильно тревожило Баста. Коут с виду особо не изменился. Разве что двигался он как-то медлительнее, и та малая искорка, что разгорелась было у него в глазах от сегодняшней суматохи, вновь потухла. На самом деле, это было почти незаметно. На самом деле, может, ничего и не было…

Коут сидел у камина и механически поглощал свой ужин, как будто просто запихивал в себя еду. Доев, он остался сидеть, глядя в пространство, не помня ни что он ел, ни каково оно было на вкус.

В камине треснуло полено. Коут моргнул и огляделся. Посмотрел на свои руки, одна в другой, лежащие на коленях. Немного погодя, поднял руки и растопырил пальцы, словно грея их у огня. Руки были изящные, с длинными тонкими пальцами. Он пристально глядел на них, как будто ждал, что они что-то сделают сами по себе. Потом опустил их на колени, обняв одной другую, и снова принялся смотреть в огонь. Он сидел и смотрел, равнодушно и неподвижно, пока пламя не прогорело дотла, оставив лишь серую золу да тускло тлеющие угли.

Когда он принялся раздеваться, огонь вдруг вспыхнул снова. Алое пламя высветило тонкие линии, которыми было исчерчено его тело, в основном спина и руки. Шрамы были гладкие и серебристые, они разбегались по коже, точно молнии, точно линии смутных воспоминаний. Вспышка пламени ненадолго озарила их все: старые раны и новые. Все шрамы были гладкими и серебристыми — кроме одного.

Пламя моргнуло и угасло. Сон встретил его, точно возлюбленная в пустой постели.

Путешественники уехали рано утром. Обслуживал их Баст — он объяснил, что колено у хозяина сильно распухло и спускаться по лестнице в такую рань он не расположен. Все его поняли — кроме белобрысого купеческого сына, который был слишком сонный и вообще ничего не понимал. Охранники переглянулись с улыбочкой и закатили глаза, а лудильщик произнес импровизированную проповедь об умеренности. Баст порекомендовал ряд средств от похмелья, одно противней другого.

Когда они уехали, Баст занялся работой по хозяйству. Работы было немного — постояльцев-то не было. Большую часть времени он потратил, изобретая разные способы себя развлечь.

Спустившись заполдень вниз, Коут обнаружил, что его ученик колет на стойке грецкие орехи тяжелой книгой в кожаном переплете.

— Доброе утро, Реши!

— Доброе утро, Баст, — отвечал Коут. — Что нового слышно?

— Забегал парнишка Оррисонов. Спрашивал, не нужна ли нам баранина.

Коут кивнул, как будто этого и ждал.

— И сколько ты заказал?

Баст скривился:

— Реши, я терпеть не могу баранины! Она на вкус как мокрые перчатки!

Коут пожал плечами и направился к двери:

— Мне тут по делам сходить надо. Присматривай за трактиром, ладно?

— А то как же!

На улице недвижный, тяжелый воздух стоял над пустынной немощеной дорогой, делящей городок пополам. В небе висела сплошная серая пелена облаков, которая выглядела так, будто хочет пролиться дождем, да все никак с силами собраться не может.

Коут перешел через улицу и вошел в распахнутые двери кузницы. Волосы кузнец стриг коротко, а борода у него была густая и лохматая. Коут понаблюдал, как он аккуратно вбивает пару гвоздей в пятку косы, надежно закрепляя ее на кривом деревянном косовище.

— Привет, Калеб!

Кузнец приставил косу к стене:

— Чем могу служить, господин Коут?

— Парнишка Оррисонов к тебе тоже забегал?

Калеб кивнул.

— Что, у них до сих пор овцы пропадают?

— Ну вот, часть пропавших нашлась. Все растерзанные, считай, в клочья.

— Волки? — спросил Коут.

Кузнец пожал плечами:

— Время года неподходящее. Ну а кто это еще может быть? Медведь? Подозреваю, они просто распродают тех, за которыми углядеть не могут, — рук-то у них не хватает.

— Как рук не хватает?

— Ну, батрака-то им уволить пришлось из-за налогов, а старший сынок еще в начале лета взял королевские деньги. Теперь с мятежниками в Менате воюет.

— В Менерасе, — ненавязчиво поправил Коут. — В общем, если мальчишка еще прибежит, скажешь ему, что я бы купил три полутуши.

— Ладно, скажу. — Кузнец понимающе глянул на трактирщика. — Еще что-нибудь?

— Ну-у… — Коут отвел глаза, внезапно смутившись. — Я, на самом деле, хотел спросить, не завалялось ли у тебя еще железных прутков, — сказал он, стараясь не встречаться глазами с кузнецом. — Имей в виду, мне ничего особенного не надо, самая простецкая железяка сгодится.

Калеб хмыкнул.

— А я все думал, зайдешь ты или нет. Старина Коб и прочие ко мне еще позавчера приходили!

Он подошел к верстаку и откинул холстину.

— Вот, еще парочку про запас отковал, на всякий случай.

Коут выбрал железный пруток в пару футов длиной и помахал им на пробу.

— Молодец!

— Ну, я свое дело знаю! — самодовольно отвечал кузнец. — Еще что-нибудь надо?

— Ну, вообще-то, — сказал Коут, удобно пристроив пруток на плечо, — есть еще одно дело. Не найдется ли у тебя запасного фартука и пары кузнечных рукавиц?

— Может, и найдутся, — осторожно ответил Калеб. — А что?

— Да у меня тут за трактиром ежевика разрослась, — Коут кивнул в сторону «Путеводного камня». — Я подумываю ее выкорчевать, на будущий год садик разобью. Не хотелось бы потерять на этом деле половину шкуры.

Кузнец кивнул и поманил за собой Коута в глубь мастерской.

— Вот, мои старые, — сказал он, доставая толстые рукавицы и жесткий кожаный фартук. И то, и другое местами было обуглено дочерна и уляпано маслом. — Не особо красивые, но от худшего они тебя уберегут, я так думаю.

— Сколько ты за них просишь? — сказал Коут и полез за кошельком.

Кузнец покачал головой:

— Да йоты с ушами хватит. Они уже ни мне, ни мальчику не годятся.

Трактирщик протянул ему монету, и кузнец запихал фартук и рукавицы в старый джутовый мешок.

— А ты уверен, что хочешь заниматься этим прямо сейчас? — спросил кузнец. — Дождя-то вон сколько не было. По весне, как растает, земля будет куда мягче!

Коут пожал плечами:

— Мой дед, бывало, всегда говорил, что осень — самое время выкорчевывать то, от чего хочешь избавиться раз и навсегда.

И Коут изобразил дребезжащий старческий голос:

— «По весне все слишком полно жизни! Летом все слишком сильное, не продерешься. А вот осенью…» — Он бросил взгляд на желтеющую листву на деревьях. — «Осенью — самое время! По осени все устало и готово умереть».

После обеда Коут отправил Баста отсыпаться. А сам принялся бесцельно бродить по трактиру, доделывая мелкие дела, оставшиеся со вчерашнего вечера. В трактир никто не заходил. Когда, наконец, настал вечер, он зажег лампы и принялся скучающе листать книгу.

Обычно-то осенью на дорогах путников больше всего, но в последнее время проезжих считай что не было. Коут с тоскливой уверенностью понимал, что зима будет очень долгой.

Трактир он закрыл рано, чего прежде никогда не делал. Подметать не стал. Пол и так был чистый. Мыть столы и стойку было тоже незачем — за ними весь день никто не сидел. Протер пару бутылок, запер дверь и ушел спать.

И рядом не было никого, кто мог бы заметить разницу. Никого, кроме Баста. Баст следил за своим наставником, тревожился и ждал.

Глава 4

В Никде

Хронист шагал по дороге. Вчера он еще прихрамывал, но сегодня на ногах у него живого места не осталось, так что беречь их не имело смысла. Он искал себе лошадь в Эбботсфорде и в Рэннише, предлагал бешеные деньги за любую клячу. Но в таких городишках, как эти, лишних лошадей ни у кого не водится, особенно сейчас, когда осенняя страда на носу.

Хронист провел в пути весь день, однако и сейчас, когда стемнело и ухабистая разъезженная дорога превратилась в полосу почти невидимых препятствий, он все еще шагал. Проковыляв два часа в темноте, Хронист, наконец, увидел за деревьями свет и, окончательно расставшись с мыслью добраться нынче до Никде, решил, что заночевать на крестьянском хуторе тоже будет неплохо.

Он свернул с дороги, пробираясь между деревьями на свет. Однако огонь горел дальше, чем ему показалось, и был он куда больше. Это не был свет лампы в окне или отсвет небольшого костерка. Это был внушительный костер, пылавший в развалинах старого дома, от которого осталась только пара полуобрушившихся каменных стен. В углу между двумя стенами притулился человек. На нем был толстый плащ с капюшоном, и кутался он в него так, будто на дворе стояла зима, а не теплый осенний вечер.

Хронист исполнился было надежды, увидев рядом небольшой костерок, над которым висел котелок. Но, подойдя ближе, он почувствовал мерзкую вонь, смешивающуюся с дымом костра. Несло паленым волосом и гниющими цветами. Хронист сразу решил, что что бы там ни готовил этот человек в своем железном котелке, он этого есть не станет. Но все равно, у костра-то греться лучше, чем ночевать в лесу на обочине.

Хронист шагнул в круг света:

— Я увидел ваш ко…

Он осекся: человек стремительно вскочил, обеими руками вскинув меч.

Нет, не меч: какую-то длинную, темную дубинку, слишком правильной формы для обычного полена.

Хронист замер как вкопанный.

— Да я просто искал, где бы заночевать! — поспешно сказал он, бессознательно стиснув в кулаке железное кольцо, что висело у него на шее. — Я не хотел ничего дурного. Не буду мешать вам ужинать…

И сделал шаг назад.

Человек успокоился и опустил дубинку — та ударилась о камень с металлическим лязгом.

— Обугленное тело Господне, что вы тут делаете так поздно ночью?

— Шел в Никде, увидел ваш костер….

— И поперлись к неизвестному костру в лесу посреди ночи? — человек в капюшоне покачал головой. — Ладно, идите-ка лучше сюда.

Он махнул Хронисту, чтобы тот подошел, и книжник увидел, что на руках у него толстые кожаные рукавицы.

— Тейлу и его присные, вы что, всю жизнь такой неудачливый или всю свою неудачу приберегли на сегодня?

— Не знаю, кого вы тут ждете, — ответил Хронист, отступая еще на шаг, — но, сдается мне, лучше вам ждать одному!

— Заткнитесь и слушайте! — бросил незнакомец. — Я не знаю, много ли у нас времени… — Он опустил взгляд и потер лицо. — Господи, никогда не знаешь, что говорить людям, а что нет. Если вы мне не поверите, то примете за сумасшедшего. Если поверите — запаникуете и сделаетесь бесполезны, а то и хуже. — Он снова поднял глаза и увидел, что Хронист так и не шелохнулся. — Да идите же сюда, черт бы вас побрал! Если вернетесь в лес — вы, считай, покойник.

Хронист оглянулся через плечо в сторону темного леса:

— Но почему? Что там такое?

Незнакомец коротко, горько хохотнул и раздраженно покачал головой.

— Вам честно?

Он рассеянно взъерошил волосы, заодно сбросив с себя капюшон. В свете пламени его волосы выглядели немыслимо рыжими, а глаза — ослепительно сочно-зелеными. Он взглянул на Хрониста, смерил его взглядом:

— Демоны. Демоны в обличье больших черных пауков.

Хронист сразу успокоился:

— Демонов не бывает.

Судя по его тону, он повторял это далеко не в первый раз.

Рыжий недоверчиво хохотнул:

— А, ну да, тогда, конечно, можно смело идти домой! — Он сверкнул безумной усмешкой. — Послушайте, я так понимаю, вы человек образованный. Я чту вашу образованность, и в целом вы правы. — Он внезапно посерьезнел. — Но здесь и сейчас, нынче ночью, вы заблуждаетесь. Страшно заблуждаетесь. И, когда вы это поймете, вам не захочется оказаться по ту сторону огня.

Незнакомец говорил так уверенно, что у Хрониста по спине пробежал холодок. Чувствуя себя довольно глупо, он осторожно обошел костер.

Незнакомец смерил его взглядом:

— Оружия у вас при себе, я так понимаю, нет?

Хронист покачал головой.

— Ладно, не важно, на самом деле. От меча тут проку мало.

Он протянул Хронисту увесистое полено:

— Попасть вы по ним, скорее всего, не попадете, но попробовать все же стоит. Они очень проворные. Если кто-то из них до вас доберется, просто падайте на землю. Старайтесь упасть на него, придавить его собственным весом. Покатайтесь по нему. А если сумеете кого-то схватить, швыряйте в костер.

Он снова накинул на голову капюшон и быстро продолжал:

— Если есть запасная одежда, наденьте. Если есть одеяло, завернитесь…

Он осекся на полуслове и посмотрел вперед, за пределы круга света.

— Встаньте к стене! — резко приказал он и обеими руками вскинул свою железную дубинку.

Хронист бросил взгляд через костер. Меж деревьев двигалось что-то черное.

Они выползли на свет, припадая к земле: черные, круглые, многоногие, огромные, как тележные колеса. Один, пошустрей прочих, не колеблясь выбежал на свет костра, двигаясь с пугающим проворством убегающего таракана.

Не успел Хронист поднять свое полено, как тварь боком обогнула костер и прыгнула на него, что твой кузнечик. Хронист еле сумел вскинуть руки, как черная пакость вцепилась ему в лицо и грудь. Холодные, жесткие лапы завозились, ища опору, предплечья обожгло яркими полосами боли. Книжник отшатнулся, нога подвернулась на неровной земле, и он начал валиться на спину, бешено размахивая руками.

Падая, Хронист в последний раз мельком увидел, что творилось в кругу света. Из темноты выбегали все новые и новые черные твари, их лапы выбивали стремительную отрывистую дробь на корнях, камнях и палой листве. По ту сторону костра человек в толстом плаще держал наготове железную дубинку, сжимая ее обеими руками. Он стоял абсолютно неподвижно, абсолютно безмолвно и ждал.

Валясь наземь под весом черной твари, Хронист ощутил, как в голове что-то глухо взорвалось: он треснулся затылком о каменную стену позади него. Все вокруг замедлилось, расплылось, потом почернело.

Хронист открыл глаза и увидел какое-то нагромождение темных фигур и свет костра. Голова болезненно пульсировала. Вдоль и поперек тыльной стороны предплечий протянулось несколько полос отчетливой, резкой боли, а каждый раз, как он делал вдох, в левом боку чувствовалась другая боль, тупая.

После долгих попыток сосредоточиться мир перед глазами наконец-то начал становиться отчетливее. Закутанный незнакомец сидел поблизости. Рукавиц на нем уже не было, толстый плащ свисал с него клочьями, но в остальном он, похоже, не пострадал. Лицо его было скрыто под поднятым капюшоном.

— Очнулись? — с любопытством поинтересовался он. — Хорошо! А то с травмами головы никогда не знаешь… — Капюшон слегка склонился набок. — Говорить можете? Вы понимаете, где находитесь?

— Да, — сипло ответил Хронист. Выговорить даже одно-единственное слово оказалось чрезвычайно трудно.

— О, еще лучше! Ну, и третья попытка. Как вы думаете, сумеете ли вы встать и помочь мне? Нужно сжечь и зарыть все эти трупы.

Хронист шевельнул головой и внезапно ощутил головокружение и тошноту:

— Что случилось?

— Я вам, возможно, пару ребер сломал, — сообщил незнакомец. — Один из них совсем на вас насел. Мне просто ничего другого не оставалось. — Он пожал плечами. — Я прошу прощения, хотя толку вам с того… Раны на руках я вам уже зашил. Зажить должно нормально.

— А они — всё?

Капюшон кивнул.

— Скрель не отступает. Это все равно что осы из гнезда. Будут нападать, пока не передохнут.

На лице Хрониста отразился ужас:

— Их тут что, целое гнездо?!

— Боже милостивый, нет, конечно! Только эти пятеро. Но все равно, надо их сжечь и зарыть, для верности. Я уже и дров нарубил, которые нам нужны: ясень и рябину.

Хронист рассмеялся несколько истеричным смехом:

— Ну, прямо как в детской песенке:

Что нам делать? Как нам быть?

В десять футов яму рыть,

Вяз, и ясень, и рябину

В эту яму положить…

— Именно так, — сухо сказал закутанный. — Вы удивитесь, чего только нет в этих детских песенках. Я не уверен, что нам потребуется вырыть яму именно в десять футов глубиной, однако помощь мне бы все-таки была не лишней…

Он сделал многозначительную паузу.

Хронист пощупал затылок, посмотрел на пальцы, и с изумлением обнаружил, что никакой крови на пальцах нет.

— Ну, пожалуй, я в порядке… — сказал он, осторожно поднявшись на локте и перейдя в сидячее положение. — Так что если я могу чем-нибудь…

Глаза у него разъехались, он обмяк и мешком рухнул обратно. Его голова ударилась о землю, подпрыгнула и осталась лежать, слегка склонившись набок.

Коут терпеливо посидел, наблюдая за лежащим без сознания человеком. Видя, что тот не шевелится — только грудь медленно вздымалась и опадала, — он неловко поднялся на ноги и опустился на колени рядом с Хронистом. Коут поднял ему одно веко, потом второе и хмыкнул, не особо удивленный увиденным.

— Ну, я так понимаю, больше вы не очнетесь? — сказал он без особой надежды. Он легонько похлопал Хрониста по бледной щеке. — И на то, что вы…

Тут на лоб Хронисту упала капля крови, за ней вторая.

Коут распрямился, чтобы не нависать над лежащим без сознания человеком, и, как мог, вытер кровь — получилось не очень хорошо, руки у него тоже были в крови.

— Извините, — рассеянно сказал он.

Он глубоко вздохнул и откинул капюшон. Рыжие волосы сбились колтунами и прилипли к голове, пол-лица у него было перемазано подсыхающей кровью. Он медленно принялся сдирать с себя останки плаща. Под плащом был кожаный фартук кузнеца, тоже весь иссеченный. Коут снял и фартук тоже, оставшись в простой небеленой домотканой рубахе. Оба плеча и левая рука у него были черны и влажны от крови.

Коут принялся было расстегивать рубаху, потом решил ее не снимать. Он неуклюже поднялся на ноги, взял лопату и медленно, с трудом принялся копать.

Глава 5

Записки

К тому времени как Коут вернулся в Никде, таща на иссеченных плечах обмякшее тело Хрониста, было уже далеко заполночь. Во всех домах и лавках городка было темно и тихо, только «Путеводный камень» стоял ярко освещенным.

Баст ждал в дверях, буквально подпрыгивая от негодования. Завидев приближающуюся фигуру, он рванул навстречу, сердито размахивая листком бумаги.

— Записку?! Ты ушел тайком и оставил мне какую-то записку?!! — гневно прошипел он. — Я тебе что, шлюха портовая?!

Коут развернулся и сгрузил на руки Басту бесчувственное тело Хрониста.

— Ну, Баст, я же знал, что ты примешься скандалить!

Баст без труда подхватил Хрониста на руки.

— И была б записка нормальная! «Если ты это читаешь, то меня, вероятно, нет в живых». Ну что это за записка?!

— Я рассчитывал, что ты ее найдешь только утром, — устало объяснил Коут, шагая вместе с Бастом к дверям трактира.

Баст взглянул на человека, которого нес, как будто только что его заметил:

— А это кто?

Он тряханул его, поглазел на него с любопытством, а потом легко перекинул через плечо, как будто пустой мешок.

— Да так, какой-то несчастный придурок очутился на дороге в самое неподходящее время, — небрежно ответил Коут. — Ты его не тряси особо. А то у него голова не того.

— Но за каким же чертом ты удрал, не сказавшись? — осведомился Баст, входя в трактир. — Если уж оставляешь записку, так хоть бы написал, что…

Тут глаза у Баста расширились: он наконец разглядел Коута при свете, бледного, перемазанного кровью и грязью.

— Ну, можешь переживать сколько влезет, — сухо сообщил Коут. — Все действительно так плохо, как выглядит.

— Так это ты на них охотиться ходил, да? — прошипел Баст. И тут он выпучил глаза: — О нет! Ты припрятал кусок той твари, которую убил Картер! Нет! Этого не может быть! Ты соврал мне! Мне!!!

Коут вздохнул, тяжело поднимаясь по лестнице.

— Что тебя так расстроило: то, что я соврал, или то, что ты меня на этом не поймал? — спросил он.

Баст гневно фыркнул:

— Меня расстроило, что ты думаешь, будто на меня нельзя положиться!

Они на время прекратили этот разговор, открыли один из нескольких пустых номеров на втором этаже, раздели Хрониста и уложили его в кровать. Его портфель и котомку Коут оставил рядом на полу.

Затворив за собой дверь номера, Коут сказал:

— На тебя, Баст, положиться можно, но я не хотел подвергать тебя опасности. Я же знал, что и один управлюсь.

— Но ведь я же мог помочь, Реши! — оскорбленно буркнул Баст. — Сам же знаешь!

— Ты мне еще поможешь, Баст, — сказал Коут, входя в свою комнату и тяжело опускаясь на край узкой кровати. — Меня зашивать придется. — Он принялся расстегивать рубаху.

— Я бы и сам это сделал. Но до плеч и спины дотянуться трудно.

— Ерунда, Реши. Я все сделаю.

Коут указал на дверь:

— Все нужное у меня в подвале.

Баст пренебрежительно фыркнул:

— Нет уж, спасибочки, иглы я возьму свои! Нормальные, костяные. А не эту вашу железную пакость, которая жжется, как осколки ненависти! — Его передернуло. — Клянусь камнем и ручьем, какие же вы все-таки примитивные существа, страшно просто! — И Баст выбежал из комнаты, оставив дверь нараспашку.

Коут медленно стянул с себя рубаху, морщась и шипя сквозь зубы: кровь успела запечься, и ткань пришлось отдирать от подсохших ран. К тому времени как вернулся Баст с тазиком воды и принялся промывать раны, лицо у Коута снова сделалось каменным.

Когда запекшаяся кровь была смыта, перед Бастом предстала беспорядочная путаница длинных, прямых порезов. Они ало зияли на белой коже трактирщика, как будто его изрезали цирюльничьей бритвой или осколком стекла. Всего порезов было около дюжины: большая часть на плечах, еще несколько на спине и вдоль рук, а один начинался на макушке, шел вдоль волосистой части головы и кончался за ухом.

— А я-то думал, что тебе, Реши, кровью истекать не положено, — заметил Баст. — Ты ж у нас Бескровный, и все такое.

— А ты, Баст, не всему верь, что в легендах говорится. Там полно вранья.

— Ну, по крайней мере, с тобой все не так плохо, как я было подумал, — сказал Баст, вытирая руки. — Хотя, казалось бы, ты был просто обязан остаться без куска уха. Они что, были раненые, как тот, что на Картера напал?

— Насколько я мог видеть — нет, — сказал Коут.

— И сколько же их было?

— Пять.

— Пя-ать?! — в ужасе переспросил Баст. — И сколько перебил тот малый?

— Ну, он одного отвлек на некоторое время, — великодушно сказал Коут.

— Анпауэн, Реши! — буркнул Баст, вдевая в костяную иглу что-то тонкое и прозрачное — явно не жилы. — Ты просто обязан был погибнуть. Даже дважды!

Коут пожал плечами:

— Ну, Баст, я ж не впервой обязан был погибнуть. Просто я наловчился этого избегать.

Баст наклонился, приступая к работе.

— Сейчас будет немножко больно, — предупредил он. Руки у него были на удивление осторожные. — Честно говоря, Реши, я просто не понимаю, почему ты до сих пор жив.

Коут снова пожал плечами и закрыл глаза.

— Я тоже не понимаю, Баст, — сказал он. Голос у него был усталый и бесцветный.

Несколько часов спустя дверь в комнату Коута приоткрылась и Баст заглянул внутрь. Услышав только ровное, размеренное дыхание, молодой человек бесшумно вошел, остановился возле кровати и склонился над спящим. Баст проверил цвет щек, принюхался к дыханию, слегка коснулся лба, запястья, впадинки на груди над сердцем.

Потом подвинул к кровати стул и сел, глядя на своего наставника и слушая, как тот дышит. Немного погодя Баст протянул руку и отвел с лица растрепанную рыжую прядь, как мать уснувшему ребенку. И тихонько запел на приятный и непривычный мотив как будто колыбельную:

Вот смертный загорелся ясно

И гаснуть стал день ото дня,

Лучиной служит дух прекрасный

Для ненасытного огня.

Ах, если б уберечь я мог

Дрожащий этот огонек!..

Голос Баста звучал все тише, пока, наконец, он не остался сидеть неподвижно. Так он и провел долгие часы предрассветной мглы, глядя на то, как беззвучно вздымается и опадает грудь его наставника.

Глава 6

Цена воспоминаний

Уже близился вечер следующего дня, когда Хронист, наконец, спустился в общий зал трактира «Путеводный камень». Он был бледен, нетвердо стоял на ногах и держал под мышкой плоский кожаный портфель.

Коут сидел за стойкой и листал книгу.

— А, вот и наш нечаянный гость! Как голова?

Хронист поднял руку, пощупал затылок:

— Слегка побаливает при резких движениях. Но все-таки работает.

— Рад слышать, — сказал Коут.

— Это… — Хронист запнулся, огляделся по сторонам. — Это же Никде?

Коут кивнул:

— Ну да. На самом деле, вы фактически находитесь посреди Никде. — Он сделал величественный жест. — Процветающее поселение! Здесь живут буквально десятки людей!

Хронист уставился на рыжеволосого человека за стойкой. И оперся на один из столов, чтобы не упасть.

— Обугленное тело Господне! — беззвучно выдохнул он. — Это же действительно вы, да?

Трактирщик, похоже, был озадачен.

— Прошу прощения?

— Ну да, я понимаю, вы будете все отрицать, — сказал Хронист. — Но то, что я видел этой ночью…

Трактирщик вскинул руку, перебив его:

— Прежде чем мы обсудим вероятность того, что вы помутились рассудком от трещины в черепе, скажите мне, какова дорога до Тинуэ?

— Что-что? — раздраженно переспросил Хронист. — Не собирался я ни в какой Тинуэ! Я… Ох. Ну, дорога неприятная, даже если не считать прошлой ночи. Меня ограбили не доходя Эбботсфорда, и с тех пор я иду пешком. Но все это того стоило, поскольку вы действительно здесь.

Книжник взглянул на меч, висящий над стойкой, и втянул в себя воздух. Лицо у него сделалось несколько встревоженным:

— Имейте в виду, я тут не затем, чтобы причинить вам какие-то неприятности. И вовсе не потому, что за вашу голову назначена награда! — Он слабо улыбнулся. — Конечно, я бы в любом случае не мог рассчитывать причинить вам серьезные неприятности…

— Ладно! — перебил трактирщик, вытащил белую тряпицу и принялся протирать стойку. — И кто же вы такой?

— Ну, можете звать меня просто Хронистом.

— Я не спрашивал, как вас звать, — сказал Коут. — Имя ваше как?

— Деван. Деван Локхис.

Коут бросил полировать стойку и поднял глаза:

— Локхис? Так вы в родстве с герцогом… — Коут остановился на полуслове и кивнул сам себе: — Ну да, конечно. Вы не просто хронист, вы тот самый Хронист. — Он пристально посмотрел на лысеющего мужчину, смерил его взглядом: — Ну надо же! Сам великий мастер разоблачений…

Хронист слегка успокоился, явно довольный тем, что его репутация его опережает.

— Я вовсе не старался вас запутать. Я уже много лет не называю себя Деваном. Давно отказался от этого имени… — Он многозначительно взглянул на трактирщика: — Полагаю, вы представляете, что это такое…

Коут проигнорировал невысказанный вопрос.

— Я вашу книгу читал много лет тому назад. «Брачные повадки дракка обыкновенного». Для молодого человека, чья голова забита сказками, это было настоящее откровение. — Он опустил взгляд и снова принялся натирать стойку белой тряпицей. — Надо признаться, я был весьма разочарован тем, что драконов не существует. Для юноши это был тяжелый урок.

Хронист улыбнулся:

— По правде сказать, я и сам был слегка разочарован. Отправился на поиски легенды, а нашел какую-то ящерицу. Удивительную ящерицу, и все-таки не более, чем ящерицу.

— И вот вы здесь, — сказал Коут. — Приехали доказать, что меня не существует?

Хронист нервно хохотнул:

— Ну что вы! Видите ли, до нас дошли слухи…

— «До нас»? — перебил Коут.

— Я странствовал вместе с вашим старым знакомым. Скарпи.

— Под крылышко вас взял, значит? — сказал Коут сам себе. — Ну надо же… Ученик Скарпи!

— Ну, скорее коллега…

Коут кивнул. Лицо у него оставалось непроницаемым.

— Мне следовало предвидеть, что он найдет меня раньше всех. Вы же оба профессиональные разносчики слухов.

Улыбающееся лицо Хрониста несколько вытянулось, и он проглотил первое, что пришло ему на язык. Некоторое время он боролся с собой, пытаясь вернуть себе невозмутимость.

— Ну-с, и чем могу служить? — Коут отложил чистую белую тряпицу и улыбнулся своей самой радушной трактирщицкой улыбкой. — Покушать или выпить желаете? Комнату для ночлега?

Хронист замялся.

— Чего у меня только нет! — Коут широким жестом указал на стойку. — Выдержанного вина, мягкого и светлого? Медовухи? Темного эля? Сладкого фруктового ликера? Вот слива, вот вишня, вот зеленое яблоко, вот ежевика, — Коут по очереди указывал на бутылки. — Ну же, уж чего-нибудь вы да хотите?

Пока он говорил, его улыбка становилась все шире, мало-помалу из радушной улыбки трактирщика превращаясь в хищный оскал. Глаза у него сделались холодные, колючие и злые.

Хронист отвел взгляд:

— Ну, я думал…

— Думали вы! — насмешливо бросил Коут, уже не делая вид, будто улыбается. — Ага, как же! Иначе вы могли бы подумать, — он подчеркнул последнее слово, — о том, какой опасности вы меня подвергаете, явившись сюда!

Хронист залился краской.

— А я слышал, будто Квоут ничего не боялся! — с жаром сказал он.

Трактирщик пожал плечами:

— Ничего не боятся только священники да глупцы. А у меня никогда не было особенно теплых отношений с Господом.

Хронист нахмурился, понимая, что его нарочно стараются задеть.

— Послушайте, — продолжал он спокойным тоном, — я вел себя чрезвычайно осторожно. О том, что я еду сюда, не знал никто, кроме Скарпи. Я про вас никому не говорил. Да я вообще не рассчитывал вас найти!

— Ну, утешили так утешили! — ядовито сказал Коут.

Хронист, явно обескураженный, сказал:

— Я первый готов признать, что мой приезд, возможно, был ошибкой…

Он сделал паузу, давая Коуту возможность возразить. Коут промолчал. Хронист коротко, судорожно вздохнул и продолжал:

— Однако же сделанного не вернуть. Вы не могли бы хотя бы теоретически…

Коут покачал головой:

— Это было давным-давно…

— Да еще и двух лет не прошло! — возразил Хронист.

— …И я уже не тот, кем был, — без заминки продолжал Коут.

— И кем же вы тогда были?

— Квоутом, — коротко ответил трактирщик, не давая втянуть себя в дальнейшие рассуждения. — А теперь я Коут. У меня, вот, трактир. Пиво по три шима, отдельный номер — медная монета. — И снова принялся яростно полировать стойку. — Как вы сами сказали, сделанного не вернуть. Ну а легенды сами о себе позаботятся.

— Но…

Коут поднял взгляд, и на миг Хронист сумел заглянуть глубже гнева, что сверкал на поверхности его глаз. На миг он увидел скрытую под ним боль, кровавую, точно рана, — слишком глубокая, чтобы зажить. Потом Коут отвел глаза, и остался только гнев.

— Ну и что же вы мне можете предложить такого, что было бы сопоставимо с ценой воспоминаний?

— Все же думают, что вы умерли.

— Так вы что, до сих пор не поняли? — Коут покачал головой, не зная, то ли смеяться, то ли сердиться. — В этом-то и весь смысл! Если ты мертв, тебя перестанут искать. Старые враги не будут пытаться свести счеты. И никто не явится к тебе за легендами! — едко добавил он.

Однако Хронист не сдавался:

— Есть люди, которые утверждают, будто вы — миф.

— А я и есть миф, — беспечно сказал Коут с театральным жестом. — Такой особенный миф, который творит себя сам. Самые лучшие ложные сведения обо мне — это те, что придумал я сам.

— Они утверждают, будто вас никогда и не было, — мягко поправил Хронист.

Коут небрежно пожал плечами, его улыбка слегка поувяла.

Нащупав слабое место, Хронист продолжал:

— В некоторых историях вас изображают не более чем хладнокровным убийцей.

— Это тоже правда. — Коут повернулся и принялся протирать полку за стойкой. Он снова пожал плечами, уже не так беспечно, как прежде. — Мне случалось убивать и людей, и существа, которые были больше, чем люди. Все они этого заслуживали, все до единого.

Хронист медленно покачал головой.

— В этих историях говорится не о герое, а об убийце, наемном убийце. Квоут Мистический и Квоут Убийца Короля — два очень разных человека.

Коут бросил протирать полку и повернулся спиной к залу. Он кивнул, не поднимая глаз.

— Некоторые говорят даже, будто это появился новый чандриан. Еще один ночной кошмар. И что волосы у него красны, как кровь, которую он проливает.

— Ну, все, чье мнение имеет значение, понимают разницу, — сказал Коут так, будто пытался убедить себя самого, однако голос у него звучал устало и безнадежно, и особой убежденности там не было.

Хронист хмыкнул:

— Ну да. Пока что. Но вам ли не знать, как тонка грань между истиной и убедительной ложью? Между историей и занятной байкой? — Хронист помолчал, чтобы дать Коуту время осознать его слова. — И вы знаете, что из них возьмет верх со временем.

Коут так и стоял лицом к стенке, положив руки на полку. Голова у него была слегка опущена, как будто на плечи ему лег тяжкий груз. Он молчал.

Хронист почуял победу и нетерпеливо шагнул вперед:

— Говорят еще, будто была какая-то женщина…

— Да что они могут знать? — голос Коута пробирал, точно звук пилы, впивающейся в кость. — Что они могут знать о случившемся?..

Он сказал это так тихо, что Хронисту пришлось затаить дыхание, чтобы его расслышать.

— Говорят, будто она… — Слова Хрониста застряли в его внезапно пересохшем горле.

В комнате сделалось неестественно тихо. Коут стоял спиной к комнате, тело его застыло и напряглось, стиснутые зубы удерживали жуткое молчание. Его правая рука, опутанная чистой белой тряпицей, медленно сжималась в кулак.

В восьми дюймах от него лопнула бутылка. Запахло земляникой, зазвенело разбитое стекло. Негромкий шум для такого огромного безмолвия, но его хватило. Молчание разлетелось на мелкие, острые осколки. Хронист похолодел, внезапно осознав, что за опасную игру он затеял. «Вот тебе разница между тем, чтобы рассказывать историю, и тем, чтобы в ней участвовать, — в оцепенении подумал он. — Разница в страхе».

Коут обернулся.

— Да что хоть кто-то из них может знать о ней? — вполголоса спросил он. Хронист увидел лицо Коута, и у него перехватило дыхание. Безмятежная физиономия трактирщика выглядела как разбитая маска. Подлинное лицо Коута под ней было затравленным, и взгляд был наполовину отсутствующий — он смотрел в никуда, в воспоминания.

Хронист поневоле вспомнил слышанную им историю. Одну из многих. Историю о том, как Квоут отправился искать свое заветное желание. Ему пришлось одурачить демона, чтобы заполучить то, что он искал. Но, когда оно оказалось уже у него в руках, ему пришлось сразиться с ангелом, чтобы оставить его себе. «Я в это верю, — невольно подумал Хронист. — Раньше я думал, что это всего лишь сказка, но теперь я могу в это поверить. Это лицо человека, который убил ангела».

— И что хоть кто-то из них может знать обо мне? — осведомился Коут. В его голосе звучал застывший гнев. — Что могут они знать обо всем этом? — Он сделал резкий, яростный жест, как будто указывая на все вокруг: и на разбитую бутылку, и на стойку, и на весь мир.

Хронист сглотнул, борясь с пересохшим горлом:

— Только то, что им расскажут.

Кап. Кап. Кап-кап… Ликер из разбитой бутылки закапал на пол, выбивая неровный ритм.

— А-га-а-а! — выдохнул Коут. Кап-кап. Кап-кап. Кап. — Умно-о! Вы хотите использовать против меня мою любимую уловку. Вы взяли в заложники мою историю.

— Ну, я бы рассказал правду.

— Ничто, кроме правды, меня и не сломит. Что может быть тверже правды?

По его лицу пробежала вялая насмешливая улыбочка. Довольно долго лишь негромкий перестук капель по полу не давал безмолвию окутать их снова.

Наконец Коут ушел в дверь за стойкой. Хронист остался неловко стоять посреди пустого зала, не понимая, то ли пора уходить, то ли все-таки нет.

Несколько минут спустя Коут вернулся с ведром мыльной воды. И, не глядя в сторону повествователя, принялся бережно, методично мыть свои бутылки. Коут брал их по одной, старательно протирал донышко от земляничного вина и выставлял на стойку между собой и Хронистом, как будто хотел ими отгородиться.

— Так значит, вы отправились искать миф — и нашли человека, — монотонным голосом сказал он, не поднимая глаз. — Наслушались историй и теперь желаете знать, как все было на самом деле.

Хронист, исполнившись облегчения, положил свой портфель на один из столов, с удивлением обнаружив, что руки у него немного дрожат.

— Некоторое время назад мы прослышали о вас. Слухи были весьма смутные. Я, на самом деле, даже не рассчитывал… — Хронист запнулся, ему вдруг сделалось неловко. — Я думал, вы окажетесь старше…

— Я старше, — ответил Коут. Хронист озадачился было, но спросить ничего не успел — трактирщик продолжал: — И что же привело вас в это никчемное захолустье?

— Встреча с графом Бейдн-Бритским, — ответил Хронист, слегка напыжась. — Через три дня, в Трейе.

Трактирщик остановился, тряпка повисла в воздухе.

— Что, вы рассчитываете добраться до графского поместья за четыре дня? — тихо спросил он.

— Я опаздываю, — признался Хронист. — У меня лошадь украли недалеко от Эбботсфорда. — Он взглянул в окно на темнеющее небо. — Но я, так и быть, готов поступиться сном. Утром я уеду и избавлю вас от своего присутствия.

— Ну что вы, я не собираюсь мешать вам спать, — ехидно ответил Коут, и глаза у него снова сделались жесткими. — Всю свою историю я могу рассказать на одном дыхании. — Он откашлялся и выпалил: — «Кочевал, скитался, любил, терял, доверял и был предан». Запишите слово в слово и сожгите — все равно от этого никакого толку.

— Ну зачем же так-то? — поспешно возразил Хронист. — Мы можем просидеть всю ночь, если вам угодно. И еще часть утра захватить.

— Как это любезно! — огрызнулся Коут. — То есть вы хотите, чтобы я рассказал вам свою историю за один вечер? Не успев даже собраться с мыслями? Не успев подготовиться? — Губы у него стянулись в ниточку: — Не надо. Ступайте к вашему графу. Я на такое не пойду.

— Если вы уверены, что вам потребуется… — торопливо сказал Хронист.

— Да, я уверен! — Коут со стуком поставил бутылку на стойку. — Могу сразу сказать, что времени мне потребуется намного больше. И нынче вечером я ничего рассказывать не стану. Настоящая история требует времени на подготовку.

Хронист нервно нахмурился, взъерошил волосы:

— Ну, я мог бы потратить на вашу историю завтрашний день… — Он осекся, увидев, что Коут качает головой. Помолчав, он заговорил снова, почти что сам с собой. — Если я найду в Бейдне лошадь, я мог бы уделить вам весь завтрашний день, большую часть ночи и часть завтрашнего дня. — Он потер лоб. — Терпеть не могу ездить ночью, но…

— Мне потребуется три дня, — сказал Коут. — В этом я совершенно уверен.

Хронист побледнел:

— Но… граф же!

Коут только рукой махнул.

— Три дня никому не требуется, — твердо сказал Хронист. — Я с Ореном Велсайтером беседовал. С самим Ореном Велсайтером, понимаете? Старику восемьдесят, а подвигов он совершил на все двести. А то и на пятьсот, если считать враки. Он сам меня разыскал, — подчеркнул Хронист. — И то всего два дня ушло.

— Ничего другого предложить не могу, — невозмутимо сказал трактирщик. — Либо как следует, либо никак.

— Постойте-ка! — Хронист вдруг просветлел лицом. — Как же я сразу-то не сообразил! Надо сделать все наоборот! — сказал он и покачал головой, удивляясь собственной глупости. — Сейчас я съезжу к графу, а потом вернусь сюда. И тогда можете рассказывать сколько вашей душе угодно. Могу даже Скарпи с собой захватить!

Коут посмотрел на Хрониста с глубочайшим презрением.

— А что, собственно, заставляет вас предположить, будто я непременно буду здесь, когда вы вернетесь? — скептически осведомился он. — И, кстати, с чего вы взяли, будто можете спокойно взять и уйти отсюда, зная то, что вам известно?

Хронист так и застыл:

— В-вы… — Он сглотнул и начал снова:

— Вы хотите сказать, что…

— На рассказ уйдет три дня, — перебил Коут. — Начинаем завтра. Больше я ничего сказать не хочу.

Хронист зажмурился и провел рукой по лицу. Граф, конечно же, будет в ярости. И неизвестно, чего потом будет стоить снова добиться его расположения. Но…

— Если это единственный способ, то я согласен.

— Рад слышать. — Трактирщик успокоился и слегка улыбнулся: — Послушайте, а что, три дня — это действительно так необычно?

Хронист вновь сделался серьезен:

— Три дня — это весьма необычно. Но, с другой стороны… — и самомнения у него как-то поубавилось, — с другой стороны, — он махнул рукой, словно показывая, что слова тут бесполезны, — вы все-таки Квоут.

Человек, называвший себя Коутом, выглянул из-за своих бутылок. На губах у него играла широкая, искренняя улыбка. В глазах вспыхнула искорка. Он словно бы сделался выше ростом.

— Ну да, я все-таки Квоут, — сказал Квоут, и его голос зазвенел железом.

Глава 7

О начале и именах вещей

В окна «Путеводного камня» лился солнечный свет. Свет был прохладный и свежий — самое оно для начала дела. Он мимоходом коснулся мельника, пускающего воду на колесо. Озарил кузницу, где кузнец, четыре дня проработав с холодным металлом, разжигал, наконец, горн. Осветил ломовых лошадей, запряженных в фургоны, и наточенные, готовые к работе серпы, сверкающие в начале осеннего дня.

В «Путеводном камне» свет наискосок озарил лицо Хрониста, и это было начало, чистый лист, ожидающий первых слов истории. Свет затопил стойку, рассыпался тысячей крохотных радужных начал, отразясь от разноцветных бутылок, и взобрался на стенку, к мечу, словно разыскивая одно, окончательное, начало.

Однако, когда свет коснулся меча, никакого начала видно не было. На самом деле свет, отразившийся от меча, сделался тусклым, начищенным и древним-предревним. Хронист поглядел на него и сразу вспомнил, что, хотя день только начинается, осень уже заканчивается и с каждым днем подступают холода. Меч сиял знанием о том, что рассвет — это лишь крохотное начало на фоне конца сезона и конца года.

Хронист отвел взгляд от меча — он понял, что Квоут только что что-то сказал, но что именно — он не расслышал.

— А как люди обычно рассказывают свои истории? — спросил Квоут.

Хронист пожал плечами:

— По большей части попросту говорят мне все, что они помнят. А я потом записываю события в правильном порядке, убираю лишнее, проясняю, упрощаю и все такое.

Квоут нахмурился:

— Нет, думаю, так не пойдет.

Хронист осторожно улыбнулся:

— Ну да, с умелыми рассказчиками все иначе. Они предпочитают, чтобы их истории излагали как есть. Однако они кроме того предпочитают, чтобы их внимательно слушали. Так что я обычно сижу и слушаю, а записываю после. У меня почти идеальная память.

— «Почти идеальная» меня не вполне устраивает, — Квоут прижал палец к губам. — А насколько быстро вы можете писать?

Хронист понимающе улыбнулся:

— Быстрее, чем человек может говорить.

Квоут вскинул бровь:

— Хотел бы я на это посмотреть!

Хронист открыл портфель. Достал стопку хорошей белой бумаги и пузырек чернил. Аккуратно разложил все на столе, обмакнул перо в чернила и выжидательно посмотрел на Квоута.

Квоут подался вперед и быстро произнес:

— Аз есмь. Они суть. Она есть. Он был. Они будут.

Перо Хрониста забегало по бумаге. Квоут внимательно следил за ним.

— Я, Хронист, сим удостоверяю, что не умею ни читать, ни писать. Герундий. Отсутствующий. Галка. Кварцит. Интерференция. Трагокуздрение. Лхин та лу сорен хеа. «Молодая вдова из Суральо всюду славилась строгой моралью, часто в церковь ходила, но, увы, угодила…» — Квоут еще сильнее подался вперед, глядя, как Хронист пишет. — Интересно… Ладно, хватит пока.

Хронист снова улыбнулся и протер перо тряпицей. На лежащем перед ним листе красовалась одна-единственная строка непонятных символов.

— Шифр какой-то? — вслух спросил Квоут. — Да еще как аккуратно написано… Могу поручиться, вы нечасто портите бумагу! — Он развернул лист к себе, чтобы получше рассмотреть написанное.

— Я ее никогда не порчу! — надменно ответил Хронист.

Квоут кивнул, не поднимая головы.

— А что значит «трагокуздрение»? — спросил Хронист.

— М-м? А-а! Да ничего. Только что придумал. Просто хотел посмотреть, запнетесь ли вы на незнакомом слове.

Он потянулся, подвинул свой стул поближе к Хронисту.

— Ну ладно, объясните мне, как это читается, и можем начинать.

Хронист замялся:

— Но это же очень сложно… — Он увидел, как нахмурился Квоут, и вздохнул: — Ну, я попробую.

Хронист набрал в грудь побольше воздуха и принялся записывать строчку символов, одновременно объясняя:

— В речи мы используем всего примерно пятьдесят звуков. Каждый из звуков я обозначил символом, состоящим из одного или двух штрихов. Это все звуки. Я, в принципе, мог бы записать текст на языке, которого я вообще не понимаю. — Он указал на страницу. — Вот это — различные гласные.

— Все вертикальные штрихи, — сказал Квоут, пристально вглядываясь в строку.

Хронист запнулся, сбившись с мысли.

— Н-ну… да.

— А согласные, значит, горизонтальные, да? А сочетаются они, видимо, вот так?

Квоут взял перо и написал несколько собственных знаков.

— Хитро! То есть на каждое слово требуется не больше двух-трех…

Хронист молча смотрел на Квоута.

Квоут этого даже не заметил: он был полностью поглощен надписью.

— Если вот это — «аз», значит, вот это — звук «а», — он перешел к тому, что написал Хронист. — Ага, это «э», «о», «и», «у», а это, стало быть, «ы». — Квоут кивнул сам себе и вернул перо Хронисту: — Согласные покажите, пожалуйста.

Хронист послушно принялся писать согласные, называя соответствующие звуки. Через некоторое время Квоут отобрал перо и закончил ряд сам, попросив ошарашенного Хрониста поправить его там, где он ошибется.

Хронист молча смотрел и слушал, пока Квоут дописывал ряд. От начала до конца весь процесс занял минут пятнадцать. Квоут нигде не ошибся.

— Великолепная система, чрезвычайно емкая! — одобрил Квоут. — Очень логичная. Сами придумали?

Хронист долго молчал, не отрывая глаз от рядов символов, написанных на лежащем перед Квоутом листе. Потом, наконец, спросил, как будто не слышал вопроса Квоута:

— Это правда, что вы выучили темью всего за день?

Квоут слегка улыбнулся и отвел глаза:

— О, это старая история, я ее почти и забыл! Вообще-то за полтора. Полтора дня, и бессонную ночь. А почему вы спрашиваете?

— Я про это слышал в университете. Не поверил, конечно… — Он посмотрел на страницу со своим шифром, записанным аккуратным почерком Квоута. — Всю?

Квоут, похоже, был озадачен.

— Что-что?

— Вы выучили весь язык целиком?

— Ой ну что вы! Нет, конечно, — с раздражением ответил Квоут. — Только часть. Значительную часть, это да, но все равно, как можно что-то выучить целиком, тем более язык? — Квоут потер руки. — Ну что, готовы?

Хронист потряс головой, словно приводя мысли в порядок, взял новый лист бумаги и кивнул.

Квоут поднял руку, давая Хронисту понять, что писать пока не надо, и сказал:

— Я эту историю никогда прежде не рассказывал и сомневаюсь, что когда-нибудь расскажу ее еще раз. — Квоут подался вперед. — Прежде чем мы начнем, хочу вам напомнить, что я — из эдема руэ. Мы рассказывали истории еще до сожжения Калуптены. Еще до того как появились книги, в которых истории стали записывать. Еще до того как появилась музыка, которую играют. Когда загорелся первый костер, мы, руэ, уже сидели там и плели рассказы в кругу его неровного света.

Квоут кивнул книжнику:

— Мне известна ваша репутация: вы мастер собирать истории и описывать события. — Взгляд Квоута сделался жестким, как кремень, и колючим, как битое стекло: — Так вот, несмотря на это — не вздумайте менять ни слова в моем рассказе! И если вдруг покажется, что я запутался или сбился, помните, что настоящие истории никогда не ходят самой короткой дорогой.

Хронист торжественно кивнул: он все пытался вообразить себе этот ум, который сумел разобраться в его шифре за долю часа. Ум, способный выучить новый язык за сутки.

Квоут мягко улыбнулся и обвел взглядом зал, как будто стараясь его запомнить. Хронист обмакнул перо в чернила, Квоут опустил взгляд на свои скрещенные руки и сидел молча столько времени, сколько требуется, чтобы сделать три глубоких вдоха.

А потом заговорил.

— Некоторым образом, все началось с того, как я услышал ее пение. Ее голос звенел, сплетаясь с моим собственным. Ее голос был словно портрет ее души: неукротимой, как пламя, колючей, как осколки стекла, сладкой и свежей, как клевер.

Квоут покачал головой:

— Хотя нет. Началось все в университете. Я пришел туда учиться магии, такой, о которой рассказывают в историях. Магии Таборлина Великого. Я хотел узнать имя ветра. Я хотел огонь и молнию. Я хотел получить ответы на десять тысяч вопросов и доступ в их архивы. Но я обнаружил, что университет имеет мало общего с историями, и был страшно разочарован.

Хотя, пожалуй, на самом деле все начинается с того, что привело меня в университет. Внезапные огни в сумерках. Человек с глазами как лед на дне колодца. Запах крови и паленого волоса. Чандрианы…

Он кивнул сам себе:

— Да-да. Полагаю, с этого все и началось. Во многом это история о чандрианах.

Квоут потряс головой, словно избавляясь от каких-то мрачных мыслей.

— Но, видимо, начать следует даже раньше. Если уж это должно быть нечто вроде книги моих деяний, торопиться мне некуда. Стоит потрудиться, чтобы меня запомнили не обязательно исключительно с хорошей стороны, но хотя бы более или менее точно.

Но что сказал бы мой отец, если бы услышал, как я рассказываю историю таким образом? «Начни с начала». Ну хорошо, уж рассказывать так рассказывать!

Квоут подался вперед:

— Насколько я знаю, в начале Алеф соткал мир из безымянной пустоты и дал имена всему сущему. Ну, или обрел имена, которыми все сущее обладало изначально, это зависит от версии истории.

Хронист позволил себе слегка усмехнуться, однако не поднял взгляд от страницы и не перестал писать.

Квоут и сам улыбнулся и продолжал:

— Я вижу, вы смеетесь. Ну хорошо, для простоты предположим, что аз есмь центр мироздания. Поэтому опустим кучу нудных лишних подробностей: эпосы о возникновении и падении империй, саги о подвигах, баллады о трагической любви. И сразу перейдем к единственной повести, которая действительно имеет значение.

Его улыбка стала шире.

— Моей!

Зовут меня Квоут. Имена — важная вещь, они многое говорят о человеке. Я же получил куда больше имен, чем кто-либо имеет право носить.

Адемы зовут меня «Маэдре». В зависимости от произношения, это может означать «пламя», «гром» или «сломанное дерево».

Ну, «пламя» — это понятно, достаточно на меня посмотреть. У меня рыжие, огненно-рыжие волосы. Родись я пару веков назад, меня бы, наверное, сожгли, как демона. Я стригусь коротко, но растут они вихрами. И, если дать им волю, они начинают торчать во все стороны, так что у меня и впрямь такой вид, как будто я охвачен пламенем.

«Гром» — это, пожалуй, из-за мощного баритона, в детстве меня много готовили к сцене.

«Сломанное дерево» никогда не казалось мне чем-то особенно важным. Однако, оглядываясь назад, я могу предположить, что это значение оказалось пророческим, хотя бы отчасти.

Мой первый наставник прозвал меня «Э-лир», потому что я был толковый и знал это. Моя первая настоящая любовница прозвала меня «Дулатор», потому что ей нравилось, как это звучит. Еще меня называли «Шадикар», «Легкая рука» и «Шестиструнный». Звали меня «Квоут Бескровный», «Квоут Мистический», «Квоут Убийца Короля». Все эти имена мною заслужены. Куплены и оплачены.

Но в детстве меня звали Квоутом. Отец однажды объяснил, что это имя означает «знающий».

Ну, конечно, меня еще по-всякому называли. В большинстве случаев — невпопад, хотя не сказать чтобы незаслуженно.

Мне доводилось воровать принцесс у королей, спящих в курганах. Я сжег городок Требон. Я провел ночь с Фелуриан и возвратился живым и в своем уме. Меня выгнали из университета в том возрасте, когда большинство людей только собираются туда поступать. Я бродил при луне дорогами, о которых другие страшатся говорить даже среди бела дня. Я беседовал с богами, любил женщин, писал песни, от которых менестрели плачут.

Возможно, вы обо мне что-то слышали.

Глава 8

Воры, еретики и шлюхи

Если эта история должна хоть отчасти быть похожа на книгу моих деяний, начать следует с начала. С того, кто я и что я на самом деле. А для этого вам следует помнить, что, прежде чем сделаться кем бы то ни было еще, я был одним из эдема руэ.

Вопреки распространенному мнению, отнюдь не все странствующие актеры — эдема руэ. Моя труппа не была толпой оборванцев, которые паясничают на перекрестках ради нескольких пенни и поют песни, чтобы не лечь спать без ужина. Мы были придворные актеры, люди лорда Грейфеллоу. Для большинства городков наш приезд был более важным событием, чем праздник средьзимья и солинадские игры, вместе взятые. Наша труппа обычно путешествовала как минимум на восьми фургонах и включала более двух десятков артистов: актеров и акробатов, музыкантов и фокусников, жонглеров и шутов — мою семью.

Отец мой был лучшим актером и музыкантом, чем все, кого вы видели в своей жизни. У матери моей был прирожденный дар слова. Оба они были очень хороши собой, черноволосые и смешливые. Они были руэ до мозга костей и, в общем, этим все сказано.

Ну, если не считать того, что мать моя, прежде чем войти в труппу, была из знати. Она мне рассказывала, что отец выманил ее из «жуткого, унылого ада» сладкими песнями и еще более сладкими речами. Я мог только предположить, что она имела в виду Три Перекрестка, — мы туда ездили навещать родственников, когда я был совсем маленький. Один раз.

Родители мои так никогда и не поженились по-настоящему — я имею в виду, они так и не дали себе труда официально благословить свои отношения в какой-нибудь церкви. Меня это ничуть не смущает. Друг друга они считали мужем и женой и не видели особого смысла сообщать об этом властям или Богу. Я уважаю их выбор. Сказать по правде, они выглядели куда счастливее и были куда более верны друг другу, чем многие официально женатые пары, которые я повидал с тех пор.

Нашим покровителем был барон Грейфеллоу, и его имя открывало многие двери, которые, как правило, для эдема руэ закрыты. За это мы носили его цвета — зеленое и серое — и заботились о его репутации, куда бы мы ни приходили. Раз в год мы проводили два оборота в его имении, развлекая его и его домашних.

Это было счастливое детство. Я рос как будто посреди вечной ярмарки. Во время долгих перегонов между городами отец, бывало, читал мне всякие знаменитые монологи. Читал он в основном по памяти, и голос его разносился над дорогой на четверть мили. Помню, как сам я читал вслух, подыгрывая ему за второстепенных персонажей. Особенно выразительные отрывки отец предлагал мне прочесть самому, и я научился любви к хорошему слову.

Вдвоем с матерью мы сочиняли песенки. А то еще, бывало, родители разыгрывали романтические диалоги, а я следил за ними по книжке. Для меня это тогда было все равно что игра. Я не понимал, что меня таким образом, исподволь обучают ремеслу.

Ребенком я был любопытным: задавал много вопросов и горел желанием учиться. Поскольку учителями у меня были актеры да акробаты, неудивительно, что я так и не привык бояться уроков, как большинство детей.

Дороги в те дни были куда менее опасны, однако же люди осмотрительные предпочитали путешествовать вместе с нашей труппой, так оно вернее. И они пополняли мое образование. Я нахватался знаний о законах Содружества у бродячего адвоката, который то ли слишком много пил, то ли слишком важничал, чтобы отдавать себе отчет, что читает лекции восьмилетнему мальчишке. Искусству следопыта меня научил охотник по имени Лаклит, который путешествовал с нами почти целое лето.

Про грязные интриги королевского двора я узнал в Модеге от… куртизанки. Как говаривал мой отец, «Щуку всегда называй щукой. Лопату — лопатой. Но шлюху всегда называй «леди». Жизнь у них и без того несладкая, а вежливость еще никому не повредила».

От Гетеры слегка пахло корицей, и в девять лет она почему-то завораживала мое воображение, хотя я и не понимал почему. Она научила меня никогда не делать наедине того, чего я не хотел бы вынести на публику, и предупреждала, чтобы я старался не разговаривать во сне.

Ну и еще был Абенти, мой первый настоящий учитель. Он научил меня большему, чем все остальные, вместе взятые. Если бы не он, я никогда бы не стал тем, кто я есть.

Прошу вас, не вините его за это. Он хотел как лучше.

— Проезжайте-ка дальше, — сказал мэр. — Встаньте за околицей, и никто вас не потревожит, если только вы не станете затевать драк и тащить то, что не ваше. — Он многозначительно взглянул на моего отца. — А завтра отправляйтесь своим веселым путем. Представлений нам тут не надо. От них больше неприятностей, чем они того стоят.

— У нас лицензия есть, — сказал отец, доставая из внутреннего кармана куртки сложенный лист пергамента. — Нам, вообще-то, положено давать представления.

Мэр покачал головой и даже не взглянул на наше письмо о покровительстве.

— От этого люди буянить начинают, — твердо сказал он. — В прошлый раз произошла безобразная свара прямо во время представления. Перепились, перевозбудились… Ребята вышибли двери в городском зале и расколотили столы. А зал-то, между прочим, общественный. Чинить-то потом городу. Расходы-то какие!

К этому времени наши фургоны уже начали привлекать внимание. Трип жонглировал потихоньку. Марион с женой разыгрывали импровизированное представление марионеток. Я наблюдал за отцом из глубины нашего фургона.

— Мы, конечно, не собираемся причинять обид ни вам, ни уж тем более покровителю вашему, — сказал мэр. — Просто наш город не может себе позволить еще одного подобного вечера. В качестве жеста доброй воли я готов вам предложить по медяку на брата — скажем, двадцать пенни — просто за то, что вы поедете своей дорогой и нам тут никаких неприятностей чинить не станете.

А надо понимать, что для каких-нибудь беспризорных оборванцев, живущих впроголодь, двадцать пенни действительно большие деньги, но для нас это было просто оскорбительно. Ему следовало бы заплатить нам сорок за вечернее представление, предоставить в наше распоряжение городской зал, приличный ужин и ночлег в трактире. Ну, от ночлега бы мы, конечно, вежливо отказались: у них там наверняка клопы и блохи, а у нас в фургонах постели чистые.

Возможно, отец был удивлен или оскорблен, но, если так, виду он не подал.

— Собираемся! — крикнул он через плечо.

Трип без особых церемоний рассовал свои камушки по карманам. Марионетки остановились на полушаге и исчезли в коробках. Несколько десятков горожан разочарованно взвыли. Мэр вздохнул с облегчением, достал кошелек и вынул два серебряных пенни.

— Непременно расскажу барону о вашей щедрости, — уклончиво сказал мой отец, когда мэр положил деньги ему в руку.

Мэр застыл, не закончив движения:

— Барону?

— Барону Грейфеллоу. — Отец помолчал, выжидая, когда на лице мэра мелькнет искорка понимания. — Владыке восточных болот, Худумбрана-на-Тирене и Видеконтских холмов. — Отец окинул взглядом горизонт: — Мы же все еще в Видеконтских холмах, да?

— Ну да, — протянул мэр, — но сквайр Семелан…

— А, так мы в землях Семелана! — воскликнул отец, оглядевшись так, будто только теперь сообразил, где находится. — Худощавый такой господин с аккуратной бородкой? — Он потер пальцами подбородок.

Мэр молча кивнул.

— Славный малый, чудный певческий голос. Я с ним встречался прошлой зимой, когда мы занимали барона на средьзимье.

— Ах да, конечно. — Мэр сделал многозначительную паузу. — Разрешение ваше посмотреть можно?

Я следил за мэром, пока он читал письмо. Времени на чтение ушло довольно много: отец не потрудился упомянуть большую часть бароновых титулов, таких, как виконт Монтронский и лорд Треллистонский. В общем, суть в следующем: этот городишко и земли вокруг него действительно принадлежали сквайру Семелану, но сам Семелан был вассалом Грейфеллоу. Короче говоря, Грейфеллоу был капитаном корабля, а Семелан палубу драил да честь отдавал.

Мэр свернул пергамент и вернул его моему отцу:

— Понятно…

И все. Помню, как я был ошеломлен тем, что мэр не извинился и не предложил отцу больше денег.

Отец тоже помолчал, потом продолжал:

— Город в вашей юрисдикции, сэр. Однако выступать мы все равно будем. Либо здесь, либо прямо за околицей.

— Зала не дам! — твердо сказал мэр. — Не хочу, чтобы его снова разнесли.

— Да мы можем и прямо тут выступить, — отец указал на рыночную площадь. — Места тут достаточно, и за околицу никому выходить не придется.

Мэр замялся, хотя я просто не верил своим ушам. Мы действительно иногда выступали прямо на площади, потому что в городе не было ни одного достаточно просторного зала. Два из наших фургонов нарочно были устроены так, что раскладывались в сцену. Но за все свои одиннадцать лет я мог бы пересчитать по пальцам случаи, когда бы нас нарочно заставляли играть на площади. Ну а уж за околицей мы еще ни разу не играли!

Однако же от этого нас избавили. Мэр наконец кивнул и жестом подозвал моего отца поближе. Я выскользнул из фургона с другой стороны, подошел поближе и успел расслышать конец фразы:

— Народ-то у нас богобоязненный. Так чтобы ничего вульгарного или там ереси какой. А то с предыдущей труппой, что тут побывала, мы лиха хлебнули сполна: две драки, у людей белье с веревок попропадало, а одна из Брэнстоновых дочек в интересном положении теперь.

Я буквально вышел из себя. Я все ждал, когда же отец с присущей ему язвительностью объяснит этому мэру, в чем разница между простыми бродячими лицедеями и эдема руэ. Мы не воруем. И никогда не допустим, чтобы ситуация настолько вышла из-под контроля, чтобы какие-то пьянчуги разнесли зал, где мы выступаем.

Но отец ничего такого не сказал, только кивнул и вернулся назад к фургону. Он махнул рукой, и Трип вновь принялся жонглировать. Марионетки тоже вынырнули из коробок.

Он обошел фургон и увидел, что я стою, прячась за лошадьми.

— Судя по твоему виду, ты все слышал, — сказал он, криво усмехаясь. — Идем, мой мальчик. Он заслуживает высшей оценки — не за любезность, так хоть за честность. Он просто сказал вслух то, что прочие люди думают про себя. А ты как думал, почему, когда мы расходимся по своим делам в большом городе, я велю людям держаться по двое?

Я понимал, что это правда. И все равно, мальчишке проглотить такую пилюлю было нелегко.

— Двадцать пенни! — уничтожающе бросил я. — Будто милостыню подал!

Вот что самое трудное в том, чтобы расти одним из эдема руэ. Мы повсюду чужие. Многие видят в нас бродяг и голодранцев, другие считают нас немногим лучше воров, еретиков и шлюх. Когда тебя обвиняют в том, в чем ты невиновен, это нелегко, но еще хуже, когда на тебя смотрят свысока олухи, отродясь не прочитавшие ни единой книги и не бывавшие дальше двадцати миль от места, где родились.

Отец расхохотался и потрепал меня по голове:

— Ты бы лучше пожалел его, мальчик мой! Мы-то завтра уедем своей дорогой, а ему-то до гроба придется жить с самим собой!

— Невежественный пустомеля! — с горечью бросил я.

Отец твердо положил руку мне на плечо, давая понять, что я сказал достаточно.

— Думаю, это оттого, что Атур рядом. Завтра двинемся на юг: там и пастбища зеленее, и народ подобрее, и девушки милее!

Он развернулся в сторону фургона, приложил ладонь к уху и ткнул меня локтем в бок.

— Я все слышу! — пропела матушка из-за стенки. Отец ухмыльнулся и подмигнул мне.

— Ну и что ставить будем? — спросил я у отца. — Ничего вульгарного, имей в виду! Народ-то у них богобоязненный.

Он посмотрел на меня:

— А ты бы что выбрал?

Я крепко задумался.

— Я бы взял что-нибудь из Брайтфилдовского цикла. «Как закалялся путь», что-нибудь вроде этого.

Отец поморщился:

— Так себе пьеса.

Я пожал плечами:

— А они не увидят разницы. К тому же там то и дело Тейлу поминают, тут уж никто не скажет, что пьеса вульгарная. — Я посмотрел на небо: — Главное, чтобы дождь не ливанул посреди представления.

Отец взглянул на тучи:

— Ливанет непременно. Ничего, бывают вещи и похуже, чем играть под дождем.

— Например, играть под дождем и получить плату шимами? — спросил я.

Тут торопливым шагом подошел мэр. Лоб у него блестел от пота, он слегка отдувался, как будто бегом бежал.

— Я тут потолковал кое с кем из совета, и мы решили, что ничего, можете играть и в зале, если хотите.

Языком тела отец владел безукоризненно. Было совершенно очевидно, что он оскорблен, однако вежливость не позволяет ему сказать об этом прямо.

— Я, право, не хотел бы вас обременять…

— Нет-нет, что вы, что вы! На самом деле, я настаиваю!

— Ну хорошо, раз уж вы настаиваете…

Мэр улыбнулся и торопливо удалился.

— Ну-у, чуток получше, — вздохнул отец. — Пояса пока что затягивать не придется.

— По полпенни с головы! Да-да. Кто без головы, проходит задаром! Спасибо, сэр.

На входе стоял Трип. Его дело было следить, чтобы никто не пролез бесплатно.

— По полпенни с головы! Хотя, судя по розовым щечкам вашей дамы, с вас, пожалуй, следовало бы взять как за полторы головы. Хотя это, конечно, не мое дело…

Трип был остер на язык, острее всех в труппе. Так что он лучше всего подходил для работы, где требовалось следить, чтобы никто не попытался отболтаться или проломиться силой. В своем серо-зеленом шутовском трико Трип мог ляпнуть вообще что угодно, и это сошло бы ему с рук.

— Здрасьте, мамочка! Нет, за малого платить не надо, но, если начнет орать, либо сразу дайте ему титьку, либо выйдите с ним из зала.

Трип тараторил не умолкая.

— Да-да, по полпенни. Нет, сэр, пустоголовым скидки не положено!

Смотреть, как работает Трип, можно было до бесконечности, однако мое внимание в основном занимал фургон, въехавший в городок с противоположной стороны четверть часа тому назад. Мэр долго о чем-то препирался со стариком, который им управлял, а потом умчался прочь. Теперь я увидел, как мэр возвращается к фургону в сопровождении здоровенного дылды с длинной дубинкой — местного констебля, если я не ошибся.

Любопытство взяло надо мной верх, и я принялся пробираться к фургону, стараясь не попадаться на глаза. К тому времени как я подошел достаточно близко, мэр и старик снова спорили. Констебль стоял поблизости, сердитый и встревоженный.

— Я ж вам говорю, нет у меня никакой лицензии! Мне и не нужна лицензия. Что вы, с коробейника лицензию требовать станете? С лудильщика?

— Вы не лудильщик! — заявил мэр. — И не пытайтесь выдать себя за лудильщика!

— Я себя ни за кого выдавать не пытаюсь! — возразил старик. — Я и лудильщик, и коробейник, и много кто еще. Я арканист, дубина вы стоеросовая!

— Вот именно! — упрямо отвечал мэр. — У нас тут народ богобоязненный. И всяких темных сил, которые лучше оставить в покое, нам тута не надо! И всяких неприятностей, которые бывают от вашего брата.

— От нашего брата? — переспросил старик. — Да что вы знаете про нашего брата? В здешних краях небось ни одного арканиста лет пятьдесят не бывало!

— Оно и к лучшему. Поворачивайте-ка оглобли да проваливайте восвояси!

— Ну да, конечно, стану я под дождем ночевать из-за вашей тупоголовости! — с жаром отвечал старик. — На то, чтобы снять комнату или заниматься своим делом на улицах, мне вашего разрешения не требуется. А теперь убирайтесь прочь, а не то воочию увидите, какие неприятности бывают от «нашего брата»!

На лице мэра мелькнул было страх, тут же вытесненный негодованием. Он махнул через плечо констеблю.

— Значит, будете ночевать в кутузке за бродяжничество и угрожающее поведение! А утром отпустим и поедете себе дальше, коли научитесь разговаривать культурно.

Констебль двинулся в сторону фургона, опасливо держа дубинку наготове.

Старик стоял на своем. Он вскинул руку. Передние углы фургона засветились густо-красным светом.

— Не подходите! — угрожающе сказал он. — Не то худо будет!

Сперва я удивился, потом сообразил, что странный свет исходит от пары симпатических ламп, которые старик повесил у себя в фургоне. Мне уже доводилось видеть такую лампу в библиотеке лорда Грейфеллоу. Они ярче газовых, горят ровнее свечей или обычных ламп и к тому же практически вечные. И ужасно дорогие вдобавок. Я мог бы поручиться, что в этом городишке про такие лампы никто и не слыхивал, не говоря уж о том, чтобы видеть своими глазами.

Когда свет начал разгораться, констебль застыл как вкопанный. Но, поскольку больше ничего не произошло, он стиснул зубы и снова направился к фургону.

Лицо у старика сделалось встревоженным.

— Погодите минуточку, — сказал он. Красный свет из фургона начал угасать. — Мы же не хотим, чтобы…

— Захлопни пасть, старый пердун! — рявкнул констебль. Он ухватил арканиста за локоть, как будто руку в печку сунул. Но видя, что ничего не случилось, улыбнулся и осмелел. — Не думай, что я постесняюсь шарахнуть тебя по башке, чтобы ты не творил своих дьявольских штучек!

— Молодчина, Том! — сказал мэр, буквально исходя облегчением. — Тащи его в кутузку, а потом пошлем кого-нибудь за фургоном.

Констебль ухмыльнулся и заломил старику руку. Арканист согнулся пополам и коротко, болезненно ахнул.

Из своего укрытия мне было хорошо видно, как на лице арканиста тревога сменилась болезненной гримасой, а потом гневом, все в одну секунду. Я увидел, как губы у него шевельнулись.

Вдруг откуда ни возьмись налетел яростный порыв ветра, как будто ни с того ни с сего грянула буря. Ветер качнул фургон старика, он побалансировал на двух колесах, прежде чем снова рухнул на все четыре. Констебль пошатнулся и упал, как пораженный дланью Божией. Даже там, где прятался я, примерно в тридцати футах оттуда, ветер был так силен, что я невольно шагнул вперед, словно меня грубо толкнули в спину.

— Прочь! — гневно вскричал старик. — И не тревожьте меня более! А не то я заставлю вашу кровь вспыхнуть огнем и наполню вас страхом, подобным льду и железу!

Слова эти были мне чем-то знакомы, я только никак не мог вспомнить, где я их слышал.

Мэр с констеблем повернулись и опрометью бросились бежать, кося глазом, как испуганные лошади.

Ветер улегся так же стремительно, как и поднялся. Внезапный порыв ветра длился не более пяти секунд. Поскольку вся деревня столпилась около зала, вряд ли это кто-нибудь видел, кроме меня, констебля да осликов старика, которые мирно и невозмутимо стояли в своей упряжи.

— Избавьте это место от вашего гнусного присутствия! — буркнул арканист себе под нос, провожая взглядом беглецов. — Силой своего имени повелеваю вам!

Я наконец сообразил, отчего эти слова казались мне такими знакомыми. Он цитировал строчки из сцены изгнания бесов из «Деоники». Мало кто знает эту пьесу.

Старик обернулся к своему фургону и принялся импровизировать:

— Волей моей станете вы как масло в жаркий день! Волей моей станете вы как поэт с душой священника! Лимонным кремом начиню я вас и выкину в окошко!

Он сплюнул:

— У-у, ублюдки!

Его раздражение, похоже, миновало, и он шумно, тяжко вздохнул.

— Ну что ж, могло быть куда хуже, — пробормотал старик, потирая плечо, вывернутое констеблем. — Как вы думаете, не вернутся ли они с толпой народа?

Я подумал было, что старик обращается ко мне. Потом сообразил, в чем дело. Он разговаривал с осликами.

— Вот и я так не думаю. Однако же мне уже случалось ошибаться. Ну что, остановимся на окраине и подберем последний овес?

Он забрался в фургон сзади и вернулся с широким ведром и почти пустым джутовым мешком. Вытряхнул в мешок содержимое ведра. Результат его явно разочаровал. Он взял горсточку себе, а ведро подвинул ногой осликам.

— Ну, что вы на меня так смотрите? — сказал он им. — Все мы на голодном пайке! К тому же вы-то и травки пощипать можете.

Он погладил ослика и принялся всухомятку уминать плющеный овес, время от времени выплевывая шелуху.

Мне сделалось ужасно грустно: бедный старик скитается один по дорогам, и поговорить-то ему не с кем, кроме собственных ослов! Эдема руэ тоже несладко живется, но мы по крайней мере не одни. А этот человек был один-одинешенек.

— Да, ребятки, далеконько мы забрались от цивилизации! Те, кому я нужен, мне не доверяют, а те, кто мне доверяет, не могут себе позволить мои услуги.

Старик заглянул в свой кошелек:

— Осталось полтора пенни, так что выбор у нас невелик. Что мы предпочтем: вымокнуть сегодня или остаться голодными завтра? Заработать тут не выйдет, так что придется выбирать: либо одно, либо другое.

Я высунулся из-за угла дома, чтобы прочитать то, что написано на боку старикова фургона. Там говорилось следующее:

«АБЕНТИ: НЕПРЕВЗОЙДЕННЫЙ АРКАНИСТ!

Писарь. Химик. Зубной врач. Непревзойденный пивец.

Редкие товары. Ищу воду с помощью лозы. Лечу любые хвори.

Отыскиваю потерянное. Чиню испорченное.

Гороскопов не составляю. Приворотными зельями не торгую. Порчу не навожу».

Абенти заметил меня, как только я показался из-за дома, за которым прятался.

— Привет! Чем могу служить?

— А у вас «певец» с ошибкой написано, — заметил я.

Он, похоже, удивился.

— Да это шутка такая, — объяснил он. — Я же не певец, я просто еще и эль варю временами.

— А-а! — кивнул я. — Понятно.

Я вынул руку из кармана:

— Продайте мне чего-нибудь на один пенни!

Его, похоже, разбирал смех и любопытство одновременно.

— А чего тебе надо?

— А лациллиум у вас есть?

За последний месяц мы раз десять ставили «Благородного Фариена», и в моей детской голове кишели интриги и убийства.

— Ты что, боишься, что тебя кто-нибудь отравит? — спросил он, несколько ошеломленный.

— Вообще-то нет. Но сдается мне, что, если ждать до тех пор, пока обнаружишь, что тебе нужно противоядие, добывать его будет уже поздновато.

— Ну, пожалуй, я бы мог продать тебе лациллиума на один пенни, — сказал он. — Это как раз будет нужная доза на человека твоего роста. Однако лациллиум сам по себе — опасная штука. Он помогает далеко не от всех ядов. А если принять его некстати, он может серьезно навредить.

— У-у, — сказал я. — А я и не знал.

В пьесе лациллиум фигурировал как надежная панацея от всего подряд.

Абенти задумчиво приложил палец к губам:

— А можешь ли ты пока что ответить мне на один вопрос?

Я кивнул.

— Чья это там труппа?

— Ну, в каком-то смысле моя, — сказал я. — Но вообще-то это труппа моего отца, потому что он там всем заправляет и решает, куда нам ехать дальше. И в то же время — барона Грейфеллоу, потому что он наш покровитель. Мы люди барона Грейфеллоу.

Старик посмотрел на меня с усмешкой:

— Я про вас слышал. Хорошая труппа. Вы пользуетесь хорошей репутацией.

Я кивнул, не видя смысла в ложной скромности.

— Как ты думаешь, заинтересует ли твоего отца моя помощь? — спросил он. — Не могу сказать, что я такой уж хороший актер, но иметь меня под боком весьма полезно. Я могу изготовлять грим и румяна без применения свинца, ртути и мышьяка. Могу быстро и чисто устроить яркое освещение. Разноцветное, если надо.

Долго раздумывать мне не пришлось. Свечи дороги и гаснут от сквозняков, факелы коптят, воняют и грозят пожаром. Ну а про опасность грима в труппе всякий знал с малолетства. Трудно сделаться старым, опытным актером, когда каждые три дня мажешь лицо ядом и к двадцати пяти годам сходишь с ума.

— Возможно, я несколько превышаю свои полномочия, — сказал я, протягивая ему руку, — но позвольте мне первым приветствовать вас в нашей труппе!

Поскольку я стремлюсь поведать о своей жизни и деяниях честно и непредвзято, не могу не упомянуть о том, что я пригласил Бена в труппу отнюдь не из чистого альтруизма. Нет, качественный грим и хорошее освещение нам действительно пришлись весьма кстати. Правда и то, что мне просто сделалось жаль одинокого старика, скитающегося по дорогам.

Но прежде всего меня разобрало любопытство. Я видел, как Абенти сделал нечто, чему я не находил объяснений, нечто удивительное и загадочное. Я не про трюк с симпатическими лампами. Это-то я распознал с первого взгляда: обычная показуха, фокус, призванный произвести впечатление на невежественную публику.

Но вот то, что он сделал потом, было нечто совсем иное. Он призвал ветер — и ветер явился на зов. Это была магия. Настоящая магия. Магия вроде той, про какую я слышал в историях про Таборлина Великого. Магия, в которую я не верил лет с шести. А теперь не знал, чему верить.

И я пригласил его к нам в труппу, надеясь получить ответы на свои вопросы. Тогда я этого еще не знал, но я искал имя ветра.

Глава 9

В фургоне у Бена

Абенти был первый арканист, которого я встретил в своей жизни — странная и завораживающая личность с точки зрения мальчика. Он разбирался во всех науках: ботанике, астрономии, психологии, анатомии, алхимии, геологии, химии…

Бен был дородный, с живыми, блестящими глазами, которые быстро перескакивали с одного на другое. Вдоль затылка у него шла полоса темных седеющих волос, но бровей у него не было (это мне в нем запомнилось больше всего). Точнее, брови-то были, только они не успевали отрасти после того, как он в очередной раз их спалит во время какого-нибудь алхимического опыта. От этого вид у него был вечно удивленный и насмешливый одновременно.

Говорил он негромко, много смеялся и никогда не демонстрировал свое остроумие за чужой счет. Бранился он, как пьяный матрос, сломавший ногу, но исключительно на своих осликов. Осликов звали Альфа и Бета, и Абенти кормил их морковкой и кусочками сахара, когда думал, что никто этого не видит. Особенное пристрастие он питал к химии, и отец говорил, что не встречал человека, который бы варил более качественный самогон.

Со второго дня, как он присоединился к труппе, я повадился ездить в его фургоне. Я задавал вопросы, он отвечал. Потом он просил что-нибудь спеть, и я бренчал ему на лютне, которую заимствовал в отцовском фургоне.

Временами он и сам принимался петь. У него был звонкий, бесшабашный тенор, который то и дело уходил в сторону, ища ноты там, где их нет. Чаще всего он при этом останавливался и смеялся над собой. Бен был хороший человек и ничуть не важничал.

Вскоре после того как Абенти присоединился к труппе, я спросил у него, что значит быть арканистом.

Он посмотрел на меня задумчиво:

— Ты когда-нибудь встречал арканистов?

— Ну, мы как-то раз наняли одного в дороге, чтобы починить треснувшую ось… — я задумался, вспоминая. — Он ехал в глубь страны с рыбным обозом.

Абенти только рукой махнул:

— Да нет, мальчик! Я про настоящих арканистов говорю. Не про бедолагу, который таскается по дорогам с обозами и накладывает чары холода, чтобы мясо не протухло.

— А в чем разница? — спросил я, чувствуя, что он ждет этого вопроса.

— Ну-у, — протянул он, — это долго объяснять…

— Нестрашно, — сказал я, — у меня нет ничего, кроме времени, зато времени у меня предостаточно!

Абенти взглянул на меня оценивающе. Я этого ждал. Его взгляд говорил: «Ты выглядишь как ребенок, а говоришь как большой». Я надеялся, что он скоро к этому привыкнет. Когда с тобой говорят, как с ребенком, это очень надоедает, даже если ты и в самом деле ребенок.

Он вздохнул.

— Понимаешь, знать пару фокусов — это еще не значит быть арканистом. Возможно, такие люди умеют вправлять кости или читать на древневинтийском. Может быть, они даже немного владеют симпатией…

— Симпатией? — как можно вежливей перебил я.

— Ну, ты бы, наверное, назвал это «магией», — нехотя сказал Абенти. — Хотя на самом деле это не магия. — Он пожал плечами. — И все равно, даже владение симпатией еще не делает тебя арканистом. Настоящий арканист — это тот, кто поднялся на вершины арканума в университете.

Услышав про арканум, я тотчас ощетинился парой дюжин новых вопросов. Может, пара дюжин — это и немного, но, если добавить их к полусотне вопросов, которые всегда были при мне, куда бы я ни шел, я уже готов был лопнуть. И, если я промолчал и не стал перебивать Абенти, то лишь могучим усилием воли.

Абенти, однако, обратил внимание на мою реакцию:

— Ага, про арканум ты, значит, уже слышал? — Его это как будто позабавило. — Ну, тогда расскажи, что же ты слышал.

Мне только того было и надо!

— Один мальчишка в Темпер-Глене мне рассказывал, что будто, если тебе отрежут руку, то в университете ее могут пришить заново. Это правда? В некоторых историях говорится, что Таборлин Великий пришел в университет, чтобы выучить имена всех вещей. И там есть библиотека в тысячу книг. Что, их правда так много?

Он ответил на последний вопрос — остальные я выпалил так быстро, что он и сказать ничего не успел.

— Да нет, их там куда больше тысячи. Десятью десять тысяч книг. И даже больше. Там столько книг, что и за всю жизнь не прочесть…

Голос у Абенти сделался грустным и задумчивым.

Больше книг, чем я могу прочесть? В это мне как-то не верилось.

А Бен продолжал:

— Те люди, которых ты встречаешь в обозах — заклинатели, следящие, чтобы продукты не испортились, лозоходцы, предсказатели, жабоглотатели, — все это не настоящие арканисты, так же как не все бродячие актеры — эдема руэ. Они, возможно, чуть-чуть разбираются в алхимии, в симпатии, в медицине. — Он покачал головой. — Но это не арканисты! Очень многие притворяются арканистами. Они носят мантии и напускают на себя важный вид, чтобы воспользоваться невежеством легковерных. Но настоящего арканиста отличить проще простого.

Абенти снял через голову тонкую цепочку и протянул ее мне. Так я впервые увидел арканический гильдер. На вид в нем ничего особенного не было: просто плоская свинцовая лепешка с выбитой на ней непонятной надписью.

— Вот, это настоящий гильте. Ну, или гильдер, если тебе так больше нравится, — несколько самодовольно пояснил Абенти. — Это единственный надежный способ проверить, кто арканист, а кто нет. Вот твой отец попросил меня показать гильдер, прежде чем разрешил присоединиться к труппе. Это говорит о том, что он человек опытный. — Он взглянул на меня с напускным равнодушием. — Что, не нравится?

Я скрипнул зубами и кивнул. Как только я дотронулся до гильдера, рука онемела. Мне было любопытно разглядеть надписи с обеих сторон, но через пару вдохов рука у меня онемела уже до плеча, словно я ее отлежал за ночь. Интересно, а онемеет ли все тело, если за него держаться достаточно долго?

Этого мне выяснить не удалось: фургон подпрыгнул на кочке, и моя онемевшая рука едва не выронила гильдер Абенти на подножку фургона. Абенти подхватил гильдер и, хмыкнув, снова надел его на шею.

— Как же вы это выдерживаете? — спросил я, изо всех сил растирая онемевшую кисть.

— Такое происходит только с другими, — объяснял Абенти. — Для своего владельца гильдер просто теплый на ощупь. Вот так и можно определить разницу между арканистом и тем, кто просто умеет находить воду или предсказывать погоду.

— Как наш Трип, — заметил я. — Он в кости семерки выкидывает.

— Ну, это дело другое! — рассмеялся Абенти. — Не настолько необъяснимое, как природный дар.

Он поудобнее развалился на сиденье.

— Может, оно и к лучшему. Пару сотен лет назад, если за человеком замечали природный дар, он был, считай, покойник. Тейлинцы называли это «демонской меткой», таких людей сжигали на костре.

Похоже, Абенти ударился в мрачность.

— Ну, нам пару раз пришлось Трипа из тюрьмы выручать, — сказал я, пытаясь обратить дело в шутку. — Однако же сжигать его никто не собирался!

Абенти устало улыбнулся:

— Подозреваю, у Трипа просто кости с секретом. Ну или особая ловкость рук, которая, вероятно, распространяется еще и на карты. Спасибо, что предупредил заранее, конечно. Однако же природный дар — это нечто совсем другое.

Я терпеть не мог, когда со мной разговаривают этак свысока.

— Да Трип плутовать не станет даже под страхом смертной казни! — сказал я несколько резче, чем собирался. А поддельные кости от нормальных в труппе любой отличить умеет. Трип просто выкидывает семерки. Не важно, чьими костями он играет, он выкидывает семерки. И если за него кидает кто-то другой, тот человек тоже выкидывает семерки. Да что там: стоит ему толкнуть стол, на котором валяются кости — бац, семерка!

— Хм-м… — Абенти кивнул своим мыслям. — Ну, прошу прощения. Это действительно похоже на природный дар. Любопытно было бы взглянуть…

Я кивнул.

— Захватите свои кости. А то мы ему уже несколько лет играть не разрешаем.

Тут мне пришла в голову одна мысль.

— А может, оно уже и не действует.

Он пожал плечами:

— Настоящий дар так легко не уходит! Вот, когда я был ребенком, у нас в Стаупе был молодой человек с природным даром. Он умел обращаться с растениями. — Абенти перестал улыбаться, глядя перед собой на что-то, чего я не видел. — Бывало, у всех помидоры только зацветают, а у него уже красные. И тыква у него была крупнее и слаще, и виноград превращался в вино, не успев попасть в бутылку… — Он умолк, по-прежнему глядя в пространство.

— И что, его сожгли? — спросил я с безжалостным детским любопытством.

— Чего? Да нет, нет, конечно! Я не настолько стар, — он зыркнул на меня с напускной суровостью. — Просто была засуха, и его выгнали из городка. Его бедная матушка была в великом горе.

Мы ненадолго умолкли. Мне было слышно, как впереди, через два фургона от нас, Терен с Шанди репетируют отрывки из «Свинопаса и соловья».

Абенти тоже прислушался от нечего делать. Когда Терен сбился на середине монолога в саду, я снова обернулся к нему.

— А на актеров в университете учат? — спросил я.

Абенти покачал головой. Мой вопрос его слегка позабавил.

— Там учат многому, но не этому.

Я посмотрел на Абенти и увидел, что он следит за мной. В глазах у него прыгали чертики.

— А меня вы можете научить чему-нибудь из того, чему там учат? — спросил я.

Он улыбнулся. Вот так все и вышло, легко и просто.

Абенти по очереди обучил меня основам всех наук. Несмотря на то что больше всего он любил химию, он верил во всестороннее образование. Я научился пользоваться секстаном, компасом, логарифмической линейкой, счетами. А главное, я научился обходиться без всего этого.

Не прошло и оборота, как я научился определять все химикаты, что были у него в фургоне. Через два месяца я научился выгонять спирт такой крепости, что его нельзя было пить, перевязывать раны, вправлять кости и диагностировать сотни заболеваний на основании их симптомов. Я выучил процесс приготовления четырех разных афродизиаков, трех противозачаточных составов, девяти средств от импотенции и двух зелий, которые назывались просто «девичий помощник». Насчет назначения этих последних Абенти отвечал уклончиво, но у меня были кое-какие подозрения.

Я заучил состав дюжины ядов и кислот и сотни лекарств и панацей — некоторые из них даже помогали. Я вдвое расширил свои познания в области растений — если не на практике, то в теории. Абенти повадился звать меня Рыжим. Я стал звать его Беном и перешел на ты — сперва из мести, потом в знак дружбы.

Только теперь, много лет спустя, я, наконец, понимаю, как старательно Бен готовил меня к тому, что ждало меня в университете. Он делал это весьма тонко. Один или два раза в день, в ходе обычных занятий, Бен давал мне небольшое ментальное упражнение, которое я должен был выполнить прежде, чем мы пойдем дальше. Он заставлял меня играть в тирани без доски, отслеживая продвижение фишек в уме. Или, например, останавливался посреди разговора и заставлял меня повторить все, сказанное за последние несколько минут, слово в слово.

Это был куда более высокий уровень, чем простое запоминание, в котором я упражнялся для сцены. Мой разум приучался работать в различных направлениях, рос и креп. Я испытывал то же самое, что чувствует тело после того, как целый день колешь дрова, или плаваешь, или занимаешься любовью. Ты испытываешь усталость, истому и ощущаешь себя чуть ли не богом. Вот примерно это самое я и чувствовал, не считая того, что это не тело, а разум мой уставал и расширялся, млел в истоме и набирал силу. Я буквально чувствовал, как мой ум мало-помалу пробуждается.

И чем дальше, тем больше я набирал скорость, словно вода, размывающая песчаную плотину. Не знаю, известно ли вам, что такое геометрическая прогрессия, но это лучший способ описать то, что происходило. И все это время Бен давал мне ментальные упражнения — я подозревал, что он придумывает их нарочно, из чистой вредности.

Глава 10

Алар и несколько камешков

Бен показал мне грязный булыжник размером чуть побольше его кулака:

— Что будет, если я выпущу его из руки?

Я поразмыслил. Простые вопросы, задаваемые на уроках, редко оказывались простыми. Но наконец я дал очевидный ответ:

— Вероятно, он упадет.

Бен приподнял бровь. Последние несколько месяцев я отнимал у него слишком много времени, и потому он никак не успевал в очередной раз сжечь себе брови.

— Вероятно? Ты, мальчик, говоришь как софист. А что, раньше он не всегда падал?

Я показал ему язык.

— А ты не пытайся меня подтолкнуть к неверному выводу! Это ложный довод, ты ж меня сам этому учил.

Он ухмыльнулся:

— Молодец! Ну а справедливо ли будет сказать, что ты веришь, что он упадет?

— В целом справедливо.

— Так вот, я хочу, чтобы ты поверил, что, когда я его отпущу, он взлетит.

Он улыбался все шире.

Я напрягся. Это было похоже на ментальную гимнастику. Некоторое время спустя я кивнул:

— Поверил.

— Хорошо поверил?

— Ну… не очень, — сознался я.

— А мне надо, чтобы ты поверил, что этот камень улетит. Поверь в это такой верой, которая способна двигать горами и сотрясать деревья!

Он помолчал и, похоже, выбрал другой подход.

— Ты в Бога веришь?

— В Тейлу-то? Ну, вроде да…

— Этого недостаточно. А в родителей своих ты веришь?

Я слегка улыбнулся:

— Иногда. Прямо сейчас-то я их не вижу!

Он фыркнул и снял с крюка хлыст, которым обычно погонял Альфу и Бету, когда те начинали лениться:

— Ну, э-лир, а в эту-то штуку ты веришь?

Он называл меня «э-лиром», только когда считал, что я нарочно упрямствую. Он сунул хлыст мне под нос.

В глазах у него вспыхнул нехороший огонек. Я решил не искушать судьбу.

— Верю!

— Хорошо!

Он звонко щелкнул хлыстом по борту фургона. Альфа развернула одно ухо на звук: явно не могла понять, ей это адресовано или нет.

— Вот такая-то вера мне и нужна. Это называется «алар» — вера, какой ты веришь в бич. Так вот, когда я отпущу этот камень, он возьмет и улетит прочь, как птичка.

Он помахал хлыстом у меня перед носом:

— И смотри мне, никакой дурацкой философии, а не то пожалеешь, что ввязался в эти игры!

Я кивнул. Я опустошил свой разум с помощью одного из приемов, которым уже успел научиться, и сосредоточился на том, чтобы поверить. Я так старался, что весь вспотел.

Минут, наверное, через десять я снова кивнул.

Он отпустил камень. Камень упал.

У меня начинала болеть голова.

Он подобрал камень.

— Ты веришь, что он взлетел?

— Нет! — буркнул я, потирая виски.

— Правильно. Он не взлетел. Никогда не пытайся себя одурачить, заставляя видеть то, чего не существует. Грань тут чрезвычайно тонкая, однако симпатия — искусство не для слабых духом.

Он снова поднял камень.

— Веришь, что он взлетит?

— Так не взлетел же!

— Не важно. Попробуй еще раз.

Он потряс камнем:

— Алар есть краеугольный камень симпатии. Если ты собираешься навязывать миру свою волю, ты обязан контролировать то, во что ты веришь!

Я пробовал еще и еще. Это было самое трудное, что я когда-либо делал. У меня ушел на это почти целый день.

И вот наконец Бен смог уронить камень, а я сумел сохранить твердую веру в то, что камень не упадет, невзирая на то что все свидетельствовало об обратном.

Я услышал глухой стук камня и посмотрел на Бена.

— Получилось! — невозмутимо сообщил я, изрядно довольный собой.

Он взглянул на меня краем глаза, как будто не вполне мне поверил, но признаваться в этом не хотел. Рассеянно потыкал в камень ногтем, потом пожал плечами и поднял его снова.

— А теперь мне нужно, чтобы ты поверил, что камень упадет и не упадет, когда я его отпущу!

Он ухмыльнулся.

В тот вечер спать я лег поздно. У меня шла носом кровь, и я самодовольно улыбался. Я свободно верил в две противоположные вещи одновременно и позволил их диссонансу убаюкать меня.

Быть способным думать две несопоставимых мысли одновременно, помимо того, что было на удивление продуктивно, оказалось похожим на то, чтобы петь в одиночку на два голоса. Это сделалось моей излюбленной забавой. Через пару дней практики я научился петь трио. Вскоре я овладел ментальным эквивалентом карточных фокусов и жонглирования ножами.

Было и много иных уроков, хотя не настолько основополагающих, как обучение алару. Бен научил меня «каменному сердцу» — ментальному упражнению, которое позволяет отвлечься от своих эмоций и предрассудков и свободно размышлять обо всем, о чем пожелаешь. Бен сказал, что человек, по-настоящему овладевший «каменным сердцем», способен не пролить ни слезинки на похоронах родной сестры.

Еще он научил меня игре, которая называется «поиски камня». Смысл игры в том, чтобы одна часть твоего разума спрятала воображаемый камень в воображаемой комнате. А потом надо заставить вторую, отдельную часть своего разума этот камень искать.

С практической точки зрения эта игра учит ценному контролю над своим разумом. Если ты способен играть в поиски камня по-настоящему, значит, у тебя стальной алар, как раз такой, какой необходим для симпатии.

Однако, хотя быть способным думать о двух вещах одновременно действительно ужасно удобно, процесс обучения этому выглядит как минимум обескураживающе, а временами и довольно жутко.

Помнится, как-то раз я искал камень почти час, прежде чем снизошел до того, чтобы спросить у второй половины себя, куда же я его спрятал, и только тогда узнал, что никакого камня вовсе не было. Я просто решил проверить, долго ли я буду искать, прежде чем сдамся. Случалось ли вам злиться на себя и смеяться над собой одновременно? Интересное ощущение — чтобы не сказать больше.

В другой раз я попросил подсказки — и дело кончилось тем, что я сам принялся издеваться над собой. Неудивительно, что большинство арканистов несколько эксцентричные, а то и совсем чокнутые. Как и говорил Бен, симпатия — это не для слабых духом.

Глава 11

Связывание железа

Я сидел в задней части фургона Абенти. Для меня это было замечательное место, населенное сотней пузырьков и свертков, насыщенное тысячей запахов. Обычно для моего юного ума это место было занятнее, чем тележка лудильщика — но не сегодня.

Прошлой ночью лил сильный дождь, и дорогу совсем развезло. Поскольку торопиться труппе было особенно некуда, мы решили переждать пару деньков, пока дороги не подсохнут. Дело это вполне обычное, и произошло это как раз в самый подходящий момент, когда Бен решил сделать новый шаг в моем образовании. Поэтому я сидел за деревянным письменным столом в глубине Бенова фургона и злился оттого, что впустую теряю время, выслушивая рассуждения о том, что я уже и так знаю.

Очевидно, мои мысли отражались у меня на лице, потому что Абенти вздохнул и сел рядом со мной.

— Не совсем то, чего ты ждал, а?

Я слегка расслабился, зная, что этот тон сулит мне временное избавление от нудных лекций. Он взял пригоршню железных драбов, что лежали на столе, и принялся задумчиво ими побрякивать.

Потом посмотрел на меня:

— Скажи, жонглировать ты научился сразу? Пятью мячами одновременно? И ножами тоже?

Я вспомнил и слегка покраснел. Поначалу Трип не позволил мне взять даже три мяча. Заставил жонглировать сперва двумя. И даже их я пару раз уронил. Я так и сказал Бену.

— Во-от! — сказал Бен. — Освой сперва этот трюк, а тогда уже можешь учиться следующему.

Я думал, что он встанет и продолжит урок, но он остался сидеть.

Вместо этого он протянул мне пригоршню железных драбов:

— Что ты о них знаешь? — Он позвенел монетками в горсти.

— В каком смысле? — уточнил я. — С точки зрения физики, химии, истории?..

— Истории! — усмехнулся он. — Порази меня своим знанием исторических подробностей, э-лир.

Я как-то раз его спросил, что значит «э-лир». Он ответил, что это означает «умный», но мне не понравилось, как у него дернулись губы, когда он это сказал.

— Много лет назад люди, которые…

— Много — это сколько?

Я взглянул на него исподлобья, с напускной суровостью:

— Примерно две тысячи лет назад. Кочевой народ, который обитал в предгорьях гор Шальда, объединился под властью единого вождя.

— И как его звали?

— Хельдред. Сыновей его звали Хельдим и Хельдар. Тебе всю родословную перечислить или сразу перейдем к делу? — угрюмо осведомился я.

— Прошу прощения, сэр!

Бен вытянулся на сиденье и так старательно обратился в слух, что оба мы невольно ухмыльнулись.

Я начал снова:

— В конце концов Хельдред подчинил своей власти все предгорья Шальда. А это означало, что в его власти находились и сами горы. Кочевники занялись земледелием, отказались от кочевого образа жизни и мало-помалу начали…

— Переходить к делу? — осведомился Абенти. Он бросил драбы на стол передо мной.

Я постарался не обращать на него внимания.

— В их власти оказался единственный обильный и легкодоступный источник металла на большой территории, и вскоре они, помимо всего прочего, сделались весьма искусными металлургами. Они воспользовались этим преимуществом и обрели большое могущество и богатство.

До тех пор самым распространенным методом торговли был натуральный обмен. Некоторые крупные города чеканили свою монету, но за пределами этих городов деньги ценились исключительно на вес металла. Для обмена удобнее были слитки, однако большие слитки было неудобно носить при себе.

Бен старательно изобразил скучающего ученика. Ему даже почти не мешало, что два дня назад он снова спалил себе брови.

— Ты ведь не собираешься распространяться о достоинствах натуральных денег?

Я перевел дух и решил не изводить Бена нудными лекциями, как он изводил меня.

— Эти бывшие кочевники, которые теперь звались сильдийцами, первыми ввели стандартизованную валюту. Если разрубить один из малых слитков на пять частей, получалось пять драбов.

Я принялся раскладывать драбы на два ряда по пять штук, чтобы проиллюстрировать свое высказывание. Они выглядели как маленькие металлические слитки.

— Десять драбов соответствуют медной йоте, десять йот…

— Ну хорошо, — перебил Бен, сбив меня с мысли. — То есть вот эти два драба, — он показал мне пару монеток, — возможно, сделаны из одного слитка, верно?

— Ну, на самом деле, вероятно, их чеканят по одному… — я осекся под его недовольным взглядом. — Да, конечно.

— То есть их по-прежнему что-то связывает, да?

И он снова посмотрел на меня.

Вообще-то я был не согласен, но счел за лучшее не перебивать.

— Да.

Он положил монетки на стол.

— Значит, когда ты передвинешь один, второй тоже передвинется, верно?

Я согласился, чтобы не нарушать ход рассуждений, и потянулся, чтобы передвинуть одну из монет. Но Бен остановил мою руку и покачал головой:

— Сперва надо им об этом напомнить! Убедить их надо на самом деле.

Он достал миску и уронил туда тягучую каплю сосновой смолы. Окунул в смолу один из драбов, прилепил его ко второму, произнес несколько незнакомых слов и медленно развел монетки в стороны. Между ними потянулись нити смолы.

Один драб он положил на стол, второй оставил у себя в руке. Потом пробормотал еще какие-то слова и расслабился.

Бен поднял руку — и лежащий на столе драб повторил его движение. Он поводил рукой из стороны в сторону, и бурая монетка заплясала в воздухе.

Он оторвал взгляд от меня и посмотрел на монету:

— Закон симпатии — одна из основ магии. Он гласит, что чем больше общего между двумя предметами, тем прочней симпатическая связь. Чем прочней связь, тем легче им влиять друг на друга.

— Твое определение замыкается само на себя.

Бен положил монетку на стол. Мина надменного наставника сменилась улыбкой, и он принялся оттирать смолу с рук тряпкой — без особого успеха. Он поразмыслил:

— Довольно-таки бесполезная штука, ага?

Я осторожно кивнул — я привык, что на уроках Бен то и дело задает коварные вопросы.

— Ты бы небось предпочел научиться призывать ветер?

Он стрельнул глазами в мою сторону, что-то пробормотал, и холщовый тент фургона зашелестел у нас над головой.

Я невольно расплылся в алчной, волчьей ухмылке.

— Увы, э-лир, увы! — Он ответил мне такой же волчьей, свирепой усмешкой. — Чтобы научиться писать, сперва надобно выучить буквы! Чтобы играть и петь, сперва надо научиться перебирать струны!

Он достал клочок бумаги и нацарапал на нем пару слов.

— Вся штука в том, чтобы твой алар оставался неколебимым. Надо верить в то, что они связаны. Надо твердо знать, что они связаны!

Он протянул мне бумагу:

— Вот тебе то, как это произносится, в фонетической транскрипции. Это называется «симпатическое связывание параллельного движения». Упражняйся!

Теперь он больше прежнего был похож на волка: старый, седой, безбровый…

Он ушел мыть руки. Я очистил свой разум, воспользовавшись «каменным сердцем». Скоро я парил в море бесстрастного покоя. Я склеил два кусочка металла сосновой смолой. Мысленно зафиксировал алар, веру крепкую, как вера в бич, в то, что оба драба составляют единое целое. Я произнес слова, разлепил монеты, произнес последнее слово и стал ждать.

Никакого прилива силы я не испытал. Никакой вспышки жара или холода. Никакого ослепительного луча света не увидел.

Я был изрядно разочарован. Ну, настолько, насколько я был способен испытывать разочарование в состоянии каменного сердца. Я поднял монетку, которую держал в руке, — и монетка, лежавшая на столе, сама собой поднялась на ту же высоту. Ну да, это была магия, никаких сомнений. Но я не испытал ожидаемого восторга. Я-то ждал… Не знаю, чего я ждал. Это было не то.

Остаток дня я провел, экспериментируя с простейшим симпатическим связыванием, которому научил меня Абенти. Я узнал, что связать между собой можно почти все что угодно. Железный драб и серебряный талант, камень и ломтик яблока, пару кирпичей, комок земли и ослиного навоза… У меня ушло часа два на то, чтобы сообразить, что смола тут вовсе и ни к чему. Я спросил у Бена, и Бен сознался, что это просто чтобы помочь сосредоточиться. Он, кажется, был удивлен, что я догадался об этом сам, без подсказки.

Давайте я в двух словах объясню суть симпатии, все равно вам, скорее всего, никогда не потребуется ничего, кроме как понимать в общих чертах, как это действует.

Ну, во-первых, энергия не может быть ни создана, ни уничтожена. Когда поднимаешь один драб, а второй при этом поднимается со стола, тот, что у тебя в руке, весит столько, как если бы ты поднимал два драба, потому что на самом деле так оно и есть.

Это теоретически. На практике ощущение такое, как будто поднимаешь три драба. Любая симпатическая связь несовершенна. И чем больше разница между предметами, тем больше энергии теряется. Ну, представьте себе дырявый желоб, ведущий к водяному колесу. В хорошей симпатической связи протечек совсем мало, большая часть энергии используется по назначению. Плохая связь полна дыр, и лишь малая часть вложенных усилий уходит именно на то, что ты хочешь сделать.

Например, я пытался связать кусок мела со стеклянной бутылкой с водой. Общего между ними было очень мало, и, несмотря на то что бутылка весила всего пару фунтов, когда я попытался поднять мел, было такое ощущение, что там фунтов шестьдесят. А самая лучшая связь получилась у ветки, которую я разломил пополам.

После того как я освоил эту малую частицу симпатии, Бен принялся учить меня остальному. Десятью десять симпатических связываний. Сотня мелких уловок для направления энергии. Все это было как новые слова в обширном словаре, который я только-только начал осваивать. Довольно часто это бывало скучно. Я вам и половины рассказывать не стану.

Бен продолжал понемногу давать мне уроки и в других областях: истории, арифметике, химии… Но я алчно хватался за все, чему он мог меня научить в области симпатии. Тайнами своими он делился скупо, каждый раз заставляя меня демонстрировать, что я как следует освоил предыдущее, прежде чем идти дальше. Однако у меня, похоже, был дар к этому делу, выходящий за пределы моей природной склонности впитывать любые знания, так что ждать мне приходилось не слишком долго.

Я не хочу сказать, что путь всегда был гладким. То же самое любопытство, которое делало меня таким жадным до знаний учеником, частенько приносило мне неприятности.

Как-то вечером, когда я раскладывал кухонный костерок возле фургона моих родителей, мать застукала меня напевающим стишок, слышанный накануне. Я не знал, что она стоит сзади, и она подслушала, как я рассеянно читаю нараспев, отбивая такт одной хворостиной о другую:

Поевши яблок, черный дрозд

Летит в дремучий лес,

И видит вещи, что хранит

Там госпожа Лэклесс:

Кольцо, которое надеть

На палец мудрено,

И слово — ни сказать, ни спеть,

Как вырвалось оно.

У дверцы ручка не торчит,

И ларчик без замка,

Где возле мужниной свечи

Леди Лэклесс хранит в ночи

Хозяйство муженька.

Еще хранит она секрет,

Как, видя сон, не спать,

Как на тропе, где следа нет,

Найти и разобрать ответ,

Загадку расплутать.

Я услышал эту песенку от девчушки, которая напевала ее, прыгая через веревочку. Я прослушал ее всего дважды, но песенка застряла у меня в голове. Она была запоминающаяся, как и большинство детских стишков.

Однако мать услышала и подошла к костру:

— Что это ты такое поешь, милый?

Говорила она не сердито, но я понял, что она недовольна.

— Да так, слышал в Феллоусе, — уклончиво ответил я. Вообще-то играть с городскими ребятами было запрещено. «От недоверия всего один шаг до неприязни, — говорил мой отец, принимая в труппу новых членов, — так что в городе старайтесь держаться вместе и быть повежливей». Я положил в костер несколько палок потолще и стал ждать, когда они займутся.

Мать помолчала, и я уже начал было надеяться, что она оставит эту тему в покое, но тут она сказала:

— Это нехорошая песня. Ты не задумывался, о чем в ней говорится?

Я и впрямь об этом не задумывался. Так, просто дурацкий стишок. Однако, мысленно повторив его про себя, я обнаружил вполне отчетливый сексуальный подтекст.

— Понял… Я об этом как-то не думал.

Ее лицо слегка смягчилось, и она наклонилась и погладила меня по голове:

— Ну что ты, солнышко, обязательно надо думать, о чем поешь!

Беда, похоже, миновала, но я не удержался и спросил:

— А чем это отличается от того отрывка из «Сколько он ни ждал»? Ну там, где Файн спрашивает у леди Периаль про ее шляпу? «О ней так много говорят, я сам ее примерить рад!» Очевидно же, о чем речь.

Я увидел, как она поджала губы. Она не злилась, но ей было неприятно. Потом вдруг у нее в лице что-то изменилось.

— А ты сам объясни, в чем тут разница! — сказала она.

Я терпеть не мог вопросов с подвохом. Разница-то очевидная: за одно мне влетит, за другое нет. Я немного выждал, чтобы было видно, что я поразмыслил как следует, и пожал плечами.

Мать присела на корточки перед костром, грея руки:

— Разница в том… сходи, принеси треногу, а? — Она легонько ткнула меня, и я полез в фургон за треногой, а она продолжала: — Разница в том, чтобы сказать что-то человеку в лицо и сказать то же самое у него за спиной. Первое может быть грубостью, но второе называется «сплетни».

Я вернулся с треногой и помог матери поставить ее над огнем.

— А потом, леди Периаль — всего лишь персонаж. А леди Лэклесс — вполне реальный человек, который может и обидеться.

Она взглянула на меня.

— Ну я же не знал! — виновато ответил я.

Должно быть, я состроил достаточно жалостную мину, потому что мать обняла меня, поцеловала и сказала:

— Плакать тут не о чем, радость моя. Просто не забывай: всегда надо думать, что делаешь.

Она провела ладонью по моей макушке и улыбнулась, как солнышко.

— Думаю, ты вполне можешь искупить свою вину и перед леди Лэклесс, и передо мной, если поищешь сладкой крапивки для супа.

Я был рад любому предлогу избавиться от взбучки и немного поиграть в зарослях у дороги. Так что не успела она это сказать, как я убежал.

Помимо всего прочего, следует пояснить, что с Беном я занимался в основном в свое свободное время. А так у меня были свои обязанности в труппе. При необходимости я играл юного пажа. Помогал рисовать декорации и шить костюмы. По вечерам чистил лошадей и гремел за сценой листом железа, когда требовалось изобразить гром.

Однако я вовсе не жалел о том, что лишился свободного времени. Безграничная детская энергия и неутолимая жажда знаний сделали тот год одним из счастливейших в моей жизни.

Глава 12

Собирание головоломки

Ближе к концу лета я нечаянно подслушал разговор, который исторг меня из состояния блаженного неведения, в коем я пребывал. Будучи детьми, мы редко думаем о будущем. Благодаря этому мы можем веселиться, как мало кто из взрослых может. В тот день, когда мы начинаем тревожиться о будущем, детство остается позади.

Был вечер, труппа расположилась на ночлег у дороги. Абенти дал мне новое задание по симпатии: «принцип изменяемой теплоты, переводимой в непрерывное движение», или что-то еще столь же напыщенное.

Задание было непростое, однако оно легло на место, как деталь головоломки. На все про все мне потребовалось примерно пятнадцать минут. А судя по тону Абенти, он рассчитывал минимум часа на три-четыре.

Поэтому я отправился его разыскивать. Отчасти затем, чтобы получить новое задание, отчасти потому, что мне хотелось похвастаться — так, чуть-чуть.

Его следы вели к фургону моих родителей. Я услышал их разговор задолго до того, как увидел. Их голоса звучали как невнятное бормотание, далекая песня, на которую походит разговор, когда расслышать его невозможно. Но, подойдя ближе, я отчетливо услышал одно слово — «чандрианы».

Услышав это, я остановился как вкопанный. Вся труппа знала, что мой отец работает над новой песней. Он уже больше года вытягивал из местных старые истории и стишки повсюду, где бы мы ни выступали.

Поначалу это были истории о Ланре. Потом он принялся собирать еще и старые побасенки о фейри, былички о домовых и шатунах. А потом он стал расспрашивать о чандрианах…

Это было несколько месяцев назад. В последние полгода он все больше расспрашивал о чандрианах и все меньше — о Ланре, Лире и прочих. Большинство песен, за которые брался мой отец, создавались за одно лето, а вот с этой он возился уже второй год.

Помимо всего прочего, вам следует знать, что мой отец никогда ни с кем не делился ни единым словом, ни полусловом из песни, пока она не была полностью готова к исполнению. Он доверял свои песни только моей матери, и она всегда прикладывала руку к любой песне, которую он сочинял. Изысканные мелодии принадлежали ему. Лучшие строки — ей.

Когда ждешь новую песню несколько оборотов или даже целый месяц, предвкушение только усиливает удовольствие. Но когда ждешь целый год, предвкушение несколько скисает. Теперь миновало уже полтора года, все просто с ума сходили от любопытства. Это порой приводило к резким перепалкам с теми, кому случалось очутиться слишком близко от нашего фургона, когда отец с матерью работали.

Я принялся, бесшумно ступая, приближаться к родительскому костру. Подслушивать — весьма дурная привычка, но я с тех пор успел набраться других, куда более дурных.

Я услышал, как Бен говорит:

— …О них не так уж много. Однако я готов поделиться.

— Приятно поговорить на эту тему с образованным человеком! — мощный отцовский баритон сильно контрастировал с тенорком Бена. — Мне так надоели эти суеверные деревенщины, и…

Тут кто-то подбросил дров в костер, и треск пламени заглушил слова отца. Я перебежал в тень, отбрасываемую родительским фургоном, торопливо, но осторожно.

— …Как будто я за призраками гоняюсь с этой песней! Пытаться собрать эту историю воедино — дурацкое занятие! Я уже жалею, что взялся за это.

— Глупости, — сказала мать. — Это будет лучшее из твоих творений, ты и сам это знаешь.

— Так вы полагаете, что существует изначальная история, из которой и берут начало все остальные? — спросил Бен. — Что в основе легенды о Ланре лежат исторические события?

— Все признаки указывают на это, — сказал отец. — Это все равно что посмотреть на дюжину внуков и увидеть, что у десятерых из них глаза голубые. Тогда можно быть уверенным, что у их бабушки тоже были голубые глаза. Я так уже делал, мне это очень хорошо дается. Именно так я написал «Под стенами». Но…

Я услышал, как он вздохнул.

— Так в чем же проблема-то?

— Эта история старше, — объяснила мать. — Как будто перед ним не внуки, а праправнуки.

— Рассеявшиеся по всем четырем концам света, — проворчал отец. — А когда я, наконец, обнаруживаю кого-то из них, оказывается, что он пятиглазый: два глаза зеленые, один голубой, один карий, один ореховый. А у следующего глаз всего один, зато разноцветный. Ну и какие выводы прикажете делать на таких основаниях?

Бен прокашлялся.

— Обескураживающая аналогия, — сказал он. — Однако же я могу предоставить вам возможность порасспрашивать о чандрианах меня. За свои годы я наслушался немало историй!

— Ну, прежде всего, мне нужно знать, сколько их всего, — сказал мой отец. — В большинстве историй говорится, что семь, но даже в этом вопросе согласия нет. В некоторых говорится, будто их трое, в некоторых — пятеро, а в «Падении Фелиора» их целых тринадцать: по одному на каждый понтифет Атура, и еще один в столице.

— На это я ответить могу, — сказал Бен. — Их семеро. В этом можно быть более или менее уверенным. Само их имя означает именно это. «Чаэн» означает «семь». «Чаэн-диан» — «их семеро». «Чандрианы».

— А я и не знал, — сказал отец. — Чаэн… На каком это языке? На илльском?

— Похоже на темью, — заметила мать.

— У вас верное ухо, — похвалил ее Бен. — На самом деле это темийский. Примерно на тысячу лет древнее темьи.

— Ну, это упрощает дело, — услышал я голос отца. — Надо было вас спросить еще месяц назад! Ну а почему они делают то, что делают, вы, наверное, не знаете?

По тону отца чувствовалось, что он, на самом деле, и не рассчитывает на ответ.

— А-а, вот это-то и есть подлинная загадка, верно? — хмыкнул Бен. — Думаю, именно это делает их более жуткими, чем всех прочих страшилищ, о которых говорится в историях. Призрак жаждет мести, демону нужна твоя душа, шатуну холодно и голодно. Это делает их не столь ужасными. То, что можно понять, можно попытаться контролировать. А вот чандрианы налетают, как молния с ясного неба. Просто разрушение. Без складу, без ладу, без причин.

— В моей песне будут и склад, и лад, и причины! — сказал отец с угрюмой решимостью. — По-моему, я все же докопался до их целей — столько времени спустя. Я выудил их из истории, собранной по крохам, по кусочкам. Вот что меня особенно раздражает: все самое сложное уже сделано, а вот с мелочами столько хлопот!

— Так вы думаете, что все поняли? — с любопытством спросил Бен. — И в чем же состоит ваша теория?

Отец негромко хохотнул:

— Ну уж нет, Бен! Вам придется подождать вместе с остальными. Слишком долго я потел над этой песней, чтобы вот так взять и выдать самую суть до того, как она окончена!

В голосе Бена послышалось разочарование.

— Ну, я уверен, что это всего лишь изысканная уловка, придуманная для того, чтобы заставить меня продолжать путешествовать с вами! — проворчал он. — Я же не смогу уйти, пока не услышу эту обугленную песню!

— Так помогите же нам ее закончить! — сказала моя мать. — Еще одни ключевые сведения, которых мы никак не можем раздобыть — это знаки чандриан. Все сходятся на том, что существуют знаки, предупреждающие об их присутствии, но относительно того, что это за знаки, расходятся все.

— Дайте-ка подумать… — сказал Бен. — Ну разумеется, синий огонь — это очевидно. Однако я бы не стал приписывать его именно чандрианам. В некоторых историях это признак демонов вообще. А в других — существ из Фейе или магии, не важно какой.

— Синий огонь говорит еще и о дурном воздухе в копях, — заметила мать.

— Что, в самом деле? — спросил отец.

Мать кивнула:

— Когда огонек лампы синеет, это говорит о том, что в воздухе присутствует рудничный газ.

— Боже милосердный, рудничный газ в угольных копях! — воскликнул отец. — Либо задуть лампу и заблудиться в кромешной тьме, либо оставить ее гореть и взлететь на воздух со всей шахтой! Да тут никаких демонов не надо, это куда страшнее!

— Я должен также сознаться, что отдельные арканисты иногда используют нарочно приготовленные свечи или факелы, чтобы производить впечатление на легковерных простолюдинов, — заметил Бен, смущенно покашливая.

Мать расхохоталась:

— Бен, вспомните, с кем вы говорите! С нашей точки зрения, устроить небольшое представление — отнюдь не грех! Кстати, синие свечи пришлись бы нам очень кстати в следующий раз, как будем ставить «Деонику». Если у вас где-нибудь завалялась пара таких свечей, будем очень признательны.

— Ну, я посмотрю, может, что и получится, — сказал Бен с усмешкой в голосе. — А что касается прочих знаков… Ну, говорят, будто у одного из них глаза как у козы, то ли вовсе глаз нет, то ли черные глаза… Вот это я слышал довольно часто. Слышал я также, что в присутствии чандриан гибнут растения. Дерево гниет, металл ржавеет, кирпич рассыпается… — он помолчал. — Однако не могу сказать, считать это за несколько знаков или за один.

— Во-от, вы начинаете понимать, в чем моя проблема! — угрюмо сказал отец. — А еще остается вопрос, всем ли им присущи одни и те же знаки или же у каждого по паре разных.

— Ну я же тебе говорила! — бросила мать. — Каждый из знаков присущ кому-то одному. Так логичнее всего.

— Вот, излюбленная теория моей супруги! — сказал отец. — Но она не сходится. В некоторых историях единственный знак — это синий огонь. В других животные бесятся, а про синий огонь ни слова. А в третьих говорится и про человека с черными глазами, и про то, что животные бесятся, и про синий огонь тоже!

— Я же тебе говорила, как в этом разобраться! — сказала мать. Судя по ее раздраженному тону, этот спор они вели не впервые. — Они же не всегда появляются все вместе. Они могут приходить по трое или по четверо. И если от одного из них пламя тускнеет, то будет казаться, будто все они заставляют пламя тускнеть. Вот отсюда-то и расхождения в историях! И разное число, и разные знаки зависят от того, сколько их там присутствовало.

Отец что-то буркнул.

— Толковая у тебя жена, Арль! — сказал Бен, сняв повисшее напряжение. — За сколько продашь?

— Она мне, к сожалению, самому нужна, для работы. Но если тебя устроит взять ее на время внаем, то мы, пожалуй, сумеем договориться за уме…

Послышался увесистый тумак, мой отец болезненно крякнул своим звучным баритоном.

— Никакие другие знаки на ум не приходят?

— Предполагается, что они холодные на ощупь. Хотя каким образом это стало известно — ума не приложу. Я слышал, что возле них огонь не горит. Хотя это прямо противоречит тому, что огонь становится синим. Возможно…

Поднялся ветер, деревья зашумели. Шелест листвы заглушил то, что сказал Бен. Я воспользовался шумом, чтобы подобраться на несколько шагов поближе.

— …«Скованы тенью», что бы это ни значило, — услышал я голос отца, когда ветер улегся.

Бен хмыкнул:

— Я этого тоже сказать не могу. Слышал я историю, в которой их выдало то, что тени их смотрели в противоположном направлении, навстречу свету. И еще одну, в которой говорилось, будто один из них был «В ярме тени». Там было сказано «что-то там в ярме тени». Но будь я проклят, если помню имя…

— Кстати, насчет имен — с ними у меня тоже проблемы, — сказал отец. — Я собрал пару десятков и был бы тебе признателен, если бы ты сказал, что думаешь по этому поводу. Самое распространенное…

— Вообще-то, Арль, — перебил его Бен, — я был бы тебе признателен, если бы ты не стал их произносить. Их имена, я имею в виду. Можешь написать на земле, коли хочешь, а не то я могу сходить за грифельной доской, но мне будет куда спокойнее, если ты не станешь их называть вслух. Знаешь, как говорят: береженого Бог бережет.

Воцарилось глубокое молчание. Я, пробиравшийся вперед, так и застыл с поднятой ногой, из опасения, что меня услышат.

— Ну, чего вы на меня так уставились? — сердито буркнул Бен.

— Да мы просто удивлены, Бен, — ответил мягкий голос моей матери. — Нам казалось, ты не из суеверных.

— Я не суеверен, — сказал Бен. — Я осторожен. Это разные вещи.

— Ну да, разумеется, — сказал отец. — Мне и в голову не приходило…

— Прибереги это для тех, кто тебе платит, Арль, — перебил Бен. В его голосе отчетливо слышалось раздражение. — Ты, конечно, слишком хороший актер, чтобы это показывать, но я прекрасно вижу, когда меня держат за свихнувшегося!

— Да я просто не ожидал такого, Бен, — виновато отвечал отец. — Ты человек образованный, а я так устал, что люди тут же хватаются за железо и льют пиво, как только упомянешь о чандрианах! Я же не путаюсь с темными силами, я просто историю восстанавливаю!

— Так вот, выслушай меня. Вы оба мне слишком нравитесь, чтобы допустить, чтобы вы считали меня старым дураком, — сказал Бен. — И к тому же мне потом надо кое о чем с вами поговорить, и для этого мне нужно, чтобы вы принимали меня всерьез.

Ветер набирал силу, и я воспользовался этим, чтобы пройти последние несколько шагов. Я подобрался к углу родительского фургона и выглянул сквозь завесу листвы. Все трое сидели вокруг костерка. Бен устроился на пеньке и кутался в свой потрепанный бурый плащ. Родители сидели напротив, мать привалилась к отцу, на плечи у них было накинуто одеяло.

Бен наполнил кожаную кружку из глиняной бутыли и протянул кружку моей матери. Когда он говорил, изо рта у него шел пар.

— Как относятся к демонам в Атуре? — спросил он.

— Боятся! — отец постучал себя по виску. — От всей этой религии у них мозги размякли.

— Ну а в Винтасе? — спросил Бен. — Там довольно много тейлинцев. Они к демонам так же относятся?

Мать покачала головой:

— Они полагают, что это несколько глупо. Они предпочитают думать, что демоны — это метафора.

— А кого же тогда боятся по ночам в Винтасе?

— Фейри, — ответила мать.

— Курганных жителей, — ответил отец одновременно с ней.

— Оба вы правы, смотря в какой части страны вы находитесь, — сказал Бен. — Ну а тут, в Содружестве, люди посмеиваются и над тем, и над другим. — Он указал на деревья вокруг нас. — Однако ближе к осени они стараются вести себя осторожно, чтобы не накликать шатунов.

— Так уж жизнь устроена, — добавил отец. — Половина актерского ремесла — в том, чтобы знать, чем дышит публика.

— Вы по-прежнему думаете, будто я тронулся умом, — усмехнулся Бен. — Вот послушайте: предположим, завтра мы приедем в Бирен и кто-нибудь вам скажет, что в лесу водятся шатуны. Вы ему поверите?

Отец покачал головой.

— Ну а если вам это скажут двое?

Отец снова покачал головой.

Бен подался вперед, не вставая с пенька:

— Ну а если десять человек вам скажут совершенно серьезно, что в лесу бродят шатуны, которые пожирают…

— Да нет же, конечно, я в это не поверю! — рассердился отец. — Это же курам на смех!

— Не поверишь, конечно, — согласился Бен и поднял палец. — Но вопрос-то вот в чем: а в лес ты после этого пойдешь?

Отец замер и впал в задумчивость.

Бен кивнул:

— Глупо было бы не прислушаться, когда полгорода тебя предупреждает, что там опасно, даже если ты и не веришь в то, во что верят они. Ну а если шатунов вы не боитесь, чего же тогда боитесь вы?

— Медведей.

— Разбойников.

— Хорошие, разумные страхи для бродячего актера, — сказал Бен. — Страхи, которых горожане не поймут. В каждой местности — свои мелкие предрассудки, и все смеются над той чушью, в которую верит народ за рекой.

Он серьезно взглянул на них:

— Но вот слышали ли вы хоть раз шуточную песню или забавную историю про чандриан, а? Ставлю пенни, что ни разу.

Мать поразмыслила и покачала головой. Отец как следует приложился к кружке и последовал ее примеру.

— Так вот, я не хочу сказать, что чандрианы и в самом деле бродят где-то поблизости, налетая и убивая, точно молния с ясного неба. Однако боятся их повсюду. А такого обычно без причин не бывает.

Бен усмехнулся и опрокинул свою глиняную чашку, вытряхнув на землю последние капли пива.

— А имена — штука странная. Опасная штука имена! — Он пристально посмотрел на них. — Уж это-то я знаю наверняка, именно потому, что я — человек образованный. Ну а если я вдобавок чуток суеверен… — Он пожал плечами. — Что ж, это мой выбор. Я человек старый. Уж будьте ко мне снисходительны.

Отец задумчиво кивнул.

— Странно, как это я раньше не замечал, что к чандрианам все относятся одинаково? А ведь, казалось бы, я должен был это увидеть… — Он потряс головой, словно пытаясь прочистить мозги. — Однако, думаю, к именам мы можем вернуться и потом. Так о чем ты хотел поговорить?

Я собрался было незаметно улизнуть, пока меня не застукали, но то, что сказал Бен, заставило меня застыть на месте, не сделав и шага.

— Вам это, наверное, не заметно, вы ж его родители и все такое. Но ваш юный Квоут весьма способный мальчик. — Бен снова наполнил свою чашку и протянул кувшин отцу. Тот отказался. — На самом деле, «способный» — это слабо сказано. Очень, очень слабо.

Мать посмотрела на Бена поверх своей кружки:

— Ну, Бен, это любому видно, кто хоть немного с ним пообщается. Не понимаю, почему на этом следует заострять внимание. Тем более тебе.

— Мне кажется, что вы недооцениваете ситуацию, — сказал Бен, вытягивая ноги чуть ли не в самый огонь. — Скажите, легко ли он выучился играть на лютне?

Отец был, похоже, несколько удивлен столь внезапной переменой темы.

— Ну, довольно легко, а что?

— И сколько лет ему было?

Отец задумчиво потеребил бородку. В тишине, точно флейта, прозвучал голос моей матери:

— Восемь.

— Ну а теперь вспомни, как учился играть ты сам. Помнишь, сколько лет тебе было? Помнишь, с какими трудностями ты столкнулся?

Отец все теребил бородку, но вид у него сделался более задумчивый и взгляд отстраненный.

Абенти продолжал:

— Могу поручиться: он осваивал каждый аккорд, любой перебор с первого же раза, не запинаясь, не жалуясь. А если он и ошибался, то не более одного раза, верно?

Отец выглядел несколько смущенным:

— Ну, в основном да, но у него же тоже были трудности, как и у любого другого. Вот аккорд ми-мажор ему не давался. У него были большие проблемы с увеличенным и уменьшенным ми-мажором…

— Да, дорогой, я тоже это помню, — мягко вставила мать, — но, мне кажется, дело было просто в маленьких ручонках. Он был все-таки еще очень мал…

— И ручаюсь, что надолго его это не остановило, — негромко сказал Бен. — У него удивительные руки; моя мать назвала бы это «руки волшебника».

Отец улыбнулся:

— Ну да, руки у него от матери, тонкие, но сильные. То, что надо, чтобы горшки выскребать, а, женщина?

Мать шлепнула его, потом поймала за руку, развернула его кисть и показала Бену.

— Руки у него от отца: изящные и ласковые. То, что надо, чтобы соблазнять господских дочек!

Отец попытался было возразить, но она его не слушала.

— С такими глазами и руками ни одна женщина на свете не сможет чувствовать себя в безопасности, когда он начнет охотиться за дамами!

— Ухаживать, дорогая, ухаживать!

— Смысл тот же, — пожала она плечами. — Охота здесь идет, охота там, и, право, я жалею честных дам, что непреложно помнят о законе и убежать сумели от погони.

Она снова приникла к отцу и положила его руку себе на колени. Она слегка склонила голову набок, он уловил намек, наклонился и поцеловал ее в уголок губ.

— Воистину! — воскликнул Бен, воздев кружку.

Отец обнял ее свободной рукой и сжал за плечи.

— И все равно, Бен, не пойму, к чему ты клонишь.

— Он все делает именно так: стремительно, как удар бича, и почти безошибочно. Могу поручиться: он знает все песни, что ты когда-либо ему пел. Он лучше меня знает, что где лежит у меня в фургоне.

Он снова взял бутыль и открыл пробку.

— Однако дело не только в хорошей памяти. Он соображает! До половины из того, что я только собирался ему показать, он уже дошел сам, своим умом.

Бен подлил пива моей матери.

— Ему одиннадцать лет. Вы когда-нибудь встречали мальчика его возраста, который разговаривал бы так, как он? Конечно, в значительной степени это связано с тем, что он растет в столь просвещенной атмосфере, — Бен указал на фургоны. — Но все же обычно самые глубокие мысли одиннадцатилетних мальчиков сводятся к тому, как ловчей играть в камушки и оттаскать кошку за хвост.

Мать рассмеялась звонким, как колокольчик, смехом, однако лицо Абенти осталось серьезным.

— Это правда, сударыня. У меня бывали ученики намного старше, которые были бы в восторге, если бы добились хотя бы половины того, чего добился он. — Он ухмыльнулся. — Будь у меня его руки и хотя бы четверть его ума, через год я бы уже ел на серебре!

Воцарилась тишина. Мать негромко сказала:

— Я помню, когда он был младенцем, только-только учился ходить — как он смотрел, как он смотрел вокруг! Ясными, блестящими глазами, как будто весь мир хотел вобрать.

Голос у нее слегка дрогнул. Отец прижал ее к себе, и она опустила голову ему на грудь.

На этот раз молчание длилось дольше. Я уже было подумывал убраться прочь, но тут отец нарушил тишину:

— И что же ты советуешь делать?

В его голосе слышалась легкая озабоченность и отцовская гордость одновременно.

Бен мягко улыбнулся:

— Да ничего особенного. Просто подумайте о том, что вы можете ему предложить, когда придет время выбирать. Он оставит след в мире как один из лучших!

— Лучших в чем? — буркнул отец.

— В чем угодно, в том, что он выберет. Если он останется здесь — не сомневаюсь, он сделается новым Иллиеном.

Отец улыбнулся. Для актеров Иллиен — истинный герой. Единственный эдема руэ, который сумел по-настоящему прославиться и оставить след в истории. Все наши древнейшие и лучшие песни принадлежат ему.

Более того, если верить легендам, в свое время Иллиен заново изобрел лютню. Иллиен сам был лютнистом, и именно он преобразовал архаичный, хрупкий, неуклюжий придворный инструмент в восхитительную, универсальную семиструнную актерскую лютню, на которой мы играем в наше время. В тех же легендах говорится, что на лютне самого Иллиена струн было восемь.

— Иллиен… Эта мысль мне нравится, — сказала мать. — И короли будут приезжать за много миль, чтобы послушать моего маленького Квоута!

— Он будет останавливать своей игрой трактирные потасовки и пограничные войны! — улыбнулся Бен.

— И дикие бабы станут садиться ему на колени и класть сиськи ему на голову! — с энтузиазмом добавил отец.

Ненадолго воцарилось ошеломленное молчание. Потом мать медленно и подчеркнуто произнесла:

— Полагаю, ты хотел сказать, «дикие звери станут класть головы ему на колени»?

— В самом деле?

Бен кашлянул и продолжал:

— Если он решит сделаться арканистом, думаю, годам к двадцати четырем он получит должность при дворе. Если ему взбредет на ум стать торговцем, не сомневаюсь, что под старость он будет владеть половиной мира.

Отец насупил брови. Бен усмехнулся:

— Ну, насчет последнего можешь не беспокоиться. Для торговца он чересчур любопытен.

Бен помолчал, словно тщательно обдумывая то, что собирался сказать дальше.

— Его примут в университет, знаете ли. Разумеется, не прямо сейчас, много лет спустя. Моложе семнадцати туда не берут, но я не сомневаюсь, что…

Остального я уже не слышал. В университет! Университет к тому времени сделался для меня чем-то вроде двора Фейе, сказочным местом, о котором можно только мечтать. Школа размером с небольшой город! Десятью десять тысяч книг! Люди, знающие ответ на любой вопрос, который я мог бы задать…

Когда я снова обратил внимание на них, все молчали.

Отец смотрел на мать, угнездившуюся у него под мышкой:

— Ну что, женщина? Ты, часом, не с каким-нибудь залетным богом переспала двенадцать лет тому назад? Это могло бы разрешить нашу загадку!

Она шутливо шлепнула его, а потом ее лицо сделалось задумчивым:

— Ну, если так подумать, двенадцать лет тому назад ко мне и впрямь явился один мужчина… Он связал меня поцелуями и оплел своей песней. Он лишил меня девичьей чести, украл и увез с собой. — Она помолчала. — Но он не был рыжий. Нет, вряд ли это он!

Она лукаво улыбнулась отцу. Тот, похоже, немного смутился. Она поцеловала его. Он поцеловал ее в ответ.

Мне нравится вспоминать их именно такими. Я тайком убрался прочь. В голове у меня вертелись мысли об университете.

Глава 13

Интерлюдия. Плоть и кровь внутри

В трактире «Путеводный камень» царило молчание. Молчание окутывало двоих людей, сидящих за столом в зале, где никого, кроме них, не было. Квоут умолк, и, хотя глаза его были устремлены на его скрещенные на груди руки, видели они нечто совсем иное. Когда он, наконец, поднял взгляд, он, похоже, удивился, увидев сидящего напротив Хрониста, с пером, зависшим над чернильницей.

Квоут смущенно выдохнул и сделал Хронисту знак отложить перо. Помедлив, Хронист повиновался: протер кончик пера чистой тряпицей и положил его на стол.

— Я бы чего-нибудь выпил, — внезапно объявил Квоут и как будто сам удивился. — В последнее время мне не так часто доводилось рассказывать истории, в горле пересохло.

Он плавно поднялся из-за стола и, лавируя меж пустых столов, направился к стойке.

— Могу предложить вам практически все что угодно: темный эль, светлое вино, сидр с пряностями, шоколад, кофе…

Хронист вскинул бровь:

— От шоколаду я бы не отказался, если он у вас есть. Я просто не ожидал встретить подобную роскошь в такой дали от… — Он вежливо кашлянул. — В общем, от всего.

— У нас в «Путеводном камне» есть все! — сказал Квоут, небрежным жестом обводя пустой зал. — Ну, кроме посетителей.

Он вытащил из-под стойки керамическую бутыль, гулко брякнул ее на стойку. Вздохнул и позвал:

— Ба-аст! Сидру принеси, а?

Из-за двери в глубине зала буркнули в ответ что-то нечленораздельное.

— Эх, Баст… — укоризненно сказал Квоут, слишком тихо, чтобы быть услышанным.

— Сгонял бы да сам принес, бездельник! — крикнули из подвала. — Я тут занят!

— Что, работник? — поинтересовался Хронист.

Квоут облокотился на стойку и снисходительно улыбнулся.

Вскоре за дверью послышался топот каблуков по деревянным ступеням. И в дверях, что-то сердито бормоча себе под нос, показался Баст.

Одет он был просто: черная рубашка с длинными рукавами заправлена в черные штаны, черные штаны заправлены в мягкие сапожки. Черты лица у него были резкие и изящные, можно сказать, красивые, с ослепительно-голубыми глазами.

Он принес бутыль на стойку, двигаясь со странной, довольно приятной для глаз грацией.

— Всего один посетитель? — укоризненно сказал он. — И ты не мог сходить сам? Ты меня, между прочим, оторвал от «Целум тинтуре»! А сам целый месяц зудел, чтобы я ее прочел!

— Баст, а знаешь ли ты, что делают в университете со студентами, которые подслушивают своих учителей? — коварно осведомился Квоут.

Баст прижал руку к груди и принялся уверять, что он, мол, ни сном ни духом…

— Ба-аст! — Квоут посмотрел на него сурово.

Баст закрыл рот. У него сделался такой вид, словно он придумывает новое оправдание, но потом плечи у него поникли.

— А как ты узнал?

Квоут хмыкнул:

— Да ты этой книги избегал целый смертный век! И либо ты вдруг сделался на удивление прилежным учеником, либо ты был занят чем-то неположенным.

— И что же в университете делают со студентами, которые подслушивают? — с любопытством осведомился Баст.

— Понятия не имею, я-то ни разу не попадался! Думаю, заставить тебя сесть и дослушать мою историю до конца будет справедливым наказанием. Однако же я забылся, — сказал Квоут, указывая в сторону зала. — Мы совсем забросили нашего гостя!

Хронист, однако, судя по всему, отнюдь не скучал. С тех пор, как Баст вошел, Хронист наблюдал за ним, не отводя глаз. И, слушая разговор, Хронист выглядел все более озадаченным и сосредоточенным.

Честно говоря, о Басте стоит рассказать поподробнее. На первый взгляд он выглядел довольно обыкновенным, хотя и смазливым молодым человеком. Однако было в нем нечто необычное. Вот, к примеру, ходил он в мягких сапожках из черной кожи. По крайней мере, если посмотреть на него в упор, видны были именно сапожки. Однако, если взглянуть на него краем глаза, когда свет падал нужным образом, можно было увидеть нечто совсем иное.

И, если вы обладали нужным складом ума, если вы из тех, кто действительно видит то, на что смотрит, вы могли бы обратить внимание, что глаза у него какие-то странные. И, если вы обладали редким даром не позволять вашим собственным ожиданиям вас обманывать, вы могли бы заметить в них кое-что еще, нечто странное и удивительное.

По этой-то причине Хронист, не отрываясь, смотрел на молодого ученика Квоута, пытаясь сообразить, что же с ним не так. К тому времени как они закончили разговор, взгляд Хрониста можно было назвать как минимум пристальным, если не наглым. И когда Баст, наконец, повернулся лицом к залу, глаза Хрониста заметно расширились, и лицо его, и без того бледное, побелело еще сильнее.

Хронист сунул руку под рубашку и достал что-то, висевшее у него на шее. Он положил это на стол, на расстоянии вытянутой руки, между собою и Бастом. Все это он сделал в долю секунды, не отрывая глаз от черноволосого молодого человека у стойки. Лицо Хрониста, когда он твердо вдавил металлический диск в стол двумя пальцами, было спокойным.

— Железо! — сказал он. Голос его приобрел странную звучность, как будто то был приказ, которому следовало повиноваться.

Баст согнулся пополам, как будто ему дали под дых, ощерил зубы и издал звук, средний между рыком и воплем. Со сверхъестественным, гибким проворством он вскинул руку на уровень головы и напрягся, готовясь к прыжку.

Все это — за время, которое требуется, чтобы сделать резкий вдох. И тем не менее длиннопалая рука Квоута каким-то образом перехватила запястье Баста. Баст либо не заметил этого, либо не счел нужным заметить и бросился на Хрониста, но рука Квоута остановила его на полпути, словно железный наручник. Баст отчаянно забился, пытаясь освободиться, но Квоут стоял за стойкой, вытянув руку, неподвижно, точно стальной или каменный.

— Стоять! — возглас Квоута рассек воздух, точно приказ командира, и в воцарившейся тишине прозвучали резкие и злые слова:

— Я не потерплю драк между моими друзьями! Я и без того довольно всего потерял.

Его взгляд упал на Хрониста.

— А ну, прекратите, а не то сломаю!

Потрясенный Хронист помедлил. Затем беззвучно шевельнул губами и с легкой дрожью отвел руку от кружка тусклого металла, лежащего на столе.

Напряжение Баста схлынуло, и на миг он безвольно, точно тряпичная кукла, повис на руке, за которую по-прежнему держал его стоящий за стойкой Квоут. Потом дрожащий Баст кое-как встал на ноги и привалился к стойке. Квоут посмотрел на него долгим, испытующим взглядом и выпустил его руку.

Баст плюхнулся на табурет, не сводя глаз с Хрониста. Двигался он осторожно и неуверенно, точно человек с незажившей раной.

Кроме того, Баст изменился. Глаза, смотревшие на Хрониста, по-прежнему были ослепительно-голубыми, как море, но теперь стало видно, что они сплошь одного цвета, точно драгоценные камни или глубокие лесные омуты, а вместо мягких кожаных сапожек обнаружились изящные раздвоенные копытца.

Квоут властно махнул Хронисту, потом обернулся и взял два стаканчика толстого стекла и одну из бутылок, будто наугад. Он поставил стаканы на стойку. Баст с Хронистом опасливо смотрели друг на друга.

— Значит, так, — сердито сказал Квоут. — Вас обоих, конечно, можно понять, но это далеко не значит, что вы оба вели себя достойно. Так что нам, пожалуй, стоит начать все заново.

Он взял дыхание.

— Баст, разреши представить тебе Девана Локхиса, известного также под именем Хронист. Он славится своим умением рассказывать, запоминать и записывать истории. Помимо этого, если я не лишился вдруг рассудка, он достойный член арканума, как минимум — ре-лар, один из, быть может, двух десятков людей во всем мире, знающих имя железа.

— Однако же, — продолжал Квоут, — невзирая на все сии достоинства, он несколько наивен в том, что касается обычаев мира сего. Как показала его редкостно слабоумная и почти самоубийственная попытка напасть на первого, подозреваю, представителя народа, которого ему посчастливилось встретить в своей жизни.

Все время, пока Квоут представлял Хрониста, сам Хронист бесстрастно стоял, глядя на Баста так, словно тот был змеей.

— Господин Хронист, я хотел бы представить вам Бастаса, сына Реммена, князя Сумерек и телвит-маэль. Самый способный, то бишь единственный ученик, которого я имею несчастье обучать. Мастер ворожбы, буфетчик и, не в последнюю очередь, мой друг. Который за свои сто пятьдесят лет, не считая уже почти двух лет обучения под моим руководством, ухитрился так и не узнать нескольких важных фактов. Во-первых, того, что нападать на члена арканума, достаточно искусного, чтобы выполнить связывание железа, просто глупо.

— Он же сам на меня напал! — с жаром возразил Баст.

Квоут холодно взглянул на него:

— Я не говорил, что это было неоправданно. Я сказал, что это было глупо!

— Я бы его одолел.

— Вполне вероятно. Но ты бы при этом был ранен, а он — ранен либо убит. Ты забыл, что я представил его как моего гостя?

Баст умолк. Однако выражение лица у него осталось воинственным.

— Ну вот, — сказал Квоут с натянутой жизнерадостностью, — теперь вы знакомы!

— Очень рад, — ледяным тоном процедил Баст.

— Аналогично, — в тон ему ответил Хронист.

— У вас нет никаких причин не быть друзьями, — продолжал Квоут, мало-помалу начиная закипать. — Так ли говорят между собой друзья, а?

Баст с Хронистом продолжали смотреть друг на друга, не двигаясь с места.

— Если вы не бросите дурить, — очень тихо произнес Квоут, — можете сразу убираться отсюда, оба. Один из вас останется с жалким огрызком истории, а второму придется искать себе нового наставника. Если я чего не готов терпеть, так это злостной гордыни!

В негромком и настойчивом голосе Квоута было нечто, что заставило их оторвать взгляд друг от друга. А когда они обернулись и посмотрели на него, то им показалось, что за стойкой стоит совершенно другой человек. Добродушный трактирщик куда-то исчез, и его место занял некто мрачный и грозный.

«Он же так молод! — удивился Хронист. — Ему никак не может быть больше двадцати пяти… Как же я не заметил этого прежде? Он может переломить меня голыми руками, точно щепку. И как я мог хоть на миг принять его за трактирщика?»

И тут он увидел глаза Квоута. Они потемнели, сделавшись такими густо-зелеными, что казались почти черными. «Вот кого я искал! — подумал про себя Хронист. — Вот человек, дававший советы королям и бродивший древними путями, не имея иного проводника, кроме собственного разума. Вот человек, чье имя сделалось в университете одновременно похвалой и бранным словом!»

Квоут по очереди уставился на Хрониста и на Баста. Ни тот, ни другой не сумел долго выдержать его взгляда. После неловкой паузы Баст протянул руку. Хронист, поколебавшись какую-то долю секунды, подал руку каким-то рывком, точно совал ее в огонь.

Ничего не случилось. Оба, похоже, были несколько удивлены.

— Удивительно, не правда ли? — ядовито сказал им Квоут. — Пять пальцев из плоти, и кровь внутри! Еще чуть-чуть — и можно подумать, будто на том конце руки — разумное существо!

Лица у обоих мало-помалу сделались виноватые. Они разжали руки.

Квоут плеснул что-то из зеленой бутылки в оба стакана. И этот простой жест его преобразил. Он как будто выцвел, снова сделавшись самим собой. В нем осталось очень мало от того темноглазого человека, что стоял за стойкой минуту назад. Хронист посмотрел на трактирщика, с рукой, замотанной в белую тряпку, и ощутил горечь утраты.

— Ну вот, — Квоут подвинул им стаканы. — Возьмите, садитесь вон за тот стол и поболтайте пока. Желательно, чтобы, когда я вернусь, оба вы были живы и дом не был объят пламенем. Договорились?

Баст смущенно улыбнулся. Хронист взял оба стакана и вернулся за стол. Баст последовал было за ним и чуть было не сел, но потом спохватился, вернулся и сграбастал бутылку.

— Смотрите, не особо налегайте на это пойло! — предупредил Квоут, уходя в заднюю дверь. — Я не хочу, чтобы вы хихикали, когда я примусь рассказывать!

Двое за столом завязали неловкую, напряженную беседу. Квоут ушел на кухню. Несколько минут спустя он вернулся и принес сыр, каравай черного хлеба, холодную курицу, колбасу, масло и мед.

Они пересели за стол побольше. Квоут расставил тарелки. Он деловито суетился, ну ни дать ни взять — трактирщик! Хронист исподтишка наблюдал за ним. Ему просто не верилось, что этот человек, который мурлычет себе под нос, нарезая колбасу, — тот самый, кто буквально только что стоял за стойкой, грозно темнея глазами.

Пока Хронист собирал бумагу и перья, Квоут через окно посмотрел, на какой высоте стоит солнце. Лицо у него сделалось задумчивым. Наконец, он обернулся к Басту:

— Много ли тебе удалось подслушать?

— Почти все, Реши! — улыбнулся Баст. — Слух у меня острый!

— Это хорошо. А то восполнять упущенное нам некогда. — Он перевел дух. — Ну что ж, тогда вернемся к рассказу. Мужайтесь: история меняет ход. Дальше она пойдет под уклон. Все становится мрачно. Собираются тучи.

Глава 14

Имя ветра

Зимой дела у странствующих актеров идут ни шатко ни валко, однако Абенти употребил это время с пользой и наконец-то взялся всерьез учить меня симпатии. Однако, как это часто бывает, особенно у детей, ожидания оказались куда более захватывающими, чем вышло на самом деле.

Было бы неправдой сказать, что симпатия меня разочаровала. Но, честно говоря, я действительно был разочарован. Магия оказалась совсем не такой, как я ее представлял.

Она была полезна. Этого отрицать нельзя. Бен использовал симпатию, чтобы ставить свет на наших представлениях. С помощью симпатии можно было развести огонь без кремня, можно было поднимать тяжести, не громоздя веревок и блоков.

Однако в первый раз, как я увидел Бена, он каким-то образом призвал ветер! Это была не обычная симпатия. Это была настоящая магия, как в сказках. И больше всего на свете мне хотелось узнать эту тайну.

Весенняя распутица осталась позади, и труппа колесила по лесам и полям западного Содружества. Я, как обычно, ехал на передке Бенова фургона. Лето как раз решилось вновь дать о себе знать, и вокруг все росло и зеленело.

Около часа все было тихо. Бен подремывал, придерживая одной рукой провисшие вожжи. И тут под колесо попался камень, нас тряхануло, и мы оба очнулись от своих дум.

Бен выпрямился на сиденье и обратился ко мне тоном, который я про себя называл «у меня есть для тебя загадка»:

— Как бы ты поступил, если бы тебе надо было вскипятить котелок?

Я огляделся, увидел большой валун у дороги и указал на него:

— Вон тот камень лежит на солнце, он наверняка нагрелся. Я связал бы его с водой в котелке, и теплота камня вскипятила бы воду.

— Камень с водой — не самая эффективная связь, — поддел меня Бен. — На нагревание воды пойдет всего лишь одна пятнадцатая энергии.

— Но сработает же!

— Ну да, согласен. Но это слабый вариант. Ты способен на большее, э-лир!

Он принялся покрикивать на Альфу и Бету — знак, что он действительно в хорошем настроении. Ослики отнеслись к этому так же спокойно, как и всегда, несмотря на то что Бен обвинял их в таком, чего ни один осел наверняка по доброй воле делать не станет — особенно Бета: старушка отличалась безупречным моральным обликом.

Бен остановился на середине тирады и спросил:

— Ну а как бы ты заставил вон ту птицу упасть на землю? — Он указал на коршуна, кружащего над пшеничным полем у дороги.

— Наверное, никак. Он же мне ничего не сделал.

— Ну а гипотетически?

— А я и говорю гипотетически. Не стал бы я этого делать.

Бен хмыкнул:

— Замечание принято, э-лир. Но все же, как именно ты бы это сделал? И поподробней, пожалуйста!

— Попросил бы Терена его подстрелить.

Бен задумчиво кивнул:

— Хорошо-о… Однако дело касается только тебя и той птицы. Этот коршун, — он негодующе указал на него, — сказал какую-то гадость про твою матушку!

— О-о! Тогда моя честь требует защитить ее доброе имя самому.

— Именно так!

— А перо у меня есть?

— Нет.

— Да Тейлу ж ты… — я перехватил его неодобрительный взгляд и прикусил язык. — Вечно ты все усложняешь!

— Эту дурную привычку я подхватил у одного ученика, который слишком умен для своего же блага. — Он улыбнулся. — Ну а что бы ты мог сделать, даже если бы перо у тебя было?

— Связал бы его с птицей и намылил его щелоком.

Бен нахмурил брови — то, что от них осталось.

— Каким связыванием?

— Химическим. Наверное, вторым каталитическим.

Бен задумался, помолчал.

— Вторым каталитическим… — Он поскреб подбородок. — Это чтобы растворить жир, который придает гладкость перьям?

Я кивнул.

Он задрал голову, посмотрел на птицу.

— Такое мне даже в голову не приходило! — сказал он со сдержанным восхищением. Я принял это как комплимент.

— Но тем не менее, — Бен снова посмотрел на меня, — пера у тебя нет. Как же ты заставишь его упасть на землю?

Я размышлял несколько минут, но так ничего и не придумал. Тогда я решил попытаться сменить тему урока.

— Ну, — небрежно сказал я, — я просто призвал бы ветер, и он сбил бы птицу с неба!

Бен бросил на меня расчетливый взгляд, который дал мне понять, что он прекрасно понял, к чему я клоню.

— И как же ты бы это сделал, а, э-лир?

Я почуял, что он, возможно, наконец-то готов открыть мне тайну, которую скрывал все эти зимние месяцы. И в то же время меня осенило.

Я набрал в грудь побольше воздуху и произнес слова, связывающие воздух в моих легких с воздухом снаружи. Я прочно укрепил свой алар, сунул большой и указательный палец в сложенные трубочкой губы, и свистнул.

В спину мне дунуло ветерком, ветерок взъерошил мои волосы, тент фургона на мгновение вздулся. Возможно, это было простое совпадение, и тем не менее я невольно расплылся в торжествующей улыбке. В первую секунду я, как идиот, ухмылялся Бену. Лицо у Бена недоверчиво вытянулось.

А потом грудь мне что-то сдавило, как будто я очутился глубоко под водой.

Я попытался вздохнуть и понял, что не могу. Я слегка удивился и продолжал пытаться. Было такое ощущение, как будто я грохнулся на спину и из меня вышибло дух.

И тут вдруг я осознал, что наделал. Меня прошиб холодный пот, я отчаянно вцепился в рубаху Бена и принялся тыкать пальцем в свою грудь, в шею, в разинутый рот.

Лицо Бена из изумленного сделалось мертвенно-бледным.

Я осознал, как тихо стало вокруг. Ни одна травинка не шелохнется. И даже стук колес фургона доносился как-то приглушенно, словно издалека.

Разум мой выл от ужаса, все мысли затопило страхом. Я принялся хвататься за горло, раздирая ворот рубахи. Сквозь звон в ушах гремело колотящееся сердце. Грудь пронзала боль, я все напрягался, пытаясь вдохнуть.

Бен стремительно — я еще ни разу не видел, чтобы он двигался так быстро, — ухватил меня за разорванную рубаху и соскочил с подножки фургона. Спрыгнул в траву у дороги и шваркнул меня оземь с такой силой, что из меня бы непременно вышибло дух, если бы я только мог дышать.

Я забился на земле. Из глаз у меня хлынули слезы. Я понимал, что сейчас умру. Глаза жгло. Я, как безумный, впивался в землю немеющими, холодными как лед пальцами.

Я слышал, что кто-то что-то кричит, но словно издалека. Бен упал на колени рядом со мной, но небо над ним уже темнело. Он выглядел каким-то рассеянным, словно прислушивался к чему-то, чего я слышать не мог.

Потом посмотрел на меня. Я помню только его глаза: они смотрели откуда-то издалека, и жуткая сила была в них, холодная и бесстрастная.

Он посмотрел на меня. Его губы шевельнулись. Он призвал ветер.

Я содрогнулся, как листок, пораженный молнией. И грянул черный гром.

Следующее, что я помню, — это как Бен поднимал меня на ноги. Я смутно сознавал, что прочие фургоны остановились и из них выглядывают любопытные лица. Из нашего фургона выскочила мать, Бен встретил ее на полдороге и со смешком сказал ей что-то ободряющее. Что именно — я не разобрал, я был занят тем, что дышал, глубоко и вдумчиво.

Прочие фургоны покатили дальше. Я молча побрел следом за Беном к его фургону. Он долго возился напоказ, проверял веревки, натягивающие брезент. Я собрался с мыслями и принялся ему помогать как мог, когда мимо проехал последний фургон нашей труппы.

Подняв глаза, я обнаружил, что взгляд у Бена разъяренный.

— Чем ты думал?! — прошипел он. — Ну? Чем?! Чем ты думал?

Я его таким еще никогда не видел: все его тело собралось в сплошной комок гнева. Бена буквально трясло от ярости. Он занес было руку, чтобы ударить меня… но остановился. Постоял так, потом уронил руку.

Методично проверил последнюю пару веревок и снова взобрался на козлы. Не зная, что еще делать, я последовал за ним.

Бен тряхнул вожжами, и Альфа с Бетой потащили фургон дальше. Теперь мы оказались в хвосте. Бен смотрел прямо перед собой. Я теребил порванный ворот рубашки. Царило напряженное молчание.

Теперь, оглядываясь назад, я понимал, что сделанное мной было вопиющей глупостью. Связав свое дыхание с воздухом вовне, я сделал для себя невозможным дышать. В моих легких было недостаточно силы, чтобы ворочать таким количеством воздуха. Для этого нужна была грудь, как железные меха. С тем же успехом можно было пытаться осушить реку одним глотком или там поднять гору.

Часа два мы ехали в этом неуютном молчании. Солнце коснулось макушек деревьев, когда Бен, наконец, глубоко вздохнул и шумно выдохнул. И передал мне вожжи.

Я посмотрел на Бена и впервые осознал, какой он старый. Я всегда знал, что ему уже под шестьдесят, но никогда еще не видел, чтобы он выглядел на свои годы.

— Я тут соврал твоей матери, Квоут. Она увидела самый конец того, что произошло, и встревожилась. — Говоря так, он не отрывал глаз от едущего впереди фургона. — Я ей сказал, что мы репетируем, готовим кое-что для представления. Она хорошая женщина. Она не заслуживает того, чтобы ей врали.

Мы все ехали и ехали в этом мучительном молчании. Однако до заката было еще несколько часов, когда я услышал крики, передающиеся от фургона к фургону: «Серовик! Серовик!» Фургон свернул с дороги на траву, его затрясло на кочках, и это заставило Бена очнуться от мрачных дум.

Он огляделся и увидел, что солнце еще высоко в небе.

— А что это мы останавливаемся так рано? Дорогу деревом завалило?

— Серовик!

Я указал вперед, на массивную каменную глыбу, вздымающуюся над крышами фургонов.

— Что-что?

— Ну, они время от времени встречаются нам по дороге.

Я снова указал на серый камень, выглядывающий из-за вершин невысоких придорожных деревьев. Как и большинство серовиков, то был грубо вытесанный прямоугольный блок высотой футов в двенадцать. Окружившие его фургоны выглядели довольно хрупкими рядом с этой махиной.

— Я слышал, что их называют «стоячими камнями», но я видел много таких камней, которые не стояли, а лежали на боку. Когда мы встречаем такой камень, мы всегда останавливаемся возле него на целый день, разве что мы ужасно спешим…

Я остановился, сообразив, что что-то слишком много болтаю.

— Я их знаю под другим названием. Путевые камни… — негромко сказал Бен. Он выглядел старым и усталым. Немного погодя он спросил: — А почему вы останавливаетесь, когда встречаете такой камень?

— Ну, просто так принято. Это отдых в пути. — Я поразмыслил. — Наверно, считается, что они приносят удачу…

Мне хотелось сказать что-нибудь еще, чтобы поддержать разговор, разжечь интерес Бена, но я не мог придумать, что еще сказать.

— Возможно, это и правда, — Бен направил Альфу с Бетой к свободному пятачку по ту сторону камня, в стороне от прочих фургонов. — Приходи ко мне ужинать или сразу после ужина. Нам надо поговорить.

Он повернулся спиной, не взглянув на меня, и принялся выпрягать Альфу.

Я еще никогда не видел Бена в подобном настроении. Встревоженный тем, что все испортил, я побежал к родительскому фургону.

Мать сидела у свежеразложенного костерка, по одному добавляя в него прутики, чтобы он как следует разгорелся. Отец сидел у нее за спиной, разминая ей шею и плечи. Услышав мой топот, оба вскинули голову.

— Можно мне сегодня вечером поужинать с Беном?

Мать взглянула на отца, потом снова посмотрела на меня:

— Не слишком ли ты навязчив, милый?

— Он сам пригласил. Если я пойду прямо сейчас, я могу помочь ему устроиться на ночь.

Мать повела плечами, и отец снова принялся их разминать. Она улыбнулась мне:

— Тоже верно. Но смотри, не засиживайся заполночь! — Она снова улыбнулась. — Иди, поцелуемся!

Она протянула руки, я обнял и поцеловал ее.

Отец тоже меня поцеловал.

— Давай сюда твою рубаху. Мне будет чем заняться, пока мама готовит ужин.

Он стащил с меня рубашку, ощупал порванные края.

— Это ж надо было ухитриться так ее изодрать, а?

Я принялся было мямлить какие-то оправдания, но отец отмахнулся.

— Знаю, знаю, это все ради высшего блага. Но ты все-таки постарайся быть поаккуратнее, а не то самого штопать заставлю. В твоем сундуке есть чистая рубашка. Принеси заодно иголку с ниткой, будь так любезен.

Я шмыгнул в фургон и достал свежую рубашку. Разыскивая иголку с ниткой, я слышал, как мать напевает:

В окне пылает золотой закат,

В вечерний час я жду тебя одна,

Ты должен был давно прийти назад,

Но ждет любовь, тебе верна!

Отец отвечал:

В вечерний час я повернул домой,

При отблесках последнего луча,

Вокруг темно и слышен ветра вой,

Но светит мне родной очаг!

Когда я вышел из фургона, отец театрально перегнул ее через руку и склонился над ней в поцелуе. Я положил иголку с ниткой рядом со своей рубашкой и стал ждать. Поцелуй, судя по всему, был хорош. Я пристально наблюдал за ними, смутно сознавая, что в будущем мне рано или поздно самому захочется поцеловать даму. И, если уж до этого дойдет, я хотел сделать это как следует.

Через некоторое время отец заметил меня и поднял ее.

— С тебя полпенни за представление, господин Зевака! — усмехнулся он. — Ты почему еще здесь, парень? Могу побиться об заклад на те же полпенни, ты хотел о чем-то спросить.

— А почему мы останавливаемся возле серовиков?

— Таков обычай, мой мальчик! — величественно ответил он, разведя руками. — И предрассудок. В любом случае это одно и то же. Мы останавливаемся потому, что камни приносят удачу, и потому, что всем приятно вдруг взять и остановиться на отдых.

Он помолчал.

— Я про них даже стишок знал. Как же там было-то?..

Как тягокамень, даже в наших снах,

Стоячий камень на пути стоит,

Все глубже в Фейе он тебя манит,

Ключ-камень путь откроет сквозь холмы

Туда, где что-то, что-то, что-то… мы.

Отец немного постоял, глядя в никуда и теребя нижнюю губу. Наконец он покачал головой.

— Нет, конец последней строчки забыл. Господи, до чего же я не люблю стихи! Как вообще можно запомнить слова, если они не положены на музыку?

Он сосредоточенно насупил брови, беззвучно повторяя слова про себя.

— А что такое «тягокамень»? — спросил я.

— Это старое название лоденников, — объяснила мать. — Кусочки звездного железа, которые притягивают к себе всякое другое железо. Я такой видела много лет назад, в собрании диковинок.

Она подняла взгляд на отца, который все что-то бубнил себе под нос:

— Мы же с тобой видели лоденник в Пелересине, да?

— А? Что? — Вопрос вывел его из задумчивости. — Ну да. В Пелересине.

Он снова подергал себя за губу и нахмурился.

— Сын мой, даже если ты все забудешь, помни одно. Поэт — это музыкант, который не умеет петь. Слова вынуждены искать путь к разуму человека прежде, чем добраться до сердца, а у многих людей разум — мишень прискорбно мелкая. Музыка же трогает сердце напрямую, независимо от того, насколько мелок или упрям разум слушателя.

Мать несколько неженственно фыркнула:

— Сноб! Ты просто стареешь. — Она театрально вздохнула. — На самом деле, в том-то вся и трагедия. Второе, что покидает человека — это его память.

Отец негодующе напыжился, но мать не обратила на него внимания и сказала мне:

— Кроме того, единственный обычай, который заставляет труппы останавливаться возле серовиков — это лень. Стишок должен был выглядеть как-то так:

Зимою ли, летом

Дорогой бреду,

Прилечь по дороге

Я повод найду,

Кто хочет лениться —

И камень сгодится!

Отец подошел к ней со спины, и глаза у него мрачно сверкнули.

— Старею? — вполголоса переспросил он, вновь принимаясь разминать ей плечи. — Женщина, я намерен тебе доказать, как ты не права!

Она лукаво улыбнулась:

— Сударь, я намерена вам это позволить!

Тут я счел за лучшее оставить их разбираться между собой и торопливо зашагал в сторону Бенова фургона, когда отец окликнул меня сзади:

— Ну что, гаммы завтра после обеда? И второй акт «Тинбертина»?

— Ладно!

Я пустился вприпрыжку.

Когда я вернулся к фургону Бена, он уже распряг Альфу с Бетой и чистил их. Я принялся раскладывать костер: обложил кучку сухой листвы шалашиком из прутиков и веточек, снизу тонких, сверху потолще. Управившись, я обернулся к Бену.

Бен снова молчал. А когда заговорил, я буквально видел, как он подбирает слова.

— Что тебе известно о новой песне твоего отца?

— Это про Ланре-то? — уточнил я. — Немного. Ты же знаешь, какой он. Никому ничего не показывает, пока не закончит. Даже мне.

— Я не о самой песне, — сказал Бен. — Я об истории, которая за ней стоит. Об истории Ланре.

Я вспомнил десятки историй, которые при мне собирал отец за последний год, пытаясь нащупать общие нити.

— Ланре был князь, — сказал я. — То ли король… Знатный кто-то. Он хотел сделаться могущественней всех на свете. Он продал душу за власть, но потом что-то пошло не так, и он, кажется, то ли с ума сошел, то ли никогда больше не мог уснуть, то ли…

Я увидел, что Бен качает головой, и остановился.

— Не продавал он душу, — сказал Бен. — Ерунда это все.

Он испустил тяжкий вздох и как будто сдулся.

— Нет, я все делаю не так! Забудь про песню твоего отца. Поговорим об этом после, когда он закончит. Просто, зная историю Ланре, тебе было бы проще понять некоторые вещи.

Бен перевел дух и начал снова:

— Вот, предположим, у нас есть безрассудный шестилетний ребенок. Много ли вреда он может причинить?

Я ответил не сразу, не зная, какого ответа он ждет. Пожалуй, лучше всего будет ответить прямо:

— Немного.

— А предположим, ему двадцать лет, а он все такой же безрассудный — насколько он опасен?

Я решил придерживаться очевидных ответов:

— Все равно не очень, но опасней, чем прежде.

— А если дать ему меч?

До меня начало доходить. Я зажмурился.

— Намного опасней! Да, Бен, я все понял. Правда понял. Могущество — это хорошо, и глупость, по большей части, безобидна. Но вот могущество, соединенное с глупостью, опасно.

— А я не говорил про «глупость» — поправил меня Бен. — Ты же умный. Мы оба это знаем. Но ты бываешь безрассуден. Умный, и при этом безрассудный человек — одна из самых ужасных вещей, какие только бывают. Хуже того: я поделился с тобой опасными знаниями.

Бен посмотрел на разложенный мною костер, потом взял листик, пробормотал несколько слов и стал смотреть, как между прутиков и растопки трепещет маленький огонек. Он взглянул на меня:

— Ты можешь убить себя вот таким простым действием. — Он криво усмехнулся. — Или поисками имени ветра.

Он начал было говорить что-то еще, потом остановился и потер лицо руками. Снова тяжело вздохнул и как будто сдулся. Когда он отвел руки, лицо у него выглядело усталым.

— Напомни-ка, сколько тебе лет?

— Двенадцать будет в том месяце.

Он покачал головой:

— Об этом так легко забыть! Ты ведешь себя не на свой возраст.

Он пошевелил костер палкой.

— Мне было восемнадцать, когда я поступил в университет, — сказал он. — К тому времени как я узнал столько, сколько знаешь ты, мне исполнилось двадцать.

Он не отрываясь смотрел в огонь.

— Прости меня, Квоут. Сегодня вечером мне надо побыть одному. Мне надо поразмыслить.

Я молча кивнул. Слазил в его фургон, достал треногу, чайник, воду и чай. Принес все это и тихонько положил рядом с Беном. Когда я пошел прочь, он все еще смотрел в огонь.

Понимая, что родители не рассчитывают, что я вернусь так скоро, я направился в лес. Мне и самому надо было поразмыслить. Я был обязан Бену хотя бы этим. И жалел, что не смогу сделать большего.

Миновал полный оборот, прежде чем Бен снова сделался самим собой, живым, веселым Беном. Но и тогда между нами не стало все как раньше. Мы по-прежнему были очень дружны, и все-таки что-то стояло между нами, и я видел, что Бен намеренно держится отстраненно.

Уроки наши почти прекратились. Бен остановил мое только-только начавшееся изучение алхимии, ограничившись одной только химией. Обучать меня сигалдри он отказался вовсе, а главное, свел к минимуму обучение симпатии — он давал мне только то, что считал безопасным.

Эта медлительность меня бесила, однако я помалкивал, рассчитывая, что, если я буду демонстрировать ответственность, скрупулезность и добросовестность, Бен рано или поздно успокоится и все пойдет на лад. Мы были одной семьей, и я знал, что все неурядицы между нами так или иначе загладятся. Мне нужно было только время.

Я и не подозревал, что наше время уже на исходе.

Глава 15

Развлечения и расставание

Городок звался Хэллоуфелл. Мы задержались там на несколько дней, потому что в городке был хороший каретник, а почти все наши фургоны так или иначе нуждались в наладке и починке. И, пока мы ждали, Бен получил предложение, от которого он не мог отказаться.

Это была вдова, небедная, нестарая и, на мой неопытный взгляд, довольно привлекательная. Официально она искала наставника для своего сына. Однако любой, кто видел их вдвоем, понимал, в чем тут дело.

Она была женой пивовара, но он утонул пару лет назад. Она пыталась управляться с пивоварней, как уж могла, но всех секретов ремесла она не знала, и потому дела шли ни шатко ни валко.

Как видите, лучшей приманки для Бена и придумать было нельзя.

Мы изменили свои планы, и труппа задержалась в Хэллоуфелле еще на несколько дней. Мой двенадцатый день рождения немного перенесли и совместили с прощальной пирушкой Бена.

Чтобы представить, как все это выглядело, вам следует знать, что нет ничего великолепней труппы, когда актеры играют друг для друга. Хорошие артисты стараются, чтобы каждое выступление выглядело как нечто особое, но все-таки не стоит забывать, что до вас они выступали еще перед сотней других залов. И даже самые преданные своему делу труппы иной раз играют спустя рукава, особенно когда знают, что это сойдет им с рук.

В маленьких городках, в сельских трактирах зрители просто не отличат хорошего выступления от слабого. А вот твои товарищи-актеры еще как отличат!

Ну а теперь представьте, что можно показать людям, которые тысячу раз видели тебя на сцене? Стряхнуть пыль со старых трюков. Придумать несколько новых. И надеяться на лучшее. Ну и, разумеется, крупные провалы позабавят твоих товарищей не меньше крупных успехов!

Я запомнил тот вечер как сплошной водоворот восхитительно теплых чувств, слегка приправленных горечью. Скрипки, лютни, барабаны, все играют, пляшут и поют — кто во что горазд. Смею сказать, что мы превзошли любое празднество фейри, какое только можно представить.

Мне надарили подарков. Трип подарил мне нож на пояс с кожаной рукоятью, сказав, что у каждого мальчишки должно быть что-нибудь, чем можно порезаться. Шанди подарила мне чудесный плащ, сшитый собственноручно, с кучей мелких кармашков для всяких мальчишеских сокровищ. Родители подарили мне лютню, замечательную лютню блестящего черного дерева. Разумеется, меня заставили сыграть песню, и Бен пел вместе со мной. Я немного сбился на непривычном инструменте, а Бен пару раз куда-то ушел на поиски нот, но все было замечательно.

Бен откупорил маленький бочонок меда, который приберегал «как раз на такой случай». Я помню, что на вкус этот мед был точно таким, как я себя чувствовал: сладкий, горьковатый и угрюмый.

Несколько человек собрались и вместе сочинили «Балладу про Бена, пивовара из пивоваров». Отец декламировал ее с таким серьезным видом, точно это была генеалогия модеганского королевского дома, аккомпанируя себе на полуарфе. Все ржали так, что чуть животы не надорвали, а Бен ржал вдвое громче остальных.

В какой-то момент мать подхватила меня и закружила в танце. Ее смех звенел как музыка на ветру. Ее волосы и юбка кружились, обвевая меня. Пахло от нее утешительно, как пахнет только от мамы. И этот запах, и быстрый поцелуй, когда она со смехом чмокнула меня в щеку, облегчили саднящую боль от ухода Бена больше, чем все забавы, вместе взятые.

Шанди обещала станцевать Бену особый танец, только для него, но при условии, что он пойдет с нею в палатку. Я еще никогда не видел, чтобы Бен краснел, однако же он держался молодцом. Он замялся, а когда, наконец, отказался, было видно, что ему это стоило не меньше, чем вырвать из себя собственную душу. Шанди возмутилась и очень мило надула губки, сказав, что она же так долго репетировала! Наконец она все-таки утащила Бена в палатку, и их уход сопровождался одобрительными возгласами всей труппы.

Трип с Тереном устроили потешный бой на мечах, который был одновременно и захватывающим фехтовальным поединком, и драматичным монологом, который произносил Терен, и шутовской буффонадой, которую показывал Трип (уверен, что все свои трюки он выдумывал тут же на месте). Они носились по всему лагерю. В ходе поединка Трип ухитрился сломать свой меч, спрятаться под дамскую юбку, пофехтовать палкой колбасы и исполнить несколько акробатических номеров, настолько головокружительных, что просто чудо, как он не покалечился. Однако же штаны на заднице у него порвались.

Дакс подпалил сам себя, демонстрируя особенно зрелищное огненное дыхание, и его пришлось тушить. Он особо не пострадал, если не считать опаленной бороды и уязвленной гордости. Однако Бен быстро его утешил: поднес кружку меда и напомнил, что не всем же брови иметь.

Мои родители спели «Песнь о сэре Савиене Тралиарде». Как и большинство великих песен, «Сэр Савиен» принадлежит перу Иллиена, и большинство ценителей считают эту песню венцом творчества Иллиена.

Это прекрасная песня, и она звучала тем прекраснее, что я не так уж часто слышал, чтобы отец исполнял ее целиком. Песня адски сложная, и отец, вероятно, был единственным в труппе, кто мог сыграть ее как следует. Он этого никак особо не проявлял, но я видел, что она трудна даже для него. Мать пела вторым голосом, голос у нее был нежный и звонкий. И даже костер, казалось, притихал, когда они брали дыхание. Сердце у меня взлетало и ухало в пропасть. Я плакал не только от трагической песни, но и от красоты двух голосов, столь идеально сплетенных воедино.

Да-да, под конец песни я заплакал. Заплакал тогда — и с тех пор каждый раз плачу. И даже когда эту историю просто читают вслух, у меня слезы на глаза наворачиваются. По моему мнению, всякий, кого она не тронет, в душе меньше, чем человек.

Когда они допели, ненадолго воцарилась тишина. Все утирали глаза и хлюпали носами. А потом, выдержав подобающую паузу, кто-то вскричал:

— Про Ланре! Про Ланре!

Крик подхватили еще несколько человек:

— Да-да, про Ланре!

Отец криво усмехнулся и покачал головой. Он никогда не показывал неоконченную песню по частям.

— Ну, А-арль! — протянула Шанди. — Сколько времени ты ее уже варишь? Дай уж отведать!

Отец снова покачал головой, по-прежнему улыбаясь:

— Еще не готово. — Он наклонился и бережно положил лютню в футляр.

— Арлиден, ну хоть попробовать дай! — это был Терен.

— Ну да, ради Бена! Несправедливо же, что он все время слышал, как ты ее бормочешь себе под нос, и так и не узнает…

— Всем же интересно, чем вы там у себя в фургоне с женой занимаетесь, когда не…

— Ну спой!

— Про Ланре!

Трип мигом организовал из труппы скандирующий, стенающий хор. Мой отец упирался почти целую минуту, потом, наконец, наклонился и снова достал лютно из футляра. Все восторженно взревели.

Отец сел. Толпа тут же притихла. Он подстроил пару струн, несмотря на то что только что выпустил лютню из рук. Подвигал пальцами, извлек на пробу несколько негромких нот, а потом заиграл — так тихо, что я обнаружил, что слушаю, прежде чем понял, что песня уже началась. А потом к музыке присоединился отцовский голос:

Послушайте — я песню вам спою,

Историю давно прошедших лет,

О гордом Ланре, сильном, словно сталь,

О том, как меч его сверкал в бою,

Как бился он, как пал и вновь восстал,

Влеком любовью к собственной стране,

Он снова пал и скрылся в черной мгле…

Спою о Лире, о его жене —

По зову Лиры он пришел назад,

Пройдя через теснину смертных врат…

Отец взял дыхание и выдержал паузу с открытым ртом, как будто собирался продолжать. А потом расплылся в коварной ухмылке, наклонился и убрал-таки лютню. Люди взвыли и принялись канючить, однако все и так понимали, что им крупно повезло услышать хотя бы это. Кто-то грянул плясовую, и протесты утихли.

Мои родители танцевали друг с другом, ее голова на его груди. Оба с закрытыми глазами. Они выглядели абсолютно счастливыми. Если ты сумел найти такого человека, которого ты можешь обнять и закрыть глаза на весь мир вокруг, ты и впрямь счастливчик. Даже если всего лишь на минуту или на день. Когда я думаю о любви — даже теперь, много лет спустя, — я всегда представляю себе именно их, тихо покачивающихся под музыку.

Потом с моей матерью танцевал Бен. Двигался он уверенно и величаво. Меня поразило, как красиво они смотрятся вместе. Бен, старый, седой, пузатый, с морщинистым лицом и полусожженными бровями. И мать, стройная, свежая, яркая, бледная и гладкокожая в свете костра. Они дополняли друг друга, как две противоположности. Мне больно было думать, что я, возможно, никогда больше не увижу их вместе.

К этому времени небо на востоке начало светлеть. Все собрались прощаться.

Не помню, что я ему сказал перед тем, как мы уехали. Я знаю, это звучало удручающе неуместно, но я видел, что он понял. Бен заставил меня пообещать, что я не стану навлекать на себя беды, балуясь с тем, чему он меня научил.

Он наклонился, обнял меня, потом потрепал меня по голове. Я даже был не против. Отчасти в отместку, я попытался пригладить его брови — мне всегда хотелось это сделать.

То, как он изумился — это было потрясающе! Бен снова сгреб меня в охапку, потом отступил.

Мои родители обещали, что, когда мы снова окажемся в здешних краях, непременно заедем к ним в городок. Все актеры дружно сказали, что уж их-то уговаривать не придется. Но, как ни юн я был, я знал правду. Пройдет много-много времени, прежде чем я снова увижу Бена. Годы!

Я не помню, как мы тронулись в путь в то утро, но помню, как пытался уснуть, и как одиноко мне было, и как сладко и горько ныло сердце в груди.

Проснувшись далеко заполдень, я обнаружил рядом с собой сверток, завернутый в мешковину, перевязанный бечевкой, а сверху — яркий листок бумаги с моим именем, который флажком трепетал на ветру.

Раскрыв сверток, я узнал обложку книги. То была «Риторика и логика» — книга, по которой Бен учил меня спорить. Из всей его скромной библиотечки в десяток книжек эта была единственная, которую я не прочел от корки до корки. Я ее терпеть не мог.

Раскрыв книгу, я увидел на внутренней стороне обложки надпись. Надпись гласила:

«Квоут!

Покажи себя в университете как следует. Сделай так, чтобы я мог тобой гордиться.

Помни песню твоего отца. Берегись глупости!

Твой друг

Абенти».

Мы с Беном никогда не обсуждали мое поступление в университет. Разумеется, я мечтал когда-нибудь туда попасть. Однако делиться этими мечтами с родителями я опасался. Ведь поступить в университет — значит бросить родителей, бросить труппу, оставить всех и все, что я когда-либо знал.

Откровенно говоря, эта мысль меня ужасала. Каково это — жить все время на одном месте, не один вечер, не оборот, а месяцы и годы? Не выступать на сцене. Не кувыркаться с Трипом, не играть избалованного господского сынка в «Трех пенни за желание»? Не ездить в фургоне? Не иметь того, с кем можно спеть?

Я никогда не говорил об этом вслух, но Бен, видно, догадался. Я перечитал его послание, немного поплакал и обещал ему, что сделаю все возможное.

Глава 16

Надежда

В ближайшие несколько месяцев родители делали все, что было в их силах, чтобы заштопать дыру, оставшуюся после ухода Бена, привлекая других членов труппы, чтобы те заставляли меня с пользой проводить время и не давали хандрить.

Понимаете, в труппе возраст не имеет особого значения. Если у тебя хватает сил запрягать лошадей — будешь запрягать лошадей. Если твои руки достаточно проворны — будешь жонглировать. Если ты чисто выбрит и влезаешь в платье — будешь играть леди Рейтиэль в «Свинопасе и соловье». В общем и целом все было просто.

Поэтому Трип учил меня острить и кувыркаться. Шанди показывала мне бальные танцы полудюжины разных стран. Терен смерил меня мечом и решил, что я уже дорос до того, чтобы обучаться азам мечного боя. Он подчеркнул, что для настоящего боя этого будет мало. Однако достаточно, чтобы изображать поединки на сцене.

В это время года дороги были хорошие, так что мы чудесно проводили время, путешествуя через Содружество на север. Мы преодолевали по пятнадцать-двадцать миль каждый день, разыскивая городки, где мы еще не выступали. Теперь, когда Бен нас оставил, я чаще ехал с отцом, и отец принялся как следует учить меня актерскому мастерству.

Разумеется, многое я уже и так знал. Но это я все так, по верхам нахватался. А теперь отец взялся систематически обучать меня подлинной механике нашего ремесла. Как с помощью мельчайших изменений тона или позы изобразить олуха, хитреца, дурака.

И, наконец, мать принялась учить меня вести себя в приличном обществе. Кое-что я уже знал благодаря нашим нечастым визитам к барону Грейфеллоу и был уверен, будто я и без того веду себя достаточно прилично, так что мне вовсе ни к чему зазубривать правильные формы обращения, учиться вести себя за столом и разбирать хитросплетения титулов. В конце концов, именно так я матери и сказал.

— Да кому какая разница, что модеганский виконт знатней винтасского боевого тана? — возмутился я. — И кого волнует, что один из них «ваша милость», а другой «милорд»?

— Их самих, — твердо ответила мать. — Если тебе придется перед ними выступать, тебе надо будет вести себя достойно и не попадать локтем в суп.

— А вот папе все равно, какой вилкой что едят и какой из ихних титулов важнее! — буркнул я.

Мать нахмурилась, глаза у нее сузились.

— Из их титулов, — нехотя поправился я.

— Твой папа знает куда больше, чем показывает, — сказала мать. — А то, чего он не знает, папа успешно обходит благодаря своему непревзойденному обаянию. Так и перебивается.

Она взяла меня за подбородок и развернула лицом к себе. Глаза у нее были зеленые, с золотым колечком вокруг зрачка.

— Так ты хочешь перебиваться? Или ты хочешь, чтобы я тобой гордилась?

Ответ на это мог быть только один. А когда я взялся за дело всерьез, оказалось, что это просто очередная разновидность актерской игры. Еще одна пьеса. Мать даже сочиняла стишки, чтобы мне было проще запоминать самые головоломные подробности этикета. И мы вместе сочинили непристойную песенку под названием «Понтифик ниже королевы». Мы хохотали над ней целый месяц кряду, и мать строго-настрого запретила мне петь ее при отце, чтобы он ненароком не сыграл ее при ком-нибудь не том и не втравил нас в серьезные неприятности.

— Дерево! — донеслось от головы колонны. — Триобхватный дуб!

Отец прервал на середине монолог, который он мне читал, и испустил раздраженный вздох.

— Ну все, приехали! — проворчал он, взглянув на небо.

— Что, останавливаемся? — спросила мать изнутри фургона.

— Опять дерево поперек дороги, — объяснил я.

— Ну что это такое! — возмущался отец, заворачивая фургон на поляну у дороги. — Это королевский тракт или что? Можно подумать, кроме нас, по нему никто не ездит! Сколько дней миновало после бури? Два оборота?

— Да нет, — сказал я. — Всего шестнадцать дней.

— А поперек дороги до сих пор деревья валяются! Лично я намерен отправлять консулам счет за каждое дерево, которое нам приходится пилить и убирать с дороги. Мы из-за этого задерживаемся на добрых три часа!

Фургон остановился, отец спрыгнул на землю.

— А по-моему, это кстати, — сказала мать, выходя из-за фургона. — Хоть горяченького отведаем! — она многозначительно взглянула на отца и добавила: — На ужин. А то так надоело по вечерам куски перехватывать! Хочется, знаешь ли, чего-то большего…

Отец заметно смягчился.

— Ну ладно, что уж там… — сказал он.

— Милый! — окликнула меня мать. — Ты не мог бы набрать дикого шалфею, а?

— Ну, я не знаю… А он тут растет? — сказал я с должной неуверенностью в голосе.

— Ну, поискать-то можно, — рассудительно сказала она. И краем глаза посмотрела на отца. — Если найдешь, смотри, набери побольше! Засушим на потом.

На самом деле, найду ли я то, за чем меня послали, или нет, обычно особого значения не имело.

Я имел обыкновение по вечерам уходить от труппы. Как правило, меня отсылали с каким-нибудь поручением, пока родители готовили ужин. Но это был просто повод побыть наедине. В пути уединение найти не так-то просто, и родители нуждались в нем не менее, чем я. Так что они были вовсе не против, если я на целый час уходил за охапкой хвороста. Ну а если к тому времени, как я возвращался, ужин готовить еще и не начинали, это же только справедливо, верно?

Надеюсь, они хорошо провели эти последние часы. Надеюсь, они не стали тратить их на всякую ерунду: костер, там, развести, овощи на ужин порезать… Надеюсь, они попели дуэтом — они часто так делали. Надеюсь, они уединились в нашем фургоне и провели это время в объятиях друг друга. Надеюсь, что потом они лежали рядом и вполголоса болтали о всякой ерунде. Надеюсь, они были вместе и любили друг друга, пока не настал конец.

Надежда эта мелкая, и смысла большого в ней нет. Так или иначе, все равно они умерли.

И все-таки я надеюсь.

Оставим в стороне то время, что я провел в тот вечер один в лесу, играя сам с собой в игры, которые выдумывают дети, чтобы позабавиться. Последние беззаботные часы моей жизни. Последние мгновения моего детства.

Оставим в стороне и мое возвращение в лагерь в тот час, когда солнце как раз начинало садиться. Зрелище тел, раскиданных, как поломанные куклы. Мерзкий запах крови и паленого волоса. И как я бесцельно блуждал, слишком растерянный, чтобы испугаться по-настоящему, оцепеневший от шока и ужаса.

На самом деле, я бы вообще предпочел оставить в стороне весь тот вечер. Я бы вовсе избавил вас от этой ноши, если бы одна ее деталь не была необходима для истории. Деталь существенная. Петля, на которой висит вся история, будто распахнутая дверь. В некотором смысле, с этого-то и начинается сама история. Так давайте уж покончим с этим.

В недвижном вечернем воздухе висели разрозненные клочья дыма. Было тихо, как будто вся труппа к чему-то прислушивалась. Как будто все вместе затаили дыхание. Небрежный ветерок заставил встрепенуться листву на деревьях и понес клок дыма мне навстречу, точно облачко, летящее над самой землей. Я вышел из леса и прошел сквозь дым, направляясь к лагерю.

Выйдя из дымного облака, я потер слезящиеся глаза. Я осмотрелся и увидел Трипову палатку: она лежала, наполовину завалившись, и тлела в его костерке. Специально обработанный грубый холст горел медленно и неровно, и едкий сизый дым стелился над землей в тихом вечернем воздухе.

Я увидел труп Терена, лежащий возле его фургона, и сломанный меч у него в руке. Обычно он носил зеленое с серым, сейчас все это было влажным и красным от крови. Одна нога у него была неестественно вывернута, и из-под кожи торчала сломанная кость, белая-белая.

Я так и застыл, не в силах отвести глаз от Терена. Серая рубаха, красная кровь, белая кость. Я пялился на него, как будто то был чертеж из книжки, который я силился прочитать. Все тело у меня онемело. Мысли как будто вязли в сиропе.

Какая-то крохотная разумная часть меня сознавала, что я в глубоком шоке. Она твердила мне это снова и снова. Я пустил в ход всю Бенову науку, чтобы не обращать на нее внимания. Я не хотел думать о том, что вижу. Не хотел понимать, что тут произошло. Не хотел знать, что все это значит.

Не знаю, сколько времени прошло, но наконец перед глазами у меня проплыл еще один клок дыма. Тогда я, словно в тумане, присел к ближайшему костру. Это был костер Шанди, и над ним висел котелок. Там варилась картошка. Странно привычное зрелище среди этого хаоса.

Я сосредоточился на котелке. Хоть что-то нормальное. Взял палочку, потыкал содержимое, увидел, что картошка готова. Нормально. Я снял котелок с огня и поставил его на землю рядом с трупом Шанди. Одежда на ней висела клочьями. Я попытался откинуть с лица ее волосы, и рука сделалась липкой от крови. Пламя костра отражалось в ее пустых, невидящих глазах.

Я встал и бесцельно огляделся по сторонам. Палатка Трипа теперь разгорелась, а фургон Шанди стоял одним колесом в костерке Мариона. Пламя всюду отливало синим, отчего вся сцена выглядела нереальной, будто во сне.

Я услышал голоса. Выглянув из-за фургона Шанди, я увидел несколько незнакомых людей, мужчин и женщин, рассевшихся вокруг костра. Костра моих родителей. Голова пошла кругом, я поднял руку, чтобы опереться о колесо фургона. Когда я ухватился за колесо, железная шина колеса рассыпалась у меня под пальцами, разлетелась жирными хлопьями бурой ржавчины. Я отвел руку. Колесо заскрипело и начало рассыпаться. Я отступил назад — и оно совсем развалилось. Фургон рассыпался в щепки, будто бы все дерево в нем прогнило, точно старый пень.

Я очутился на виду у тех, что сидели у костра. Один из мужчин кувырнулся назад и вскочил на ноги, обнажив меч. Его движение напомнило мне каплю ртути, выкатывающуюся из сосуда на стол: такое же плавное и непринужденное. Смотрел он пристально, но тело у него было абсолютно расслаблено, как будто он просто встал потянуться.

Меч у него был бледный и изящный. Воздух он рассекал с негромким хрустом. Этот хруст напомнил мне тишину, какая царит в самые морозные зимние дни, когда больно дышать и все вокруг недвижно.

Он был от меня в паре дюжин футов, однако в тускнеющих лучах заката я видел его абсолютно четко. И помню я его так же отчетливо, как свою родную мать, а временами даже лучше. Лицо у него было узкое и острое, безупречно-красивое, будто фарфоровое. Волосы до плеч обрамляли лицо крупными локонами цвета инея. То было бледное создание зимы. И все в нем было холодным, колючим и белым.

Кроме глаз. Глаза были черные, как козий зрачок, но без радужки. Глаза у него были, как его меч, — и ни глаза, ни меч не отражали ни пламени костра, ни заходящего солнца.

Увидев меня, он успокоился. Опустил острие меча книзу и улыбнулся, осклабя ровные зубы цвета слоновой кости. То было лицо кошмара. Острое чувство пронзило смятение, в которое я прятался, будто под толстое одеяло. Что-то сунуло обе руки мне в грудь и крепко стиснуло. Возможно, то был первый раз в моей жизни, когда я испугался по-настоящему.

У костра хмыкнул лысый человек с седой бородой:

— Похоже, крольчонка-то мы упустили! Осторожней, Пепел, мало ли, вдруг он кусается!

Тот, кого звали Пеплом, убрал меч в ножны со звуком, с каким дерево ломается под тяжестью зимнего льда. И, не подходя ближе, опустился на колени. Это движение снова напомнило мне о ртути. Его лицо, оказавшееся на уровне моих глаз, сделалось заботливым, но глаза остались непроглядно-черными.

— Мальчик, как тебя зовут?

Я стоял и молчал. Застыл, точно испуганный олененок.

Пепел вздохнул, на секунду опустил взгляд. Когда он снова поднял голову, я увидел, что на меня пустыми глазами смотрит жалость.

— Молодой человек, — спросил он, — где же твои мама с папой?

Он некоторое время смотрел мне в глаза, потом оглянулся через плечо в сторону костра, где сидели остальные.

— Никто не знает, где его мама с папой?

Кое-кто из них улыбнулся, резкой, колючей улыбкой, как будто услыхал особенно удачную шутку. Один или двое даже расхохотались. Пепел вновь обернулся ко мне, и жалость разлетелась, точно треснувшая маска, оставив на его лице лишь кошмарную улыбку.

— Это же костер твоих родителей? — спросил он. В его голосе звучало жуткое наслаждение.

Я немо кивнул.

Улыбка медленно растаяла. Ничего не выражающее лицо смотрело внутрь меня. Его голос был тих, холоден и колюч.

— Чьи-то родители, — сказал он, — пели песни, которых петь не следует!

— Пепел! — окликнул от костра холодный голос.

Черные глаза раздраженно сузились.

— Ну что?! — прошипел он.

— Ты близок к тому, чтобы меня рассердить. Этот мальчик ничего не сделал. Отправь его под мягкое, безболезненное покрывало… сна.

На последнем слове холодный голос слегка запнулся, словно выговорить его было не так просто.

Голос принадлежал человеку, что сидел поодаль от остальных, окутанный тенью на краю круга света от костра. В небе еще горел закат, и ничто не заслоняло человека от костра, у которого он сидел, однако тень расползалась вокруг него, точно густое масло. Пламя трещало и прыгало, живое и теплое, окрашенное в синий цвет, однако на этого человека ни единый отсвет не падал. Гуще всего тень собиралась вокруг его головы. Сквозь нее просвечивал глубокий капюшон, в каких ходят священники, однако тень под капюшоном была так глубока, что с тем же успехом я мог бы вглядываться в ночную мглу.

Пепел мельком взглянул на человека в тени и тотчас отвернулся.

— Ты все равно что наблюдатель, Халиакс! — бросил он.

— А ты, похоже, забыл, в чем наша цель, — сказал темный. Его холодный голос сделался более резким. — Или же у тебя просто свои цели, иные, чем мои, а?

Последние слова он произнес веско, так, словно в них было некое особое значение.

Вся надменность Пепла разом оставила его, словно вода из ведра вылилась.

— Нет-нет! — ответил он, оборачиваясь к огню. — Разумеется, нет!

— Это хорошо. Не хотелось бы думать, что наше давнее знакомство подходит к концу.

— Да-да, мне тоже!

— Напомни-ка мне, Пепел, в каких отношениях мы состоим, — произнес человек в тени. Сквозь его терпеливый тон проступил осколок глубинного гнева.

— Я… я тебе служу! — Пепел сделал умиротворяющий жест.

— Ты орудие в моей руке, — мягко поправил человек в тени. — Не более того.

Лицо Пепла сделалось слегка вызывающим. Он помолчал.

— Я не…

Мягкий голос вдруг отвердел, точно прут рамстонской стали:

— Ферула!

Вся ртутная грация Пепла враз испарилась. Он пошатнулся, тело его окаменело от боли.

— Ты орудие в моей руке, — повторил холодный голос. — Скажи это вслух.

Пепел на миг сердито стиснул зубы, потом дернулся и вскрикнул — скорей как раненое животное, чем как человек.

— Я орудие в твоей руке! — выдохнул он.

— Лорд Халиакс.

— Я орудие в твоей руке, лорд Халиакс! — поправился Пепел и, весь дрожа, рухнул на колени.

— Кому ведома глубинная суть твоего имени, Пепел? — проговорил тот медленно и терпеливо, точно школьный наставник, повторяющий забытый урок.

Пепел обхватил себя трясущимися руками и скорчился, зажмурив глаза:

— Тебе, лорд Халиакс.

— Кто хранит тебя от амир? От певцов? От ситхе? От всего, что способно причинить тебе вред в этом мире? — спрашивал Халиакс со спокойной учтивостью, как будто ему и впрямь был интересен ответ.

— Ты, лорд Халиакс, — голос Пепла звучал как негромкий обрывок боли.

— А чьим целям ты служишь?

— Твоим целям, лорд Халиакс! — выдавил Пепел. — Твоим, и ничьим более!

Висевшее в воздухе напряжение развеялось, и тело Пепла вдруг обмякло. Он рухнул на четвереньки, и с его лица дождем посыпались на землю капли пота. Белые волосы прилипли к его лицу.

— Спасибо, владыка! — искренне выдохнул он. — Я этого больше не забуду!

— Забудешь. Ты слишком привязан к своим жестоким забавам. Как и вы все.

Скрытое под капюшоном лицо Халиакса повернулось из стороны в сторону, обводя взглядом каждую из фигур, что сидели у костра. Они нервно шевельнулись.

— Я рад, что решил сегодня сопровождать вас лично. Вы ненадежны и привержены своим прихотям. Некоторые из вас, похоже, забыли, к чему мы стремимся, чего хотим достичь.

Прочие, сидевшие у костра, слегка передернулись.

Капюшон вновь обернулся к Пеплу:

— Однако я тебя прощаю. Быть может, если бы не приходилось напоминать об этом вам, я бы и сам это забыл. — Последние слова прозвучали довольно резко. — Ну же, доверши то, что мы…

Холодный голос осекся, темный капюшон медленно запрокинулся, глядя в небо. Воцарилось выжидающее молчание.

Те, кто сидел у костра, замерли абсолютно неподвижно, и взгляды у них сделались пристальными. Все, как один, вскинули головы, словно глядя в одну и ту же точку на сумеречном небе. Словно пытаясь уловить запах, принесенный ветром.

Мое внимание привлекло ощущение, будто за мной следят. Я почувствовал напряжение, будто воздух стал чуточку другим. Я сосредоточился на этом, радуясь возможности отвлечься, радуясь чему угодно, лишь бы оно еще на несколько секунд отвлекло меня от необходимости мыслить здраво.

— Они идут! — тихо произнес Халиакс. Он встал, и тень, клубясь, черным туманом хлынула от него во все стороны. — Живей! Ко мне!

Прочие встали со своих мест у костра. Пепел с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, преодолел полдюжины шагов, что отделяли его от костра.

Халиакс раскинул руки, и тень вокруг него распустилась, точно цветок. Затем каждый из них развернулся с наработанной легкостью и зашагал в сторону Халиакса в окружавшую того тень. Подходя ближе, они замедлили шаг и плавно начали исчезать, точно были сделаны из песка, разметаемого ветром. Один лишь Пепел оглянулся, и в его кошмарных глазах мелькнул гнев.

А потом все исчезли.

Не стану отягощать вас рассказом о том, что было дальше. Как я бегал от трупа к трупу, лихорадочно пытаясь нащупать признаки жизни, как учил меня Бен. Как тщетно пытался вырыть могилу. Как ковырял землю, пока не сбил пальцы до крови. Как нашел своих родителей…

Наш фургон я нашел уже в самый мрачный ночной час. Наш мерин унес его на добрую сотню ярдов прочь по дороге, прежде чем издохнуть. Внутри все выглядело таким нормальным, таким спокойным и уютным. Меня ошеломило то, что в глубине фургона так сильно пахнет ими обоими.

Я зажег все лампы, все свечи, что нашлись в фургоне. Свет меня не то чтобы утешил, но это было настоящее, подлинное золотое пламя, не тронутое синевой. Я открыл отцовский футляр с лютней. Лег на родительскую постель, положил рядом лютню. От маминой подушки пахло ее волосами, ее объятиями. Спать я не собирался, но уснул.

Проснулся я, кашляя и задыхаясь. Все вокруг было в огне. Разумеется, это все свечи. Все еще пребывая в шоке, я принялся пихать вещи в сумку. Двигался я медленно и бесцельно. Мне было совсем не страшно. Я спокойно достал из-под своего горящего тюфяка Бенову книжку. Ну чем теперь мог меня напугать обычный пожар?

Я уложил в футляр отцовскую лютню. Ощущение было такое, словно я ее краду, но я не мог придумать, что еще взять на память о них. Ведь и он, и она тысячу тысяч раз касались ее деревянных боков!

Я ушел прочь. Я шел через лес, пока заря не окрасила восточный край небосвода. Когда запели птицы, я остановился и бросил сумку. Достал отцовскую лютню, прижал ее к себе. И заиграл.

Пальцы у меня болели, но я все играл и играл. Играл до тех пор, пока на струны не брызнула кровь из пальцев. Играл, пока солнце сияло сквозь кроны. Играл, пока не заныли плечи. Играл, стараясь ни о чем не вспоминать, пока наконец не уснул.

Глава 17

Интерлюдия. Осень

Квоут вскинул руку, останавливая Хрониста, обернулся к ученику и нахмурился:

— Баст, не надо на меня так смотреть.

Баст, похоже, готов был удариться в слезы.

— Ох, Реши! — выдавил он. — Я и не подозревал!

Квоут махнул рукой, словно рубя воздух ребром ладони:

— Тебе неоткуда было это знать, Баст, да и незачем заострять на этом внимание.

— Но, Реши…

Квоут посмотрел на ученика сурово:

— Ну что такое, Баст? Что мне теперь — плакать, волосы на себе рвать? Проклинать Тейлу и всех ангелов его? Бить себя в грудь? Нет. Все это дешевая театральность. — Его лицо немного смягчилось. — Я ценю твою заботу, но это всего лишь часть истории, и даже не худшая ее часть, и не для того я об этом рассказал, чтобы на жалость напрашиваться.

Квоут отодвинул стул и встал.

— А потом, все это случилось много-много лет назад. — Он махнул рукой. — Время — великий целитель, и все такое.

Он потер руки:

— Ну-с, схожу-ка я принесу дров, чтоб на всю ночь хватило. А то ночка будет холодная, если я хоть что-нибудь смыслю в погоде. А ты можешь пока подготовить для выпечки пару караваев да заодно попытаться взять себя в руки. Лично я не намерен рассказывать дальше, пока ты пялишься на меня этакими слезливыми коровьими глазами.

С этими словами Квоут ушел за стойку и, пройдя через кухню, вышел через черный ход.

Баст кое-как вытер глаза и проводил наставника взглядом.

— С ним все нормально, пока у него дело есть… — тихо сказал Баст.

— Прошу прощения? — машинально переспросил Хронист. Он неловко поерзал на стуле, словно хотел встать, да не знал, как повежливей отпроситься.

Баст тепло улыбнулся. Глаза у него снова сделались обычными голубыми человеческими глазами.

— Когда я узнал, кто вы, я так обрадовался, что он вам расскажет свою историю! А то он в таком мрачном настроении последнее время, и расшевелить его нечем, заняться ему нечем, только сидеть да лелеять мрачные думы. Я уверен, что, вспоминая старые добрые времена, он… — Баст поморщился. — Нет, это я все неудачно выразился. Вы уж извините за то, что утром было. Я просто не подумал.

— Д-да нет, — поспешно выдавил Хронист, — это все я, это была моя вина, вы извините…

Баст покачал головой.

— Это просто застало вас врасплох, но вы же всего лишь попытались меня связать. — На лице у него появилась болезненная гримаса.

— Не то чтобы это было приятно, надо сказать. Это все равно как тебя между ног пнули, только по всему телу. Тошнит, и слабость страшная, но это всего лишь больно. Не то чтобы вы на самом деле меня ранили. — Баст выглядел смущенным. — Ну а я-то не просто ранить вас собирался. Я бы и убить мог прежде, чем остановился и задумался.

Прежде чем повисла неловкая пауза, Хронист сказал:

— Как насчет поверить ему на слово, что оба мы безмозглые идиоты, и дело с концом?

Он улыбнулся вымученной улыбкой, которая, однако, была искренней, невзирая на обстоятельства. И протянул руку:

— Мир?

— Мир.

Они обменялись рукопожатием, куда более дружеским, чем прежде. Когда Баст протягивал руку через стол, рукав у него задрался, обнажив расцветающий на запястье синячище.

Баст стыдливо одернул манжету.

— Это когда он меня перехватил, — поспешно сказал он. — Он куда сильнее, чем выглядит. Только ему не говори. А то расстроится, а толку?

Квоут вышел через кухню и затворил за собой дверь. Оглядевшись по сторонам, он как будто удивился, что на дворе теплый осенний день, а вовсе не весенний лес из его истории. Поднял за ручки плоскую тачку и покатил ее в лес за трактиром. Под ногами шуршала палая листва.

Неподалеку от трактира в лесу стояла сложенная на зиму поленница. Множество дубовых и ясеневых поленьев образовывало высокие, кривые стены, тянущиеся между стволами деревьев. Квоут кинул два полена в тачку — тачка откликнулась приглушенным барабанным громом. Еще два полена. Движения его были точными, лицо бесстрастным, взгляд отсутствующим.

Чем дольше Квоут нагружал тачку, тем медленней он двигался, будто машина, у которой кончался завод. Наконец он остановился вовсе и на целую минуту застыл камнем. И только тогда выдержка ему изменила. Рядом никого не было, никто его видеть не мог, и все же он спрятал лицо в ладонях и заплакал беззвучно, содрогаясь всем телом от тяжких, немых рыданий.

Глава 18

Пути в безопасные места

Быть может, самая важная способность нашего разума — это способность справляться с болью. Классические мыслители учат нас, что у разума есть четыре двери, которые всякий открывает в соответствии со своей нуждой.

Первая дверь — дверь сна. Сон дает нам убежище от мира и всех его страданий. Сон подчеркивает ход времени, помогая отстраниться от того, что причинило нам боль. Раненый человек часто теряет сознание. Подобным же образом человек, услышавший горестную весть, часто падает в обморок. Так разум защищается от боли, уходя через первую дверь.

Вторая дверь — дверь забвения. Некоторые раны слишком глубоки, чтобы зажить или чтобы зажить быстро. Кроме того, многие воспоминания болезненны сами по себе, и исцеления тут нет. Фраза «время лечит любые раны» — ложь. Время лечит большинство ран. Остальные просто спрятаны за этой дверью.

Третья дверь — дверь безумия. Бывают времена, когда разуму нанесен такой удар, что он прячется в безумии. Может показаться, что это не спасение, но это оно. Бывают времена, когда реальность — сплошная мука, и чтобы избежать этой муки, разуму приходится расстаться с реальностью.

Последняя дверь — дверь смерти. Прибежище на крайний случай. Когда мы мертвы, нас уже ничто не ранит. По крайней мере так говорят.

После того как всю мою семью убили, я забрел глубоко в чащу леса и уснул. Мое тело требовало сна, и разум воспользовался первой из дверей, чтобы притупить боль. Прикрыл рану до тех пор, пока не придет подходящее время для исцеления. Ища спасения, значительная часть моего разума просто перестала работать — уснула, если угодно.

Пока разум мой спал, многое из мучительных впечатлений предыдущего дня было выпровожено через вторую дверь. Нет, не полностью. Я не забыл о случившемся, однако память притупилась, и я смотрел на все как бы сквозь густую вуаль. Если бы я захотел, я бы мог вызвать в памяти и лица убитых, и человека с черными глазами. Но я не хотел вспоминать. Я отмахнулся от этих мыслей и предоставил им зарастать пылью где-то в дальнем углу моего рассудка.

Я спал и грезил — не о крови, не об остекленевших глазах, не о смраде паленого волоса, а о чем-то другом, более приятном. И боль в ране мало-помалу начала притупляться…

Мне снилось, что я иду по лесу с Лаклитом, лесным жителем с простоватым лицом, что странствовал с нашей труппой, когда я был помоложе. Он беззвучно двигался сквозь подлесок, я же производил больше шума, чем раненый вол, тянущий перевернутую телегу.

Мы довольно долго брели в уютном молчании, пока я не остановился поглазеть на цветок. Он тихо подошел и встал у меня за спиной.

— Желтобородник, — сказал Лаклит. — Вон, по исподке видно.

Он протянул руку и осторожно погладил нижнюю часть листа. Действительно, на бороду похоже… Я кивнул.

— А это вот ива. Если пожевать ее кору, она умеряет боль.

Кора была горькая и слегка хрустела на зубах.

— Это вот чесоточник, не трогай его листья.

Я не стал их трогать.

— А это воронец. Ягодки можно есть, когда они красные, но зеленые или желтеющие не трогай ни в коем случае. А если хочешь ходить бесшумно, ноги надо ставить вот так.

У меня быстро заныли икры.

— А вот так можно тихо раздвигать ветки, чтобы не оставлять следов. Вот так можно определить, где сухие дрова. Вот так можно спрятаться от дождя, когда нечем укрыться. А это отчекорень. Есть его можно, но он противный на вкус. А вон то, — он указал пальцем, — прямичник и рыженица, их никогда не ешь. А вот это растение, с маленькими шишечками, — это буррум. Его можно есть, только если ты наелся чего-то вроде прямичника. От него тебя вывернет наизнанку. А вот так делается силок, в котором кролик останется жив. А вот так — силок, который кролика придушит.

Он завязал веревку петлей — сперва так, потом этак.

Глядя, как его руки управляются с веревкой, я осознал, что это уже не Лаклит, а Абенти. Мы с ним ехали в фургоне, и он учил меня завязывать морские узлы.

— Узлы — интересная штука! — говорил Бен, не прекращая трудиться. — Узел может быть самым прочным, или, наоборот, самым слабым местом веревки. Все зависит только от того, хорошо ли он завязан.

Он поднял руки, показывая мне немыслимо сложный узор, растянутый у него между пальцев.

Глаза у него блеснули:

— Вопросы есть?

— Вопросы есть? — спросил отец. Мы рано остановились на ночлег, из-за того что встретили серовик. Отец сидел и настраивал лютню: он наконец-то собирался сыграть нам с матерью свою песню. Мы же так долго этого ждали… — Вопросы есть? — повторил он, прислонясь спиной к громадному серому камню.

— А почему мы останавливаемся у путеводных камней?

— В основном по традиции. Но некоторые говорят, будто они отмечают старые пути…

Голос отца изменился и превратился в голос Бена:

— Безопасные пути. Иногда пути в безопасные места, иногда безопасные пути, ведущие навстречу опасности. — Бен протянул руку к камню, словно чувствуя жар пламени: — Но в них есть сила. Лишь глупец станет это отрицать.

А потом Бен исчез, а стоячих камней сделалось много. Куда больше, чем я прежде видел в одном месте. Я стоял в центре двойного круга камней. Один камень лежал поперек двух других, образуя огромную арку, под которой лежала густая тень. Я потянулся, чтобы коснуться его…

И пробудился. Разум мой прикрыл свежую боль названиями сотни трав и ягод, четырьмя способами разводить огонь, девятью видами силков, которые можно соорудить из молодого деревца и бечевки, и тем, как найти проточную воду.

О том, другом, что я видел во сне, я почти не думал. Бен так и не научил меня вязать морские узлы. А отец так и не закончил свою песню.

Я перебрал все, что было у меня с собой: холщовый мешок, ножичек, моток бечевки, немного воску, медный пенни, два железных шима и «Риторика и логика» — книжка, которую подарил мне Бен. Больше у меня ничего не было, кроме одежды, что на мне, да отцовской лютни.

Я отправился разыскивать питьевую воду. «Вода прежде всего! — говаривал мне Лаклит. — Без всего остального можно прожить несколько дней». Я прикинул расположение местности, отыскал звериные тропы. К тому времени как я нашел небольшое родниковое озерцо, угнездившееся между нескольких берез, небо над деревьями начало лиловеть. Пить мне хотелось ужасно, однако осторожность взяла верх, и я выпил всего несколько глотков.

Потом я набрал сухих дров под стволами и раскидистыми деревьями. Поставил простенький силок. Отыскал несколько стеблей матушкина листа и натер соком окровавленные, сбитые пальцы. Пальцы защипало — это помогло мне не вспоминать о том, как именно я их сбил.

Дожидаясь, пока высохнет сок, я впервые огляделся по сторонам просто так. Над родником теснились дубы и березы. Их стволы образовывали узор из чередующихся темных и светлых полос под шатром раскидистых ветвей. Из озерца на восток по камням бежал небольшой ручеек. Возможно, там было красиво, но этого я не заметил. Я ничего подобного не замечал. Деревья для меня были убежищем, подлесок — источником пищи, а озерцо, в котором отражалась луна, напоминало мне только о том, как я хочу пить.

Возле озерца лежал на боку большой прямоугольный камень. Еще несколько дней назад я признал бы в нем серовик. Теперь это было всего лишь удобное укрытие от ветра, к которому можно привалиться спиной во сне.

Сквозь ветви я увидел, что на небе зажглись звезды. Значит, с тех пор как я попробовал воду, прошло уже несколько часов. Поскольку плохо мне не стало, я решил, что вода нормальная, и как следует напился.

Вода не освежила меня — я только почувствовал, как мне хочется есть. Я сел на камень на берегу озерца, оборвал листья со стеблей матушкиного листа и съел один стебель. Стебель был жесткий, горький и как бумага. Я съел все стебли, но это не помогло. Я попил еще воды и лег спать. Камень был холодный и жесткий, но мне было все равно — по крайней мере я делал вид, что мне все равно.

Я проснулся, попил воды и пошел проверить поставленный силок. В силке я с изумлением обнаружил кролика, который дергался, пытаясь освободиться. Я достал свой ножичек и вспомнил, как Лаклит учил меня свежевать кроликов. Потом я подумал про кровь, липкую кровь на руках. Меня стошнило. Я обрезал бечевку, отпустил кролика и вернулся к озерцу.

Я снова попил воды и сел на камень. Голова слегка кружилась — от голода, что ли?

Через некоторое время в голове у меня прояснилось, и я выбранил себя за глупость. Я нашел на поваленном дереве несколько грибов-трутовиков, помыл их в озерце и съел. Грибы хрустели на зубах и на вкус были как грязь. Я съел все, что нашел.

Поставил новый силок, такой, который придушивает. Тут в воздухе запахло дождем, и я вернулся к серовику, чтобы соорудить убежище для лютни.

Глава 19

Пальцы и струны

Поначалу я был почти как механический: бездумно выполнял действия, которые должны были помочь мне выжить.

Второго пойманного кролика я съел и третьего тоже. Нашел лужайку с земляникой. Нарыл кореньев. К вечеру четвертого дня у меня было все, что необходимо для выживания: кострище, обложенное камнями, укрытие для лютни. Я даже собрал небольшой запас еды, которым можно было воспользоваться в случае нужды.

У меня было кое-что еще, совершенно мне не нужное: время. Управившись с первоочередными нуждами, я обнаружил, что делать мне нечего. Думаю, именно тогда некая малая часть моего рассудка начала мало-помалу просыпаться.

Не стоит заблуждаться: я еще не стал самим собой. По крайней мере я не был тем человеком, что всего оборот тому назад. Я полностью отдавался любому делу, за которое брался, не оставляя ни малейшей части себя воспоминаниям.

Я исхудал и обносился. Я спал под дождем и на солнце, на мягкой траве, на сырой земле, на острых камнях с тем непробиваемым равнодушием, которое способно даровать лишь горе. На происходящее я обращал внимание лишь когда шел дождь, потому что тогда нельзя было достать лютню, чтобы поиграть, и это причиняло мне боль.

Да, разумеется, я играл. Это было мне единственным утешением.

На исходе первого месяца на пальцах у меня наросли каменные мозоли, и я мог играть часами напролет. Я играл все песни подряд, которые помнил. Потом я играл то, что помнил лишь наполовину, в меру своих сил восполняя забытое.

Со временем я мог играть, с тех пор как проснусь и до тех пор как усну. Я бросил играть то, что знал, и принялся сочинять новые песни. Мне уже доводилось сочинять песни; я даже помог отцу сложить пару строк. Но теперь я посвятил этому себя целиком. Некоторые из тех песен остались со мной и поныне.

Вскоре после этого я принялся играть… Как бы это сказать-то?

Я принялся играть не песни, а нечто иное. Когда солнце согревает траву, а ветерок приносит прохладу, это создает определенное ощущение. И я играл, пока мне не удавалось воспроизвести это ощущение. Я играл до тех пор, пока музыка не начинала звучать как «Теплая трава и прохладный ветерок».

Играл я только для себя, но аудитория у меня была требовательная. Я помню, как провел почти целых три дня, пытаясь уловить «Ветер, колышущий листок».

На исходе второго месяца я мог сыграть что угодно почти так же непринужденно, как я это видел и чувствовал: и «Солнце, садящееся в облака», и «Птицу, пьющую из озерца», и «Росу на папоротнике».

Где-то на третий месяц я перестал смотреть по сторонам и обратился внутрь себя, чтобы сыграть то, что там было. Я научился играть «Еду в фургоне с Беном», «Пою с отцом у костра», «Смотрю, как танцует Шанди», «Растираю листья, когда на улице хорошая погода», «Мама улыбается»…

Нет нужды говорить, что играть это было больно, но это было нечто вроде боли в пальцах, стертых о струны. Я немного кровоточил и надеялся, что скоро нарастут мозоли.

Ближе к концу лета одна струна лопнула, лопнула так, что уж не починишь. Большую часть дня я провел в немом ступоре, не зная, что мне делать. Разум мой по-прежнему пребывал в оцепенении и большей частью в забытьи. Я использовал бледную тень своей былой находчивости, чтобы решить эту проблему. Обнаружив, что ни восстановить струну, ни добыть новую не получится, я сел и принялся учиться играть на шести струнах.

Через оборот я играл на шести струнах почти так же хорошо, как и на семи. Три оборота спустя я пытался сыграть «Пережидаю дождь», и тут лопнула вторая струна.

На этот раз я не колебался. Я снял бесполезную струну и принялся учиться играть заново.

На середине «Жатвы» порвалась третья. Потратив почти полдня на бесплодные попытки, я понял, что три порванных струны — это уже слишком много. Поэтому я собрал в потрепанный мешок затупившийся ножичек, полмотка бечевки и Бенову книгу. Вскинул на плечи отцовскую лютню и пошел куда глаза глядят.

Я пытался мурлыкать «Снег, падающий вместе с осенней листвой» или «Мозолистые пальцы и лютня с четырьмя струнами», но это было совсем не то, что играть.

Я намеревался найти дорогу и пойти по ней в город. Я понятия не имел, далеко ли до дороги или до города, и в какую сторону надо идти, и как они могут называться. Я знал, что нахожусь где-то в южном Содружестве, но точное местоположение было погребено вместе с другими воспоминаниями, которые мне откапывать особо не хотелось.

Погода помогла мне сделать выбор. Прохладная осень готова была смениться зимними холодами. Я знал, что на юге теплее. И потому, за неимением лучшего, я повернулся левым плечом к солнцу и постарался пройти как можно большее расстояние.

Следующий оборот был пыткой. То немногое из еды, что я захватил с собой, скоро кончилось, и мне приходилось останавливаться и добывать себе пищу. В некоторые дни я не мог найти воды, а когда находил, мне не в чем было взять ее с собой. Неприметная тележная колея вывела меня на дорогу побольше, а та — на другую, еще более наезженную. Я до пузырей стер ноги башмаками. По ночам временами бывало жутко холодно.

По дороге попадались трактиры, но я разве что пил иногда из конских колод, а так обходил их подальше. Попадались мне и маленькие городки, однако мне нужен был настоящий город. Откуда у крестьян струны для лютни?

Поначалу, услышав грохот телеги или конский топот, я, хромая, отходил в сторону и прятался у дороги. Мне не приходилось говорить с людьми с того вечера, как убили мою семью. Я был куда ближе к дикому зверю, чем к двенадцатилетнему мальчишке. Но в конце концов дорога сделалась слишком широкой и наезженной, и я проводил больше времени прячась, чем идя вперед. И я наконец-то решился не обращать внимания на проезжих, и с облегчением увидел, что на меня почти никто не смотрит.

Однажды утром я провел в пути меньше часа, когда услышал, что сзади меня догоняет телега. Дорога была достаточно широкой, чтобы по ней могли рядом ехать две телеги, но я все равно отошел на траву на обочине.

— Эй, малый! — окликнул меня грубый мужской голос. Я не обернулся. — Слышь, малый!

Я, не оглядываясь, отошел подальше в траву. И встал, глядя в землю под ногами.

Телега медленно дотащилась до меня. И голос взревел вдвое громче прежнего:

— Малый! Малый!!!

Я поднял голову и увидел старика с обветренным лицом, который щурился против солнца. Ему могло быть лет сорок, а могло быть и семьдесят. Рядом с ним на телеге сидел широкоплечий молодой человек с простецким лицом. Видимо, отец с сыном.

— Малый, ты чё, оглох, что ли?

Я покачал головой.

— Так ты немой?

Я снова покачал головой:

— Нет.

Разговаривать с людьми было странно. И голос звучал незнакомо, хрипло, будто заржавел от долгого молчания.

Он сощурился, глядя на меня:

— В город небось?

Я кивнул. Мне не хотелось снова говорить.

— Ну так полезай! — он кивнул на задок телеги. — Сэм, чай, не надорвется, если довезет такого заморыша.

Он похлопал по крупу своего мула.

Было проще согласиться, чем убежать прочь. К тому же стертые ноги щипало от пота. Я подошел к телеге сзади и забрался в нее, затащив с собой свою лютню. Телега была на три четверти завалена большими мешками. Несколько круглых шишковатых тыкв вывалилось из открытого мешка и теперь беспорядочно катались по полу.

Старик тряхнул вожжами:

— Н-но!

Мул нехотя тронулся дальше. Я подобрал раскатившиеся тыквы и запихал их обратно в мешок. Старый крестьянин улыбнулся мне через плечо.

— Спасибо, малый! Меня звать Сет, а это Джейк. Ты бы присел лучше, а то тряханет — и вывалишься.

Я сел на один из мешков, отчего-то напрягшись, не зная, чего ждать.

Старик отдал вожжи сыну и достал из лежащего между ними мешка большой коричневый каравай. Небрежно отломал здоровую краюху, ляпнул сверху масла и протянул мне.

От этой ненавязчивой доброты у меня защемило в груди. Я уже полгода не ел хлеба. Хлеб был мягкий и теплый, масло вкусное. Кусочек я приберег на потом, спрятав его в свой мешок.

С четверть часа миновало в молчании, а потом старик полуобернулся ко мне.

— А ты что, малый, играть, что ль, умеешь? — он указал на футляр с лютней.

Я покрепче прижал ее к себе:

— Она сломанная!

— А-а! — разочарованно протянул он. Я думал, он велит мне слезать, но он вместо этого улыбнулся и кивнул на мужчину рядом с ним. — Ну ладно, тогда уж мы тебя сами позабавим!

И затянул «Лудильщик да дубильщик», застольную, что старше самого Господа Бога. Секунду спустя его сын подхватил песню, и их грубые голоса слились в простой гармонии, от которой внутри у меня что-то заныло — я вспомнил иные повозки, другие песни, полузабытый дом.

Глава 20

Окровавленные руки — в саднящие кулаки

Было близко к полудню, когда телега свернула на новую дорогу, шире реки, вымощенную булыжниками. Поначалу на дороге была небольшая горстка путников да пара телег, но мне, после того как я столько времени провел в одиночестве, это казалось огромной толпой.

Мы въезжали все дальше в город, и приземистые домики уступили место более высоким лавкам и трактирам. Деревья и сады сменились переулками и лоточниками. Широкая река улицы оказалась запружена сотней повозок и пешеходов, десятками телег и фургонов. Временами попадались и всадники.

Слышался цокот копыт и крики людей, пахло пивом, потом, отбросами и смолой. Интересно знать, что это за город и бывал ли я тут прежде? Прежде чем…

Я скрипнул зубами и заставил себя думать о другом.

— Почти приехали! — крикнул Сет, перекрывая гам. В конце концов улица вывела нас на рыночную площадь. Фургоны рокотали по мостовой отдаленными раскатами грома. Где-то в отдалении пронзительно плакал младенец. Некоторое время мы ехали куда глаза глядят, пока Сет не нашел свободный закоулок напротив книжной лавки.

Сет остановил телегу, и я спрыгнул на мостовую, пока они разминали затекшие руки и ноги. Потом, как бы по молчаливому уговору, я принялся помогать им разгружать бугристые мешки и оттаскивать их в сторону.

Полчаса спустя мы отдыхали среди груды мешков. Сет посмотрел на меня, прикрыв глаза ладонью:

— А тебе зачем в город-то надо было, а, малый?

— Мне нужны струны для лютни, — ответил я. И только тут сообразил, что не знаю, где отцовская лютня! Я принялся лихорадочно озираться. Ее не было ни в телеге, где я ее оставил, ни у стены, ни на грудах тыкв… Сердце у меня упало, но тут, наконец, я заметил ее под мешковиной. Я подошел и стиснул ее дрожащими руками.

Старик улыбнулся мне и протянул пару шишковатых тыкв, из тех, что мы разгружали:

— Разве твоя мать не будет рада, если ты принесешь ей пару лучших оранжевых масляных тыкв по эту сторону от Эльда?

— Н-нет, я не… — выдавил я, отмахиваясь от воспоминания о сбитых пальцах, роющих землю, и вони паленого волоса. — Я… ну, то есть вы и так уже…

Я осекся, крепче прижал к себе лютню и отступил на пару шагов.

Старик пристально посмотрел на меня, словно впервые меня увидел. Я внезапно представил, как я должен выглядеть: оборванный, истощенный… Я обнял лютню и попятился еще дальше. Крестьянин уронил руки и перестал улыбаться.

— Эх, парень-парень! — тихо сказал он.

Старик положил тыкву на место, обернулся ко мне и заговорил мягко и серьезно.

— Мы тут с Джейком торговать будем до заката примерно. Если к тому времени найдешь, что искал, так милости просим к нам на хутор. Нам с хозяйкой лишние руки временами ой как нужны! Так что ты нам пригодишься. Скажи, Джейк?

Джейк тоже смотрел на меня, и на его честной физиономии отражалась жалость.

— А то как же, пап! Она так и говорила, когда мы уезжали.

Старый крестьянин по-прежнему смотрел на меня серьезно и пристально.

— Это вот Приморская площадь, — сказал он, ткнув пальцем себе под ноги. — Мы тут пробудем до темноты, может, и подольше задержимся. Так что приходи, коли тебя подвезти надо. — Взгляд у него сделался озабоченным. — Эй, слышь? Ты можешь поехать с нами!

Я отступал все дальше и дальше, шаг за шагом, сам не зная, почему я так делаю. Я только знал, что, если поехать с ними, придется объяснять, придется вспоминать. Все что угодно — только не отворять ту дверь…

— Н-нет, — выдавил я. — Нет, спасибо. Вы мне очень помогли. Все будет в порядке…

Меня пихнул в спину человек в кожаном переднике. Я вздрогнул, повернулся и бросился бежать.

Я слышал, как кто-то из них окликнул меня, но голос потерялся в толпе. Я убегал все дальше, и на сердце у меня было тяжко.

Тарбеан настолько велик, что его из конца в конец за день не пройдешь. Даже если сумеешь не заблудиться в запутанной сети извилистых улочек и тупиков.

На самом деле, город был чересчур велик. Громаден, бесконечен. Моря народу, леса домов, и улицы, широкие, как реки. Там пахло мочой, потом, угольным дымом и смолой. Будь я в своем уме, я бы туда нипочем не сунулся.

Долго ли, коротко ли, но я заблудился. Свернул не туда, попытался вернуться обратно, срезав путь проулком, похожим на узкую пропасть меж двух высоких зданий. Проулок вился, точно овраг, прорезанный потоком, который нашел себе новое, более чистое русло. Мусор взбирался на стены и заполнял щели меж зданиями и ниши дверных проемов. Миновав несколько поворотов, я почувствовал тошнотворный запах какой-то дохлятины.

Я свернул за угол — и врезался в стену. Из глаз у меня посыпались искры, я временно ослеп. Я почувствовал, как меня грубо ухватили за руки.

Открыв глаза, я увидел мальчишку постарше. Он был вдвое крупнее меня, черноволосый, со свирепым взглядом. Лицо у него было перемазано грязью, от этого казалось, будто у него растет борода, и его мальчишеское лицо выглядело неожиданно жестоким.

Еще двое мальчишек рывком оттащили меня от стены. Один из них выкрутил мне руку, я вскрикнул. Старший мальчишка ухмыльнулся, услышав мой крик, и провел рукой по своим волосам.

— Ты чего тут делаешь, Нальт? Заблудился, что ли?

Он ухмылялся все шире.

Я попытался вырваться, но один из мальчишек вывернул мне запястье, и я выдохнул:

— Нет!

— По-моему, он заблудился, Пайк, — сказал мальчишка справа от меня. Тот, что слева, с размаху ударил меня локтем по голове, и переулок накренился у меня перед глазами.

Пайк расхохотался.

— Я столяра ищу, — пробормотал я, слегка оглушенный.

Лицо у Пайка скривилось в свирепой гримасе. Он схватил меня за плечи.

— А тебя кто-то спрашивал?! — заорал он. — Тебе говорили, что ты можешь что-то вякать, а?

Он с размаху ударил меня лбом в лицо, я услышал хруст и почувствовал резкую боль.

— Слышь, Пайк! — голос доносился откуда-то, откуда доноситься никак не мог. Чья-то нога потыкала мой футляр с лютней, опрокинула его набок. — Слышь, Пайк, глянь-ка!

Услышав гулкий звук, с которым футляр упал на землю, Пайк посмотрел под ноги:

— Эй, Нальт, что это ты спер, а?

— Она не ворованная!

Один из мальчишек, державших меня за руки, расхохотался:

— Ну да, конечно, тебе ее дядюшка дал, чтобы ты ее продал и купил лекарство для больной бабули!

Он снова заржал. Я отчаянно моргал, пытаясь избавиться от слез, которые текли из глаз.

Послышалось три щелчка — кто-то расстегнул застежки. И отчетливый аккорд — лютню достали из футляра.

— Ой, Нальт, твоя бабуля так расстроится, что ты это потерял! — тихо произнес Пайк.

— Раздави нас Тейлу! — выпалил мальчишка справа от меня. — Пайк, да ты знаешь, сколько она стоит? За такое золотом платят!

— Не поминай имени Тейлу всуе, — сказал мальчишка слева от меня.

— Чего?

— «Не поминай имени Тейлу иначе, как в час великой нужды, ибо Тейлу судит всякую мысль и всякое деяние», — процитировал тот.

— Так вот, пусть Тейлу меня обоссыт своим обгорелым членом, если эта штуковина не стоит двадцати талантов! А это значит, что хоть шесть-то мы с Дикена слупим. Вы представляете, сколько всего можно сделать на такие деньжищи, а?

— Ничего ты на них не сделаешь, если не прекратишь говорить такие вещи. Тейлу бдит над нами, однако месть его страшна! — Голос второго мальчишки звучал благоговейно и испуганно.

— Чего, опять в церкви заночевал, да? К тебе вся эта религия липнет, все равно как ко мне блохи!

— Я те щас руки узлом завяжу!

— Твоя мамка дает за пенни!

— Маму мою не трожь, Лин!

— За железный пенни!

К этому времени я успел проморгаться и теперь видел, что Пайк присел на корточки посреди переулка. Он завороженно глазел на лютню. Мою прекрасную лютню! Он крутил ее своими немытыми лапами, и вид у него был мечтательный. Сквозь пелену страха и боли меня мало-помалу начал пробирать ужас.

Голоса у меня за спиной становились все громче и громче, а внутри меня разгорался жаркий гнев. Я напрягся. Драться с ними я не мог, но знал, что, если схватить лютню и добежать до толпы, я, возможно, смогу от них отделаться и снова оказаться в безопасности.

— …А она все равно трахалась! Только теперь ей платили всего по полпенни за раз. То-то у тебя и головка такая слабая. Хорошо еще, что вмятины не осталось! Не расстраивайся — потому-то ты у нас теперь такой религиозный! — торжествующе закончил первый мальчишка.

Я чувствовал, как напрягся противник справа. Я тоже напрягся, готовясь к рывку.

— Но спасибо за предупреждение! Я слышал, Тейлу любит прятаться за всякими навозными кучами и…

И внезапно обе мои руки оказались свободны: один мальчишка впечатал другого в стену. Я пробежал три шага до Пайка, схватил лютню за гриф и рванул было прочь.

Но Пайк оказался то ли проворней, чем я рассчитывал, то ли сильнее. Он не выпустил лютню из рук. Я вынужден был остановиться, а Пайк — подняться на ноги.

Мои разочарование и гнев хлынули через край. Я выпустил лютню и кинулся на Пайка. Я, как бешеный, вцепился ногтями ему в лицо и в шею, однако он был ветераном слишком многих уличных драк и не дал мне дотянуться ни до чего жизненно важного. Мой ноготь оставил у него кровавую царапину от уха до подбородка. А потом Пайк налетел на меня и принялся теснить, пока я не налетел на стену.

Голова у меня ударилась о кирпичи, и я бы упал, если бы Пайк не втискивал меня в ветхую, крошащуюся стенку. Я набрал воздуха в грудь — и только тут осознал, что все это время вопил.

От Пайка воняло застарелым потом и прогорклым маслом. Его руки прижимали мои руки к бокам, он все сильней вдавливал меня в стенку. Я смутно осознал, что лютню мою он, похоже, бросил.

Я снова набрал воздуха — и бешено забился, снова ударившись головой о стену. Я обнаружил, что мое лицо вдавилось в его плечо, и укусил что было мочи. Я почувствовал, как лопнула под зубами кожа, и ощутил вкус крови.

Пайк заорал и отшатнулся. Я перевел дух и поморщился от рвущей боли в груди.

Не успел я шевельнуться или подумать о чем-то, как Пайк сгреб меня снова. Он шваркнул меня об стену — раз, другой. Моя голова болталась взад-вперед, отлетая от стены. Потом он ухватил меня за горло, развернул и швырнул об земь.

Тут я услышал треск, и все вокруг как будто остановилось.

С тех пор как погибла моя труппа, мне временами снились родители. Они были живы и пели песни. Во сне смерть их была ошибкой, недоразумением, новой пьесой, которую они репетировали. И на несколько секунд я освобождался от огромного горя, что непрерывно давило на меня тяжелым одеялом. Я обнимал их, мы вместе смеялись над моими дурацкими тревогами. Я пел вместе с ними, и на миг все становилось чудесно. Просто чудесно.

Но я всегда просыпался один в темноте у лесного озера. Что я тут делаю? Где папа и мама?

И тут я все вспоминал — будто рана открывалась заново. Они мертвы, а я — один, в жутком одиночестве. И тяжкий груз, приподнявшийся всего на мгновение, обрушивался на меня вновь, тяжелей прежнего, потому что я был к этому не готов. И я лежал на спине, глядя во тьму, и в груди у меня ныло, и дышать было тяжко, и в глубине души я понимал, что теперь уже никогда ничего не будет в порядке, никогда и ничего.

Когда Пайк швырнул меня на землю, тело мое почти утратило чувствительность, и я даже не заметил, как ломается подо мной отцовская лютня. Но звук, который я услышал, был как умирающий сон, и от него у меня в груди снова заныло и сделалось тяжко дышать.

Я огляделся и увидел, что Пайк тяжело дышит и держится за плечо. Один из мальчишек стоял, упираясь коленкой в грудь другого. Они уже не дрались — оба ошеломленно смотрели в мою сторону.

Я тупо уставился на свои руки, окровавленные в тех местах, где щепки поранили кожу.

— Этот пащенок меня укусил! — тихо сказал Пайк, как будто поверить не мог в то, что случилось.

— Слазь с меня! — сказал мальчишка, который лежал на спине.

— Говорил же я тебе, нельзя говорить таких вещей! Видишь, что вышло?

Рожа Пайка исказилась и побагровела.

— Укуси-ил! — взревел он, и со всей дури пнул меня в голову.

Я попытался увернуться, не повредив при этом лютню еще сильнее. Его пинок пришелся мне в почки, и я снова распростерся на обломках, расплющив их больше прежнего.

— Видал, что бывает, когда насмехаешься над именем Тейлу?

— Да заткнись ты со своим Тейлу! Слезь с меня и забери эту штуку. Может, Дикен за нее все равно хоть что-нибудь даст.

— Погляди, что ты наделал!!! — орал на меня Пайк. Пинок угодил мне в ребра и развернул меня набок. В глазах начало темнеть. Я был почти рад этому, это меня отвлекало. Но глубинная боль никуда не делась, никуда не ушла. Я стиснул окровавленные руки в саднящие кулаки.

— Вот эти шишечки вроде целы. А они серебряные такие, зуб даю, они тоже денег стоят!

Пайк снова занес ногу. Я попытался было вскинуть руки, чтобы защититься, но руки только бессильно дернулись, и Пайк пнул меня в живот.

— Хватай вон ту штуковину…

— Пайк! Па-айк!

Пайк еще раз пнул меня в живот, и меня слабо стошнило на камни мостовой.

— Эй, а ну, стоять! Городская стража! — заорал новый голос. На мгновение воцарилась тишина, потом — шарканье и топот убегающих ног. Секунду спустя мимо протопали тяжелые сапоги и тоже исчезли в отдалении.

Помню, как болело в груди. А потом я потерял сознание.

Из тьмы меня вытряхнул кто-то, кто выворачивал мои карманы. Я попытался было открыть глаза, но безуспешно.

Я услышал голос, бормочущий себе под нос:

— Как, и это все, что я получу за то, что спас тебе жизнь? Медяк и пара шимов? Выпивка на один вечер? Вот бестолковый ублюдок!

Он гулко закашлялся, меня обдало перегаром.

— И верещал еще! Кабы ты не верещал, как девка, я бы и не стал так торопиться!

Я попытался было что-то сказать, но у меня вырвался лишь стон.

— Ну, хоть живой, и на том спасибо.

Я услыхал кряхтение — человек встал, тяжелый топот его башмаков удалился прочь, и настала тишина.

Через некоторое время я обнаружил, что могу открыть глаза. Перед глазами все плыло, и нос, казалось, раздуло больше головы. Я аккуратно его ощупал. Сломан. Вспомнив уроки Бена, я ухватился за нос с двух сторон обеими руками и резким рывком вправил его на место. Стиснул зубы, сдерживая болезненный вскрик, и глаза наполнились слезами.

Я проморгался и с облегчением обнаружил, что улица уже не выглядит такой размытой, как только что. Содержимое моего мешка валялось на земле возле меня: полмотка бечевки, тупой ножичек, «Риторика и логика» и остатки той краюхи, которой накормил меня крестьянин. Как давно это было!

Крестьянин… Я подумал о Сете и Джейке. Теплый хлеб с маслом. Песни на телеге. Они предлагали убежище, новый дом…

Внезапное воспоминание вызвало приступ тошнотворной паники. Я огляделся по сторонам. От резкого движения заболела голова. Я принялся рыться руками в отбросах, и нащупал ужасно знакомые щепки. Я немо уставился на них, а мир вокруг тем временем незаметно начал темнеть. Я бросил взгляд на узкую полоску неба над головой и увидел, что оно лиловеет. Смеркалось.

Сколько же уже времени? Я поспешно собрал свои пожитки, обойдясь с книгой Бена бережней, чем со всем остальным, и захромал туда, где, как я надеялся, находилась Приморская площадь.

К тому времени как я отыскал площадь, на небе угасали последние отсветы заката. Несколько телег лениво расползались посреди немногих припозднившихся покупателей. Я, хромая, метался из угла в угол площади, точно безумный, разыскивая старого крестьянина, который меня подвез. Разыскивая те уродливые, шишковатые тыквы.

Задыхаясь и спотыкаясь, я наконец нашел книжную лавку, напротив которой остановился Сет. Сета и его телеги нигде не было. Я рухнул на пустое место, где раньше стояла телега, и враз ощутил боль всех травм, на которые до сих пор заставлял себя не обращать внимания.

Я ощупал их одну за другой. Несколько ребер очень болело, но я не мог определить, сломаны они или хрящ порван. Если резко повернуть голову, накатывало головокружение и тошнота — вероятно, сотрясение мозга. Нос у меня был сломан, а ушибов и ссадин было просто не сосчитать. И еще я был голоден.

Последнее было единственной проблемой, с которой я мог что-то сделать. Я достал то, что оставалось от сегодняшнего хлеба, и съел его. Хлеба было мало, но все-таки лучше, чем ничего. Я напился из конской колоды. Мне достаточно сильно хотелось пить, чтобы не обращать внимания на то, что вода солоноватая и несвежая.

Я подумал было уйти из города, но в моем нынешнем состоянии мне потребовалось бы несколько часов ходьбы. К тому же за пределами города меня не ждало ничего, кроме многих миль крестьянских пашен. Ни деревьев, за которыми можно спрятаться от ветра. Ни хвороста, чтобы развести костер. Ни кроликов, на которых можно ставить силки. Ни кореньев, которые можно нарыть. Ни папоротника для постели…

Я был так голоден, что желудок стянуло тугим узлом. Тут, по крайней мере, откуда-то пахло жареной курицей. Я пошел бы на запах, но голова слишком сильно кружилась, а ребра болели. Может, завтра кто-нибудь даст мне что-нибудь поесть… А сейчас я слишком устал. И хотел только одного — спать.

Мостовая уже успела остыть после дневного солнца, поднимался ветер. Я перебрался на порог книжной лавки, чтобы укрыться от ветра. Я почти уже уснул, когда хозяин лавки отворил дверь и пнул меня, велев убираться, а то он стражу кликнет. Я поспешно захромал прочь.

Потом я отыскал в переулке несколько пустых ящиков. Я свернулся за ними, избитый и усталый. Зажмурил глаза, стараясь не вспоминать, каково это — выспаться в тепле, рядом с людьми, которые тебя любят.

То была первая ночь из почти трех лет, которые я провел в Тарбеане.

Глава 21

Подвал, хлеб и ведро

Время было послеобеденное. Точнее, оно было бы послеобеденным, если бы мне было чем обедать. Я клянчил милостыню на Купеческом кругу. Пока что день принес мне два пинка (один от стражника, один от наемника), три тычка (два от погонщиков, один от матроса), одно новое ругательство, описывающее анатомически маловероятную ситуацию (тоже от матроса), и брызги слюны от довольно неприятного старикашки неопределенных занятий.

И один железный шим. Это я приписывал скорее законам вероятности, чем людской доброте. Даже слепая свинья нет-нет, а желудь отыщет.

Я провел в Тарбеане почти месяц и накануне впервые попробовал воровать. Начало было не слишком многообещающее. Я сунул руку в карман мяснику и попался. Это стоило мне такой затрещины, что сегодня у меня кружилась голова всякий раз, как я пытался резко встать или начать двигаться. Первая проба сил в воровстве меня не особо воодушевила, и я решил, что сегодня буду просить милостыню. Милостыню подавали в целом как обычно.

Живот сводило от голода, а если купить черствого хлеба на один шим, это все равно особо не поможет. Я уже подумывал перейти на другую улицу, когда увидел, как какой-то мальчишка подбежал к нищему младше меня на другой стороне улицы. Они о чем-то взбудораженно потолковали и побежали прочь.

Разумеется, я последовал за ними, влекомый бледной тенью своего былого жгучего любопытства. Кроме того, то, что заставило их посреди дня сорваться с насиженного места на углу оживленной улицы, наверняка заслуживало внимания. Может, тейлинцы опять хлеб раздают. Может, лоток с фруктами опрокинулся. А может, стража кого-нибудь вешает… В общем, потратить на это полчаса было не жалко.

Я следовал за мальчишками по извилистым улочкам и наконец увидел, как они свернули за угол и сбежали по лестнице в подвал сгоревшего дома. Я остановился. Слабая искорка любопытства затухла под давлением благоразумия.

Вскоре они появились снова. У обоих в руках было по ломтю черного хлеба. Я смотрел, как они прошли мимо, хохоча и толкаясь. Младший, лет шести, не больше, увидел, что я смотрю, и махнул рукой.

— Там еще осталось! — крикнул он с набитым ртом. — Но ты лучше поторопись!

Благоразумие мое тут же развернулось обратной стороной, и я осторожно спустился вниз. Внизу лестницы было несколько гнилых досок — все, что осталось от выбитой двери. Внутри я увидел короткий коридорчик, ведущий в тускло освещенную комнату. Девочка с колючим взглядом протиснулась мимо меня, не поднимая глаз. У нее в руках тоже был кусок хлеба.

Я переступил через обломки двери и очутился в холодной, сырой темноте. Сделав десяток шагов, я услышал глухой стон и застыл на месте. Стон был почти звериный, но слух подсказал мне, что он исходит из человеческих уст.

Не знаю, чего я ждал, — во всяком случае совсем не того, что нашел. В двух старых лампах горела ворвань[2], отбрасывая тусклые тени на черные каменные стены. В комнате стояло шесть топчанов, все были заняты. Двое ребятишек, почти младенцы, делили между собой одеяло, расстеленное на каменном полу, и еще один свернулся на груде тряпья. В темном углу сидел мальчишка моих лет, привалившись головой к стене.

Один из мальчишек слегка пошевелился на топчане, словно ворочался во сне. Однако в движении этом было что-то странное. Напряжение какое-то. Я пригляделся — и понял, в чем дело. Он был привязан к топчану. Все шестеро были привязаны.

Он натянул веревки и снова издал тот звук, что я слышал из коридора. Теперь он был отчетливей: низкий, стенающий вой.

— А-а-а-а-а-аба-а-а-а-а!

В первый момент я только и мог, что вспомнить сразу все истории, какие я когда-либо слышал о герцоге Гибейском. О том, как он и его люди двадцать лет похищали и мучили людей, пока церковь не вмешалась и не положила этому конец.

— Что такое, что такое! — отозвался голос из другой комнаты. Интонация была странная — как будто это был не вопрос.

Мальчишка на топчане задергался в веревках.

— А-а-а-а-а-бе-е-е-е-е!

В дверях появился человек, отряхивающий руки о подол своей потрепанной рясы.

— Что такое, что такое! — повторил он все тем же странным, невопросительным тоном. Голос у него был старческий, усталый по краям, но в центре его было терпение.

Терпение тяжкого валуна, или кошки, которая возится с котятами. Совсем не такой голос, какой ожидаешь услышать от герцога Гибейского.

— Что такое, что такое! Тише, Тани, тише. Я не ушел, я в соседней комнате. Вот, видишь, я вернулся.

Его ноги шлепали по голому каменному полу. Человек был бос. Я ощутил, как напряжение мало-помалу покидает меня. Что бы тут ни происходило, вряд ли это было что-то столь мрачное, как я воображал.

Увидев приближающегося человека, мальчик перестал рваться.

— И-и-и-а-а-а! — сказал он и снова натянул веревки.

— Что такое? — на этот раз то был вопрос.

— И-и-и-а-а-а!

— А?

Старик оглянулся и только тут увидел меня.

— А! Привет.

Он снова перевел взгляд на мальчишку на кровати:

— Какой ты у нас сегодня умница! Тани меня позвал сказать, что у нас гости!

Лицо Тани расплылось в жуткой усмешке, и он издал резкий, хриплый выдох. Как ни мучительно это звучало, было очевидно, что Тани смеется.

Босой человек обернулся, посмотрел на меня и сказал:

— Я тебя не узнаю. Ты тут бывал раньше?

Я покачал головой.

— Ну, у меня хлебушек есть, ему всего два дня. Натаскай воды, и можешь взять, сколько съешь. — Он посмотрел на меня: — Тебя это устраивает?

Я кивнул. Единственной мебелью в комнате, если не считать топчанов, были стул, стол и открытая бочка, стоящая у одной из дверей. На столе были стопкой сложены четыре больших круглых каравая.

Он тоже кивнул и осторожно направился к стулу. Шел он неуклюже, как будто ему больно было ступать.

Добравшись до стула и сев на него, он указал на бочку у двери:

— Вон там, за дверью, насос и ведро. Ты не торопись, гоняться тут не за кем.

Говоря, он рассеянно закинул ногу на ногу и принялся растирать босую ступню.

«Проблемы с кровообращением, — подумала давно заброшенная часть меня. — Повышенный риск инфекций и серьезный дискомфорт. Ноги надо класть на возвышение, массировать и протирать теплым настоем ивовой коры, камфары и маранты».

— И ведро слишком полное не набирай! А то еще надорвешься или разольешь. Тут и без того сыро.

Он поставил ногу на пол и наклонился, чтобы взять на руки одного из малышей, который беспокойно завозился на одеяле.

Наполняя бочку, я поглядывал на этого человека. Волосы у него были седые, но, несмотря на это и на то, как он медленно, осторожно двигался, не так уж он был и стар. Лет сорока, а то и моложе. Он носил длинную рясу, такую штопаную и латаную, что я никак не мог угадать ни какого цвета она была изначально, ни какую форму имела. Но, хотя он выглядел таким же оборванным, как и я, он был куда чище. Это не значит, что он был чистым, — всего лишь чище меня. Это было нетрудно.

Звали его Трапис. Залатанная ряса была его единственной одеждой. Почти все время своей жизни он проводил в этом сыром подвале, ухаживая за безнадежными, до которых больше никому дела не было. Большинство из них были мальчики. Некоторых, например, Тани, приходилось привязывать, чтобы они не поранились или не упали с кровати. Других, таких, как Джаспин, который два года назад тронулся умом на почве воспаления, приходилось привязывать, чтобы они не покалечили других.

Параличные, увечные, расслабленные, мучимые судорогами — Трапис ходил за всеми с одинаковым бесконечным терпением. Я ни разу не слышал, чтобы он на что-то жаловался, даже на свои босые ноги, которые всегда были опухшие и наверняка причиняли ему постоянную боль.

Он помогал нам, детям, чем мог — подкармливал, когда было чем. Чтобы отработать эту скромную еду, мы носили ему воду, мыли полы, бегали с поручениями, качали малышей, чтобы те не плакали. Мы делали все, о чем он просил, и даже когда еды не было, мы работали за глоток воды, за усталую улыбку, за то, что на свете есть кто-то, кто видит в нас людей, а не оборванных зверенышей.

Временами казалось, будто Трапис в одиночку пытается спасти всех отпетых в нашем уголке Тарбеана. За это мы и любили его, молчаливо и яростно, как любят только животные. Если бы хоть кто-то поднял на Траписа руку, сотня мальчишек с воплями разорвала бы обидчика в клочья прямо посреди улицы.

В первые несколько месяцев я довольно часто оставался у него в подвале, потом, со временем, все реже и реже. Трапис и Тани были приятной компанией. Ни тот, ни другой не нуждались в длинных разговорах, и меня это вполне устраивало. Однако другие уличные мальчишки меня несказанно нервировали, и потому я бывал там нечасто — только когда отчаянно нуждался в помощи или когда мне было чем поделиться.

Несмотря на то что я редко там бывал, мне все же приятно было знать, что в городе есть хоть одно место, где меня не станут пинать, шугать или плевать в меня. Когда я в одиночестве прятался на крышах, хорошо было знать, что на свете есть Трапис и его подвал. Это было почти как дом, куда можно вернуться. Почти как дом.

Глава 22

Время для демонов

За эти первые месяцы в Тарбеане я многому научился. Я узнал, в каких трактирах и ресторанах выкидывают самые вкусные объедки и насколько тухлой должна быть еда, чтобы тебя от нее стошнило.

Я узнал, что обнесенный стеной комплекс зданий близ пристаней — это храм Тейлу. Тейлинцы иногда раздавали нам хлеб, заставляя произносить вслух молитвы, прежде чем позволить забрать каравай. Я был не против. Это легче, чем просить милостыню. Иногда священники в серых рясах зазывали меня в церковь, чтобы помолиться там, но я успел наслушаться всякого и тотчас убегал прочь, независимо от того, успел ли я получить свой каравай.

Я научился прятаться. У меня было тайное укрытие на старой кожевенной мастерской, где три крыши сходились вместе: там можно было спрятаться от ветра и дождя. Бенову книгу я припрятал подальше под стропилами, завернув в мешковину. В руки я ее брал очень редко, словно некую святыню. Это был последний осязаемый кусок моего прошлого, и я делал все, чтобы с ней ничего не случилось.

Я узнал, что Тарбеан огромен. Пока сам не увидишь — не поймешь. Все равно, как море. Я могу рассказать вам о волнах и о воде, но все равно вы не получите ни малейшего представления о его размерах, пока сами не окажетесь на берегу. Вы не поймете моря по-настоящему, пока не очутитесь посреди него, так, чтобы со всех сторон было только море, бескрайнее море. Только тогда осознаете вы, как вы малы, как беспомощны.

Огромен Тарбеан был отчасти из-за того, что делился на тысячу мелких частей, и у каждой — свой особый нрав. Там был Подол, Скотопригонный двор, Прачечные, Средний город, Свечники, Кожевенная слобода, Портовая сторона, Смольный ряд, Портняжный проезд… В Тарбеане можно было прожить всю жизнь, и так и не изучить его весь.

Однако с практической точки зрения Тарбеан делился на две части: Приморье и Нагорье. В Приморье жили бедняки. Бедность превращала их в попрошаек, воров и шлюх. В Нагорье люди были богаты. Поэтому они были стряпчими, политиками и придворными.

Я провел в Тарбеане два месяца, когда мне впервые пришло в голову пойти просить милостыню в Нагорье. Городом полностью овладела зима, и из-за игрищ средьзимья улицы сделались опаснее обычного.

Меня это поражало. Каждую зиму, сколько я себя помнил, наша труппа устраивала Зимние игрища в каком-нибудь городке. Нацепив маски демонов, мы терроризировали местных все семь дней высокого скорбения ко всеобщему удовольствию. Отец так убедительно изображал Энканиса, что можно было подумать — что мы вызвали самого Энканиса. Главное, что отец умел быть жутким и одновременно осмотрительным. За все время, что игрища устраивала наша труппа, никто ни разу не пострадал.

В Тарбеане все было иначе. Нет, в принципе все было то же самое. Люди в причудливо раскрашенных масках демонов точно так же бродили по городу, устраивая мелкие проказы. Был там и Энканис в традиционной черной маске, который куролесил куда серьезнее. Наверняка и Тейлу в своей серебряной маске бродил где-то в приличных кварталах, играя свою роль, хотя сам я его ни разу не видел. Я же говорю, в принципе все было то же самое.

Но вели себя они иначе. Для начала, Тарбеан был слишком велик, чтобы все демоны принадлежали к одной труппе. Да тут и сотни трупп было бы мало! Так что вместо того чтобы платить профессионалам, что было бы разумней и безопасней, тарбеанские церкви пошли по более выгодному пути: они продавали демонские маски.

А потому в первый же день высокого скорбения на улицы вырвались десять тысяч демонов. Десять тысяч демонов-любителей, имеющих полное право творить любые бесчинства, какие захотят.

Может показаться, будто это идеальные условия для начинающего вора. Вот уж где можно развернуться! На самом деле — ничего подобного. В Приморье демоны кишели гуще всего. И в то время как большинство из них вели себя достойно, разбегались при звуке имени Тейлу и держали свои шалости в разумных пределах, многие поступали иначе. В первые несколько дней высокого скорбения на улицах было небезопасно, и большую часть времени я провел в укрытии, от греха подальше.

Однако с приближением средьзимья на улицах сделалось поспокойнее. Демонов становилось все меньше: кто потерял маску, кому надоело проказничать. Разумеется, часть из них извел Тейлу, но, несмотря на серебряную маску, он был всего один. Вряд ли он мог обойти весь Тарбеан за какие-то семь дней.

И в последний день скорбения я решился сходить в Нагорье. В день середины зимы у всех хорошее настроение, а в хорошем настроении и подают хорошо. А главное, ряды демонов заметно поредели, а значит, ходить по улицам сделалось сравнительно безопасно.

Я пустился в путь немного заполдень. Я был голоден, потому что мне не удалось украсть ни кусочка хлеба. Помнится, направляясь к Нагорью, я испытывал смутное радостное возбуждение. Возможно, в глубине души я вспоминал, как праздновал средьзимье со своей семьей: теплый ужин, теплая постель… А может, я заразился ароматом хвойных веток, которые собирали в кучи и поджигали, празднуя победу Тейлу.

В тот день я узнал две вещи. Я узнал, почему нищие не ходят в Нагорье, и еще я узнал, что, вопреки утверждениям церкви, средьзимье — все-таки время для демонов.

Я вышел из переулка — и меня сразу поразило, как сильно эта часть города отличается от той, откуда я пришел.

В Приморье торговцы обхаживали и улещивали покупателей, надеясь зазвать их к себе в лавку. А в случае неудачи не стеснялись открыто выражать свое неудовольствие: бранились, а то и кидались с кулаками.

Тут владельцы лавок нервно ломали руки. Они кланялись, расшаркивались и были безупречно вежливы. Никто не повышал голоса. После хамоватого, напористого Приморья я чувствовал себя будто на великосветском балу. Все были одеты в новое. Все чистые, умытые, и все как будто участвовали в каком-то замысловатом танце.

Однако и тут водились тени. Оглядывая улицу, я приметил двоих мужчин, скрывавшихся в переулке напротив. Маски у них были хорошие: кроваво-красные и свирепые. Одна с разинутой пастью, вторая с перекошенным ртом, в котором торчали острые белые зубы. Оба были в традиционных черных рясах с капюшонами, я это одобрил. Среди демонов Приморья очень многие не давали себе труда обзавестись достойным костюмом.

Двое демонов выскользнули из переулка и увязались за прилично одетой парочкой, которая под ручку гуляла по улице. Демоны осторожно преследовали их футов сто, а потом один сорвал с кавалера шляпу и сунул ее в ближайший сугроб. А второй грубо ухватил даму и оторвал ее от земли. Женщина завизжала. Мужчина тем временем отнимал у демона свою трость — он явно растерялся.

По счастью, дама сохранила присутствие духа.

— Тейус! Тейус! — закричала она. — Тейус антауса эха!

Услышав имя Тейлу, фигуры в масках отпрянули и кинулись прочь.

Все радостно завопили. Один из торговцев помог кавалеру выудить шляпу из сугроба. Я даже удивился, как тут все культурно. Очевидно, в богатой половине города даже демоны, и те вежливые.

Осмелев от увиденного, я вглядывался в толпу, выбирая наиболее многообещающих прохожих. Я подошел к девушке. На ней было серо-голубое платье и накидка белого меха. Волосы у нее были длинные и золотистые, обрамлявшие лицо тщательно уложенными локонами.

Когда я подошел, она взглянула на меня и остановилась. Я услышал, как она ахнула и зажала рот ладонью.

— Тетенька, дайте денежку! — Я протянул руку и сделал так, чтобы она слегка дрожала. Голос у меня тоже слегка дрожал. — Ну пожалуйста!

Я изо всех сил старался выглядеть таким маленьким и несчастным, каким я себя чувствовал. Я переминался с ноги на ногу на тонком сером снегу.

— Ах, бедный крошка! — вздохнула она так тихо, что я едва услышал. И принялась возиться с подвешенным к поясу кошельком, то ли не в силах оторвать от меня взгляд, то ли не желая отводить глаза. Наконец она заглянула в кошелек и что-то достала. Она вложила это мне в руку, и я почувствовал холодную, обнадеживающую тяжесть монеты.

— Спасибо, сударыня! — машинально ответил я. Опустив взгляд, я увидел, как сквозь пальцы блеснуло серебро. Разжав кулак, я увидел серебряный пенни. Целый серебряный пенни!

Я разинул рот. За серебряный пенни давали десять медных или пятьдесят железных. Да что там: за эти деньги можно было ложиться спать сытым каждый вечер в течение полмесяца! За железный пенни можно было переночевать на полу в «Багровом глазе», за два — у очага, возле углей после вечерней топки. Можно было купить тряпичное одеяло, спрятать его на крыше и греться под ним всю зиму!

Я поднял взгляд на девушку. Та по-прежнему смотрела на меня жалостливо. Она не могла знать, что значат для меня эти деньги.

— Благодарю вас, леди! — голос у меня сорвался. Мне вспомнилась одна из фраз, которые мы произносили, когда я жил в труппе: — Пусть все ваши истории будут счастливыми, а все пути — ровными и быстрыми!

Она улыбнулась мне и, кажется, хотела что-то сказать, но у меня возникло странное ощущение в затылке. Как будто кто-то за мной следил. На улице либо быстро привыкаешь чувствовать такие вещи, либо жизнь твоя будет жалкой и короткой.

Я оглянулся — и увидел лавочника, который о чем-то разговаривал со стражником, указывая в мою сторону. Это был не какой-нибудь приморский стражник. Этот был чисто выбрит, с отменной выправкой. На нем была черная кожаная куртка с металлическими заклепками, а в руке — окованная медью дубинка длиной в его руку. До меня долетели обрывки того, что говорил лавочник:

— …Клиентов распугивать! Кто станет покупать шоколад, когда… — он снова указал в мою сторону и сказал что-то, чего я не расслышал. — …Вам уплачено? То-то. Может быть, мне следует сообщить…

Стражник повернул голову и посмотрел в мою сторону. Я перехватил его взгляд — и кинулся бежать.

Я бросился в первый попавшийся переулок. Мои тонкие туфли скользили на снежке, припорошившем мостовую. Я услышал за спиной топот тяжелых сапог и свернул в другой переулок, отходивший в сторону от первого.

Грудь жгло огнем. Я озирался, ища, куда бы деться, где бы спрятаться. Но этой части города я не знал. Тут не было ни куч мусора, в которые можно забиться, ни сгоревших домов, через которые можно прошмыгнуть. Я почувствовал, как острый кусок замерзшего щебня рассек тонкую подметку. Ступню пронзила боль, но я заставил себя бежать дальше.

После третьего поворота я очутился в тупике. Я успел наполовину вскарабкаться на стену, когда чья-то рука ухватила меня за щиколотку и стянула вниз.

Я ударился головой о мостовую, и мир вокруг поплыл. Стражник поднял меня с земли, держа за запястье и за волосы.

— Что, самый умный, да? — пропыхтел стражник. Его дыхание обжигало мне лицо. От него пахло дубленой кожей и потом. — А ведь уже большой, мог бы и знать, что драпать без толку!

Он сердито меня встряхнул и выкрутил мне волосы. Я вскрикнул, переулок вокруг накренился.

Стражник грубо притиснул меня к стенке:

— Мог бы и знать, что в Нагорье шляться не надо! — Он тряханул меня. — Ты что, тупой, что ли?

— Н-нет, — бестолково ответил я, ощутив свободной рукой холодную стенку. — Нет…

Мой ответ его, похоже, взбесил.

— Ах, нет?! — рявкнул он. — У меня из-за тебя неприятности, парень! Того гляди жалобу накатают! Раз ты не тупой, значит, надо тебя проучить!

Он развернул меня и швырнул на землю. Я поскользнулся на грязном снегу переулка. Ударился локтем о землю, рука враз онемела. Кулак, сжимавший целый месяц еды, и теплые одеяла, и сухую обувь, разжался. Что-то драгоценное отлетело прочь и упало даже без звона, ударившись о землю.

А я и не заметил. Дубинка со свистом рассекла воздух и обрушилась мне на ногу.

— Не ходи в Нагорье, понял? — рычал стражник. Дубинка обрушилась на меня снова, на этот раз — поперек лопаток. — Дальше Пустой улицы вам, шлюхиным сынам, ходить заказано, понял, ты?

Он хлестнул меня по щеке обратной стороной кисти, я почувствовал вкус крови, голова мотнулась по занесенной снегом булыжной мостовой.

Я свернулся клубочком, а он шипел на меня:

— И имей в виду: Мельничная улица и Мельничный рынок — это все мой участок, так что ты! сюда! никогда! больше! не суйся! — Каждое слово сопровождалось ударом дубинки. — Понял?

Я лежал и трясся на развороченном снегу, надеясь, что это все. Что он теперь уйдет.

— Понял, ты?

Он пнул меня в живот, и я почувствовал, как внутри у меня что-то оборвалось.

Я вскрикнул и, должно быть, что-то пробормотал. Видя, что я не встаю, он пнул меня снова, потом ушел.

Наверное, я потерял сознание или некоторое время лежал в забытьи. Когда я, наконец, очнулся, уже смеркалось. Я промерз до мозга костей. Я долго ползал по грязному снегу и отсыревшему мусору, нащупывая серебряный пенни. Пальцы так онемели от холода, что почти не двигались.

Один глаз у меня заплыл, и во рту стоял вкус крови, но я все равно искал, пока не угасли последние отсветы заката. И даже после того как переулок утонул в непроглядной тьме, я все просеивал снег сквозь пальцы, хотя в глубине души и знал, что руки у меня настолько онемели, что я не нащупаю монету, даже если она мне и попадется.

Я по стеночке поднялся на ноги и побрел прочь. Шел я медленно, из-за ушибленной ноги. На каждом шагу ногу пронзала боль, и я хватался за стены, чтобы не переносить вес на нее.

Я спустился в Приморье, ту часть города, где я чувствовал себя более или менее дома. Нога онемела и одеревенела от холода, и, хотя разумную часть меня это тревожило, практическая моя половина была только рада, что хоть одна часть тела больше не болит.

До моего тайного убежища было несколько миль, а шел я очень медленно. В какой-то момент я, наверное, упал. Этого я не помню, зато помню, как я лежал в снегу и как там было на удивление уютно. Я чувствовал, как сон окутывает меня плотным одеялом, похожим на смерть.

Я закрыл глаза. Я помню глубокую тишину, что царила вокруг, на пустынной улице. Я слишком оцепенел и устал, так что мне было не особенно страшно. В бреду смерть представлялась мне огромной птицей с крыльями из пламени и тени. Она кружила надо мной и терпеливо ждала, ждала меня…

Я уснул, и огромная птица окутала меня своими пылающими крыльями. Мне приснилось восхитительное тепло. Потом птица вонзила в меня свои когти, раздирая меня…

Нет, это была просто боль в переломанных ребрах. Кто-то перевернул меня на спину.

Я открыл затуманенные глаза и увидел, что надо мной стоит демон. В помрачении рассудка, когда я мог поверить во что угодно, вид человека в демонской маске заставил меня очнуться, соблазнительное тепло, которое только что меня окутывало, развеялось, оставив мое тело безвольным и тяжким, как свинец.

— Ну да! Я же тебе говорил. Тут ребенок в снегу!

Демон поднял меня на ноги.

Теперь, очнувшись, я увидел, что маска у него сплошь черная. То был Энканис, владыка демонов. Он поставил меня на ноги и принялся отряхивать с меня налипший снег.

Здоровым глазом я увидел поблизости фигуру в синюшно-зеленой маске.

— Ну, пойдем же! — сказал второй демон женским голосом, звучащим странно и глухо из-за рядов острых зубов.

Энканис не обратил на нее внимания.

— С тобой все в порядке?

Ответа я придумать не смог, поэтому сосредоточился на том, чтобы не упасть, пока мужчина продолжал отряхивать с меня снег рукавом своей черной рясы. Издали донесся рев рогов.

Демоница нервно оглянулась.

— Надо уходить, пока они не дошли сюда, а то застрянем! — сердито прошипела она.

Энканис вытряхнул снег из моих волос пальцами в черной перчатке, потом остановился и вгляделся в мое лицо. Черная маска странно расплывалась у меня перед глазами.

— Тело Господне, Холли! Мальчишку кто-то избил до полусмерти. Да еще на средьзимье!

— Стражник, — с трудом прохрипел я. И снова почувствовал вкус крови.

— Ты же замерзнешь! — сказал Энканис и принялся растирать мне руки и ноги, стараясь восстановить кровообращение. — Тебе придется пойти с нами…

Рога пропели снова, уже ближе. Вместе с ними до нас долетел смутный шум толпы.

— Ну что за глупости! — сказала демоница. — Он не в том состоянии, чтобы бегать по городу!

— Он не в том состоянии, чтобы оставаться здесь! — отрезал Энканис. Он не переставал растирать мне руки и ноги. К ним мало-помалу возвращалась чувствительность — жгучий, колючий жар, который казался пародией на ту уютную теплоту, что я ощущал минуту назад, засыпая. Каждый раз, как он натыкался на ушиб, меня пронзало болью, но тело мое было слишком измучено, чтобы отдернуться.

Демоница в зеленой маске подошла и положила руку на плечо своему спутнику:

— Геррек, надо идти! Не волнуйся, о нем найдется кому позаботиться. — Она попыталась утащить своего приятеля прочь, но у нее ничего не вышло. — Послушай, если нас тут застанут с ним, все решат, будто это мы сделали!

Человек в черной маске выругался, кивнул и принялся шарить под рясой.

— Смотри, не ложись больше! — настойчиво приказал он. — Спрячься под крышу. Куда-нибудь в тепло.

Шум толпы приблизился настолько, что я уже различал отдельные голоса, топот конских копыт и скрип деревянных колес. Человек в черной маске протянул руку.

Мне потребовалось время, чтобы разглядеть, что он мне дает. Серебряный талант, толще и увесистей того пенни, что я потерял. Такие деньги, что я себе просто и представить не мог…

— На, бери!

Он был воплощением тьмы: черный плащ с капюшоном, черная маска, черные перчатки. Энканис стоял передо мной, протягивая блестящий серебряный кружок, сверкающий в лунном свете. Это напомнило мне сцену из «Деоники», где Тарсус продает душу.

Я взял талант, но рука у меня так онемела, что я его не почувствовал. Мне пришлось опустить глаза, чтобы убедиться, что мои пальцы действительно сжимают монету. Мне померещилось, что по руке у меня разливается теплота, и я почувствовал себя сильнее. Я улыбнулся человеку в черной маске.

— На вот, и перчатки тоже возьми!

Он стянул с себя перчатки и прижал их к моей груди. Потом женщина в зеленой демонской маске утянула моего благодетеля прочь, прежде чем я успел его поблагодарить. Я проводил их взглядом. В своих черных одеяниях они походили на клочья отступающей тьмы на фоне темно-серых стен тарбеанских улиц, озаренных лунным светом.

Не прошло и минуты, как из-за угла показались факелы приближающейся процессии. Сотни голосов, поющих и кричащих, мужских и женских, накатывали на меня, точно волны. Я принялся пятиться, пока не уперся спиной в стену, потом стал пробираться вбок, пока не добрался до глубокого дверного проема.

Из этого удобного места я смотрел на проходящую мимо процессию. Толпа с криками и хохотом катилась мимо. Тейлу, высокий и горделивый, стоял на повозке, запряженной четырьмя белыми лошадьми. Серебряная маска сверкала в свете факелов. Его белые одежды были безупречно чисты и подбиты мехом на вороте и манжетах. Вокруг повозки шагали священники в серых рясах, звеня в колокольчики и распевая. Многие были в тяжелых железных цепях кающихся. Гул голосов и звон колокольцев, пение и лязг цепей сливались в некую музыку. Все глаза были устремлены на Тейлу. Никто и не заметил меня в тени дверного проема.

На то, чтобы они все прошли мимо, потребовалось минут десять. Только после этого я выбрался из дверного проема и осторожно потащился домой. Идти было тяжело, но мне придавала сил монета, которую я держал в руке. Через каждые десять шагов я проверял, на месте ли мой талант, чтобы убедиться, что онемевшая рука его не выронила. Я хотел было надеть перчатки, которые мне дали, но боялся, что монета выпадет и потеряется в снегу.

Не знаю, сколько времени у меня ушло на обратную дорогу. От ходьбы я слегка согрелся, хотя ноги по-прежнему были одеревеневшие и бесчувственные. Оглядываясь через плечо, я видел, что каждый второй мой след отмечен кровавым отпечатком. Это меня, странным образом, успокаивало. Кровоточащая нога все-таки лучше, чем отмороженная.

Я зашел в первый же трактир, который знал, — «Смеющийся человек». В трактире гремела музыка, песни, там праздновали. Я миновал главный вход и свернул в переулок. В дверях черного хода болтали две девицы, увиливающие от работы.

Я дохромал до них, опираясь на стенку. Девицы меня не замечали, пока я не оказался к ним вплотную. Та, что помоложе, подняла на меня глаза и ахнула.

Я сделал еще шаг в их сторону.

— Вы не могли бы принести мне еды и одеяло? Я заплачу!

Я протянул руку и сам испугался, увидев, как она трясется. Рука была перемазана кровью, оттого что я хватался за лицо. Во рту саднило. Говорить было больно.

— Пожалуйста!

Они смотрели на меня в ошеломленном молчании. Потом переглянулись, и старшая из двоих махнула второй, чтобы та шла в дом. Младшая девушка исчезла в дверях, не говоря ни слова. Старшая, которой было лет шестнадцать, подошла ближе и протянула руку.

Я протянул ей монету и тяжело уронил руку. Девушка посмотрела на нее и исчезла в трактире, прежде смерив меня еще одним долгим взглядом.

Сквозь распахнутую дверь до меня доносились теплые, суматошные звуки переполненного трактира: гомон множества голосов, прерываемый взрывами хохота, веселый звон бутылок, глухой стук деревянных кружек о столы…

И, нежно пронизывая весь этот шум, на заднем плане звенела лютня. Звук был слабый, почти теряющийся в трактирном гаме, но я слышал его, как мать слышит плач своего младенца даже за десять комнат. Музыка была словно память о семье, о дружбе, о теплом чувстве, что ты свой, что ты не один. Внутри у меня все перевернулось, даже зубы заныли. Руки ненадолго перестали болеть от холода и затосковали по знакомому ощущению струящейся через них музыки.

Я сделал шаг. Медленный шаг вдоль стены. Подальше от дверного проема, так, чтобы музыки было больше не слышно. И еще шаг, пока руки вновь не заболели от холода и ноющая боль в груди не осталась лишь болью в переломанных ребрах. Эта боль была проще, вынести ее было легче.

Не знаю, сколько времени прошло, пока не вернулись девчонки. Та, что помладше, держала одеяло, в которое было что-то завернуто. Я прижал одеяло к ноющей груди. Ноша выглядела какой-то чересчур тяжелой для своих размеров, но, с другой стороны, руки у меня тряслись даже от собственного веса, так что сказать наверняка было трудно. Старшая девушка протянула мне маленький, туго набитый кошелек. Я взял и его тоже и стиснул до боли в обмороженных пальцах.

Девушка посмотрела на меня:

— Можешь посидеть в уголке у огня, если хочешь.

Младшая закивала:

— Натти будет не против!

Она шагнула вперед и потянулась, чтобы взять меня за руку.

Я отшатнулся и едва не упал.

«Нет!» — хотел крикнуть я, но у меня вырвался лишь слабый хрип.

— Не трогайте меня.

Голос у меня дрожал, я не мог понять, от злости или от страха. Я пошатнулся, привалился к стене. Мой голос звучал как-то невнятно:

— Со мной все будет нормально.

Младшая из девушек расплакалась, бессильно уронив руки.

— Мне есть куда пойти. — Голос у меня сорвался, я повернулся и заторопился прочь.

Я старался идти как можно быстрее. От чего я убегаю — я и сам не знал, от людей разве что. Это был еще один урок, который я вызубрил как нельзя лучше: люди — это боль. За спиной у меня слышались сдавленные всхлипы. Казалось, миновало ужасно много времени, прежде чем я свернул за угол.

Я забрался в свое убежище, там, где крыши двух домов сходились вместе, а над ними нависала третья. Сам не знаю, как я ухитрился туда вскарабкаться.

В одеяле обнаружилась целая бутылка вина с пряностями, каравай свежего хлеба и индюшачья грудка, величиной с два моих кулака, даже больше. Я закутался в одеяло и спрятался от ветра. Сухая метель сменилась снегом с дождем. Спину мне грела теплая кирпичная труба. Это было чудесно.

Первый глоток вина обжег мне рот огнем там, где губы были разбиты. Но второй уже не так щипался. Хлеб был мягкий, индейка еще теплая.

Проснулся я в полночь, когда во всем городе разом ударили в колокола. На улице бегали и орали. Семь дней высокого скорбения остались позади. Средьзимье миновало. Наступил новый год.

Глава 23

Пылающее колесо

Всю ночь я провел в своем тайном убежище и на следующий день, проснувшись, обнаружил, что мое тело превратилось в сплошной комок боли. Поскольку у меня еще оставалась еда и немного вина, я предпочел остаться, где был, чтобы не рисковать свалиться, когда стану спускаться вниз.

День был пасмурный, дул сырой ветер, который все никак не утихал. Ко мне под крышу задувало снег с дождем. Труба за спиной была теплая, но не настолько, чтобы как следует просушить одеяло и изгнать липкую сырость, которой пропиталась моя одежда.

Вино и хлеб я прикончил быстро, а потом проводил время, грызя индюшачьи кости и пытаясь растопить снег в пустой бутылке, чтобы напиться. Ни от того, ни от другого особого толку не вышло, и в конце концов я принялся горстями есть мокрый снег, от чего меня прошибла дрожь и во рту остался привкус смолы.

Несмотря на свои травмы, во второй половине дня я уснул. Пробудился я глубокой ночью. Мне сделалось очень тепло. Я откинул одеяло и отодвинулся подальше от трубы, которая теперь раскалилась, чтобы пробудиться снова на рассвете, дрожащим и промокшим насквозь. Чувствовал я себя странно: голова кружилась, и все было как в тумане. Я снова прижался к трубе и провел весь день то просыпаясь, то снова проваливаясь в беспокойный, лихорадочный сон.

Как я спустился с крыши, в лихорадочном бреду, весь избитый, — этого я совершенно не помню. Не помню я и того, как прошел три четверти мили через Свечники и Дощаники. Помню только, как свалился с лестницы, ведущей в подвал Траписа. Кошелек с деньгами был крепко зажат у меня в руке. Я лежал, дрожа и потея, и услышал тихое шлепанье босых ног по каменному полу.

— Что такое, что такое! — мягко сказал он, поднимая меня. — Тише, тише…

Трапис ходил за мной все то время, пока я валялся в лихорадке. Закутывал меня в одеяла, кормил, а когда сделалось ясно, что сама по себе лихорадка не пройдет, купил на деньги, что я принес, сладко-горькое лекарство. Он протирал мне лицо и руки влажной тряпицей и терпеливо, мягко приговаривал: «Тише, тише! Что такое, что такое!», пока я рыдал от бесконечных горячечных снов. Мне снились убитые родители, и чандрианы, и человек с пустыми глазами.

Очнулся я с ясной головой и нормальной температурой.

— У-у-у-у-у-ри-и-и-и-и! — громко сообщил привязанный к топчану Тани.

— Что такое, что такое! Тише, Тани, тише! — сказал Трапис, укладывая одного младенца и беря на руки другого. Ребенок по-совиному водил большими, темными глазами, но головку, похоже, не держал. В комнате было тихо.

— У-у-у-у-у-ри-и-и-и-и! — повторил Тани.

Я откашлялся, стараясь прочистить горло.

— На полу рядом с тобой стоит чашка, — сказал мне Трапис, гладя по головке младенца, которого держал на руках.

— У-у-у-у-у у-у-у-у-у-ри-и-и-и-и и-и-и-ха-а-а-а-а!!! — взревел Тани. Его крик прерывался странными вздохами. Шум взбудоражил еще нескольких мальчишек, они заметались на топчанах. Сидевший в углу мальчик постарше схватился за голову и застонал. Он принялся раскачиваться взад-вперед, поначалу еле-еле, потом все сильней и сильней, так, что когда он наклонялся вперед, то стукался лбом о голую каменную стену.

Трапис очутился рядом с ним прежде, чем мальчишка успел причинить себе серьезный вред. Он обнял раскачивающегося мальчика:

— Тише, Лони, тише! Тс-с-тс-с!

Мальчик слегка притих, но совсем раскачиваться не перестал.

— Ну что же ты, Тани, ну зачем же ты так шумишь? — сказал Трапис, серьезно, но без упрека. — Зачем ты устроил такой переполох? Лони же может ушибиться!

— У-у-р-ра-а-хи-и… — негромко отозвался Тани. В его голосе мне почудилось нечто вроде раскаяния.

— По-моему, он хочет послушать историю, — сказал я и сам удивился.

— А-а-а-а! — подтвердил Тани.

— Ты ведь этого хочешь, да, Тани?

— А-а-а-а!

Трапис помолчал.

— А я не знаю никаких историй, — сказал он.

Тани упрямо молчал.

«Ну ведь все же знают какую-нибудь историю! — подумал я. — По крайней мере одну историю знает всякий».

— У-у-у-у-ри-и!

Трапис окинул взглядом притихшую комнату, словно искал повода отвертеться.

— Ну-у, — нехотя сказал он наконец, — мы ведь уже давно историй не рассказывали, да?

Он посмотрел на мальчика, которого обнимал:

— Хочешь послушать историю, а, Лони?

Лони энергично закивал, едва не ударив Траписа затылком в щеку.

— А ты будешь хорошо себя вести и посидишь тихо, пока я буду рассказывать?

Лони прекратил раскачиваться почти тут же. Трапис медленно разжал руки и отступил. Приглядевшись к мальчику и убедившись, что тот уже не расшибется, он, медленно ступая, вернулся к своему стулу.

— Ну что ж, — тихо проговорил он себе под нос, наклоняясь и беря на руки младенца, которого только что положил, — есть ли мне, что рассказать?

Трапис говорил очень тихо, глядя в широко раскрытые глаза малыша.

— Нет, пожалуй, что нечего. А могу ли я что-нибудь припомнить? Ну, ничего не поделаешь, придется.

Он довольно долго сидел и что-то мурлыкал младенцу, которого держал на руках. Лицо у него было задумчивым.

— Ах, ну да, конечно! — Он выпрямился и сел прямее. — Ну что, будете слушать?

Это старая-старая история. Из тех времен, когда никого из нас еще и на свете не было. И даже наших отцов еще не было. Случилось это давным-давно. Может… может, лет четыреста назад. Да нет, даже больше. Наверное, тысячу лет назад. А может, и не тысячу, а поменьше.

На свете тогда жилось очень плохо. Люди голодали и болели. То голод, то великий мор. Бывали в те времена и многочисленные войны, и всякие прочие беды, а все оттого, что остановить это было некому.

Но хуже всего то, что по земле в те времена бродило множество демонов. Некоторые были мелкие и вредные — твари, что портили лошадей и заставляли скисать молоко. Но были и другие, намного хуже.

Были демоны, что вселялись в тела людей и заставляли их болеть или сходить с ума, но и это было еще не самое худшее. Были демоны наподобие огромных зверей, что ловили и пожирали людей живьем, не обращая внимания на их вопли, но и это было еще не самое худшее. Иные демоны похищали человеческую кожу и ходили в ней, будто в одежде, но даже и эти были не худшими.

Ибо был один демон, что возвышался над всеми прочими. Энканис, всепоглощающая тьма. Куда бы он ни шел, лицо его скрывалось в тени, и ужалившие его скорпионы погибали от той порчи, которой они коснулись.

Тейлу же, творец мира и владыка всего сущего, взирал на мир людей. И видел он, что демоны играют нами, убивают нас и пожирают тела наши. Иных людей он спасал, но лишь немногих. Ибо Тейлу праведен и спасает лишь достойных, а в те дни мало кто поступал даже во благо себе, не говоря уж во благо остальным.

Увидев сие, исполнялся Тейлу скорби. Ибо он создал мир благим, дабы жили люди. Но церковь его подверглась порче. Они обирали бедных и не жили по законам, им дарованным…

Нет, погодите. Церкви же тогда еще не было, ни церкви, ни священников. Просто люди, мужчины и женщины, и некоторые из них знали, кто такой Тейлу. Но даже они были злыми, и потому, когда они взывали к Господу Тейлу о помощи, не испытывал он желания им помогать.

Много лет смотрел Тейлу и ждал, и вот наконец узрел он женщину, чистую сердцем и духом. Имя ее было Периаль. Мать взрастила ее так, чтобы она знала Тейлу, и Периаль чтила его, насколько могла при своей скудной жизни. И, хотя жилось ей самой тяжко, молилась Периаль лишь о других и никогда — о себе самой.

Много лет наблюдал за нею Тейлу. Видел он, что жизнь ее тяжела, полна несчастий и страданий по вине демонов и дурных людей. И все же Периаль ни разу не прокляла имя его, и не переставала молиться, и ни разу не отнеслась ни к одному человеку иначе, чем с добром и уважением.

И вот как-то раз, поздно ночью, Тейлу явился ей во сне. Предстал он пред нею, обликом подобный пламени или солнечному свету. Явился он ей во славе и спросил, знает ли она, кто перед ней.

— Воистину, — ответила она. Понимаете, она совсем не испугалась, потому что решила, будто это просто необычный сон. — Ты есть Господь Тейлу.

Он кивнул и спросил у нее, знает ли она, зачем он явился к ней.

— Ты собираешься что-то сделать для моей соседки Деборы? — спросила женщина. Потому что она молилась за Дебору, прежде чем лечь спать. — Быть может, ты наложишь руку на ее мужа, Лозеля, и сделаешь его немного добрее? Очень уж нехорошо он с ней обращается. Не следует мужчине прикладывать руку к женщине иначе, как с любовью.

Тейлу знал ее соседей. Ведал он, что люди они злые и творят много зла. Вся деревня была исполнена зла, кроме нее. Весь мир был исполнен зла. Так он ей и сказал.

— Нет, Дебора была очень добра ко мне, — возразила Периаль. — Да и Лозель, хоть и не очень он мне нравится, все же сосед мне!

Тейлу ей сказал, что Дебора проводит время в постелях многих мужей, а Лозель напивается каждый день, даже и в скорбенье. Нет, погодите — скорбенья же тогда еще не было. Но все равно, пил он много. И временами так выходил из себя, что колотил жену до тех пор, пока она уже не могла ни встать, ни кричать в голос.

Периаль долго молчала во сне. Она знала, что Тейлу говорит правду, но, хоть Периаль и была чиста сердцем, однако же она была не глупа. Она и без того подозревала, что соседи ее творят все то, о чем говорил Тейлу. Но, хотя теперь она знала это наверняка, судьба соседей по-прежнему была ей небезразлична.

— Так ты не поможешь ей?

Тейлу отвечал, что муж с женой оба — достойное наказание друг другу. Ибо они злы, а зло заслуживает наказания.

Периаль ответила от всей души, быть может, потому, что думала, будто все это ей снится, но может быть, что она поступила бы так же, даже если бы бодрствовала, ибо высказала она то, что было у нее на сердце.

— Не их то вина, что мир полон тяжкого выбора, и голода, и одиночества, — сказала она. — Чего и ждать от людей, когда в соседях у них демоны?

Однако, хотя Тейлу и открыл уши свои ее мудрым речам, ответил он ей, что род людской зол, а зло заслуживает наказания.

— По-моему, ты просто не понимаешь, что такое быть человеком, — сказала она ему. — Я бы все равно им помогла, если бы только умела, — решительно заявила Периаль.

«Да будет так!!!» — рек ей Тейлу, и протянул руку свою, и положил руку ей на сердце. И, когда коснулся ее Тейлу, ощутила Периаль, будто она — большой золотой колокол, который только что прозвенел впервые. И открыла она глаза, и поняла, что то был не обычный сон.

А потому не удивилась она, обнаружив, что беременна. И не прошло и трех месяцев, как родила она чудесного черноглазого мальчика. Дала она ему имя Менда. В тот же день, как родился, Менда научился ползать. Через два дня он начал ходить. Дивилась Периаль, но не тревожилась, ибо знала, что дитя это — дар Божий.

Однако же Периаль была мудра. Она знала, что люди могут этого не понять. И потому держала Менду при себе, и, когда друзья и соседи приходили ее навестить, отсылала их прочь.

Однако долго так длиться не могло, в маленьком городке тайну не сохранишь. Люди знали, что Периаль не замужем. И хотя дети, рожденные вне брака, в те времена были обычным делом, дети, всего за пару месяцев ставшие взрослыми, обычным делом не были. Все боялись того, что Периаль возлегла с демоном и что дитя ее — демонское отродье. В те мрачные годы в этом не было ничего неслыханного, и потому устрашились люди.

И вот в первый день седьмого оборота весь городок собрался и явился к крохотному домишке, где Периаль жила сама по себе вместе с сыном. Возглавлял их городской кузнец по имени Рэнген.

— Покажи мальчишку! — вскричал он. Однако из дома никто не отозвался. — Вынеси мальчишку, чтобы мы видели, что он — не более, чем дитя человеческое!

В домике по-прежнему было тихо, и, хотя там было немало мужей, ни один не захотел войти в дом, где могло находиться демонское отродье. И вот кузнец вскричал снова:

— Периаль, вынеси нам юного Менду, а не то мы спалим дом с тобой вместе!

Тут отворилась дверь и вышел человек. Никто из людей не понял, кто он такой, ибо, хотя миновало всего лишь семь оборотов, как Менда вышел из чрева, выглядел он, как юноша лет семнадцати. Стоял он, высокий и гордый, и волосы и глаза его были черны как уголь.

— Я тот, кого вы считаете Мендой, — рек он голосом мощным и глубоким. — Чего вы от меня хотите?

Услышав его голос, ахнула Периаль в своей хижине. Мало того, что Менда заговорил впервые, она узнала этот голос — голос был тот самый, что разговаривал с нею во сне, несколько месяцев тому назад.

— Что значит «кого вы считаете Мендой»? — переспросил кузнец, крепко стиснув свой молот. Кузнец знал, что бывают демоны, которые выглядят как люди, и демоны, что носят человеческую кожу как одежду, наподобие того, как человек может спрятаться в овечьей шкуре.

Дитя, что было уже не дитя, заговорило снова:

— Я сын Периаль, но я не Менда. И не демон я.

— Тогда коснись моего железного молота! — отвечал Рэнген. Ибо ведал он, что демоны боятся двух вещей: холодного железа и чистого пламени. И протянул он свой тяжкий кузнечный молот. Молот дрожал у него в руках, но никто не стал думать о нем хуже из-за этого.

Тот, что не был Мендой, шагнул вперед и возложил обе руки на железный молот. И ничего не случилось. Периаль, что стояла и смотрела в дверях своего дома, разрыдалась, ибо, как ни верила она Тейлу, а все же некая ее часть была исполнена материнской тревоги за сына.

— Нет, я не Менда, хоть моя мать и дала мне это имя. Ибо я — Тейлу, владыка всего сущего. Явился я, дабы освободить вас от демонов и зла в ваших собственных сердцах. Аз есмь Тейлу, сын себе самому. Пусть же злые услышат голос мой и вострепещут!

И они вострепетали. Однако иные отказывались верить. Они называли его демоном и угрожали ему. Произносили они жестокие, исполненные страха речи. Иные бросались камнями и проклинали его, и плевали в его сторону и в сторону его матери.

Тогда разгневался Тейлу и готов был убить их всех, но тут бросилась вперед Периаль, и положила руку ему на плечо, и удержала его.

— Чего же было и ждать? — тихо спросила она. — Чего ждать от людей, живущих в соседстве с демонами? И лучшая из собак начнет кусаться, когда ее то и дело пинают!

Обдумал Тейлу ее слова и увидел, что Периаль мудра. И вот взглянул он поверх своих рук на Рэнгена, заглянул ему в самое сердце и рек:

— Рэнген, сын Энгена, ты имеешь любовницу и платишь ей, чтобы возлегала с тобою. А иные люди приходят к тебе, чтобы выполнить работу, ты же обманываешь или обворовываешь их. И, как ни громко ты молишься, не веришь ты, что я, Тейлу, сотворил мир и слежу за всеми, кто в нем живет.

Услышав это, побледнел Рэнген и уронил наземь свой молот. Ибо то, что сказал ему Тейлу, было чистой правдой. Воззрел Тейлу на всех людей, мужчин и женщин, что были там. Заглянул он в их сердца и сказал о том, что увидел. И все они были полны зла так, что Рэнген оказался еще одним из лучших.

Тут провел Тейлу черту вдоль дороги, так, чтобы разделяла она его и всех пришедших.

— Дорога эта подобна извилистому ходу жизни. И два пути ведут по ней бок о бок. Каждый из вас идет по той стороне. Выбирайте же: остаться на прежнем пути или перейти на мой.

— Но ведь дорога-то одна и та же! Все равно она ведет в одно и то же место, — заметил кто-то.

— Это правда.

— И куда же ведет дорога?

— К смерти. Все жизни кончаются смертью, кроме одной. Ибо такова природа вещей.

— Так какая разница, на которой ты стороне?

Вопросы эти задавал Рэнген. Он был высок — один из немногих людей, что были выше черноглазого Тейлу. Однако Рэнген был потрясен всем, что видел и слышал за эти несколько часов.

— Что ждет на нашей стороне дороги?

— Страдание, — ответил Тейлу голосом жестким и холодным, как камень. — И наказание.

— А на твоей стороне?

— Пока что — страдание, — отвечал Тейлу тем же голосом. — И наказание за все, что вы совершили. Этого избежать не удастся. Но здесь есть еще и я, это мой путь.

— И как же мне перейти?

— Сокрушись, раскайся и перейди на мою сторону.

И шагнул Рэнген через черту и встал рядом с Богом своим. Тогда наклонился Тейлу, и поднял он молот, что выронил кузнец. Но не вернул он молот, а ударил им Рэнгена, точно бичом. Раз. Другой. Третий. И от третьего удара рухнул Рэнген на колени, рыдая и плача от боли. Но после третьего удара отложил Тейлу молот, опустился на колени и заглянул Рэнгену в лицо.

— Ты перешел первым, — сказал он тихо, так, что слышал его только кузнец. — Это было отважное деяние, и совершить его было нелегко. Я горжусь тобою. Отныне ты не Рэнген, но Верет, кузнец, кующий путь.

И обнял его Тейлу обеими руками, и прикосновение его избавило Рэнгена, ставшего ныне Веретом, почти от всей боли, которую тот испытывал. Однако же не от всей, ибо правду сказал Тейлу: наказание неизбежно.

Один за другим переходили они, одного за другим разил их молотом Тейлу. Однако после того, как каждый из них падал, Тейлу опускался на колени, говорил с ними, давал им новые имена и отчасти исцелял от боли.

Многие из людей носили в себе демонов, и демоны убегали с воплями, когда молот касался их. С этими людьми Тейлу говорил дольше, однако и их он под конец обнимал, и все они исполнялись благодарности. Иные плясали от радости, что избавились от ужасных тварей, которые жили внутри них.

И вот под конец по ту сторону черты осталось лишь семеро. Трижды спросил их Тейлу, не хотят ли они перейти, и трижды отказались они. После третьего раза перепрыгнул Тейлу черту и поверг каждого из них наземь могучим ударом.

Однако не все это были люди. Когда Тейлу ударил четвертого, запахло каленым железом и горящей кожей. Ибо четвертый был вовсе не человек, но демон, облаченный в человеческую кожу. Когда это обнаружилось, схватил Тейлу демона и задавил его руками, прокляв его имя и отправив во тьму кромешную, которая и есть дом ему подобных.

Оставшиеся трое позволили себя повергнуть. Демонов среди них больше не оказалось, хотя из тел иных из упавших также бежали демоны. Покончив с этим, Тейлу не стал говорить с теми шестерыми, что не стали переходить черту, и не преклонил он колен, дабы обнять их и уврачевать их раны.

На следующий день отправился Тейлу довершать то, что начал. Из города в город переходил он и в каждой деревушке, которую встречал, предлагал тот же выбор, что и прежде. И каждый раз выходило так же: одни переходили, другие оставались, иные оказывались вовсе не людьми, а демонами, и демонов он изничтожал.

Был, однако, один демон, который ускользал от Тейлу. Энканис, чье лицо было в тени. Энканис, чей голос ножом резал души людские.

И где бы ни останавливался Тейлу, предлагая людям выбрать путь, оказывалось, что Энканис только что побывал там до него, изводя посевы и отравляя колодцы. Энканис подзуживал людей убивать друг друга и воровал ночами детей из люлек.

Миновало семь лет, и ноги Тейлу обошли весь свет. Изгнал он демонов, что изводили нас. Всех, кроме одного. Ибо Энканис остался на свободе и творил зло за тысячу демонов, уничтожая и оскверняя все и повсюду, куда б ни явился.

И вот Тейлу преследовал, а Энканис спасался бегством. И вскоре Тейлу отделяло от демона всего семь дней пути, потом два дня, потом полдня. И вот уже оказался Тейлу так близко, что ощущал холод, оставленный после себя Энканисом, и различал места, где демон ступал ногами и касался руками, ибо следы демона были отмечены холодным черным инеем.

Энканис, зная, что его преследуют, явился в большой торговый город. Призвал владыка демонов свою силу, и город обратился в развалины. Сделал он это в надежде, что Тейлу задержится и ему вновь удастся ускользнуть, однако Бог Грядущий задержался лишь затем, чтобы назначить священников, которые заботились бы о народе разоренного города.

Шесть дней спасался Энканис бегством, шесть больших городов разрушил он. Однако на седьмой день Тейлу подошел вплотную прежде, нежели Энканис успел пустить в ход свою силу, и седьмой город был спасен. Вот почему семь — число счастливое, и вот почему день чаэн — праздничный.

Энканис оказался загнан в угол, и все его помыслы были лишь о том, как бы спастись. Однако на восьмой день Тейлу не останавливался ни для сна, ни для еды. Так и вышло, что к концу поверженья Тейлу догнал Энканиса. Ринулся он на демона и поразил его своим кузнечным молотом. Энканис рухнул, как камень, однако же молот Тейлу разбился и остался лежать в дорожной пыли.

Тейлу нес обмякшее тело демона всю долгую ночь напролет и на утро девятого дня пришел в город Атур. Увидели люди Тейлу, несущего бесчувственное тело демона, и подумали, будто Энканис мертв. Однако Тейлу знал, что это не так-то просто. Не убьешь демона ни обычным клинком, ни ударом. И нет тюрьмы и решеток достаточно прочных, чтобы удержать его.

Потому принес Тейлу Энканиса в кузницу. Потребовал он железа, и принесли люди все железо, какое у них было. И не останавливался он ни передохнуть, ни перекусить — весь девятый день трудился Тейлу. Десять человек качали ему меха, и выковал Тейлу огромное железное колесо.

Все ночь трудился он, и, когда упали на Тейлу первые лучи десятого утра, нанес он последний удар по колесу, и закончено было оно. Все целиком из черного железа, выше человеческого роста было то колесо. Шесть спиц было в колесе, каждая толщиной в рукоять молота, и обод у него был в пядь шириною. Весом в сорок мужчин было оно и холодно на ощупь. Звук имени его был ужасен, никто не способен произнести его.

Собрал Тейлу людей, что стояли и смотрели вокруг, и избрал священника из их числа. Потом повелел он им вырыть в центре города большую яму, пятнадцать футов в ширину и двадцать футов в глубину.

С восходом солнца положил Тейлу тело демона на колесо. Ощутив первое прикосновение железа, заворочался Энканис во сне. Однако Тейлу крепко-накрепко приковал его к колесу, сковал звенья цепи в единое целое, крепче любого замка запер их.

Тогда отступил Тейлу назад, и все увидели, как Энканис заворочался вновь, будто неприятные сны тревожили его. А потом содрогнулся он и очнулся полностью. Натянул Энканис цепи, дугой выгнулось тело его, пока пытался он вырваться. Но там, где железо касалось его тела, ножам, и иглам, и гвоздям подобно было оно, жгучему прикосновению льда подобно было оно, укусу сотни злых пчел подобно было оно. Заметался Энканис на колесе и завыл, ибо железо жгло, и кусало, и леденило его.

Для Тейлу же вой тот подобен был сладчайшей музыке. Лег он на землю подле колеса и уснул крепким сном, ибо очень устал.

Когда пробудился Тейлу, наступил вечер десятого дня. Энканис по-прежнему был прикован к колесу, но уже не выл и не метался, подобно пойманному зверю. Наклонился Тейлу, и с немалым трудом поднял колесо за край, и прислонил к дереву, что росло поблизости. Как только приблизился он, принялся Энканис бранить и проклинать его на языках неведомых, царапаться и кусаться.

— Сам ты навлек на себя все это, — сказал Тейлу.

В ту ночь устроили большой праздник. Отправил Тейлу людей срубить дюжину хвойных деревьев и сложить из них большой костер на дне глубокой ямы, которую они вырыли.

Всю ночь горожане плясали и пели у пылающего костра. Знали они, что последний и опаснейший из всех демонов на свете наконец-то пойман.

Энканис же всю ночь напролет висел на своем колесе и следил за ними, неподвижный, как змея.

И когда настало утро одиннадцатого дня, подошел Тейлу к Энканису в третий и в последний раз. Демон выглядел изможденным и свирепым. Кожа его сделалась землистой, и кости выпирали наружу. Однако сила его по-прежнему лежала вокруг, точно черный плащ, скрывая тенью его лицо.

— Энканис, — сказал Тейлу, — это твоя последняя возможность высказаться. Говори же, ибо знаю я, что это в твоих силах.

— Господь Тейлу, я же не Энканис!

На краткий миг голос демона сделался жалостным, и все, кто это слышал, едва не опечалились. Но тут раздался звук, словно каленое железо окунули в воду, и колесо зазвенело железным колоколом. Тело Энканиса мучительно выгнулось от этого звука и бессильно повисло на руках, когда звон колеса стих.

— Не пытайся обмануть, о темный. Не изрекай лжи! — сурово сказал Тейлу, и глаза его были черны и холодны, подобно железному колесу.

— И что тебе надобно? — прошипел Энканис, и голос его был подобен скрежету камней. — Что? Чего ты от меня хочешь, пропади ты пропадом?!

— Твоя дорога совсем коротка, Энканис. Но и ты можешь выбрать сторону, которой идти.

Расхохотался Энканис:

— Ты предлагаешь мне тот же выбор, что и этим скотам? Ну что ж, ладно, я перейду на твою сторону, сокрушусь и покаюсь…

И снова железное колесо откликнулось долгим, гулким звоном, точно огромный колокол. Рванулся Энканис в цепях, и от вопля его полопались камни на полмили в округе.

Когда стих звон колеса и вопль Энканиса, демон повис на цепях, дрожа и задыхаясь.

— Говорил же я тебе, Энканис, чтобы ты не лгал! — без жалости сказал ему Тейлу.

— Что ж, я пойду своим путем! — завопил Энканис. — Я ни в чем не раскаиваюсь! И, если бы у меня снова был выбор, я бы бежал быстрее, только и всего! Твой народ подобен скоту, которым питается мое племя! Разрази тебя гром, если б ты дал мне всего полчаса, я бы натворил такого, что эти злосчастные зеваки сошли бы с ума от ужаса! Я пил бы кровь их детей и купался бы в слезах их женщин!

Он сказал бы и больше, но ему не хватало дыхания, так сильно он рвался в цепях, что удерживали его.

— Ну что ж! — отвечал Тейлу и подступил к колесу вплотную. На миг показалось, будто он вот-вот обнимет Энканиса, но на самом деле он взялся за железные спицы колеса. Напрягся Тейлу и вскинул колесо над головой. Вытянув руки, донес он колесо до ямы и швырнул Энканиса вниз.

Всю долгую ночь напролет пылал костер из дюжины хвойных деревьев. К утру пламя улеглось, остался лишь толстый слой тлеющих углей, которые вспыхивали, когда их обдувало ветром.

Колесо рухнуло на угли плашмя, и Энканис на нем. Когда оно упало в яму, поднялся столб искр и пепла, а само колесо ушло на несколько дюймов в раскаленные угли. Железное колесо удерживало Энканиса на углях, и железо сковывало, и жгло, и грызло его.

Хотя самого пламени Энканис не касался, жар был так силен, что одежды Энканиса обуглились дочерна и принялись осыпаться, не загораясь. Демон бился в узах, все глубже вдавливая колесо в угли. Энканис вопил, ибо знал, что от огня и от железа умирают даже демоны. И хотя был он весьма могуществен, он был скован и жар палил его. Почувствовал Энканис, как раскалилось под ним колесо и почернела плоть его рук и ног. Вопил Энканис, и, в то время как кожа его принялась дымиться и обугливаться, лицо его по-прежнему оставалось скрыто тенью, которая вздымалась над ним, точно язык темного пламени.

Потом умолк Энканис, слышалось лишь шипение пота и крови, стекающих с напрягшихся членов демона. На долгое время сделалось очень тихо. Энканис все рвал цепи, что приковывали его к колесу, и казалось, будто он будет рваться до тех пор, пока мышцы его не отделятся от костей и жил.

Но тут раздался резкий звук, точно колокол треснул, и одна рука демона освободилась от колеса. Звенья цепи, раскалившиеся докрасна от жара пламени, взлетели вверх и, дымясь, упали к ногам тех, кто стоял над ямой. И в тишине раздался лишь внезапный дикий хохот Энканиса, подобный звону бьющегося стекла.

Еще мгновение — и вторая рука демона также освободилась. Но прежде чем он успел сделать что-то еще, кинулся Тейлу в яму с такой силой, что зазвенело железо. Схватил Тейлу демона за руки и вновь притиснул их к колесу.

Завопил Энканис от ярости, не веря в случившееся, ибо, хотя его вновь уложили на горящее колесо и почувствовал он, что сила Тейлу прочнее цепей, что порвал он, видел демон, что Тейлу и сам объят пламенем.

— Глупец! — взвыл Энканис. — Ты же сам погибнешь вместе со мною! Отпусти меня и живи себе. Отпусти меня, и я более не потревожу тебя!

И колесо не откликнулось звоном, ибо Энканис и впрямь был в ужасе.

— Нет, — отвечал Тейлу. — Наказание тебе — смерть. И тебе надлежит претерпеть его.

— Глупец! Безумец!

Забился Энканис, но тщетно.

— Ты же сгоришь огнем вместе со мной, ты умрешь, как и я!

— Все возвращается во прах, и этой плоти также предстоит сгореть. Но аз есмь Тейлу. Сын себе самому. Отец себе самому. Я был прежде и буду после. И если я жертва, то жертва себе самому, и никому более. И если я буду нужен, и призовут меня должным образом, то я приду вновь, дабы судить и карать.

И удерживал его Тейлу на горящем колесе, и никакие угрозы и вопли демона не заставили его податься ни на долю дюйма. Так и вышло, что Энканис покинул сей мир, а с ним и Тейлу, прозванный Мендой. Оба они сгорели и обратились во прах в той яме в Атуре. Вот почему тейлинские священники носят пепельно-серые рясы. И вот почему мы знаем, что Тейлу заботится о нас, и следит за нами, и хранит нас от…

Тут Трапис прервал свой рассказ, потому что Джаспин принялся выть и метаться, натягивая веревки. Не слыша больше рассказа, который заставлял меня сосредоточиться, я потихоньку провалился обратно в беспамятство.

После этого у меня возникли подозрения, которые так никогда до конца и не развеялись. Не был ли Трапис тейлинским священником? Его ряса была грязной и залатанной, но, возможно, когда-то она была серой. Местами его рассказ выглядел неуклюжим, но местами он звучал величественно, словно он излагал какие-то полузабытые воспоминания. Что это было, проповеди? Или «Книга Пути»?

Я так и не спросил. И, хотя в ближайшие месяцы я не раз заходил к нему в подвал, я ни разу больше не слышал, чтобы Трапис рассказывал истории.

Глава 24

Сами тени

Все время, что я провел в Тарбеане, я не переставал учиться, хотя большая часть уроков была неприятной и болезненной.

Я научился просить милостыню. Это было практическое приложение актерского мастерства перед самой капризной публикой. Милостыню я просил хорошо, однако с деньгами в Приморье было туго, а пустая чашечка для милостыни сулила холодную и голодную ночь.

Путем опасных проб и ошибок я научился как следует срезать кошельки и шарить по карманам. Последнее мне давалось особенно хорошо. Всякие замки и задвижки также охотно делились со мной своими тайнами. Моим ловким пальцам нашлось применение, о котором ни мои родители, ни Абенти даже и не подумали бы.

Я научился удирать без оглядки от людей с неестественно-белой улыбкой. Смола деннера мало-помалу отбеливает зубы, и, если сладкоед прожил достаточно долго, чтобы его зубы сделались ослепительно-белыми, скорее всего, он уже успел продать все, что стоило продавать. В Тарбеане полно опасного народу, но нет никого опаснее сладкоеда, который алчет новой порции смолы. Такой убьет за пару пенни.

Я научился сооружать из тряпья самодельную обувь. Настоящая обувь сделалась для меня несбыточной мечтой. Первые два года мне казалось, будто ноги у меня постоянно замерзшие, или сбитые, или то и другое сразу. Но к третьему году ступни у меня задубели, и я мог часами бегать босиком по булыжной мостовой и вообще ничего не чувствовать.

Я научился не ждать помощи ни от кого. В нехороших районах Тарбеана на крики о помощи хищники сбегаются, как на запах крови.

Я спал на крыше, плотно забившись в свое потайное место, там, где сходились три кровли. От глубокого сна меня пробудил грубый хохот и топот ног внизу, в переулке.

Топот затих, снова послышался хохот и треск рвущейся одежды. Я подобрался к краю крыши и посмотрел вниз, в переулок. Я увидел нескольких больших мальчишек, почти взрослых. Одеты они были, как и я: оборванные и грязные. Их было человек пять-шесть. Они скрывались и выныривали из тени, точно сами тени. Они тяжело дышали после бега, мне даже отсюда, сверху, было слышно, как они пыхтят.

Тот, за кем гнались, лежал посреди переулка: мальчонка лет восьми, не старше. Один из больших парней держал его, не давая подняться. Обнаженная кожа мальчонки белела в свете луны. Снова послышался треск одежды, мальчонка вскрикнул, потом сдавленно всхлипнул.

Остальные смотрели и переговаривались негромко и возбужденно, обмениваясь жестокими, голодными ухмылками.

За мной тоже гонялись по ночам, и не раз. Несколько месяцев назад даже догнали. Я опустил глаза и с удивлением увидел у себя в руке увесистую красную черепицу, которую я явно собирался швырнуть вниз.

Я остановился, оглянулся на свое тайное укрытие. Там у меня лежало тряпичное одеяло и полкаравая хлеба. Там же были припрятаны деньги, скопленные на черный день: восемь железных пенни. А главное, самое ценное — Бенова книга. Тут я был в безопасности. А если даже я пришибу одного из них, остальные через пару минут заберутся сюда, на крышу. И тогда, даже если мне удастся уйти, деваться мне будет некуда.

Я положил черепицу на место. Вернулся в уголок, сделавшийся моим домом, и забился в нишу под нависающей кровлей. Я теребил одеяло и стискивал зубы, стараясь отстраниться от голосов внизу, прерываемых взрывами грубого хохота и тихими, безнадежными всхлипываниями.

Глава 25

Интерлюдия. В поисках причин

Квоут сделал Хронисту знак положить перо и потянулся, сцепив пальцы над головой.

— Ох, как давно я этого не вспоминал! — сказал он. — Если вам нужны причины, отчего я сделался тем Квоутом, о котором рассказывают истории, пожалуй, стоит поискать именно тут.

Хронист наморщил лоб:

— Что именно ты имеешь в виду?

Квоут помолчал, опустив взгляд:

— Знаешь, сколько раз меня били за мою жизнь?

Хронист покачал головой.

Квоут вскинул голову, ухмыльнулся и небрежно передернул плечами:

— Вот и я не знаю! А ведь, казалось бы, уж такое-то должно бы застревать в памяти. Казалось бы, я должен помнить, сколько костей у меня сломано. Казалось бы, я должен помнить все швы и перевязки… — Он покачал головой. — Нет! А вот того мальчонку, что всхлипывал в темноте, — помню. Спустя все эти годы, отчетливо, как удар колокола.

Хронист нахмурился:

— Но ты же сам говорил, что ничего сделать не мог.

— Мог, — серьезно ответил Квоут, — мог — и не сделал. Я сделал свой выбор и жалею о нем по сей день. Кости срастаются. А раскаяние остается с тобой навсегда.

Квоут отодвинулся от стола:

— Ну, пожалуй, и довольно о темной стороне Тарбеана!

Он поднялся на ноги и еще раз потянулся, заложив руки за голову.

— Реши, но зачем?! — выпалил вдруг Баст. — Зачем ты там оставался, если все было так ужасно?!

Квоут кивнул, словно ожидал этого вопроса.

— Ну а куда мне было идти, Баст? Все, кого я знал, погибли.

— Не все! — возразил Баст. — Был же еще Абенти. Ты мог бы отправиться к нему!

— До Хэллоуфелла были сотни миль, Баст, — устало ответил Квоут, отойдя на другой конец зала и зайдя за стойку. — Сотни миль без отцовских карт, которые могли бы указать мне путь. Сотни миль без фургонов, где можно ехать и ночевать. Без какой бы то ни было помощи, без денег, без обуви. Нет, наверное, ничего невозможного тут нет. Но для мальчишки, который еще не оправился от шока после гибели родителей… — Квоут покачал головой. — Нет. В Тарбеане по крайней мере можно было попрошайничать или воровать. Я сумел выжить в лесу летом, и то с трудом. Но зимой… — Он покачал головой. — Я бы либо умер с голоду, либо замерз насмерть.

Стоя за стойкой, Квоут наполнил свою кружку, кинул в нее несколько щепоток специй из разных коробочек, потом подошел к большому камину. Лицо у него было задумчивым.

— Нет, конечно, ты прав. Где угодно было бы лучше, чем в Тарбеане.

Он пожал плечами, стоя лицом к огню.

— Но все мы живем в плену привычек. Проще простого оставаться в знакомой колее, которую мы сами себе и накатали. Быть может, я даже считал, что это заслуженное наказание. За то что меня не было там, что я ничем не помог, когда явились чандрианы. За то что не умер, когда следовало умереть, вместе со всей своей семьей.

Баст открыл было рот, закрыл и, нахмурясь, уткнулся взглядом в столешницу.

Квоут оглянулся через плечо и мягко улыбнулся:

— Баст, я же не говорю, что это логично! Эмоции по самой своей природе нелогичны. Теперь я уже не чувствую ничего подобного, а тогда — чувствовал. Я же помню. — Он снова отвернулся к огню. — Беново воспитание наделило меня такой отчетливой и острой памятью, что иной раз приходится смотреть в оба, чтобы не порезаться.

Квоут достал из огня накаленный камень и кинул его в деревянную кружку. Камень с пронзительным шипением ушел на дно. По залу поплыл аромат гвоздики и мускатного ореха.

Квоут вернулся к столу, перемешивая сидр длинной ложкой.

— Не следует также забывать, что я был не вполне в своем уме. Большая часть меня все еще пребывала в шоке, спала, если хотите. Мне было нужно, чтобы что-то меня пробудило. Что-то или кто-то.

Он кивнул Хронисту. Тот потряс рабочей рукой, разминая пальцы, и откупорил чернильницу.

Квоут откинулся на спинку стула.

— Мне требовалось, чтобы мне напомнили о том, что я забыл. Мне нужна была причина, чтобы уйти. И прошли годы, прежде чем я встретил человека, которому это удалось. — Он улыбнулся Хронисту: — Прежде, чем я повстречал Скарпи.

Глава 26

Обернулся Ланре

К тому времени я провел в Тарбеане уже несколько лет. Три дня рождения миновали незамеченными, и мне только что сравнялось пятнадцать. Я научился выживать в Приморье. Сделался опытным попрошайкой и вором. Замки и карманы раскрывались от первого же моего прикосновения. Я знал, в каких ломбардах берут товар «от дяди», не задавая лишних вопросов.

Я по-прежнему ходил оборванный и зачастую голодный, но умереть с голоду мне уже не грозило. Я мало-помалу собирал себе капитал на черный день. Даже после суровой зимы, когда мне не раз приходилось платить за то, чтобы переночевать в теплом углу, моя казна перевалила за двадцать железных пенни. Для меня это было все равно что драконий клад.

Я прижился здесь, и мне было нормально. Но, не считая желания пополнить свой капитал на черный день, жить мне было незачем. Мне не к чему было стремиться. Нечего было ждать. Я проводил время, ища, что бы спереть и чем бы развлечься.

Но несколько дней назад, в подвале у Траписа, все вдруг переменилось. Я услышал, как какая-то девочка завороженно рассказывала про сказочника, который все время сидит на Портовой стороне, в пивной, которая называется «Приспущенный флаг». И, если ей верить, каждый день на шестой колокол он рассказывает какую-нибудь историю. Какую историю ни попросишь — он все знает. А главное, говорила девчонка, он бьется об заклад. Если окажется, что он не знает той истории, которую ты попросишь, он тебе заплатит целый талант.

Я до самого вечера думал о том, что говорила девчонка. Я сомневался, что это правда, но невольно думал о том, что бы я сделал на целый серебряный талант. Можно было бы купить башмаки, а то и нож, дать денег Трапису, и все равно мой капитал на черный день удвоился бы.

И даже если насчет заклада девчонка врала, все равно, мне было интересно. На улицах не так уж много развлечений. Временами какая-нибудь уличная труппа разыгрывала пантомиму на углу или скрипач играл в трактире. Но большинство настоящих развлечений стоило денег, а мои пенни дались мне слишком тяжело, чтобы швырять их направо и налево.

Однако была и одна проблема. Ходить на Портовую сторону мне было небезопасно.

Пожалуй, следует объяснить, в чем дело. Больше года назад я увидел на улице Пайка. Я увидел его впервые со времен нашей встречи в мой первый день в Тарбеане, когда он и его дружки налетели на меня в том переулке и погубили мне отцовскую лютню.

Я осторожно выслеживал его большую часть дня, стараясь держаться на расстоянии и прячась в темных углах. Наконец Пайк вернулся к себе, в тупичок на Портовой стороне, где у него было свое логово наподобие моего. Его логово представляло собой кучу разломанных ящиков, из которых Пайк соорудил себе укрытие от непогоды.

Всю ночь я провел на крыше, выжидая, когда он уберется прочь на следующее утро. После этого я спустился в его ящичное логово и огляделся. В логове было уютно и полно всяких мелочей, собранных за несколько лет. Там была бутылка пива — я его выпил. Полголовки сыра — я его съел, и рубашка — я ее спер, потому что она была не такая драная, как моя.

В результате дальнейших поисков обнаружились всякие пустяки: свечка, моток бечевки, каменные шарики. Больше всего меня удивили несколько кусков парусины, на которых углем было намалевано женское лицо. Я шарил почти целых десять минут, прежде чем обнаружил то, что искал на самом деле. Дальше всего была запрятана деревянная шкатулочка, по которой было видно, что открывают ее часто. Там лежал засохший букетик фиалок, перевязанный белой ленточкой, деревянная лошадка, лишившаяся большей части своей веревочной гривы, и локон белокурых волос.

Я несколько минут провозился с кремнем и огнивом, прежде чем сумел развести огонь. Фиалки оказались хорошим трутом, и вскоре в небо уже повалили облака черного дыма. Я стоял и смотрел, как все, что дорого Пайку, гибнет в пламени.

Однако я слишком задержался, наслаждаясь местью. Пайк с приятелем увидели дым и примчались в тупичок, и я оказался в ловушке. Разъяренный Пайк набросился на меня. Он был на шесть дюймов выше и фунтов на пятьдесят тяжелее меня. А хуже всего то, что у него при себе был осколок стекла, с одного конца обмотанный шпагатом и служивший чем-то вроде ножа.

Он успел пырнуть меня в бедро над коленом, прежде чем я вбил его руку в мостовую, разбив его «нож». И все равно он еще сумел поставить мне фонарь под глазом и сломать несколько ребер, прежде чем я сумел как следует пнуть его между ног и вырваться оттуда. Когда я рванул прочь, Пайк еще некоторое время, прихрамывая, бежал за мной и кричал, что он меня убьет за то, что я натворил.

Я ему поверил. Поэтому, заштопав ногу, я собрал все деньги, отложенные на черный день, и купил пять пинт дрега — дешевого гнусного пойла, достаточно крепкого, чтобы рот от него пошел волдырями. Потом, хромая, дотащился до Портовой стороны, и стал ждать, пока Пайк с дружками меня заметят.

Ждать пришлось недолго. Я предоставил Пайку с двумя приятелями гнаться за мной полмили, через Портняжный проезд и потом в Свечники. Я держался главных улиц, зная, что они не решатся напасть среди бела дня, когда кругом полно народа.

Но, стоило мне шмыгнуть в переулок, они тут же кинулись за мной, подозревая, что я пытаюсь сбежать. Однако, свернув за угол, они обнаружили, что в переулке никого нет.

Пайку пришло в голову посмотреть наверх как раз в тот момент, когда я опрокинул на него с невысокого карниза ведро дрега. Пойло вымочило его насквозь, залив ему лицо и грудь. Пайк заорал, упал на колени и принялся тереть глаза. Тут я чиркнул украденной фосфорной спичкой и бросил ее на Пайка, глядя, как она зашипела и вспыхнула.

Исполненный незамутненной и жестокой детской ненависти, я надеялся, что Пайк тотчас обратится в огненный столп. Огненного столпа не вышло, но Пайк действительно загорелся. Он снова заорал и заметался, а его дружки принялись хлопать его, пытаясь сбить пламя. Я удрал, пока они были заняты.

Это случилось больше года назад. С тех пор я Пайка не видел. Разыскивать меня он не пытался, а от Портовой стороны я старался держаться подальше, временами делая крюк в несколько миль, лишь бы не ходить туда. Это было нечто вроде завета. Однако я не сомневался, что Пайк и его дружки меня не забыли и готовы поквитаться со мной, если вдруг заметят.

Обдумав все как следует, я решил, что дело слишком опасное. И даже возможность бесплатно послушать истории и шанс заполучить серебряный талант не перевешивали риска заново повстречаться с Пайком. И к тому же какую историю я бы мог попросить рассказать?

Этот вопрос крутился у меня в голове ближайшие несколько дней. Вот какую историю я бы попросил? Я пристроился было к портовому рабочему и получил затрещину прежде, чем успел сунуть руку ему в карман. Какую историю, а? Я просил милостыню на углу напротив тейлинской церкви. Какую историю? Я украл целых три каравая и отнес два из них к Трапису. Ну, какую?

И вот, лежа на крыше, в своем тайном убежище, там, где сходились три крыши, и проваливаясь в сон, я вдруг сообразил. Про Ланре! Да, разумеется! Я мог бы его попросить рассказать подлинную историю Ланре. Ту историю, которую мой отец…

Сердце у меня екнуло — я вдруг вспомнил то, о чем годами старался не думать: отца, небрежно бренчащего на лютне, мать, которая сидит в фургоне рядом с ним и поет… Я уже было машинально отшатнулся от этих воспоминаний, подобно тому, как отдергивают руку от огня.

Но тут с изумлением обнаружил, что воспоминания эти причиняют лишь слабую боль, а не мучительные страдания, как я ожидал. Вместо этого я почувствовал легкое, нарастающее возбуждение при мысли о том, чтобы услышать ту самую историю, которую искал мой отец. Историю, которую мог бы рассказать он сам.

Но все равно, я понимал, что таскаться на Портовую сторону ради какой-то истории — чистое безумие. Вся суровая практичность, к которой за эти годы приучил меня Тарбеан, требовала остаться в привычных местах, где можно чувствовать себя в безопасности…

Первый, кого я увидел, войдя в «Приспущенный флаг», был Скарпи. Он сидел на высоком табурете у стойки, старик с глазами как алмазы и телом, точно пугало из жердей, выброшенных морем. Тощий, с обветренным лицом и густыми белыми волосами на руках, лице и голове. Белизна волос особенно выделялась на фоне темно-коричневого загара — казалось, будто его забрызгало морской пеной.

У его ног сидели дети, человек двадцать, некоторые — моего возраста, большинство помладше. Странная это была компания: от чумазых уличных босяков вроде меня до сравнительно прилично одетых, умытых и ухоженных ребятишек, у которых, по всей видимости, были родители и дом.

Никого из них я в лицо не знал, но неизвестно ведь, кто из них может оказаться приятелем Пайка. Я нашел себе местечко у дверей и сел спиной к стене на корточки.

Скарпи выразительно прокашлялся, так, что мне сразу захотелось пить. Потом скорбно и многозначительно заглянул в стоявшую перед ним глиняную кружку и аккуратно поставил ее на стойку, перевернув кверху дном.

Ребятишки хлынули к стойке, наперебой бросая на нее монеты. Я быстренько прикинул, что есть у меня. Два железных полупенни, девять шимов и драб. В общей сложности чуть больше трех железных пенни на деньги Содружества. А может, он уже и не бьется об заклад на серебряный талант. Может, враки все то, что мне рассказывали.

Старик чуть заметно кивнул буфетчику:

— Феллоуского красного.

Голос у него был низкий и хриплый, производивший почти гипнотическое впечатление. Лысый дядька за стойкой сгреб монеты и расторопно налил вина в широкую глиняную кружку Скарпи.

— Ну, и о чем бы вам хотелось послушать сегодня? — пророкотал Скарпи. Его басовитый голос походил на отдаленные раскаты грома.

На секунду воцарилась тишина, отдававшая неким благоговейным ритуалом. А потом все ребятишки загомонили разом:

— Хочу историю про фейри!

— Про Орена и битву при Мнате!

— Да-да, про Орена Велсайтера! Ту, где барон…

— Про Лартама!

— Про Мир-Тариниэль!

— Про Иллиена и медведя!

— Про Ланре! — сказал я, неожиданно для себя самого.

Вновь все стихло. Скарпи пригубил вино. Ребятишки смотрели на него жадно и пристально — где-то я такое уже видел, только не мог вспомнить где.

Скарпи невозмутимо восседал посреди этой тишины.

— Не ослышался ли я, — голос у него был медленный и тягучий, точно темный мед, — кто-то здесь упомянул про Ланре?

Он посмотрел на меня в упор. Взгляд голубых глаз был ясен и пронзителен.

Я кивнул, не зная, чего ждать.

— А я хочу послушать про пустыни за Штормвалом! — жалобно попросила одна из девочек помладше. — Про песчаных змей, что выныривают из песка, точно акулы. И про пустынных людей, что прячутся под дюнами и пьют кровь, как воду. И…

Но сидевшие вокруг ребятишки зашикали на нее, заставив умолкнуть.

Воцарилась гробовая тишина. Скарпи отхлебнул еще вина. Глядя на ребят, что глядели на Скарпи, я, наконец, понял, кого они мне напоминают: человека, который с тревогой поглядывает на часы. Я заподозрил, что, как только у старика закончится выпивка, тут же закончится и его рассказ.

Скарпи отхлебнул еще — совсем крохотный глоточек, — отставил кружку и развернул табурет к нам лицом.

— А кто хочет послушать о человеке, что потерял один глаз и оттого только лучше стал видеть?

Что-то в его тоне и реакции остальных детей подсказало мне, что вопрос был чисто риторический.

— Ну что ж, значит, про Ланре и Войну Творения… Древняя, очень древняя история. — Он обвел детей взглядом. — Ну что ж, садитесь и слушайте. Поведаю я вам о сияющем городе, что стоял когда-то, много лет назад, за много миль отсюда…

Давным-давно, много лет назад, за много миль отсюда, был на свете Мир-Тариниэль. Сияющий город. Стоял он среди высоких гор, точно самоцвет в королевском венце. Представьте себе город, огромный, как Тарбеан, но только на каждом углу каждой улицы там бил сверкающий фонтан, или росло зеленое дерево, или стояла статуя, столь прекрасная, что гордые мужи плакали, глядя на нее. И здания его были высоки и изящны, высечены из самой горы и украшены белокаменной резьбой, что еще долго после наступления вечера хранила свет солнца.

Владыка Мир-Тариниэля звался Селитос. Едва взглянув на любую из вещей, Селитос сразу видел и понимал ее сокровенное имя. В те дни многие были способны на такое, однако же Селитос был самым могущественным именователем из всех, кто жил в его время.

Народ, который хранил Селитос, любил своего владыку. Решения его были верны и справедливы, и никто не мог склонить его к фальши и притворству. И такова была сила его взора, что мог он читать в сердцах людей, точно в книгах, написанных крупными буквами.

И была в те дни обширная империя, и в империи той бушевала ужасная война. Звалась та война Войной Творения, империя же звалась Эрген. И хотя ни до тех пор, ни поныне не бывало на свете ни империи столь могущественной, ни войны столь ужасной, однако же ни от войны, ни от империи не осталось ничего, кроме легенд и преданий. И даже в исторических трактатах о них упоминается не иначе, как о сомнительных слухах, давно уже рассыпавшихся прахом.

Война эта длилась столь долго, что люди уже и не помнили времен, когда небо не было затянуто дымом пожарищ. Некогда по всей империи стояли сотни гордых городов. Ныне же от них остались лишь руины, усеянные трупами павших. Глад и мор царили повсюду, в иных местах царило такое отчаяние, что матери уже не могли набраться надежды, чтобы давать имена своим детям. Однако же восемь городов уцелело. Звались они Белен, Антус, Ваэрет, Тинуза, Эмлен и города-близнецы, Мурилла и Мурелла. Последним же был Мир-Тариниэль, величайший из всех них и единственный, не затронутый столетиями войны. Ибо его защищали горы и отважные солдаты. Однако же подлинной причиной покоя в Мир-Тариниэле был Селитос. Ибо силой взора своего неусыпно следил он за горными перевалами, что вели в возлюбленный его город. И покои Селитоса находились в самой высокой из городских башен, дабы мог он обнаружить любое нападение прежде, чем оно превратится в угрозу.

Прочие же семь городов, не владея могуществом Селитоса, обеспечивали себе безопасность иными способами. Полагались они на толстые стены, на камень и сталь. Полагались они на силу рук, на отвагу, мужество и кровь. И потому полагались они на Ланре.

Ланре сражался с тех пор, как впервые сумел поднять меч, и к тому времени, как у него переломался голос, он уже был ровней дюжине взрослых мужей. Женился он на женщине по имени Лира, и любовь его к ней была буйной страстью, что свирепей ярости.

Грозна и мудра была Лира, и могущество ее было не меньше могущества Ланре. Ибо у Ланре была сила его руки и преданность верных мужей, Лира же знала имена всего, что есть на свете, и силой своего голоса способна была убить человека или остановить бурю.

Шли годы, и Ланре с Лирой сражались плечом к плечу. Они спасли Белен от внезапного нападения, избавив город от врагов, что готовы были застать его врасплох. Они собрали воинство и убедили города в том, что необходимо заключить союз. За многие и многие годы оттеснили они врагов империи прочь. И народ, что цепенел в отчаянии, мало-помалу увидел теплые проблески надежды. Они надеялись на мир, и надежда эта была связана с Ланре.

А потом случилась «Блак при Дроссен-Торе». «Блак» на тогдашнем языке означает «битва», и битва при Дроссен-Торе была самой великой и ужасной из битв той великой и ужасной войны. Три дня без отдыха сражались они при свете солнца, три ночи без отдыха — при свете луны. И ни та, ни другая сторона не могла взять верх, и ни те, не другие не желали отступать.

О самой же битве могу я сказать лишь одно. При Дроссен-Торе погибло больше людей, чем живет сейчас во всем мире.

Ланре все время оказывался там, где битва кипела страшнее всего, там, где он был всего нужнее. Меч Ланре не покидал его руки и ни разу не отдыхал в ножнах. И вот под конец, весь в крови, средь поля трупов, встал Ланре один на один против ужаснейшего из врагов. То был огромный зверь с чешуею черного железа, и дыхание зверя было тьмой, сокрушающей мужей. Сразился Ланре со зверем и поверг его. Принес он победу своей стороне, но ценой его жизни куплена была та победа.

После того как окончилась битва и враг был изгнан за двери из камня, выжившие нашли тело Ланре, холодное и безжизненное, подле того зверя, которого он поверг. Весть о гибели Ланре стремительно разнеслась повсюду и накрыла поле брани пеленою отчаяния. Победа осталась за ними, ход войны обернулся в их пользу, однако всякий чувствовал холод в душе. Тот слабый огонек надежды, что лелеял каждый из них, начал мигать и угасать. Ибо надежды их были связаны с Ланре, Ланре же погиб.

И посреди гробового молчания встала Лира над телом Ланре и произнесла его имя. И властен был голос ее. Сталью и камнем был ее голос. Этот голос повелевал ему жить дальше. Но Ланре остался лежать, мертвый и недвижный.

И посреди всеобщего страха преклонила Лира колени над телом Ланре и выдохнула его имя. И призывен был голос ее. Любовью и тоской был ее голос. Этот голос призывал его жить дальше. Но Ланре остался лежать, мертвый и недвижный.

И посреди людского отчаяния пала Лира на тело Ланре и прорыдала его имя. И чуть слышен был голос ее. Эхом и пустотой был ее голос. Этот голос молил его жить дальше. Но Ланре остался лежать, мертвый и недвижный.

Мертв был Ланре. Зарыдала сломленная Лира, коснулась его лица дрожащими руками. И все мужи, что стояли вокруг, отвернулись, ибо кровавое поле было не столь жутким зрелищем, как скорбь Лиры.

Но услышал Ланре ее призыв. Обернулся Ланре на звук ее голоса и вернулся к ней. Из-за дверей смерти вернулся Ланре. Произнес он ее имя и заключил Лиру в объятия, дабы утешить ее. Открыл он глаза, и, как мог, попытался утереть ее слезы дрожащими руками. И сделал он глубокий, живой вдох.

Выжившие в битве увидели, что Ланре очнулся, и исполнились изумления. И еле теплившаяся надежда на мир, что каждый из них лелеял так долго, вспыхнула в душах жарким пламенем.

— Ланре и Лира! — громоподобно вскричали они. — Любовь нашего владыки сильнее смерти! Голос нашей госпожи призвал его обратно! Вместе одолели они смерть! Вместе мы неизбежно восторжествуем!

И хотя война продолжалась, с Ланре и Лирой, что сражались плечом к плечу, будущее выглядело не столь мрачным. Вскоре всем сделалось известно, как погиб Ланре и как его любовь и могущество Лиры вернули его назад. И впервые на памяти живущих люди решились открыто говорить о мире, не боясь показаться глупцами или безумцами.

Шли годы. Враги империи рассеялись и отчаялись, и даже самые недоверчивые видели, что конец войны стремительно приближается.

И тут поползли слухи. Лира больна. Лира похищена. Лира умерла. Ланре бежал из империи. Ланре сошел с ума. Иные говорили даже, будто Ланре покончил с собой и отправился искать свою жену в стране мертвых. Истории множились в изобилии, но никто не знал, как все было на самом деле.

И вот посреди этих слухов явился Ланре в Мир-Тариниэль. Он пришел один, при нем был его серебряный меч и панцирь из черных железных чешуй. Доспех облегал его плотно, точно вторая кожа из тени. Ланре изготовил его из того зверя, которого он поверг при Дроссен-Торе.

И попросил Ланре Селитоса прогуляться с ним за пределами города. И согласился Селитос, надеясь узнать правду о невзгодах Ланре и дать ему утешение, какое друг способен дать другу. Они часто держали совет между собой, ибо оба были владыками своего народа.

Те слухи доходили до Селитоса, и он был встревожен. Боялся он за здоровье Лиры, но еще больше боялся за Ланре. Ведь Селитос был мудр. Понимал он, как горе способно изувечить душу, как страсти ввергают добрых людей в безумие.

Пошли они вместе горными тропами. Ланре указывал путь, и пришли они на высокую вершину, откуда хорошо были видны все земли. И гордые башни Мир-Тариниэля ослепительно сияли в последних лучах заходящего солнца.

И после долгого молчания сказал Селитос:

— До меня дошли ужасные слухи о твоей жене.

Ничего не ответил Ланре, и по его молчанию понял Селитос, что Лира умерла.

И вновь, после долгого молчания, решился Селитос сказать:

— Неведомо мне, что произошло, однако вот пред тобою Мир-Тариниэль, и я готов дать тебе все, что только может дать друг.

— Ты дал мне уже достаточно, старый друг.

И тут обернулся Ланре и положил руку на плечо Селитосу:

— Силанкси, я связую тебя! Именем камня, стань недвижен, как камень. Аэрух, повелеваю я воздуху! Да ляжет он свинцом на уста твои. Селитос, я именую тебя! Пусть все способности твои откажут тебе, кроме зрения.

Знал Селитос, что всего три человека на свете способны сравняться с ним в искусстве именования: Алеф, Иакс и Лира. Ланре же не имел дара к именам: могущество его состояло в силе его руки. И пытаться связать Селитоса его собственным именем было для Ланре все равно что для ребенка с ивовым прутиком броситься на солдата.

Однако же сила Ланре навалилась на него тяжким грузом, стиснула клещами железными, и обнаружил Селитос, что не в силах он ни шелохнуться, ни слова молвить. Стоял он недвижимо, как камень, и мог лишь дивиться: как сумел Ланре обрести подобную силу?

В смятении и отчаянии смотрел Селитос, как на горы спускается ночь. С ужасом увидел он, что часть наползающей тьмы — не что иное, как великое воинство, что наступает на Мир-Тариниэль. А хуже всего, что набатные колокола молчали. И Селитос мог лишь стоять и смотреть, как воинство втайне подходит все ближе.

Сожжен и вырезан был Мир-Тариниэль, и чем меньше о том будет сказано, тем лучше. Белые стены обуглились дочерна, и фонтаны забили кровью. Ночь и день напролет стоял беспомощный Селитос рядом с Ланре и не мог ничего поделать, кроме как смотреть и слушать вопли умирающих, лязг железа и грохот рушащегося камня.

Когда же почерневшие городские башни озарил новый день, обнаружил Селитос, что может двигаться. Обернулся он к Ланре, и на этот раз не подвел его взор. Увидел он Ланре, объятого великой тьмой и смятением духа. Но Селитос все еще чувствовал на себе оковы заклятия. Раздираемый гневом и непониманием, вскричал он:

— Ланре, Ланре, что же ты наделал?!

Ланре же все стоял и смотрел на руины Мир-Тариниэля. Плечи у него ссутулились, как если бы он держал на себе тяжкую ношу. И, когда заговорил он, голос его звучал устало:

— Скажи, Селитос, правда ли, что я считался хорошим человеком?

— Ты считался одним из лучших средь нас. Безупречным считали мы тебя.

— Однако же я это сделал.

Не мог Селитос заставить себя посмотреть на свой разоренный город.

— Однако же ты это сделал, — согласился он. — Почему?!

Ланре помолчал.

— Жена моя мертва. Обман и предательство сподвигли меня на это, и все же умерла она от моей руки. — Он сглотнул и отвернулся, глядя вдаль.

Селитос проследил направление его взгляда. Отсюда, с горной вершины, виднелись столбы черного дыма, восходящие снизу, с равнин. И с ужасом осознал Селитос, что Мир-Тариниэль — не единственный город, который был уничтожен. Союзники Ланре разорили все последние оплоты империи.

Ланре обернулся к нему:

— А я считался одним из лучших! — Ужасно в тот миг было лицо Ланре. Горе и отчаяние искажали его. — Я, что считался мудрым и добрым, сотворил все это! — Он бешено взмахнул рукой: — Вообрази же, какую мерзость может таить в глубине души человек, что хуже и слабее!

Ланре посмотрел на Мир-Тариниэль, и нечто вроде покоя снизошло на него:

— Для них, по крайней мере, все кончено. Им ничто не грозит. Избавлены они от тысячи повседневных зол. Избавлены от страданий несправедливой судьбы.

— И от радости и чуда избавлены… — тихо добавил Селитос.

— Нет в мире радости! — страшным голосом вскричал Ланре. Камни раскололись от этого крика, и осколки эха прилетели и вонзились в них. — Любую радость, что вырастает тут, немедля глушат сорные травы. Я не какое-нибудь чудовище, что губит людей из извращенного наслаждения. Я сею соль, оттого что выбирать приходится между сорными травами и ничем!

И в глазах его не увидел Селитос ничего, кроме пустоты.

Наклонился Селитос и поднял зазубренный осколок горного стекла, острый с одного конца.

— Уж не задумал ли ты убить меня камнем? — глухо рассмеялся Ланре. — Я хотел, чтобы ты понял, чтобы постиг, что отнюдь не безумие сподвигло меня совершить все это!

— Нет, ты не безумен, — согласился Селитос. — Не вижу я в тебе безумия.

— Я надеялся, что ты, быть может, присоединишься ко мне в том, что я намереваюсь свершить, — сказал Ланре с отчаянной тоскою в голосе. — Мир сей — точно друг, что смертельно ранен. И чем быстрей дать ему горькое снадобье, тем быстрей он будет избавлен от мучений.

— Уничтожить мир? — негромко переспросил Селитос. — Нет, Ланре, не безумен ты. То, чем ты одержим, страшнее безумия. И я не в силах тебя исцелить.

Он ощупал острый, как игла, конец камня, что держал в руках.

— Иль убьешь ты меня, чтобы исцелить, а, старый друг? — вновь рассмеялся Ланре, свирепо и жутко. И вдруг воззрился на Селитоса, и отчаянная надежда вспыхнула в пустых глазах. — А ты это можешь? — спросил он. — Можешь ли ты меня убить, а, старый друг?

И взглянул Селитос на друга, и открылись глаза его. И увидел он, как Ланре, почти обезумев от горя, искал могущества, дабы вернуть Лиру к жизни. Из любви к Лире искал Ланре знаний, которые было бы лучше оставить в покое, и обрел он знания, и заплатил за то ужасную цену.

Но и во всей своей мощи, столь дорого ему доставшейся, не мог он вернуть Лиру. А без нее тяжкой ношей сделалась для Ланре жизнь, и могущество, что обрел он, раскаленным ножом жгло ему душу. И, спасаясь от отчаяния и мук, покончил Ланре с собой. Прибег он к последнему прибежищу всякого человека, попытавшись бежать дверями смерти.

Но подобно тому, как в прошлый раз любовь Лиры заставила его вернуться из-за последнего порога, так и в этот раз могущество Ланре принудило его пробудиться от сладостного забвения. Новообретенное могущество возвратило его обратно в тело и вынудило жить дальше.

Посмотрел Селитос на Ланре и понял все. Пред его могущественным взором все это висело в воздухе вокруг содрогающейся фигуры Ланре, подобно черным гобеленам.

— Да, я могу тебя убить, — сказал Селитос и отвернулся, ибо лицо Ланре вдруг просияло надеждой. — На час, на день. Но ты все равно вернешься, притянутый, точно железо к лоденному камню. Твое имя пылает могуществом внутри тебя. И не в силах я его угасить, как не в силах добросить камнем до луны.

Поникли плечи у Ланре.

— А я надеялся, — коротко сказал он. — Но я знал истину. Я уже не тот Ланре, которого ты знал. Новое, ужасное имя ношу я ныне. Имя мне Халиакс, и ни одна дверь не остановит меня. Для меня все потеряно. Нет больше Лиры, нет сладкого убежища сна, нет блаженного забвения, даже безумие — и то мне недоступно. Сама смерть — открытые врата для моего могущества. Бежать мне некуда. Надеяться на забытье могу я лишь после того, как все исчезнет и Алеу безымянными падут с неба.

И, сказав так, спрятал Ланре лицо в ладонях, и все тело у него затряслось от безмолвных, тяжких рыданий.

Посмотрел Селитос на земли внизу и ощутил слабый проблеск надежды. Шесть столбов дыма вздымались над равнинами. Мир-Тариниэль пал, и шесть городов было уничтожено. Но это означало, что не все потеряно. Ведь еще один город уцелел…

Невзирая на все происшедшее, посмотрел Селитос на Ланре с жалостью, и когда заговорил, печаль звучала в голосе его:

— Так что ж, ничего не осталось? Никакой надежды? — Он коснулся руки Ланре. — В жизни много радости. И даже после всего, что было, я помогу тебе обрести это. Если ты согласишься попытаться.

— Нет, — отвечал Ланре. Выпрямился он во весь рост, и лицо его выглядело царственным, невзирая на горестные морщины. — Нет в мире радости. Буду я сеять соль, дабы не взрастали горькие сорные травы.

— Жаль, — отвечал Селитос и тоже выпрямился во весь рост.

И возгласил Селитос громким голосом:

— Никогда прежде не обманывался взор мой! В сердце же твоем не увидел я истины. — Селитос перевел дыхание:

— Око мое обмануло меня, и никогда более…

Тут вскинул он камень и вогнал острие его себе в глаз. Вопль его эхом разнесся между скал, и, задыхаясь, рухнул он на колени.

— Пусть никогда впредь не буду я столь слеп!

Глубокая тишина воцарилась тогда, и пали с Селитоса оковы заклятия. Бросил он камень к ногам Ланре и сказал:

— Силой своей собственной крови связую я тебя. Твоим собственным именем да будешь ты проклят!

И произнес Селитос длинное имя, что таилось в сердце Ланре, и при звуке его солнце померкло, и ветер сорвал камни с горного склона.

И сказал тут Селитос:

— Вот судьба, которой обрекаю я тебя. Да будет лицо твое вечно сокрыто тенью, черной, как разрушенные башни возлюбленного моего Мир-Тариниэля.

Вот судьба, которой обрекаю я тебя. Имя твое обратится против тебя, и не будет тебе покоя вовеки.

Вот судьба, которой обрекаю я тебя и всех, что последуют за тобою. Да будет так до тех пор, пока миру настанет конец и Алеу безымянными падут с неба.

И увидел Селитос, как тьма окутывает Ланре. Вскоре не стало уже видно его благородных черт, лишь смутные очертания носа, рта и глаз. Остальное же сделалось тенью, черной и бесформенной.

Тогда встал Селитос и сказал:

— Один раз обманом одолел ты меня, но больше такому не бывать. Теперь взор мой сделался вернее прежнего, и могущество мое при мне. Убить тебя я не могу, но могу отослать прочь. Убирайся! Облик твой тем гнусней, что некогда был ты прекрасен.

Но, стоило Селитосу произнести это, как слова сделались горьки в устах его. Ланре же, с лицом, окутанным тенью темней беззвездной ночи, унесся прочь, точно дым на ветру.

Тогда опустил голову Селитос, и горючие кровавые слезы хлынули на землю.

Лишь тогда, когда Скарпи умолк, я обнаружил, насколько захвачен был этой историей. Он запрокинул голову и осушил последние капли вина из широкой глиняной кружки. Он перевернул кружку вверх дном и глухо, но решительно пристукнул ею о стойку.

Дети, которые всю историю просидели недвижимо, как камни, загомонили. Посыпались вопросы, замечания, просьбы и благодарности. Скарпи подал чуть заметный знак буфетчику, тот выставил ему кружку пива, а ребятишки потянулись на улицу.

Я дождался, пока уйдет последний из них, и подошел к Скарпи. Он посмотрел на меня своими алмазно-голубыми глазами, и я выдавил:

— Спасибо. Я хотел вас поблагодарить. Моему отцу понравилась бы эта история. Это… это… — я запнулся. — Вот, я хотел вам дать… — Я достал железный полупенни. — Я не знал, как тут полагается, поэтому не заплатил…

Голос у меня был хриплый, будто ржавый. Я небось за весь предыдущий месяц так много не разговаривал.

Скарпи пристально смотрел на меня.

— Правила тут такие, — сказал он, загибая узловатые пальцы. — Правило первое: молчать, когда я говорю. Правило второе: расплатиться мелкой монеткой, если у тебя найдется лишняя. — Он посмотрел на полупенни, лежащий на стойке.

Мне не хотелось признаваться, насколько эта монетка мне не лишняя, поэтому я постарался сменить тему.

— А вы много историй знаете, да?

Он улыбнулся, и сеточка морщин, оплетавшая его лицо, оказалась частью этой улыбки.

— Историю я знаю только одну. Однако иной раз отдельные ее кусочки могут сами по себе показаться историями. — Он отхлебнул из кружки. — История растет прямо вокруг нас. В усадьбах сильдийцев и мастерских сильдарцев. И в великом песчаном море за Штормвалом. В приземистых каменных хижинах адемов, среди безмолвных бесед. А иногда… — он улыбнулся, — иногда история растет и в убогих барах в переулках Портовой стороны в Тарбеане.

Его сверкающие глаза заглянули в глубь меня, будто бы я был книгой, которую он мог прочесть.

— Всякая хорошая история хотя бы отчасти должна быть правдивой, — сказал я, повторяя слова отца, — просто чтобы нарушить молчание. Снова разговаривать с человеком было странно — странно, но приятно. — И тут, наверное, не меньше правды, чем где бы то ни было. А жаль. Миру пошло бы на пользу, если бы в нем было поменьше правды и побольше…

Я умолк, сам не зная, чего «побольше». Я уставился на свои руки и огорчился, что не потрудился их помыть.

Скарпи подвинул полупенни обратно в мою сторону. Я взял монетку, он улыбнулся. Его грубая рука опустилась мне на плечо, легкая, как птичка.

— Каждый день, кроме скорбенья. К шестому колоколу, ну, плюс-минус.

Я собрался было уйти, но остановился.

— А это правда? Ваша история. — Я сделал неопределенный жест. — Та часть, что вы рассказывали сегодня?

— Все истории — правда, — сказал Скарпи. — Но то, что я рассказывал, было на самом деле, если ты это имеешь в виду.

Он еще раз не торопясь отхлебнул пива, снова улыбнулся, играя сверкающими глазами.

— Ну, плюс-минус. Чтобы рассказать историю как следует, всегда приходится немного приврать. Слишком много правды путает факты. Если ты слишком честен, будешь выглядеть неискренним.

— Вот и отец мой говорил то же самое.

И, как только я упомянул отца, в душе у меня поднялся вихрь противоречивых эмоций. И лишь увидев, как Скарпи провожает меня взглядом, я осознал, что нервно пячусь к выходу. Я остановился, заставил себя развернуться и направиться к двери.

— Я приду, если получится.

В голосе у меня за спиной послышалась улыбка:

— Да, я знаю.

Глава 27

И открылись глаза его

Из бара я вышел улыбаясь, совершенно забыв о том, что я все еще на Портовой и тут опасно. Меня переполняло радостное возбуждение при мысли, что скоро я, возможно, услышу еще одну историю. Мне так давно не случалось ждать чего-то хорошего! Я вернулся на свой угол улицы и убил три часа впустую, прося милостыню: мне не подали ни единого шима. Но даже это меня не смутило. Завтра скорбенье, зато послезавтра снова будут истории!

Однако, сидя на углу, я почувствовал, как меня охватывает смутная тревога. Столь редкое для меня ощущение счастья омрачилось чувством, будто я о чем-то позабыл. Я старался не обращать на него внимания, однако чувство это преследовало меня весь этот день и весь следующий день тоже, наподобие комара, которого не получается даже разглядеть, не то что прихлопнуть. И к вечеру я был точно уверен, что я о чем-то позабыл. Это было как-то связано с историей, которую рассказывал Скарпи.

Вам-то, разумеется, нетрудно понять, в чем дело, сейчас, когда вы слушаете все связно и по порядку. Но вы не забывайте, что я уже почти три года жил в Тарбеане наподобие животного. Отдельные части моего разума по-прежнему спали, а мучительные воспоминания пылились за дверью забвения. Я привык избегать их, как калека привыкает беречь поврежденную ногу.

На следующий день мне улыбнулась удача: мне удалось спереть из фургона узел с тряпьем и загнать его старьевщику за четыре железных пенни. Я был слишком голоден, чтобы тревожиться о завтрашнем дне. Я купил себе толстый ломоть сыра, горячую сосиску, целый каравай свежеиспеченного хлеба и теплый яблочный пирог. И, в конце концов, повинуясь внезапной прихоти, я подошел к черному ходу ближайшего трактира и истратил свой последний пенни на кружку крепкого пива.

Я присел на крылечке пекарни через улицу от трактира и, глядя на прохожих, принялся уплетать свой ужин — лучший ужин за несколько месяцев. Скоро совсем стемнело. Голова у меня приятно кружилась от пива. Но, когда еда улеглась у меня в брюхе, тревога вернулась снова, назойливей прежнего. Я нахмурился, недовольный тем, что что-то портит мне день, безупречный во всех отношениях.

Тьма все сгущалась. Вскоре трактир через дорогу оказался как бы единственным озерцом света. У дверей трактира ошивались несколько женщин. Они переговаривались вполголоса и многозначительно оглядывались на проходящих мимо мужчин.

Я допил пиво и совсем уже было собрался отнести кружку обратно в трактир, как вдруг увидел приближающийся огонек факела. Приглядевшись, я различил серую рясу тейлинского священника и предпочел переждать, пока он не уберется. Я напился на скорбенье, да еще и совершил кражу, так что чем дальше я буду держаться от священства, тем лучше.

Священник был в капюшоне, и факел, который он нес, загораживал его от меня, так что лица его мне было не видно. Священник подошел к стайке женщин у трактира и о чем-то с ними заговорил. Я услышал отчетливый звон монет и поглубже спрятался в тень дверного проема.

Тейлинец обернулся и двинулся обратно в ту сторону, откуда пришел. Я сидел неподвижно, не желая привлекать его внимание. Мне не хотелось удирать отсюда, пока голова еще идет кругом. Однако на этот раз факел не загораживал его от меня. И, когда священник обернулся в мою сторону, я увидел, что лица под капюшоном не видать — одна только тьма, тьма и тени.

Священник ушел своей дорогой — то ли не заметил меня, то ли внимания не обратил. Однако я остался сидеть, не в силах шевельнуться. Человек в капюшоне, с лицом, сокрытым тенью, отворил нараспашку какую-то дверцу в моем разуме, и забытые воспоминания хлынули наружу. Я вспомнил человека с пустыми глазами и улыбкой из кошмара, вспомнил кровь на его мече. Пепел, Пепел с голосом, подобным холодному ветру: «Это же костер твоих родителей?»

Но не он, а человек у него за спиной. Тот, молчаливый, что сидел у костра. Человек с лицом, сокрытым тенью. Халиакс. Вот оно, то полузабытое, что маячило на краю моего сознания с тех пор, как я услышал историю Скарпи!

Я убежал на крышу и закутался в свое лоскутное одеяло. Обрывки истории и воспоминаний мало-помалу собирались в единое целое. Я наконец начал признаваться себе в той истине, в которую невозможно было поверить. Чандрианы существуют на самом деле. Халиакс существует на самом деле. Если рассказанная Скарпи история — правда, то Ланре и Халиакс — один и тот же человек. Чандрианы убили моих родителей и всю мою труппу. Но почему?!

На поверхность сознания всплывали другие воспоминания. Я увидел человека с черными глазами — Пепла, — опустившегося на колени передо мной. Каменное лицо, ледяной, резкий голос: «Чьи-то родители, — сказал он, — пели песни, которых петь не следует!»

Они убили моих родителей за то, что они собирали истории о них. Убили всю мою труппу из-за одной песни. Я всю ночь просидел без сна, и в голове у меня крутились одни и те же мысли. И мало-помалу я начал сознавать, что так оно и есть.

И что же я сделал тогда? Быть может, поклялся отыскать их и перебить их всех за то, что они сотворили? Ну, может быть. Но, даже если и так, в глубине души-то я знал, что это невозможно. Тарбеан научил меня смотреть правде в глаза. Убить чандриан? Убить Ланре? Ну и как же за это взяться? Все равно что луну с неба украсть. Да и то проще. Луну я хоть знаю, где искать по ночам.

Однако же одно я сделать мог. Завтра пойду и спрошу у Скарпи, что на самом деле стоит за этими историями. Не так уж много, но выбирать мне не приходилось. Отомстить мне было не по плечу — по крайней мере пока. Однако у меня была надежда узнать правду.

Я изо всех сил цеплялся за эту надежду все темные ночные часы напролет. Потом, наконец, встало солнце, и я уснул.

Глава 28

Бдительный взор Тейлу

На следующий день я кое-как продрал глаза под звуки колоколов. Я насчитал четыре удара, но неизвестно, сколько ударов я проспал. Проморгавшись, я попытался определить время по расположению солнца. Около шестого колокола. Скарпи, наверное, как раз начал рассказывать…

Я бросился бежать по улицам. Мои босые ноги шлепали по корявым булыжникам, пробегали вброд через лужи, срезали путь через проулки. Вокруг все сливалось в сплошное размытое пятно, я судорожно хватал сырой, застоялый городской воздух.

Я опрометью влетел в «Приспущенный флаг» и плюхнулся на пол в углу возле двери. Я смутно заметил, что в трактире сегодня куда больше народа, чем обычно бывает в такой ранний час. Но тут история Скарпи захватила меня, и я мог только слушать его басовитый голос и смотреть в эти искрящиеся глаза.

…Тут Селитос Одноглазый выступил вперед и сказал:

— Господин, если я это сделаю, будет ли дана мне власть отмстить за гибель сияющего города? Смогу ли я разрушить замыслы Ланре и его чандриан, что перебили невинных людей и сожгли возлюбленный мой Мир-Тариниэль?

И сказал Алеф:

— Нет. Все личные счеты надлежит отбросить, и будешь ты карать или награждать лишь то, чему станешь свидетелем отныне и впредь.

Поник головою Селитос:

— Прости, мне, однако, сердце мое подсказывает, что следует пытаться предотвратить подобное прежде, нежели совершится оно, а не ждать, чтобы покарать после.

И иные из руах зароптали, соглашаясь с Селитосом, и встали на его сторону, ибо помнили они Мир-Тариниэль, и предательство Ланре наполнило их гневом и скорбью.

Подошел Селитос к Алефу и преклонил колени пред ним.

— Вынужден я отказаться, ибо забыть мне не дано. Однако же буду я противостоять ему вместе с верными руах, что стали со мною. Вижу я, что сердца их чисты. И зваться мы станем амир, в память о разоренном городе. Нарушим мы замыслы Ланре и всех, кто следует за ним. И ничто не воспрепятствует нам трудиться ради высшего блага.

Большинство же руах отшатнулось от Селитоса. Им было страшно, и не хотелось им, чтобы их втягивали в великие дела.

Однако Тейлу выступил вперед и рек:

— Для сердца моего справедливость превыше всего. Оставлю я этот мир, дабы лучше служить ему, служа тебе.

И преклонил он колена пред Алефом с опущенной головой и раскрытыми ладонями.

Выступили вперед и другие. Высокий Кирел, что был сожжен, но остался жив средь пепла Мир-Тариниэля. Деах, потерявшая в бою двоих мужей, чье лицо, и уста, и сердце сделались жестки и холодны, как камень. Энлас, что не носил меча и не ел плоти животных, от которого никто никогда не слышал резкого слова. Прекрасная Гейза, у которой в Белене была сотня поклонников, прежде чем пали стены, — первая женщина, что познала непрошеное прикосновение мужчины.

Лекельте, что смеялся легко и часто, даже когда вокруг было горе горькое. Имет, совсем еще мальчишка, что никогда не пел и убивал быстро и без слез. Ордаль, младшая среди всех, ни разу не видевшая смерти, отважно стояла подле Алефа, и в золотых ее волосах были яркие ленты. А подле нее встал Андан, чье лицо было маской с горящими глазами, и имя его означало «гнев».

Подошли они к Алефу, и коснулся их Алеф. Коснулся он их рук, и глаз, и сердец. И в последний раз, что коснулся он их, ощутили они боль, и крылья проросли у них на плечах, дабы могли они летать, куда пожелают. Крылья из пламени и тени. Крылья из железа и стекла. Крылья из камня и крови.

Тогда произнес Алеф их длинные имена, и окутало их белым пламенем. Пламя плясало вдоль их крыльев, и сделались они стремительны. Пламя трепетало в их глазах, и самые сокровенные глубины человеческой души прозрели они. Пламя наполнило их уста, и запели они песни силы. А потом воссело пламя у них на челе, подобно серебряным звездам, и сделались они праведны, и мудры, и ужасны взору. А потом пожрало их пламя, и навеки сокрылись они от взгляда смертных.

И никто не способен их видеть, кроме самых могущественных, и то лишь с превеликим трудом и ценою великой опасности. Ибо они несут миру правосудие, и Тейлу — величайший средь них всех…

— С меня достаточно.

Прозвучавший голос был негромок, но эта фраза была равносильна крику. Когда Скарпи рассказывал историю, любое постороннее слово было все равно что песчинка в куске хлеба, который жуешь.

Из глубины трактира к стойке подошли двое в черных плащах: один — высокий и гордый, второй — приземистый, в капюшоне. На ходу из-под плащей мелькнули серые рясы: тейлинские священники. Хуже того: я заметил еще двоих, в доспехах под плащами. Пока они сидели, мне их было не видно, но теперь, когда они встали, сразу бросилось в глаза, что это церковная стража. Лица у них были угрюмые, и по складкам плащей было видно, что они при мечах.

Я был не единственный, кто это заметил. Ребята потянулись к двери. Те, что поумней, держались как ни в чем не бывало, но некоторые срывались на бег, еще не выйдя за дверь. Наперекор здравому смыслу, трое детей остались. Мальчик-сильдиец с кружевами на рубашке, босоногая девчушка и я.

— Полагаю, все мы слышали достаточно, — тихо и сурово произнес тот священник, что повыше. Он был сухощавый, с запавшими глазами, что тлели, будто полускрытые золой уголья. Аккуратно подстриженная бородка цвета сажи заставляла черты его ножевидного лица выглядеть еще острее.

Он передал свой плащ приземистому священнику в капюшоне. Под плащом он носил светло-серую тейлинскую рясу. На шее — серебряные весы. Душа у меня ушла в пятки. Не просто священник: правосудец. Я увидел, как двое других детей выскользнули за дверь.

Правосудец произнес:

— Под недреманным оком Тейлу обвиняю вас в ереси.

— Я свидетель! — объявил из-под капюшона второй священник.

Правосудец махнул наемникам:

— Связать его!

Что наемники и проделали, грубо и деловито. Скарпи невозмутимо это снес, не произнеся ни слова.

Правосудец проследил, как его телохранители принялись связывать Скарпи руки, и слегка отвернулся всем телом, словно выкинул сказителя из головы. Окинул долгим взглядом весь трактир и наконец остановился на лысом человеке в фартуке, что стоял за стойкой.

— Бла… благослови вас Тейлу! — выпалил хозяин «Приспущенного флага».

— Да будет так, — коротко ответил правосудец. Он снова окинул зал долгим взглядом. И наконец повернул голову ко второму священнику, что стоял чуть поодаль от стойки. — Антоний, неужто в таком приличном месте, как это, станут привечать еретиков?

— Всяко бывает, господин правосудец.

— А-га-а, — негромко протянул правосудец и снова принялся не спеша озирать трактир, вновь завершив осмотр на человеке за стойкой.

— Ваша честь, не угодно ли будет выпить? Винца не желаете ли? — поспешно предложил хозяин.

Ответом было лишь молчание.

— Ну, то есть э-э… вам и братии вашей? Бочоночек феллоуского белого, а? В знак благодарности! Я ж ему почему остаться-то разрешил: рассказывал-то он больно уж интересно, поначалу-то! — Трактирщик гулко сглотнул и затараторил дальше: — Ну а потом принялся всякие гадости молоть. А я уж и боялся его выставить, видно же было, что человек безумный, а всякий же знает, что гнев Господень падет на тех, кто поднимет руку на безумца…

Голос у него сорвался, и в трактире вдруг сделалось тихо-тихо. Трактирщик снова сглотнул — мне от двери было слышно, как сухо щелкнуло у него в глотке.

— Предложение щедрое, — сказал наконец правосудец.

— Весьма, весьма щедрое! — эхом отозвался приземистый священник.

— Однако же крепкие напитки порой побуждают людей к злодеяниям…

— Ох, к злодеяниям! — прошептал священник.

— К тому же иные из нашей братии дали обет воздерживаться от искушений плоти. Я вынужден отказаться.

Голос правосудца источал благочестивое сожаление.

Мне удалось перехватить взгляд Скарпи. Он чуть заметно улыбнулся мне. У меня засосало под ложечкой. Старый сказитель просто представления не имел, во что вляпался! И в то же время где-то в глубине меня нечто себялюбивое твердило: «А вот если бы ты пришел пораньше и узнал то, что тебе нужно было знать, все было бы не так плохо, а?»

Трактирщик нарушил молчание:

— Ну так, может, деньгами возьмете, господа? Стоимость бочонка, коли не сам бочонок.

Правосудец помолчал, как бы размышляя.

— Ну, ради детей! — взмолился лысый. — Я ж знаю, что эти деньги пойдут на помощь детям!

Правосудец поджал губы.

— Ну что ж, — ответил он через некоторое время, — если только ради детей…

— Только ради детей! — с неприятным нажимом повторил приземистый.

Трактирщик улыбнулся вымученной улыбкой.

Скарпи закатил глаза и подмигнул мне.

— А ведь, казалось бы, — голос Скарпи тянулся густым медом, — у приличных церковников вроде вас полным-полно дел поважнее, чем арестовывать сказителей да вымогать денежки у честных людей!

Звяканье монет трактищика стихло, комната, казалось, затаила дыхание. Правосудец с отработанной небрежностью повернулся к Скарпи спиной и сказал через плечо, обращаясь к приземистому священнику:

— Антоний, еретик-то нам, кажется, достался речистый! Не чудесно ли это? Нам бы стоило продать его в труппу руэ: он чем-то напоминает говорящую собаку.

— Не то чтобы я рассчитывал, что вы лично возьметесь отыскать Халиакса и всех Семерых, — продолжал Скарпи ему в спину. — Я всегда говорил: «Мелким людям — мелкие деяния». Видимо, вся проблема — отыскать настолько мелкое деяние, чтобы оно оказалось по плечу людишкам вроде вас. Но вы же человек находчивый. Можете разбирать мусор, можете проверять на предмет наличия блох кровати в борделях, когда вы там бываете…

Правосудец развернулся, схватил со стойки глиняную кружку и расколошматил ее о голову Скарпи.

— Молчать в моем присутствии! — прохрипел он. — Ты ничего не знаешь!

Скарпи потряс головой, словно желая прочистить мозги. По дубленому лицу ползла красная струйка, терявшаяся в брови, похожей на клок морской пены.

— Ну, может, оно и так. Вот Тейлу всегда говорил…

— Не произноси этого имени! — завопил правосудец. Лицо у него побагровело. — Не оскверняй его своим языком! В твоих устах оно звучит как богохульство!

— Да ладно тебе, Эрлус! — осадил его Скарпи, будто с малышом разговаривал. — Тейлу ненавидит тебя даже сильнее, чем все остальные, а это что-нибудь, да значит!

В трактире сделалось неестественно тихо. Правосудец побелел лицом.

— Да смилостивится над тобой Господь! — сказал он холодным, дрожащим голосом.

Скарпи молча поглядел на правосудца — а потом разразился смехом: громким, раскатистым, неудержимым хохотом, от чистого сердца.

Правосудец зыркнул на одного из наемников, что вязали сказителя. Угрюмый дядька без чинов стукнул Скарпи стиснутым кулаком. Сперва в почки, потом в затылок.

Скарпи рухнул. В комнате стало тихо. Казалось, звук тела, упавшего на дощатый пол, стих раньше, чем отзвуки хохота. Правосудец махнул уркой, один из стражников подхватил старика за шиворот. Скарпи повис, как тряпичная кукла, ноги у него волочились по земле.

Однако сознания он не потерял — его просто оглушили. Сказитель поднял глаза, и взгляд их сфокусировался на правосудце.

— Да смилостивится надо мной Господь! — он издал слабый хрип, который в лучшие дни был бы смешком. — Ты даже не представляешь, как смешно это звучит в твоих устах!

Скарпи продолжал, обращаясь как будто в никуда:

— Беги уж, Квоут. Ты ничего не выиграешь, связавшись с подобными типами. Дуй на крыши. И сиди там, чтобы они тебя некоторое время не видели. У меня есть друзья среди церковников, они меня выручат, а ты тут ничего поделать не сможешь. Дуй!

Поскольку, говоря, в мою сторону он не глядел, церковники поначалу растерялись. Правосудец снова махнул рукой, и один из стражников стукнул Скарпи по затылку. Глаза у сказителя закатились, голова бессильно упала. Я выскользнул за дверь, на улицу.

Я воспользовался советом Скарпи и удрал на крыши еще до того, как они вышли из трактира.

Глава 29

Двери моего разума

Вернувшись по крышам в свое тайное укрытие, я закутался в одеяло и разрыдался. Я ревел так, будто внутри у меня что-то лопнуло и все, что было, хлынуло наружу.

Когда я наконец выплакался до изнеможения, стояла глубокая ночь. Я лежал и смотрел в небо. Я устал, но уснуть был не в силах. Я думал о родителях, о своей труппе и с изумлением обнаруживал, что воспоминания эти уже не так горьки, как прежде.

Впервые за много лет я прибег к одной из уловок, которым обучил меня Бен, чтобы успокаиваться и обострять свой разум. Это оказалось сложнее, чем мне помнилось, но я все же справился.

Если вам когда-нибудь доводилось проспать целую ночь в одном положении и поутру проснуться и обнаружить, что тело оцепенело от неподвижности. Если вы помните, каково это — потянуться в первый раз за ночь, приятно и мучительно одновременно, — тогда вы, наверное, поймете, как чувствовал себя мой разум, впервые за несколько лет пробудившись и разминаясь на крышах Тарбеана.

Остаток ночи я провел, отворяя двери своего разума. Внутри я нашел много давно позабытого: мать, соединяющую слова в песню, особенности сценической речи, три рецепта чая для успокоения нервов и долгого сна, гаммы для лютни…

Мою музыку! Неужто я и впрямь несколько лет подряд не держал в руках лютни?

Я провел много времени, размышляя о чандрианах, о том, что они сделали с моей труппой, о том, что они отняли у меня. Я вспоминал кровь и смрад паленого волоса, и потаенный, угрюмый гнев разгорался у меня в груди. Надо признаться, в ту ночь я был исполнен самых мрачных и мстительных мыслей.

Однако же проведенные в Тарбеане годы взрастили во мне железное, непрошибаемое здравомыслие. Я понимал, что месть — не более чем ребяческая фантазия. Мне же всего пятнадцать. И что я могу?

Одно я знал твердо. Я понял это, пока лежал и вспоминал. Халиакс сказал тогда Пеплу: «Кто хранит тебя от амир? От певцов? От ситхе? От всего, что способно причинить тебе вред в этом мире?»

У чандриан есть враги. Если их отыскать, может, они мне помогут. Я понятия не имел, что это за певцы и кто такие ситхе, но про амир всем известно, что это рыцари церкви, могучая правая рука Атуранской империи. Увы, всем было известно и то, что последние триста лет амир не существует. После падения Атуранской империи орден был распущен.

Однако Халиакс говорил о них так, будто они по-прежнему существуют. И история Скарпи подразумевала, что амир возникли при Селитосе, а не при Атуранской империи, как меня учили. В этой истории явно было что-то еще, и мне нужно было это выяснить.

И чем больше я размышлял, тем больше возникало вопросов. Чандрианы явно убивают не всех, кто собирает истории или поет песни о них. Всякий знает пару историй про чандриан, любой ребенок хоть раз да напевал дурацкую песенку про их знаки. Чем же так отличалась песня моих родителей?

У меня было полно вопросов. Понятно, куда мне было надо.

Я перебрал свои жалкие пожитки. У меня было лоскутное одеяло и мешок с соломой, который я использовал вместо подушки. Была у меня пинтовая бутылка, закупоренная пробкой, наполовину наполненная чистой водой. Кусок парусины, который я придавливал кирпичами — в холодные ночи я загораживался им от ветра. Пара грубых игральных костей и драный башмак без пары — башмак был мне мал, но я надеялся сменять его на что-нибудь еще.

И двадцать семь железных пенни самой ходовой монетой — мои деньги, отложенные на черный день. Еще несколько дней тому назад это казалось внушительной суммой, но теперь я понимал, что этого нипочем не хватит.

Когда показалось солнце, я достал из тайника за стропилами «Риторику и логику». Развернул кусок промасленной холстины, в которую она была завернута, и с облегчением обнаружил, что книга целая и сухая. Я провел пальцами по гладкой коже. Поднес книгу к лицу. От нее пахло Беновым фургоном: специями и дрожжами с горьковатым оттенком кислот и химикалий. Последняя осязаемая частица моего прошлого…

Я открыл книгу на первой странице и прочитал надпись, сделанную Беном более трех лет назад.

«Квоут!

Покажи себя в университете как следует. Сделай так, чтобы я мог тобой гордиться.

Помни песню твоего отца. Берегись глупости!

Твой друг

Абенти».

Я кивнул и перевернул страницу.

Глава 30

«Рваный переплет»

Вывеска над дверью гласила: «Рваный переплет». Я решил счесть это за благоприятный знак и вошел.

За столиком сидел мужчина. Я предположил, что это и есть хозяин. Он был высокий, тощий, с редеющими волосами. Мужчина поднял взгляд от конторской книги. Лицо у него сделалось несколько раздраженное.

Решив свести обмен любезностями к минимуму, я подошел к столику и протянул ему книгу:

— Сколько бы вы за нее дали?

Он профессионально полистал страницы, потеребил пальцами бумагу, осмотрел обложку. И пожал плечами:

— Ну, пару йот.

— Она стоит куда дороже! — возмутился я.

— Она стоит столько, сколько ты можешь за нее выручить, — как ни в чем не бывало ответил он. — Ну, полтора дам.

— Два таланта, с правом выкупить ее обратно в течение месяца.

Он издал короткий, лающий смешок:

— Тут тебе не ломбард!

Он одной рукой подвинул книгу ко мне, второй снова взялся за перо.

— А в течение двадцати дней?

Он поколебался, еще раз пролистал книгу и полез за кошельком. Достал два увесистых серебряных таланта. Я давным-давно не видывал столько денег за раз.

Он подвинул деньги ко мне через стол. Я поборол желание цапнуть их немедленно и сказал:

— Мне нужна расписка.

На этот раз он смерил меня таким долгим тяжелым взглядом, что я даже немного занервничал. До меня только тут дошло, как это выглядит: мальчишка, покрытый годичным слоем уличной грязи, пытается стребовать расписку за книгу, которую он явно украл.

В конце концов торговец вновь невозмутимо пожал плечами и нацарапал что-то на клочке бумаги. Провел внизу черту и махнул пером.

— Распишись!

Я взглянул на бумагу. Бумага гласила:

«Я, нижеподписавшийся, сим удостоверяю, что не умею ни читать, ни писать».

Я поглядел на торговца. Торговец сохранял невозмутимое выражение лица. Я обмакнул перо в чернильницу и аккуратно вписал две буквы: «ФС», как будто инициалы.

Он помахал бумажкой, чтобы чернила просохли, и подвинул «расписку» мне.

— А что значит «ФС»? — осведомился он с чуть заметной усмешкой.

— «Ф» значит «фальшивка», — ответил я. — Это означает, что бумага, как правило, контракт, объявляется недействительной, не подлежащей выполнению. А «С» означает «сожжение». Это когда кого-то бросают в огонь.

Он смотрел на меня непонимающе.

— Такому наказанию обычно подвергают в Джанпуе за подделку документов. Думаю, фальшивых расписок это тоже касается.

Я даже не дотронулся ни до денег, ни до расписки. Повисло натянутое молчание.

— У нас тут не Джанпуй, — с каменным лицом заметил торговец.

— И то верно, — согласился я. — А у вас, видно, нюх на легкую поживу. Добавить сюда «П», «присвоение чужих денег»?

Он снова издал резкий, лающий смешок и улыбнулся:

— Ладно, молодой человек, вы меня убедили. — Он достал чистый лист бумаги и положил его передо мной: — Напишите расписку сами, я ее подпишу.

Я взял перо и написал:

«Я, нижеподписавшийся, обязуюсь вернуть книгу «Риторика и логика» с дарственной надписью Квоуту, подателю сей расписки, в обмен на два серебряных пенни, при условии, что расписка будет представлена не позднее…»

Я поднял глаза:

— Какой нынче день?

— Оден. Тридцать восьмое.

Я совсем утратил привычку следить за датами. На улицах все дни похожи один на другой, если не считать того, что на хаэтен пьяных больше, а на скорбенье подают щедрее.

Но, раз сегодня тридцать восьмое, значит, у меня осталось всего пять дней на то, чтобы попасть в университет! От Бена я знал, что прием заканчивается на возжиганье. Если я опоздаю, придется ждать целых два месяца до начала следующей четверти…

Я вписал дату и провел черту, под которой должен был расписаться торговец. И подвинул бумагу к нему. Торговец был несколько озадачен. Более того, он не обратил внимания, что в расписке сказано не «таланты», а «пенни». Таланты-то стоили значительно больше. Это означало, что торговец только что согласился вернуть мне книгу дешевле, чем купил.

Радость моя была недолгой: мне пришло в голову, как это все глупо. За два пенни или за два таланта, все равно у меня не будет денег, чтобы выкупить книгу через два оборота… Если все обернется удачно, меня и в Тарбеане-то к завтрашнему дню уже не будет.

И все-таки расписка, невзирая на свою никчемность, хотя бы отчасти смягчила боль расставания с последней вещью, оставшейся у меня от детства. Я подул на бумагу, аккуратно убрал ее в карман и взял свои два серебряных таланта. Я изрядно удивился, когда торговец протянул мне руку.

Он виновато сказал:

— Вы извините за расписку. Но вы не были похожи на человека, который собирается вернуться… — Он слегка пожал плечами. — Вот. — И сунул мне в руку медную йоту.

Я решил, что мужик-то он в целом неплохой. Я улыбнулся ему в ответ, и мне даже сделалось неловко за свою расписку.

И за те три пера, которые я у него спер. Но неловкость я испытывал недолго. И, поскольку возвращать перья было бы неудобно, я перед уходом заодно спер еще и бутылочку чернил.

Глава 31

Суть благородства

Два таланта приятно оттягивали мне карман. И их собственный вес тут был ни при чем. Всякий, кто подолгу жил без денег, поймет, о чем я. Первое, что я себе купил — это хороший кожаный кошелек. И кошелек я спрятал под одежду, поближе к телу.

После этого я как следует позавтракал. Большой горячей яичницей с добрым ломтем ветчины. Свежим мягким хлебом с изрядным количеством меда и масла и стаканом молока, не более как два дня от коровы. Все это обошлось мне в пять железных пенни. Быть может, то был лучший завтрак в моей жизни.

Очень непривычно было сидеть за столом и есть ножом и вилкой. Непривычно было находиться среди людей, непривычно было и то, что еду мне подавали.

Подбирая горбушкой остатки завтрака, я сообразил, что у меня есть проблема.

Даже в этом несколько занюханном трактирчике на Портовой стороне я бросался в глаза. Рубашка моя представляла собой не более чем старый мешок с дырами для рук и головы. Мои парусиновые штаны были мне изрядно велики. От них несло дымом, салом и затхлыми уличными лужами. Подпоясывал я их обрывком веревки, который выудил из кучи мусора. Я был чумазый, босой и вонючий.

Что же мне делать? Купить одежду или сперва помыться в бане? Если начать с бани, потом придется снова одеваться в грязное. Но если я приду покупать одежду в таком виде, меня небось и в лавку-то не пустят. А уж мерку с меня снимать и подавно никто не возьмется…

Трактирщик подошел забрать у меня тарелку, и я решил начать все-таки с бани — в основном оттого, что мне до смерти надоело вонять, как дохлая крыса недельной давности. Я улыбнулся трактирщику:

— Извините, а где тут можно помыться?

— Да прямо у нас и можно, если у тебя найдется пара пенни. — Он смерил меня взглядом. — Ну, или можешь отработать. Час честной работы. Нам давно пора трубу прочистить.

— Мне понадобится много воды. И мыло.

— Тогда два часа. Посуды немытой тоже хватает. Сперва труба, потом помоешься, потом вымоешь посуду. Идет?

Примерно через час плечи у меня ныли, зато труба была прочищена. Трактирщик проводил меня в комнату, где стояла большая деревянная кадка, а пол был решетчатый. В стены были вбиты колышки, чтоб вешать одежду, а приколоченный к стенке лист жести служил чем-то вроде зеркала.

Он притащил мне мочалку, ведро кипятка и кусок хозяйственного мыла. Я тер себя до тех пор, пока кожа не покраснела и ее не начало саднить. Трактирщик притащил второе ведро кипятка, потом третье. Про себя я вознес благодарственную молитву за то, что я не завшивел. Вероятно, я был такой грязный, что все порядочные вши мною брезговали.

Сполоснувшись в последний раз, я посмотрел на свои сброшенные лохмотья. Я впервые за много лет был таким чистым, и до них мне и дотрагиваться было противно, не то что надевать. А если попытаться их постирать, они просто развалятся…

Я вытерся и принялся грубой щеткой расчесывать колтуны на голове. Волосы отросли длиннее, чем казалось, пока они были грязные. Я протер самодельное зеркало — и удивился. Я выглядел взрослым… ну, во всяком случае намного старше. И мало того: я смахивал на какого-нибудь дворянского сынка. Лицо узкое и белое. Волосы не мешало бы подстричь, но они были прямые и до плеч, как раз как тогда носили. Не хватало только приличной одежды…

И это навело меня на мысль.

Я, не одеваясь, обмотался полотенцем и вышел через черный ход. Кошелек я прихватил, но припрятал. Время было уже не раннее, на улицах было полно народа. Нет нужды упоминать, что на меня пялились. Однако я, не обращая на них внимания и не прячась, решительно шагал вперед. На лице у меня застыла невозмутимо-гневная маска, без следа смущения.

Я остановился возле отца и сына, грузивших мешки на телегу. Сын был года на четыре старше меня и на полторы головы выше.

— Эй, малый! — бросил я. — Где тут можно купить одежду? — Я пристально взглянул на его рубаху и уточнил: — Приличную!

Парень посмотрел на меня. Он явно колебался между растерянностью и гневом. Его отец торопливо сдернул шапку и выступил вперед, загородив собой сына.

— Зайдите, пожалуй, к Бентли, ваша милость! Там все простое, но зато тут рядом, на соседней улице…

Я насупил брови:

— Это единственный магазин поблизости?

Мужик разинул рот:

— Ну… может… вот тут еще…

Я раздраженно махнул рукой, приказывая ему заткнуться:

— Ладно, где это? Просто укажи, раз уж ум отнялся!

Он указал пальцем, и я пошел в ту сторону. По дороге я вспомнил одну из ролей молодого пажа, которые мне доводилось исполнять в труппе. Пажа звали Дансти — невыносимо избалованный мальчишка, сынок влиятельного папаши. Он тут годился идеально. Я властно задрал нос, чуть иначе расправил плечи и мысленно внес пару исправлений.

Я распахнул дверь и ворвался в магазин. Там был человек в кожаном фартуке — очевидно, сам Бентли. За сорок, худой, лысеющий. Когда дверь с грохотом ударилась о стенку, он вздрогнул. Обернулся и непонимающе уставился на меня.

— Ну, что смотришь, недоумок? Халат мне, живо! Ну что это такое: любой олух, которому нынче взбрело в голову отправиться на рынок, считает своим долгом на меня пялиться!

Я плюхнулся на стул и оскорбленно надулся. Видя, что торговец не двинулся с места, я грозно воззрился на него:

— Ну? Что неясно? Неужто не очевидно, что мне надо? — И я выразительно подергал себя за край полотенца.

Он по-прежнему стоял, вылупившись на меня.

Я угрожающе понизил голос.

— Немедленно принеси какую-нибудь одежду, а не то… — я вскочил и заорал: — я разнесу эту лавочку вдребезги! Я попрошу у батюшки твои яйца в подарок на средьзимье! Я напущу его псов, чтобы они надругались над твоим трупом! Да ты, вообще, представляешь, кто я такой?!!

Бентли кинулся прочь, и я снова рухнул на стул. Не замеченная мною прежде покупательница торопливо выскочила за дверь, задержавшись лишь затем, чтобы сделать мне реверанс.

Я с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.

Ну, и после этого все оказалось до смешного просто. Я заставил торговца как следует побегать добрых полчаса, принося мне то одно, то другое. Я охаял материал, покрой, пошив всего, что он мне ни показывал. Короче, я вел себя как законченный мелкий засранец.

По правде сказать, я был всем доволен. Одежда тут была простая, но пошитая на совесть. Хотя на самом-то деле, по сравнению с тем, во что я был одет за час до этого, чистый мешок и то показался бы приличным.

Если вам не доводилось подолгу жить при дворе или в большом городе, вы, пожалуй, и не поймете, отчего мне так легко это удалось. Давайте объясню.

Дворянские сынки — это такое грозное стихийное бедствие вроде потопа или урагана. И если простому человеку довелось столкнуться с этакой катастрофой, единственное, что он может сделать, — это стиснуть зубы и постараться свести ущерб к минимуму.

Бентли это знал. Он наживил рубаху и штаны и помог мне их снять. Я снова закутался в халат, который он мне подал, а он принялся подгонять одежду так, будто сам черт дышит ему в затылок.

Я плюхнулся обратно на стул:

— Ничего, можешь спрашивать. Я же вижу, ты умираешь от любопытства!

Он на секунду приподнял голову от шитья:

— Простите, сэр?

— Ну, про обстоятельства, из-за которых я очутился в таком странном положении.

— Ах, вы об этом! — Он затянул узелок и взялся за штаны. — Что ж, должен сознаться, мне и впрямь слегка любопытно. Но я ни о чем не спрашиваю! Кто я такой, чтобы вмешиваться в чужие дела?

— А-а! — я кивнул и изобразил разочарование. — Ну что ж, такая скромность похвальна…

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком нитки, протягиваемой сквозь ткань. Я поерзал-поерзал и, наконец, продолжал так, будто он меня спросил:

— Меня обокрала шлюха!

— Не может быть, сэр!

— Ну да, пыталась выменять одежду на мой кошелек. Вот сука!

Бентли снова приподнял голову. На лице у него отражалось неподдельное любопытство:

— А разве кошелек был у вас не в одежде, сэр?

Я сделал шокированное лицо:

— Да ну что ты! «Благородный человек кошелька из рук не выпускает». Так говорит мой батюшка.

И я продемонстрировал ему кошелек.

Я заметил, что торговец с трудом сдерживает смех, и на душе у меня полегчало. Все-таки я целый час отравлял человеку жизнь — пусть ему хоть будет, что рассказать знакомым!

— Она мне говорит: мол, хотите сохранить достоинство, отдайте мне свой кошелек и уйдете домой одетым!

Я пренебрежительно тряхнул головой:

— А я ей говорю: ах ты, подстилка! Достоинство дворянина — оно не в одежде! Если я расстанусь с кошельком лишь ради того, чтобы избавить себя от неловкого положения, — вот тогда я точно лишусь достоинства!

Я призадумался и негромко сказал, словно бы размышляя вслух:

— Отсюда следует, что достоинство дворянина — в его кошельке… — Я посмотрел на кошелек, который держал в руках, помолчал. — Да, вроде бы батюшка на днях говорил нечто в этом духе.

Бентли прыснул, сделал вид, будто закашлялся, встал и встряхнул мою рубаху и штаны:

— Вот, сударь, прошу! Сидеть будет как перчаточка! — Он протянул мне одежду. На губах у него играла тень улыбки.

Я скинул халат и натянул штаны:

— Ну что ж, пожалуй, до дома дойти хватит. И сколько с меня за труды, Бентли?

Он прикинул:

— Талант две йоты.

Я, ничего не говоря, принялся зашнуровывать рубашку.

— Ах, сударь, простите! — поспешно сказал он. — Совсем забыл, с кем имею дело!

Он сглотнул:

— Одного таланта будет довольно!

Я достал кошелек, вложил ему в руку серебряную монету и посмотрел ему в глаза:

— А как насчет сдачи?

Бентли стиснул губы в ниточку, однако кивнул и отдал мне две йоты.

Я спрятал монеты и крепко подвязал кошелек под рубашкой, потом многозначительно взглянул на торговца и похлопал себя по кошельку.

На губах у него снова появилась улыбка:

— До свиданья, сударь!

Я забрал полотенце, вышел из магазина и, привлекая уже куда меньше внимания, зашагал обратно к тому трактиру, где обрел завтрак и ванну.

— Что вам угодно, молодой человек? — спросил трактирщик, когда я подошел к стойке. Он улыбнулся и вытер руки фартуком.

— Грязную посуду и тряпку.

Он пригляделся ко мне, улыбнулся и расхохотался:

— А я уж думал, ты так нагишом и удрал!

— Ну, не то чтобы совсем нагишом… — я положил на стойку полотенце.

— А то на тебе грязи-то было больше, чем самого мальчишки! И я мог бы побиться об заклад, что волосы у тебя черные. А теперь просто другой человек стал! — Он молча смерил меня взглядом. — Старую одежду тебе вернуть?

Я замотал головой:

— Выкиньте ее! А лучше сожгите, да смотрите, чтобы никто дымом не надышался.

Он снова расхохотался.

— Но у меня были при себе кое-какие вещи, — напомнил я.

Он кивнул и многозначительно постучал себя по носу.

— Да, действительно! Секундочку. — Он повернулся и скрылся в дверях за стойкой.

Я тем временем окинул взглядом трактир. Теперь, когда я не привлекал враждебных взглядов, трактир выглядел совсем иначе. Булыжный очаг с черным котлом, кипящим над огнем. Кисловатый запах лакированного дерева и пролитого пива. Негромкий гул разговоров…

Мне всегда нравилось в кабаках. Наверное, оттого что я вырос на проезжей дороге. Трактир — это надежное место, своего рода убежище. Мне сделалось очень уютно, и я подумал — а неплохо было бы владеть таким заведением!

— На, держи! — Трактирщик положил на стойку три пера, бутылочку чернил и расписку из книжной лавки. — Это меня удивило едва ли не больше, чем то, что ты сбежал голым.

— Я в университет поступать буду, — объяснил я ему.

Трактирщик вскинул бровь:

— А не молод ли ты в университет поступать?

По спине у меня пробежал холодок, однако я небрежно передернул плечами:

— Да туда всех берут!

Он вежливо кивнул, так, будто это объясняло, отчего я явился к нему босоногим, воняя грязными подворотнями. Выждав, не скажу ли я что-нибудь еще, трактирщик налил себе пива.

— Ты не обижайся, но ты теперь не похож на человека, который согласится мыть посуду.

Я открыл было рот, чтобы возразить. Железный пенни за час работы — это была выгодная сделка, и упускать ее мне не хотелось. На два пенни можно купить целый каравай, а я и сосчитать не мог, сколько раз за этот год мне доводилось оставаться голодным.

Но тут я увидел свои руки, лежащие на стойке. Розовые, чистые, как будто и не мои вовсе.

И я осознал, что да, я не хочу мыть посуду. У меня были дела поважнее. Я отодвинулся от стойки и достал из кошелька железный пенни.

— Где лучше всего искать обоз, идущий на север? — спросил я.

— На площади Гуртовщиков, в Нагорье. Это четверть мили за мельницей на Зеленой улице.

Когда я услышал про Нагорье, меня снова пробрала дрожь. Однако я постарался не обращать на это внимания и кивнул:

— Хороший у вас трактир! Я бы с удовольствием себе такой завел, когда вырасту. — И протянул ему пенни.

Трактирщик расплылся в улыбке и протянул монету обратно:

— Спасибо на добром слове! Заходи в любое время.

Глава 32

Про мелочь, сапожников и толпу

Когда я вышел на улицу, было примерно час до полудня. Солнце стояло над крышами, мостовая под ногами была теплой. Я окунулся в нестройный гул рыночной площади, пытаясь наслаждаться ощущением сытого брюха и чистого тела.

Однако под ложечкой у меня неприятно сосало, как бывает, когда знаешь, что тебе кто-то пялится в затылок. Это чувство преследовало меня, и вот, наконец, инстинкты взяли надо мной верх, и я рыбкой нырнул в проулок.

Я прижался спиной к стене и стал ждать. Мало-помалу ощущение улеглось. Несколько минут спустя я уже чувствовал себя дураком. Я привык полагаться на свои инстинкты, но они то и дело подавали ложную тревогу. Я выждал еще несколько минут, для верности, и снова вышел на улицу.

Ощущение смутной тревоги вернулось почти тут же. Я старался не обращать на него внимания, одновременно пытаясь определить, откуда же оно взялось. Но минут через пять нервы у меня не выдержали, и я снова свернул в переулок и стал вглядываться в толпу, пытаясь определить, кто же за мной следит.

Никто. Потребовалось полчаса нервотрепки и еще два переулка, прежде чем я, наконец, сообразил, в чем же дело.

Я отвык быть частью толпы.

За последние пару лет толпа сделалась для меня частью городского пейзажа. В толпе можно было спрятаться от стражника или торговца. Я мог пройти сквозь толпу, чтобы попасть туда, куда шел. Я мог даже идти в том же направлении, куда и толпа. Но я никогда не был человеком из толпы.

Я так привык быть невидимкой, что едва не бросился бежать от первого лоточника, который попытался мне что-то продать.

Как только я понял, что именно меня беспокоит, тревога моя по большей части развеялась. Страх, как правило, происходит от незнания. Как только я понял, в чем проблема, это сделалось просто проблемой, бояться стало нечего.

Как я уже упоминал, Тарбеан делится на две основные части: Приморье и Нагорье. Приморье бедное. Нагорье богатое. В Приморье грязь и вонь. В Нагорье чистота. В Приморье ворье. В Нагорье банкиры… ой, извините: взломщики.

Я уже рассказывал о своем злополучном визите в Нагорье. Так что, наверное, вы поймете, почему, когда толпа передо мной на миг расступилась, я увидел того, кого высматривал. Стражника. Я тут же с колотящимся сердцем юркнул в ближайшую дверь.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы напомнить себе, что я уже не тот чумазый уличный мальчишка, которого избили несколько лет назад. Я был хорошо одетый, чистый. Я выглядел так, словно имею право тут находиться. Но старые привычки умирают нескоро. Мне стоило немалого труда сдержать глубинную ярость, и я сам не знал, на кого именно злюсь: то ли на себя, то ли на стражника, то ли на весь свет. Наверное, на всех понемногу.

— Добро пожаловать! — весело сказали из задернутого занавеской дверного проема.

Я окинул взглядом лавку. Свет из витрины падал на загроможденный рабочий стол и десятки пар обуви, стоящие на полках. Да, пожалуй, я выбрал не самое неподходящее место…

— Дайте-ка угадаю! — раздался голос из глубины лавки. И из-за занавески появился седовласый человек с длинной полосой кожи в руках. Он был низенький и сутулый, но его лицо улыбалось мне сквозь сеточку морщин. — Вам нужна обувь!

Он застенчиво улыбнулся, словно эта шутка была старыми, разношенными башмаками, уже не очень приличными, но слишком удобными, чтобы их выкинуть. Он посмотрел на мои ноги. И я, помимо собственной воли, тоже посмотрел на них.

Ну да, конечно, я был босиком. Я уже так давно не носил обуви, что даже и не задумывался об этом. По крайней мере летом. Зимой-то я просто мечтал о башмаках.

Я поднял взгляд. Глаза у старика весело прыгали, как будто он не мог решить, можно ли рассмеяться или это будет стоить ему покупателя.

— Ну да, пожалуй, — согласился я.

Он расхохотался, усадил меня на табурет и снял рукой мерку с моих босых ступней. По счастью, на улицах было сухо, так что ноги у меня просто запылились от ходьбы по мостовой. Если бы шел дождь и они были грязные, получилось бы совсем неудобно.

— Ну что ж, поглядим, что вы за фрукт и найдется ли у меня для вас что-нибудь подходящее. Если не найдется — могу сшить или подогнать для вас подходящую пару часика за два. Ну-с, и какая же обувь вам требуется? Для ходьбы? Для танцев? Для верховой езды?

Он запрокинулся назад и снял с полки у себя за спиной пару башмаков.

— Для ходьбы.

— Я так и думал!

Он ловко натянул мне на ноги пару чулок, как будто все покупатели являлись к нему босоногими. И сунул мои ноги в нечто черное с пряжками.

— Ну, как оно вам? Вы встаньте, походите…

— Ну, я…

— Ага, тесноваты! Так я и думал. Что может быть хуже жмущего башмака?

Он стащил с меня черные туфли и надел другую пару — стремительно, как бичом хлопнул.

— А эти как?

Туфли были темно-фиолетовые, пошитые не то из бархата, не то из фетра.

— Ну, это…

— Не совсем то, что вы искали? Ну да, вас можно понять: эти сносятся, и глазом моргнуть не успеешь. Однако же цвет хорош: в самый раз за барышнями ухлестывать!

Он натянул на меня новую пару.

— А эти?

Это были башмаки обычной коричневой кожи, и они сели на меня, как будто сапожник нарочно снимал с меня мерку для них. Я уперся ногой в пол — башмак надежно охватывал ногу. А я и забыл, как это чудесно — ходить в удобной обуви…

— Сколько они стоят? — опасливо спросил я.

Вместо того чтобы ответить, сапожник встал и принялся шарить глазами по полкам.

— По ногам о человеке можно сказать очень многое, — задумчиво говорил он. — Вот иной раз заходит ко мне человек: улыбается, смеется, туфли вычищены, блестят, носки напудрены… А снимет обувь — ба, а ноги-то воняют! Это люди, которым есть что скрывать. У них куча дурно пахнущих секретов, и они пытаются их спрятать, точь-в-точь как свои вонючие ноги.

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Но это никогда не получается. Единственный способ сделать так, чтобы ноги не воняли — это давать им подышать воздухом. Наверное, и с секретами так же. Но в этом я не разбираюсь. Я разбираюсь только в обуви.

Он принялся рыться у себя на рабочем столе.

— А то еще приходят молодые придворные — обмахиваются веером, охают об очередной трагедии. А ноги-то у них — розовые, мягкие. Сразу видно, что они своими ногами отродясь никуда не ходили. И понятно, что им на самом деле никогда не причиняли боль.

Он наконец нашел то, что искал, и достал пару башмаков, похожих на те, что были на мне.

— Ага, вот они! Их мой Джейкоб носил, когда был в вашем возрасте.

Он сел на табурет и расшнуровал те башмаки, что были на мне.

— А вы вот, — продолжал он, — парнишка молоденький, а ступни у вас старые: все в шрамах, в мозолях… Такими ногами целый день можно босиком по камням бегать, никакой обуви не надо. У юноши ваших лет такие ноги могут быть только по одной причине…

Он поднял глаза на меня, давая понять, что то был вопрос. Я кивнул.

Он улыбнулся, положил руку мне на плечо:

— Ну, и как они вам?

Я встал, чтобы проверить. Эти башмаки были еще удобнее тех, которые я только что мерил, хотя и те были удобней некуда, оттого что эти были немного разношенные.

— Ну так вот, эта пара, — сапожник помахал теми башмаками, которые держал в руках, — она новая. Они еще не прошли ни мили. За такие новые башмаки я беру талант. Может, даже талант две йоты. Ну а эти, — он указал на мои ноги, — эти поношенные. Ношеной обувью я не торгую.

Он обернулся ко мне спиной и довольно бесцельно принялся прибираться на столе, мурлыча себе под нос. Со второй секунды я узнал мелодию: «Прочь из города, лудильщик».

Я понял, что он пытается сделать мне добро. Еще неделю назад я бы радостно ухватился за возможность бесплатно обзавестись башмаками. Но сейчас мне это почему-то казалось неправильным. Я потихоньку собрал свои вещи и, прежде чем уйти, положил на табурет пару медных йот.

Почему? Потому что гордость — странная штука, а щедрость заслуживает ответной щедрости. Но в основном потому, что мне казалось, что так будет правильно, а это само по себе достаточно веская причина.

— Четыре дня. Если дождь польет, то шесть.

Роэнт был третьим погонщиком, у которого я спросил, не идет ли он на север, в Имре — город, ближайший к университету. Это был коренастый сильдиец с буйной черной бородой, скрывавшей большую часть его лица. Он отвернулся и принялся по-сиарски браниться на человека, который грузил в фургон рулоны ткани. Когда Роэнт говорил на родном языке, его голос звучал как рассерженный камнепад.

Он снова обернулся ко мне, и его грубый голос опустился до сдержанного рокота:

— Два медяка. Йоты. Никаких пенни. Можешь ехать в фургоне, если будет свободное место. Ночевать можешь под фургоном, если захочешь. Ужинать будешь с нами со всеми. На обед только хлеб. Если застрянем, будешь помогать толкать.

В разговоре снова возникла пауза — он опять принялся орать на своих работников. В обозе было три фургона, груженных товаром, а четвертый выглядел до боли знакомым: один из тех домов на колесах, в каких я провел почти все свое детство. На передке этого фургона сидела жена Роэнта, Рета. Лицо у нее делалось то суровым, когда она смотрела на работников, загружающих фургоны, то улыбчивым, когда она разговаривала со стоящей рядом девушкой.

Я так понял, что девушка — попутчица, как и я. Девушка была моей ровесницей, ну, может, на год постарше, однако в этом возрасте год имеет большое значение. Про детей этого возраста тали говорят так: «Мальчик тянется, а девочка — растет».

Одета она была практично, в дорожное — в штаны и рубаху. Она была еще достаточно юной, чтобы это не выглядело неуместным. Держалась она так, что, будь она еще на годик постарше, я бы поневоле счел ее за даму. Пока же она, разговаривая с Ретой, вела себя то женственно и грациозно, то по-детски импульсивно. У нее были длинные черные волосы, и…

Проще сказать, она была красавица. А я так давно не видел ничего по-настоящему прекрасного!

Роэнт проследил направление моего взгляда и продолжал:

— По вечерам все помогают разбивать лагерь. И караулят тоже все по очереди. Заснешь на дежурстве — оставим на дороге. Есть будешь с нами, что жена моя сготовит. Станешь привередничать — оставим на дороге. Будешь отставать — оставим на дороге. Будешь донимать девушку… — он огладил пышную черную бороду, — добра не жди!

Надеясь развернуть его мысли в другом направлении, я спросил:

— А когда вы грузиться закончите?

— Через два часа! — объявил он с угрюмой решимостью, как бы говоря работникам «И только попробуйте не управиться!».

Один из работников выпрямился во весь рост, стоя на фургоне, прикрыл глаза ладонью и крикнул, перекрывая конский топот, скрип фургонов и гомон людей, висевший над площадью:

— Эй, малый, да ты не тушуйся! Он мужик неплохой, хоть и ворчливый!

Роэнт грозно ткнул в него пальцем, и парень вернулся к работе.

Ну меня-то убеждать было не надо. Если человек путешествует с женой, такому, как правило, доверять можно. Ну и потом, цена была справедливая, и обоз уходил сегодня. Воспользовавшись случаем, я достал из кошелька пару йот и протянул их Роэнту.

Он обернулся ко мне.

— Два часа! — он поднял два толстых пальца, для пущей наглядности. — Опоздаешь — оставим!

Я торжественно кивнул.

— Риэуса, ту киалус а-йша туа.

«Спасибо за то, что приблизил меня к своей семье».

Роэнт вскинул лохматые брови, но тут же опомнился и ответил коротким кивком, который мог бы сойти и за небольшой поклон. Я огляделся, стараясь сориентироваться на площади.

— А ты, малый, непрост, как я погляжу!

Я обернулся и увидел того самого работника, что кричал мне с фургона. Он протянул мне руку:

— Я Деррик.

Я пожал руку. Мне было не по себе. Мне так давно не доводилось просто болтать с кем-то, что я чувствовал себя странно и неуверенно.

— Квоут.

Деррик заложил руки за спину, и, поморщившись, потянул спину. Он был на полторы головы выше меня, лет двадцати на вид, высокий, белокурый.

— Ну, удивил ты нашего Роэнта! Где это ты сиарскому-то выучился?

— Я немного занимался с арканистом, — объяснил я, проводив взглядом Роэнта, который пошел поговорить с женой. Черноволосая девушка посмотрела в мою сторону и улыбнулась. Я отвел глаза, не зная, как себя вести.

Он пожал плечами:

— Ну, беги тогда за вещами. Роэнт у нас лает, но не кусает, но, когда фургоны загрузятся, ждать он не станет.

Я кивнул, хотя никаких «вещей» у меня не было. Однако мне еще нужно было кое-что прикупить. Говорят, что в Тарбеане можно отыскать что угодно, были бы деньги. В целом это правда.

Я спустился по лестнице в подвал Траписа. Очень странно было спускаться по этой лестнице в башмаках. Приходя сюда, я привык чувствовать под ногами холодный сырой камень.

Когда я вошел в коридорчик, навстречу мне из внутренних помещений появился оборванный мальчишка с маленьким зимним яблочком в руке. Увидев меня, он остановился как вкопанный, потом насупился и подозрительно сощурился. Опустив глаза, он грубо протиснулся мимо меня.

Я машинально отбросил его руку от своего кошелька, обернулся и уставился на него: я был так ошеломлен, что просто язык отнялся. Мальчишка вылетел на улицу. Я был смущен и расстроен. Мы ж раньше никогда друг у друга не воровали! На улице — да, на улице каждый сам за себя, но подвал Траписа был для нас практически святилищем, вроде церкви. Никто из нас не стал бы рисковать все испортить…

Я миновал последние несколько шагов, отделявшие меня от комнаты, и с облегчением увидел, что все остальное там по-прежнему. Траписа на месте не было — видно, ушел собирать милостыню на детей. В комнате стояло шесть топчанов, все были заняты, и еще несколько детей лежали на полу. Несколько чумазых уличных мальчишек толпились вокруг большой корзины на столе, расхватывая зимние яблоки. Они обернулись и угрюмо, с ненавистью уставились на меня.

И тут я все понял! Они меня просто не узнали. Чистый, прилично одетый, я выглядел как какой-нибудь мальчик из хорошей семьи, который забрел сюда по ошибке. Я перестал быть своим.

И тут как раз вернулся Трапис. Под мышкой он держал несколько больших лепешек, в другой руке нес орущего ребенка.

— Ари, — сказал он одному из мальчиков у корзины, — поди помоги. У нас новая гостья, ее надо переодеть.

Мальчик подбежал и взял у Траписа ребенка. Трапис положил хлеб на стол, рядом с корзиной, и все дети уставились на него. У меня внутри все перевернулось. На меня Трапис даже не взглянул. А вдруг и он меня не узнает? А вдруг велит убираться прочь? Я не знал, что я стану делать тогда. Я принялся пятиться к двери.

Трапис принялся указывать пальцем на ребят:

— Так-так, посмотрим… Дэвид, слей и выскобли бочонок с питьевой водой. А то он что-то плесневеть взялся. Когда управишься, пусть Натан накачает туда воды.

— А можно мне хлеба на двоих? — попросил Натан. — Мне для брата…

— Твой брат и сам может прийти за хлебом, — мягко возразил Трапис, потом, видно, что-то почуял и пристально взглянул на мальчика. — С ним что-то случилось?

Натан кивнул, не поднимая глаз.

Трапис положил руку парнишке на плечо:

— Ну, веди его сюда, посмотрим, что с ним такое.

— Да у него нога! — выпалил Натан, готовый разрыдаться. — Она горячая-горячая, и он совсем не может ходить!

Трапис кивнул и указал на следующего мальчишку:

— Йен, помоги Натану привести брата.

Ребята убежали.

— Тарн, раз Натан ушел, натаскай тогда воды, ладно? А ты, Квоут, сбегай за мылом! — он протянул мне полпенни. — К Марне, в Прачечные. Ты ей скажи, для кого это, она тебе самое лучшее даст.

У меня встал ком в горле. Узнал! Я вам даже не возьмусь объяснить, какое облегчение я испытал. Трапис был для меня чем-то вроде семьи. И мысль о том, что он может меня не признать, была просто ужасна.

— Я не могу, Трапис, мне некогда, — замявшись, ответил я. — Я уезжаю. Вверх по реке, в Имре.

— Да ну? — переспросил Трапис, помолчал, пригляделся ко мне. — Ах, ну да, похоже на то!

Ну да, конечно. Трапис никогда не обращал внимания на одежду, он видел только самих детей.

— Я зашел, чтобы сказать, где мои вещи. На крыше свечного заводика есть место, где сходятся три кровли. Там лежат кое-какие вещи: одеяло, бутылка. Мне это все теперь не нужно. Там ночевать хорошо, если кому надо: там сухо. Там никто не бывает…

Я осекся.

— Молодец, что сказал. Я пошлю туда кого-нибудь из ребят, — ответил Трапис. — Иди сюда!

Он подошел и неуклюже обнял меня, уколов мне щеку бородой.

— Я всегда радуюсь, когда кому-нибудь из вас удается вырваться, — тихо сказал он мне. — Я уверен, что у тебя все будет в порядке, но если что — ты всегда можешь вернуться, если понадобится.

Одна из девочек на соседней койке заметалась и застонала. Трапис отодвинулся от меня и обернулся к ней.

— Что такое, что такое, — заторопился он в ее сторону, шлепая по полу босыми ногами. — Тише, тише. Что такое, что такое…

Глава 33

Море звезд

На площадь Гуртовщиков я вернулся с котомкой на плече. В котомке была смена одежды, каравай дорожного хлеба, чуток вяленого мяса, мех с водой, иголка с ниткой, кремень с огнивом, перья и чернила. Короче, все, что разумный человек берет с собой в путь на случай нужды.

Однако больше всего я гордился темно-синим плащом — я его купил с тележки у старьевщика всего-навсего за три йоты. Плащ был теплый, чистый и, если я не ошибался, успел сменить всего одного владельца.

А надо вам сказать, что в дороге хороший плащ дороже, чем все прочие вещи, вместе взятые. Если тебе негде спать — вот тебе постель и одеяло. Он защищает плечи от дождя, а глаза — от солнца. Под ним можно попрятать много всякого интересного оружия, если умеючи, и чуть поменьше, если не умеючи.

Но, помимо всего этого, плащ важен еще по двум причинам. Во-первых, мало что смотрится так впечатляюще, как плащ, развевающийся у тебя за спиной, если уметь его носить. А во-вторых, в хорошем плаще всегда есть бесчисленное множество карманов и кармашков, к которым я питаю безрассудную и всепоглощающую слабость.

Как я уже говорил, мой плащ был хороший, и кармашков там было предостаточно. Я запасливо распихал по ним бечевку и воск, сушеные яблоки, трутницу, каменный шарик в кожаном мешочке, кисет с солью, кривую иглу и жилы.

Я постарался истратить все свои тщательно сбереженные монеты Содружества, а надежные сильдийские денежки приберег на дорогу. Тут, в Тарбеане, пенни брали охотно, но сильдийская монета ходит везде, в какой бы из концов света тебя ни занесло.

Когда я пришел, в обозе торопливо заканчивались последние приготовления. Роэнт зверем рыскал вокруг фургонов, заново все проверяя и перепроверяя. Рета сурово следила за работниками и быстро одергивала всякого, кто ей чем-то не угодит. На меня, к моему удовольствию, никто не обращал внимания, пока мы не тронулись прочь из города, к университету.

По мере того как миля за милей оставались позади, с меня будто осыпался тяжеленный груз. Я наслаждался ощущением земли под ногами, вкусом воздуха, легким шелестом ветра, колышущего яровую пшеницу на полях. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, — без какой-нибудь особенной причины, мне просто было хорошо. Все-таки мы, руэ, не созданы для того, чтобы так долго сидеть на одном месте. Я вдохнул полной грудью и едва удержался, чтобы не рассмеяться вслух.

По дороге я держался особняком, отвыкнув от людского общества. Роэнт и его наемники охотно предоставили меня самому себе. Деррик время от времени шутил со мной, но в целом находил меня слишком замкнутым.

Оставалась вторая попутчица, Денна. Мы с ней не разговаривали, пока первый дневной переход не подошел к концу. Я ехал в фургоне одного из наемников, рассеянно ошкуривая ивовый прутик. Пока пальцы у меня трудились, я изучал ее профиль, любуясь линией подбородка и изгибом, где шея переходит в плечо. Я гадал, отчего она путешествует одна и куда она едет. Пока я так размышлял, она обернулась в мою сторону и заметила, что я на нее пялюсь.

— Пенни за то, чтоб узнать, о чем ты думаешь! — сказала она, откидывая выбившуюся прядь волос.

— Я думал о том, зачем ты здесь, — почти честно ответил я.

Она улыбнулась, удерживая мой взгляд:

— Врун!

Я пустил в ход старую сценическую уловку, которая не дает покраснеть, как можно непринужденнее пожал плечами и перевел взгляд на прутик, с которого сдирал кору. Через несколько минут я услышал, что она снова принялась разговаривать с Ретой. Почему-то я почувствовал себя разочарованным.

Когда лагерь был разбит и принялись готовить ужин, я пошел шляться между фургонов, разглядывая узлы на веревках, которыми Роэнт крепил груз. За спиной послышались шаги, я обернулся и увидел, что в мою сторону идет Денна. Внутри у меня все перевернулось, и я сделал короткий вдох-выдох, чтобы успокоиться.

Она остановилась футах в десяти от меня.

— Ну что, уже догадался? — спросила она.

— Извини, о чем?

— Ну, зачем я здесь. — Она мягко улыбнулась. — Видишь ли, я и сама большую часть жизни этого не знаю. Вот я и подумала: вдруг у тебя есть какие-то идеи…

Она лукаво, с надеждой посмотрела на меня.

Я покачал головой: я чувствовал себя слишком неуверенно в этой ситуации, чтобы она казалась мне смешной.

— Да нет. Все, до чего я додумался, — это что ты куда-то едешь.

Она кивнула с серьезным видом:

— Ну да, об этом я и сама догадывалась.

Денна умолкла, окинула взглядом горизонт. Ветер растрепал ей волосы, она снова откинула их за спину.

— А ты, часом, не знаешь, куда я еду?

Я почувствовал, как лицо у меня мало-помалу расплывается в улыбке. Ощущение было странное. Я совсем отвык улыбаться.

— А ты что, не знаешь?

— Ну, кое-какие подозрения на этот счет у меня были. Вот прямо сейчас, наверное, в Анилен. — Она встала на ребра стоп, снова опустилась на всю подошву. — Но мне уже случалось ошибаться…

На этом наш разговор временно застопорился. Денна смотрела на свои руки, играла с кольцом на пальце, крутила его. Я мельком увидел блеск серебра и бледно-голубой камушек. Вдруг она уронила руки и посмотрела на меня:

— А ты куда едешь?

— В университет.

Она вскинула бровь, сделавшись сразу на десять лет старше:

— Ты так уверен! — Она улыбнулась и снова вдруг помолодела. — Каково это — точно знать, куда едешь?

Придумать ответ я не сумел, но Рета избавила меня от необходимости отвечать, позвав нас ужинать. Мы с Денной направились к костру вместе.

Начало следующего дня я провел в коротких и неуклюжих ухаживаниях. Мне ужасно хотелось познакомиться с нею поближе, но не хотелось, чтобы кто-то это заметил, и потому я медленно вытанцовывал вокруг Денны, пока наконец не отыскал предлог побыть с ней.

Денна же, казалось, чувствовала себя как рыба в воде. Остаток дня мы провели, будто старые друзья. Мы шутили и рассказывали истории. Я показывал ей разные виды облаков и объяснял, какую погоду они сулят. А Денна обращала мое внимание на то, на что они похожи: вот роза, вот арфа, вот водопад…

Так и прошел этот день. Позднее, когда стали тянуть жребий, кто за кем караулит, мы с Денной вытянули первые две стражи. И, не сговариваясь, все четыре часа караулили вместе. Мы разговаривали шепотом, чтобы никого не разбудить, сидели у костра и мало на что обращали внимание, кроме друг друга.

Третий день прошел более или менее так же. Мы приятно проводили время, не столько беседуя, сколько глазея по сторонам и болтая обо всем, что в голову взбредет. В ту ночь мы остановились в придорожном трактире, где Рета купила фуража для лошадей и еще кое-каких припасов.

Рета с мужем рано легли спать, предупредив нас, что Рета договорилась насчет ужина и ночлега для каждого из нас. Ужин был хорош: бекон и картофельный суп со свежим хлебом и маслом. Ночевать нас отправили на конюшню, но это все равно было намного лучше, чем то, к чему я привык в Тарбеане.

В общем зале пахло дымом, потом и пролитым пивом. Я был рад, когда Денна предложила пойти прогуляться. На улице царила теплая тишина безветренной весенней ночи. Мы бродили по заросшему лесу позади трактира и разговаривали. Через некоторое время мы набрели на большую поляну вокруг пруда.

На берегу пруда была пара путевых камней. Их бока серебрились на фоне черного неба и черной воды. Один камень стоял торчком, как перст, указующий в небо. Второй завалился и лежал, вдаваясь в воду, точно короткий каменный причал.

Ни единый порыв ветра не тревожил гладь пруда. И, когда мы забрались на упавший камень, увидели двойное звездное небо: наверху и внизу. Как будто мы сидели среди моря звезд.

Мы разговаривали несколько часов, до глубокой ночи. О своем прошлом ни она, ни я не упоминали ни словом. Я чувствовал, что есть вещи, о которых Денна предпочла бы не говорить, и, судя по тому, как она старалась меня не расспрашивать, она, видимо, догадывалась о том же. Вместо этого мы говорили о себе, о заветных мечтах и о невозможном. Я показывал на небеса и называл ей звезды и созвездия. А она рассказывала мне истории о них, которых я прежде не слышал.

Мой взгляд то и дело возвращался к Денне. Она сидела рядом со мной, обняв колени. Кожа у нее светилась ярче луны, глаза были шире неба, глубже воды, чернее ночи…

До меня мало-помалу начало доходить, что я бессловесно пялюсь на нее, и уже немыслимо долго. Я заблудился в собственных мыслях, в ее облике. Однако в ее лице не было ни обиды, ни насмешки. Она как будто изучала черты моего лица, так, словно ждала чего-то.

Мне хотелось взять ее за руку. Хотелось коснуться ее щеки кончиками пальцев. Хотелось ей сказать, что она — первое, что я увидел истинно прекрасного за последние три года. Что, когда я смотрю, как она зевает, прикрывшись тыльной стороной кисти, у меня дух захватывает. И что временами я не понимаю смысла ее слов за нежными звуками ее голоса. Мне хотелось сказать, что, если бы она осталась со мной, со мной бы никогда и ни за что не случилось больше ничего плохого.

В тот головокружительный миг я едва не спросил. Я чувствовал, как этот вопрос накипает у меня в груди. Я помню, как уже набрался духу, но остановился: а что я ей скажу? Едем со мной? Останься со мной? Давай поедем в университет? Нет. Внезапная уверенность стиснула мне грудь холодным кулаком. И о чем я могу ее попросить? И что я могу ей предложить? Да ничего. Что бы я ни сказал, все это были бы глупости, детские фантазии.

И я стиснул губы, отвернулся и стал смотреть на воду. В нескольких дюймах от меня Денна поступила так же. Я ощущал тепло ее тела. От нее пахло дорожной пылью, и медом, и тем, чем пахнет в воздухе за несколько секунд до летнего ливня.

Никто из нас не сказал ни слова. Я закрыл глаза. Ее близость была самым сладким и острым переживанием, какое я испытывал в своей жизни.

Глава 34

Только предстояло узнать

На следующее утро я проснулся заспанный после всего двух часов сна, забрался в один из фургонов и продолжал дремать все утро. Время было к полудню, когда до меня, наконец, дошло, что прошлой ночью в трактире мы подобрали еще одного попутчика.

Звали его Джосн, он уплатил Роэнту за проезд до Анилена. У него были непринужденные манеры и открытая улыбка. Он выглядел человеком порядочным. Мне он не понравился.

Не понравился он мне по одной простой причине. Весь день он ехал рядом с Денной. Он неприкрыто ей льстил и шутил с нею насчет того, не согласится ли она стать одной из его жен. То, что мы накануне легли так поздно, на Денне, похоже, никак не сказалось: она была весела и свежа, как всегда.

В результате я целый день злился и ревновал, делая вид, будто мне все безразлично. Поскольку гордость не позволяла мне присоединиться к их разговору, я оказался предоставлен самому себе. Весь день я провел, погруженный в мрачные мысли, стараясь не обращать внимания на звук его голоса и время от времени вспоминая, какой была Денна накануне, когда луна отражалась в воде у нее за спиной.

В тот вечер я собирался пригласить Денну пройтись, пока все не улягутся на ночь. Но прежде чем я успел к ней подойти, Джосн сходил к одному из фургонов и достал большой черный футляр с латунными пряжками на боку. При виде этого футляра сердце у меня перевернулось.

Чуя не мое личное, но всеобщее предвкушение, Джосн не спеша расстегнул латунные застежки и с наигранной небрежностью достал свою лютню. То была дорожная лютня, с до боли знакомым длинным, изящным грифом и округлым корпусом. Уверенный во всеобщем внимании, Джосн склонил голову набок, провел рукой по струнам, остановился, прислушиваясь к звуку. Потом кивнул сам себе и заиграл.

У него был недурной тенор и довольно ловкие пальцы. Он сыграл сперва балладу, потом легкую, быструю застольную песню, потом еще одну песню, медленную и печальную, на языке, которого я не знал, но предположил, что это илльский. И наконец он заиграл «Лудильщика да дубильщика», и все подхватили припев. Все, кроме меня.

Я сидел неподвижно, как камень, и пальцы у меня ныли. Мне хотелось играть, а не слушать! Нет, «хотелось» — это не то слово. Я алкал и жаждал играть. И я совсем не горжусь тем, что подумывал украсть его лютню и сбежать под покровом ночи.

Он завершил песню шикарным проигрышем, и Роэнт пару раз хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание.

— Ну все, пора спать! Если завтра проспите…

— Оставите на дороге! — мягко поддел его Деррик. — Знаем, знаем, господин Роэнт! На рассвете будем готовы выезжать!

Джосн расхохотался и ногой открыл футляр лютни. Но прежде чем он успел его убрать, я его окликнул:

— А можно посмотреть?

Я старался не выдать голосом своего страстного желания, делая вид, будто это всего лишь праздное любопытство.

Я сам возненавидел себя за этот вопрос. Попросить у музыканта подержать его инструмент — примерно то же самое, что попросить у человека поцеловать его жену. Немузыканту не понять. Инструмент — это сразу и спутница, и возлюбленная. А между тем чужие все время просят его полапать. Я знал, что так не делают, но не мог удержаться.

— На секундочку, можно?

Я увидел, что он слегка напрягся. Ему не хотелось давать мне лютню. Но поддерживать хорошие отношения с окружающими — это часть ремесла менестреля, не менее важная, чем умение играть.

— Да пожалуйста! — непринужденно ответил он. Я видел, что непринужденность эта фальшивая, но, наверное, остальные поверили. Он подошел ко мне и протянул лютно. — Только аккуратно…

Джосн отступил на пару шагов и старательно сделал вид, что чувствует себя как ни в чем не бывало. Но я-то видел, как он стоит, слегка присогнув руки, готовый кинуться и выхватить у меня лютню, если вдруг понадобится.

Я повернул лютню в руках. Объективно говоря, ничего особенного в ней не было. Отец про нее сказал бы — немногим лучше, чем дрова. Я погладил корпус. Прижал ее к груди.

И, не поднимая глаз, тихо сказал:

— Какая же она красивая!

Голос у меня подсел от волнения.

Она была прекрасна. Самое прекрасное, что я видел за три года. Прекраснее, чем весенние поля после трех лет в вонючей выгребной яме большого города. Прекраснее Денны! Ну… почти.

Могу сказать честно: я все еще был не вполне самим собой. Я всего четыре дня как перестал быть уличным мальчишкой. Я был уже не тем человеком, что во времена труппы, но еще и не тем, о котором говорится в историях. Тарбеан изменил меня. Я научился многому, без чего жить было бы куда проще.

Но, сидя у костра, склонившись над лютней, я почувствовал, как жесткие и неприятные части меня, которыми я обзавелся в Тарбеане, трескаются. Точно глиняная форма вокруг остывающей отливки, они рассыпались и отпали, оставив под собой нечто чистое и твердое.

Я тронул струны, одну за другой. Коснувшись третьей, я обнаружил, что она немного не строит, и чисто машинально подкрутил колок.

— Эй, парень, эти штучки не трогай! — Джосн старался говорить непринужденно. — Инструмент расстроишь!

Но я его уже не слышал. Певец и все остальные были сейчас от меня так далеки — как будто на дне Сентийского моря!

Я тронул последнюю струну, подстроил и ее тоже, самую малость. Взял простой аккорд, провел рукой по струнам. Аккорд прозвучал мягко и верно. Я переставил палец — аккорд стал минорным, для меня это всегда звучало так, будто лютня говорит «Мне грустно!». Я еще раз переставил руку, и лютня издала два аккорда, перешептывающихся друг с другом. А потом я, сам не понимая, что делаю, заиграл.

Касаться струн было очень странно — будто снова встретиться с друзьями, которые уже и забыли, что у них общего. Я играл медленно и негромко, рассыпая ноты не дальше круга света от костра. Пальцы и струны вели между собой осторожную беседу, как если бы их танец описывал безумную страсть.

А потом внутри у меня что-то лопнуло, и в тишину хлынула музыка. Пальцы заплясали по струнам; они сновали причудливо и проворно, вплетая нечто невесомое и трепещущее в круг света, созданный нашим костром. Музыка колыхалась, точно паутина, тронутая легким дыханием, она кувыркалась, точно лист, падающий на землю, и вся она была — как три года в тарбеанском Приморье, с пустотою внутри и руками, ноющими от жестокого холода.

Не знаю, долго ли я играл. Может, минут десять, может быть, час. Но руки у меня не привыкли к такому напряжению. Они соскользнули со струн, и музыка рассыпалась, точно сон при пробуждении.

Я поднял глаза и увидел, что все сидят абсолютно неподвижно, и лица — у кого потрясенные, у кого изумленные. Потом, как если бы мой взгляд развеял какие-то чары, все зашевелились. Роэнт поерзал на месте. Двое наемников переглянулись, вскинув брови. Деррик смотрел на меня так, будто впервые увидел.

Рета так и осталась сидеть, застыв, прикрыв рот ладонью. Денна спрятала лицо в ладонях и разрыдалась, тихо, безутешно всхлипывая.

Джосн просто встал. Лицо у него было ошеломленное и бледное, без кровинки, будто его ножом пырнули.

Я протянул ему лютню, не зная, то ли поблагодарить, то ли извиниться. Он неловко взял ее. Немного помолчав, не зная, что сказать, я оставил их сидеть у костра и побрел прочь, к фургонам.

Вот как Квоут провел последнюю ночь перед тем, как явился в университет, под плащом, служившим ему сразу постелью и одеялом. Когда он лег, за спиной у него остался круг света от костра, а перед ним мантией раскинулась тьма. Глаза у него были открыты, это точно, но кто из нас может сказать, будто знает, что он видел?

Лучше посмотрите ему за спину, в круг света от костра. Пусть Квоут пока побудет один. Всякий имеет право немного побыть в одиночестве, когда захочет. И если он даже, предположим, и плакал, что ж, простим его за это. В конце концов, он ведь был еще мальчишка, и ему только предстояло узнать, что такое настоящая печаль.

Глава 35

Расставание

Погода по-прежнему стояла хорошая, а потому на закате фургоны вкатили в Имре. Я был угрюм и обижен. Денна весь день ехала в фургоне с Джосном, а я был глуп и горд и держался в стороне.

Как только фургоны остановились, все засуетились. Роэнт, еще не успев остановить лошадей, принялся спорить с чисто выбритым мужчиной в бархатной шляпе. После первого торга десяток работников принялись разгружать рулоны ткани, бочонки с патокой и джутовые мешки с кофе. Рета наблюдала за ними суровым взором. Джосн метался вокруг, следя, чтобы его багаж не попортили и не украли.

С моим багажом было проще: у меня ничего не было, кроме котомки. Я вытащил ее из-под каких-то рулонов ткани и отошел от фургонов. Закинув котомку на плечо, я принялся озираться в поисках Денны.

Вместо Денны я увидел Рету.

— Ты нам много помогал в дороге, — отчетливо сказала она. По-атурански она говорила куда чище Роэнта, почти без сиарского акцента. — Всегда хорошо иметь под рукой человека, который способен распрячь лошадь без посторонней помощи.

Она протянула мне монету.

Я взял деньги не раздумывая. Это было рефлекторное действие, я же много лет просил милостыню. Вроде как руку от огня отдернуть, только наоборот. И только когда монета оказалась у меня в руке, я на нее взглянул. Это была целая медная йота, ровно половина того, что я уплатил им за проезд до Имре. Когда я снова поднял глаза, Рета уже возвращалась к фургонам.

Не зная, что думать, я подошел к Деррику, присевшему на край конской колоды. Он поднял взгляд на меня, прикрыв ладонью глаза от закатного солнца:

— Ну что, ты пошел? А я уж было подумал, что ты с нами подольше останешься.

Я покачал головой.

— Рета мне йоту дала…

Он кивнул:

— Ну, это меня не удивляет. Большинство попутчиков — все равно что мертвый груз… — Он пожал плечами. — К тому же ей понравилось, как ты играешь. Ты никогда не думал сделаться менестрелем? Говорят, Имре для них самое подходящее место.

Я перевел разговор обратно на Рету:

— Мне бы не хотелось, чтобы Роэнт на нее рассердился. Он, по-моему, очень серьезно относится к деньгам.

Деррик расхохотался:

— А она что, нет, что ли?

— Деньги-то я платил Роэнту, — пояснил я. — Если бы он хотел мне что-то вернуть, думаю, он сделал бы это сам.

Деррик покачал головой.

— У них так не принято. Мужчина своих денег не отдает.

— Вот и я к чему, — сказал я. — Не хотелось бы, чтобы у нее были неприятности.

Деррик только руками замахал.

— Ты меня не так понял! — сказал он. — Роэнт знает. Может, он ее сам и прислал. Но взрослые сильдийцы денег не отдают. Это считается бабским делом. Они даже не покупают ничего, если есть такая возможность. Ты не обратил внимания, что насчет ночлега и еды в трактире давеча договаривалась Рета?

Теперь, когда он об этом упомянул, я вспомнил.

— Но почему? — спросил я.

Деррик пожал плечами:

— Да нипочему. Принято у них так, и все тут. Потому-то сильдийские обозы так часто водят муж с женой.

— Деррик! — раздался из-за фургонов голос Роэнта.

Он вздохнул и встал.

— Долг зовет! — сказал он. — Ну, увидимся!

Я сунул йоту в карман, размышляя над тем, что сказал Деррик. По правде говоря, моя труппа в Шальде никогда не бывала, мы просто не заезжали так далеко на север. Обнаружить, что я знаю о мире далеко не так много, как думал, оказалось страшновато.

Я закинул за плечо котомку и в последний раз огляделся, думая, что, может, и лучше будет уйти, не попрощавшись. Денны было не видать. Это решило дело. Я повернулся, чтобы уйти…

И обнаружил, что она стоит позади меня. Денна улыбнулась немного неловко, сцепив руки за спиной. Она была прелестна, как цветок, и совершенно этого не сознавала. У меня перехватило дыхание, и я забыл обо всем: о себе, о своем раздражении, о своей обиде.

— Все-таки уходишь? — спросила она.

Я кивнул.

— А то поехал бы с нами в Анилен! — предложила она. — Там, говорят, улицы золотом вымощены! Поучил бы заодно Джосна играть на лютне, которую он с собой таскает. — Она улыбнулась. — Я у него спрашивала, Джосн говорит, он не против!

Я призадумался. На долю секунды я уже готов был отвергнуть весь свой план только ради того, чтобы чуть подольше побыть с нею. Однако секунда миновала, и я покачал головой.

— Да не смотри ты так! — с улыбкой поддразнила меня Денна. — Я там побуду некоторое время, если вдруг у тебя тут ничего не выйдет!..

И она сделала многозначительную паузу.

На самом деле, я не представлял, что я стану делать, если тут ничего не выйдет. Вся моя надежда была на университет. А потом, до Анилена же сотни миль. А у меня всего-то и было, что одежда на себе. И как я буду Денну разыскивать?

Видимо, эти мысли отразились у меня на лице. Денна лукаво улыбнулась:

— Ну ладно уж, так и быть, видно, придется мне тебя самой найти!

Мы, руэ, — вечные странники. Вся наша жизнь состоит из встреч и расставаний, с мимолетными, яркими отношениями в промежутке. И потому я знал правду. Я нутром чувствовал тяжкую, непреложную истину: я больше никогда ее не увижу.

Но прежде чем я успел что-нибудь сказать, Денна нервно оглянулась:

— Ну, я лучше пойду! Жди меня!

Снова сверкнула своей озорной улыбкой и пошла прочь.

— Я буду ждать, — сказал я ей вслед. — Увидимся, когда пути пересекутся!

Она оглянулась, замешкалась, потом махнула рукой и убежала в ранние вечерние сумерки.

Глава 36

Меньше талантов

Ночь я провел за пределами города Имре, на мягком ложе из вереска. На следующий день я проснулся поздно, умылся в ближайшем ручье и отправился на запад, в университет.

На ходу я высматривал на горизонте самое большое из университетских зданий. По описанию Бена я знал, как оно должно выглядеть: глухое, серое, квадратное, как кирпич. Больше четырех хлебных амбаров, поставленных друг на друга. Без окон, без архитектурных излишеств, всего одна массивная каменная дверь. Десять раз по десять тысяч книг. Архивы.

Я пришел в университет по многим причинам, но главной была эта. В архивах хранились ответы, а у меня было много, очень много вопросов. И прежде всего, я хотел знать правду о чандрианах и амир. Мне нужно было знать, много ли истины содержалось в истории Скарпи.

Там, где дорога пересекала реку Омети, был старый каменный мост. Такие мосты наверняка вам знакомы. Одно из тех древних монументальных архитектурных сооружений, что рассеяны по всему свету, такие старые и надежные, что они сделались деталью ландшафта, и ни единая душа не задумывается, кто и зачем их выстроил. Этот мост выглядел особенно впечатляюще: больше двухсот футов в длину, достаточно широкий, чтобы на нем могли разъехаться два фургона, он был переброшен через ущелье, которое Омети проточила в скале. И, оказавшись в верхней точке моста, я впервые в своей жизни увидел архивы: они вздымались на западе над вершинами деревьев, точно большущий серовик.

Университет находился в центре небольшого города. Хотя, по правде сказать, городом я бы это не назвал. В нем не было ничего общего с Тарбеаном: ни извилистых проулков, ни вони отбросов. Это было ближе к поселку: широкие улицы, чистый воздух. Домики и лавки были окружены садами и лужайками.

Однако, поскольку городок этот возник, чтобы обслуживать специфические нужды университета, внимательный наблюдатель мог обнаружить кое-какие особенности в предоставляемых в городке услугах. К примеру, тут было две стеклодувных мастерских, три полноценных аптеки, две переплетных мастерских, четыре книжных лавки, два борделя и неимоверное количество кабаков. На дверях одного из кабаков красовалась большая деревянная табличка с надписью: «Симпатия воспрещена!» Интересно, что могут подумать о таком объявлении посетители, не знакомые с магией?

В сам университет входило примерно пятнадцать зданий, не имеющих почти ничего общего друг с другом. «Конюшни» состояли из круглого центра, от которого во все стороны расходились восемь крыльев, так что все в целом напоминало розу ветров. «Пустоты» было простое прямоугольное здание, с витражами с классическим изображением Теккама: босой, у входа в свою пещеру, беседующий со студентами. Больше всего бросалось в глаза главное здание: оно занимало собой более полгектара земли и выглядело так, будто под одну крышу подвели множество разномастных зданий поменьше.

По мере того как я приближался к архивам, их серая громада без окон все сильнее напоминала мне гигантский камень-серовик. Просто не верилось, что после стольких лет ожидания я наконец-то здесь! Я обошел их вокруг и наконец нашел вход: массивные, двустворчатые каменные двери, стоявшие нараспашку. И над ними была глубоко врезана в камень надпись: «Ворфелан рината морие». Язык этот был мне незнаком. Не сиарский… Может быть, илльский или темийский… Еще один вопрос, на который надо было найти ответ.

За каменными дверями был небольшой вестибюль, заканчивавшийся другими дверями, уже деревянными. Я отворил их — в лицо мне хлынул прохладный сухой воздух. Стены из голого серого камня, освещенные отчетливым, ровным светом симпатических ламп. Там стоял большой деревянный стол, на столе лежали раскрытыми несколько больших книг, наподобие конторских.

За столом сидел молодой человек. Он выглядел чистокровным сильдийцем: краснощекий, черноволосый и черноглазый.

— Чем могу служить? — спросил он с характерным резким сиарским выговором.

— Я пришел сюда, чтобы попасть в архивы… — невпопад ответил я. В животе у меня порхали бабочки. Ладони вспотели.

Он смерил меня взглядом, явно прикидывая, сколько мне лет:

— Вы студент?

— Скоро буду, — ответил я. — Я еще не прошел вступительные экзамены.

— Тогда вам сначала туда, — серьезно ответил он. — Я не могу сюда пускать никого, кроме тех, кто занесен в книгу.

И он указал на лежащие перед ним конторские книги.

Бабочки притихли. Я даже не дал себе труда скрыть свое разочарование.

— А мне точно нельзя даже внутрь заглянуть? Хотя бы на минуточку? Я так долго сюда шел…

Я уставился на две двустворчатые двери на другом конце комнаты. Над одной было написано «Читальня», над другой — «Хранение». Позади стола была еще дверь, поменьше, с табличкой «Только для скрибов».

Лицо у него слегка смягчилось:

— Нет, нельзя. Неприятности будут. — Он смерил меня взглядом. — А вы действительно собираетесь экзамены сдавать?

Его недоверчивость была заметна даже сквозь густой акцент.

Я кивнул.

— Просто сначала зашел сюда, — сказал я, окидывая взглядом пустую комнату, жадно глядя на закрытые двери, пытаясь придумать, как бы уговорить его пустить меня внутрь.

Но прежде чем я успел что-нибудь придумать, он сказал:

— Если вы действительно туда идете, вам стоит поторопиться. Сегодня же последний день. Иногда они заканчивают уже в полдень.

Сердце у меня отчаянно заколотилось. Я-то думал, что экзамены продолжаются весь день!

— А где это?

— В «Пустотах», — он указал в сторону наружной двери. — Прямо, потом налево. Короткий дом с… с цветными окнами. Два больших… дерева у входа. — Он задумался. — Клен? Это дерево так называется?

Я кивнул и выскочил за дверь. Вскоре я уже несся по улице.

Два часа спустя я, борясь с подступающей к горлу тошнотой, поднимался на сцену безлюдного театра в «Пустотах». В зале было темно, и только широкий круг света озарял стол, за которым сидели магистры. Я подошел и остановился в ожидании на краю этого круга. Мало-помалу девять магистров прекратили беседовать между собой, обернулись и устремили взгляд на меня.

Стол, за которым они сидели, был огромный, в форме полумесяца. Он стоял на возвышении, так что они, даже сидя, смотрели на меня сверху вниз. Все это были серьезные люди разного возраста — от зрелых мужей до стариков.

После длительного молчания человек, сидевший в центре, наконец сделал мне знак подойти. Видимо, то был ректор.

— Подите сюда, чтобы нам было вас видно. Вот так. Здравствуйте. Ну-с, юноша, и как ваше имя?

— Квоут, сэр.

— И зачем вы сюда явились?

Я посмотрел ему в глаза:

— Я хочу учиться в университете. Я хочу стать арканистом.

Я обвел их взглядом. Кое-кто посмеивался. Но, похоже, никто не был особенно удивлен.

— Вы отдаете себе отчет, — спросил ректор, — что университет предназначен для того, чтобы продолжать образование, а не для того, чтобы его начинать?

— Да, господин ректор. Я это знаю.

— Хорошо, — сказал он. — Разрешите взглянуть на ваше рекомендательное письмо?

Я ответил не колеблясь:

— Увы, сэр, у меня его нет. А это действительно необходимо?

— Ну, обычно у студента имеется какой-нибудь поручитель, — пояснил ректор. — Желательно, чтобы это был арканист. В таком письме говорится о том, что вам уже известно. О ваших сильных и слабых сторонах.

— Сэр, арканиста, у которого я обучался, звали Абенти. Однако рекомендательного письма он мне не дал. Можно, я вам все сам расскажу?

Ректор сурово покачал головой:

— Увы, но мы не можем знать, в самом ли деле вы обучались у арканиста, не имея каких-либо доказательств. Есть ли у вас что-нибудь, что может послужить подтверждением ваших слов? Какие-нибудь еще письма?

— Сэр, прежде, чем наши пути разошлись, он подарил мне книгу. Он сделал дарственную надпись и подписал ее своим именем.

Ректор улыбнулся:

— Да, это вполне подойдет. Книга у вас при себе?

— Нет, — я подпустил в голос вполне искренней горечи. — Мне пришлось отдать ее в залог в Тарбеане.

Услышав это, магистр риторики Хемме, сидевший по левую руку от ректора, с отвращением фыркнул. Ректор бросил на него раздраженный взгляд.

— Ну право же, Герма! — сказал Хемме, хлопнув ладонью по столу. — Очевидно же, что мальчишка лжет! А у меня сегодня есть важные дела.

Ректор посмотрел на него еще более неприязненно:

— Магистр Хемме, я вам не давал дозволения говорить!

Они некоторое время смотрели друг на друга в упор, наконец Хемме насупился и отвернулся.

Ректор снова обернулся ко мне, но тут его внимание привлекло движение другого магистра:

— Да, магистр Лоррен?

Высокий, худой магистр равнодушно смотрел на меня.

— Как называлась книга?

— «Риторика и логика», сэр.

— И где вы ее заложили?

— В «Рваном переплете», на Приморской площади.

Лоррен перевел взгляд на ректора:

— Я завтра еду в Тарбеан, чтобы привезти необходимые материалы для будущей четверти. Если книга там, я ее привезу. Тогда и можно будет решить вопрос с тем, правду ли говорит этот юноша.

Ректор чуть заметно кивнул:

— Благодарю вас, магистр Лоррен. — Он откинулся на спинку своего кресла и сложил руки на груди. — Ну что ж. О чем говорилось бы в письме Абенти, если бы он его написал?

Я взял дыхание:

— Он написал бы, что я знаю наизусть первые девяносто симпатических связываний. Что я умею делать двойную перегонку, проводить титрование, обызвествление, сублимацию и осаждение раствора. Что я обладаю неплохими познаниями в истории, аргументации, грамматике, медицине и геометрии.

Ректор изо всех сил старался не улыбаться:

— Что ж, список внушительный. Вы уверены, что ничего не упустили?

Я помолчал:

— Вероятно, он упомянул бы еще о моем возрасте, сэр.

— И сколько же вам лет, юноша?

— Квоут, сэр.

Лицо ректора тронула улыбка:

— Ну и, Квоут?

— Пятнадцать, сэр.

Послышался шорох: каждый из магистров отреагировал по-своему — кто переглянулся, кто вскинул брови, кто покачал головой. Хемме закатил глаза к небу.

И только ректор и глазом не моргнул.

— И что же именно он сказал бы о вашем возрасте?

Я позволил себе чуть заметно улыбнуться:

— Посоветовал бы не обращать на него внимания.

Ненадолго воцарилась тишина. Ректор глубоко вздохнул и снова откинулся на спинку кресла.

— Ну хорошо. Мы зададим вам несколько вопросов. Быть может, вы начнете, магистр Брандёр? — И он указал на конец полукруглого стола.

Я развернулся к Брандеру. Полный, лысеющий, он занимал в университете должность магистра арифметики.

— Сколько гранов в тринадцати унциях?

— Шесть тысяч двести сорок, — мгновенно ответил я.

Он приподнял брови.

— Если я обращу пятьдесят серебряных талантов в винтийскую монету и обратно, сколько я получу, при условии, что сильдийцы каждый раз берут за обмен четыре процента?

Я принялся было проделывать трудоемкий перевод из одной валюты в другую, но тут же улыбнулся, сообразив, что нужды в этом нет.

— Сорок шесть талантов восемь драбов, если меняла честен. Если нет, то ровно сорок шесть.

Он кивнул снова, глядя на меня все пристальней.

— Имеется треугольник, — медленно произнес он. — Одна сторона треугольника равняется семи футам. Вторая трем футам. Один из углов равен шестидесяти градусам. Чему равна длина третьей стороны?

— А угол между первыми двумя сторонами?

Он кивнул. Я на пару секунд прикрыл глаза, открыл их снова.

— Шесть футов один дюйм… — Я немного замялся. — Ну… почти дюйм.

Он удивленно хмыкнул:

— Что ж, недурно, недурно… Магистр Арвил!

Арвил задал вопрос прежде, чем я успел к нему обернуться:

— Медицинские свойства чемерицы?

— Противовоспалительное, антисептическое, легкое успокоительное, легкое обезболивающее. Очищает кровь, — ответил я, подняв глаза на старца в очках, похожего на доброго дедушку. — При превышении дозы ядовита. Опасна для женщин, ожидающих ребенка.

— Опишите анатомическое строение кисти руки.

Я перечислил все двадцать семь костей по алфавиту. Потом мышцы, от самой крупной до самой мелкой. Перечислял я быстро, деловито, показывая их расположение на собственной поднятой кисти.

Быстрота и точность моих ответов явно произвели на них впечатление. Некоторые это скрывали, у некоторых это неприкрыто отражалось на лице. На самом деле мне необходимо было их удивить. Из разговоров с Беном я знал, что для того чтобы поступить в университет, нужны либо деньги, либо мозги. И чем больше у тебя одного, тем меньше тебе понадобится второго.

Поэтому я схитрил. Я проник в «Пустоты» через черный ход, притворившись мальчиком на побегушках. Потом вскрыл два замка и провел больше часа, наблюдая, как опрашивают других студентов. Я услышал сотни вопросов и тысячи ответов.

Услышал я и то, какую высокую плату за обучение назначают другим студентам. Самая низкая, что назначили при мне, была четыре таланта шесть йот, но большинству назначали вдвое больше. Одному назначили аж тридцать талантов. Мне было бы проще раздобыть кусочек луны, чем такие деньжищи.

В кармане у меня было две медных йоты, и мне негде было взять хотя бы на один гнутый пенни больше. Так что мне было необходимо их удивить. Более того. Нужно было поразить их моим умом. Ошеломить. Ослепить.

Я закончил перечислять мышцы кисти и перешел к связкам, но тут Арвил махнул мне рукой, велев замолчать, и задал следующий вопрос:

— В каком случае вы сделаете пациенту кровопускание?

Вопрос поставил меня в тупик.

— Если я захочу его уморить? — неуверенно переспросил я.

Он кивнул, в основном самому себе.

— Магистр Лоррен?

Магистр Лоррен был очень бледный и, даже сидя, выглядел неестественно высоким.

— Кто был провозглашен первым королем Тарвинтаса?

— Посмертно? Фейда Калантис. А если при жизни — то его брат, Джарвис.

— Отчего пала Атуранская империя?

Я ответил не сразу, застигнутый врасплох масштабностью вопроса. Никому из студентов до меня таких объемных вопросов не задавали.

— Ну, сэр, — медленно начал я, давая себе время собраться с мыслями, — отчасти — потому что лорд Нальто был бестолковым самовлюбленным глупцом. Отчасти — потому что церковь взбунтовалась и объявила вне закона орден амир, который был одной из основных опор могущества Атура. Отчасти — потому что армия вела три завоевательных войны одновременно и высокие налоги привели к мятежам в землях, уже входящих в состав империи.

Я следил за выражением лица магистра, надеясь, что тот подаст знак, что с него достаточно.

— Кроме того, они подвергли девальвации свою монету, ограничили действие «железного закона» и настроили против себя адемов. — Я пожал плечами: — Но, разумеется, на самом деле все гораздо сложнее.

Лицо магистра Лоррена не изменилось, однако он кивнул.

— Кто самый великий из людей, когда-либо живших на свете?

Снова незнакомый вопрос… Я поразмыслил с минуту.

— Иллиен.

Магистр Лоррен моргнул, но лицо его осталось неизменным.

— Магистр Мандраг!

Мандраг был чисто выбритый, гладкокожий, с руками в пятнах полусотни разных цветов, и выглядел так, словно весь был собран из костей и костяшек.

— Если вам потребуется фосфор, где вы его возьмете?

Его тон так напомнил мне Абенти, что я забылся и чисто машинально ответил:

— В аптеке?

Один из магистров на другом конце стола хохотнул, и я прикусил свой чересчур бойкий язык.

Магистр чуть заметно улыбнулся, и я втихомолку перевел дух.

— А без помощи аптекаря?

— Я мог бы выделить его из мочи! — торопливо ответил я. — При наличии муфельной печи и запаса времени.

— И сколько мочи вам потребуется, чтобы получить две унции чистого фосфора? — Он рассеянно хрустнул костяшками пальцев.

Я поразмыслил — это тоже был новый вопрос.

— По меньшей мере сорок галлонов, магистр Мандраг. Но все зависит от качества сырья…

Надолго воцарилось молчание. Он по очереди хрустел костяшками.

— Каковы три главных правила химика?

Это я знал от Бена.

— Клей ярлыки. Отмеряй дважды. Не ешь за работой.

Он кивнул, не переставая улыбаться.

— Магистр Килвин?

Килвин был сильдиец. Своими массивными плечами и встопорщенной черной бородой он напомнил мне медвеля.

— Ну ладно, — проворчал он, скрестив на груди свои толстые руки. — Как изготовить вечно горящую лампу?

Все прочие восемь магистров тяжко вздохнули либо махнули рукой.

— Ну а что? — осведомился Килвин, раздраженно окинув их взглядом. — Это мой вопрос! Моя очередь спрашивать. — Он снова перевел взгляд на меня: — Ну? И как же ее изготовить?

— Ну-у… — медленно начал я. — Я бы, пожалуй, начал с какого-нибудь маятника. Затем я бы связал его с…

— Краэм! Да нет. Не так.

Килвин пробурчал несколько слов и постучал кулаком по столу. Каждый удар кулака сопровождался отрывистой вспышкой красноватого света, исходившего от его руки.

— Без симпатии! Мне нужна не вечно светящая лампа, а именно вечно горящая! — Он снова посмотрел на меня и оскалил зубы, будто собирался меня съесть.

— Соль лития? — предположил я, не подумав, потом сдал назад. — Нет, натриевое масло, которое горит в замкнутом… Нет… черт…

Я замялся и умолк. Прочим экзаменуемым подобных вопросов не задавали!

Он оборвал меня коротким взмахом вбок:

— Довольно! Потом поговорим. Элкса Дал!

Я не сразу сообразил, что Элкса Дал — это следующий магистр. Я обернулся к нему. Он выглядел как типичный злой волшебник, без которого никак не может обойтись большинство скверных атуранских пьес. Суровый взгляд черных глаз, впалые щеки, короткая черная бородка. Но при всем при том выражение лица у него было вполне дружелюбное.

— Слова первого параллельного кинетического связывания?

Я бегло произнес их.

Его это, похоже, не удивило.

— Какое связывание использовал только что магистр Килвин?

— Конденсаторной кинетической светимости.

— Каков синодический период?

Я посмотрел на него странно:

— Чего, луны?

Вопрос несколько выбивался из ряда двух предыдущих.

Он кивнул.

— Семьдесят два дня с третью, сэр. Ну, плюс-минус.

Он пожал плечами и лукаво улыбнулся, словно надеялся подловить меня последним вопросом.

— Магистр Хемме?

Хемме посмотрел на меня поверх сложенных домиком пальцев.

— Сколько ртути потребуется, чтобы восстановить два гилла белой серы? — осведомился он так надменно, будто я уже дал неверный ответ.

За тот час, что я незаметно наблюдал за ходом экзамена, я, в числе прочего, усвоил, что магистр Хемме — самый подлый из всех магистров. Ему доставляло радость смятение студентов, и он делал все, чтобы загнать их в угол и вывести из равновесия. Он обожал вопросы с подковыркой.

По счастью, этот вопрос он при мне уже задавал другим студентам. Видите ли, белая сера ртутью не восстанавливается.

— Ну-у… — протянул я, делая вид, что размышляю. Хемме с каждой секундой все сильнее расплывался в самодовольной усмешечке. — Если вы имели в виду красную серу, то примерно сорок одна унция. Сэр, — добавил я, и улыбнулся ему хищной улыбкой — сплошные зубы.

— Назовите девять основных логических ошибок! — рявкнул он.

— Упрощение. Обобщение. Порочный круг. Доведение до абсурда. Аналогия. Ложная причинность. Семантизм. Нерелевантность аргументов. И… и…

Я замялся, не в силах припомнить официальное название последней ошибки. Мы с Беном всегда называли ее просто «нальт», в честь императора Нальто. Меня разозлило, что я не могу вспомнить, как она называется на самом деле: я же ведь всего несколько дней назад читал об этом в «Риторике и логике»!

Мое раздражение, должно быть, отразилось у меня на лице. Видя, что я молчу, Хемме грозно уставился на меня и сказал:

— Ах, вот как? Так вы, значит, все-таки знаете не все? — И он удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

— Если бы я думал, будто мне нечему учиться, я бы сюда и не пришел! — отпарировал я, прежде чем успел прикусить язык. На другом конце стола гулко хохотнул Килвин.

Хемме открыл было рот, но ректор взглядом заставил его умолкнуть прежде, чем он успел сказать что-нибудь еще.

— Ну ладно, — начал ректор, — я полагаю, что…

— Я бы тоже хотел задать несколько вопросов! — заявил человек, сидевший справа от ректора. У него был странный выговор, я никак не мог понять, откуда он. А может быть, у него просто голос был такой звучный. Когда он заговорил, все сидящие за столом слегка встрепенулись и снова притихли, словно листья под порывом ветра.

— Магистр имен! — сказал ректор. В его голосе слышались уважение и смятение одновременно.

Элодин был моложе всех остальных минимум лет на десять. Чисто выбритое лицо, глубоко посаженные глаза. Среднего роста, среднего телосложения, ничего особенно впечатляющего в нем не было, если не считать того, как он сидел за столом: то пристально наблюдал за чем-то, а в следующую минуту, соскучившись, отвлекался и устремлял взгляд куда-то на балки высокого потолка. Будто ребенок, которого заставили сидеть со взрослыми.

Я почувствовал, как магистр Элодин посмотрел на меня. В самом деле почувствовал! Я с трудом сдержал дрожь.

— Со-хекет ка сиару крема-тет ту? — спросил он. «Хорошо ли вы говорите по-сиарски?»

— Риэуса, та крелар деала ту.

«Так себе, спасибо».

Он вскинул руку с поднятым указательным пальцем:

— Сколько пальцев я поднял?

Я на секунду призадумался, хотя, казалось бы, этот вопрос не заслуживал долгих размышлений.

— Как минимум один, — ответил я. — И, по всей вероятности, не больше шести.

Элодин расплылся в улыбке и вытащил из-под стола вторую руку, с двумя поднятыми пальцами. Он помахал этими пальцами, показывая их прочим магистрам, и рассеянно, по-детски покивал головой. Потом опустил руки на стол и внезапно сделался серьезен.

— Знаете ли вы семь слов, которые заставят женщину в вас влюбиться?

Я посмотрел на него, ожидая, что он уточнит вопрос. Видя, что Элодин молчит, я ответил только:

— Нет.

— А они существуют! — заверил меня Элодин и с довольным видом откинулся на спинку кресла. — Магистр лингвистики? — он кивнул ректору.

— Ну, похоже, это охватывает почти весь курс, — сказал ректор, как будто разговаривая сам с собой. У меня возникло ощущение, что его что-то выбило из колеи, только он слишком сдержан, чтобы я мог определить, что именно. — Вы не будете против, если я задам несколько вопросов менее академического свойства?

Поскольку выбора у меня не было, я кивнул.

Он смерил меня долгим взглядом, который длился едва ли не несколько минут.

— Почему все-таки Абенти не дал вам рекомендательного письма?

Я замялся. Не все странствующие актеры столь респектабельны, как наша труппа, так что неудивительно, что не все относятся к ним с уважением. Однако я подозревал, что врать будет не самым разумным выходом.

— Он покинул мою труппу три года тому назад. С тех пор я с ним больше не виделся.

Я увидел, как каждый из магистров уставился на меня. Я буквально слышал, как они производят в уме подсчеты: сколько ж мне тогда было.

— Ну, право слово! — с отвращением бросил Хемме и сделал движение, словно собирался встать.

Ректор бросил на него мрачный взгляд, заставив его умолкнуть.

— Почему вы хотите поступить в университет?

Я застыл как громом пораженный. Это был единственный вопрос, к которому я был совершенно не готов. Ну что мне им сказать? «Десять тысяч книг. Ваши архивы. Мне в детстве снилось, как я сижу там и читаю». Да, это правда, но звучит по-детски. «Я мечтаю отомстить чандрианам». Чересчур пафосно. «Хочу стать таким могущественным, чтобы никто и никогда больше не мог сделать мне больно». Нет, слишком пугающе…

Я поднял взгляд на ректора и осознал, что молчу уже довольно долго. Не в силах придумать ничего другого, я пожал плечами и сказал:

— Не знаю, сэр. Подозреваю, это одна из тех вещей, которые мне предстоит узнать.

Взгляд у ректора сделался довольно странный, однако он отмел это в сторону и спросил:

— Вы ничего не хотите добавить?

Этот вопрос он задавал и прочим экзаменуемым, однако ни один из них этой возможностью не воспользовался. Вопрос выглядел почти риторическим: ритуальная реплика перед тем, как магистры примутся обсуждать, какую плату назначить студенту.

— Да, спасибо, — сказал я, удивив ректора. — Помимо приема в университет, я хотел бы попросить о еще одном одолжении.

Я перевел дух, взял дыхание, дождался, пока их внимание сосредоточится на мне.

— Мне потребовалось почти три года, чтобы сюда попасть. Быть может, я выгляжу слишком юным, но я вполне достоин здесь учиться, не меньше, если не больше, чем какой-нибудь дворянский сынок, не способный даже на вкус отличить соль от цианида.

Я выдержал паузу.

— Однако на данный момент в кошельке у меня две йоты, и добыть еще денег мне абсолютно негде. Все, что можно было продать, я уже продал.

Если вы назначите мне плату больше, чем две йоты, я не смогу здесь учиться. Если вы назначите мне меньше — я буду заниматься каждый день, а каждую ночь буду делать все, что нужно, чтобы тут прожить. Я стану ночевать на улице или в хлеву, стану мыть посуду за кухонные объедки, стану просить подаяния, чтобы купить перьев. Я буду делать все, все что угодно!

Последние слова я произнес с жаром, почти выкрикнул.

— Но если вы примете меня бесплатно и дадите мне три таланта, чтобы я мог прожить и купить все, что нужно, чтобы учиться как следует, вы получите такого студента, подобного которому вы прежде никогда не видели!

На несколько секунд воцарилась тишина, прерванная громовым хохотом Килвина.

— Ха!!! — прогремел он. — Если бы хоть один студент из десяти обладал половиной его жара, мне бы пришлось преподавать кнутом и табуреткой вместо мела и грифельной доски!

Он с размаху хлопнул рукой по столу.

Все оживились и заговорили разом, всякий на свой лад. Ректор слегка махнул мне рукой, и я воспользовался случаем и сел на стул, стоявший на краю круга света.

Мне показалось, что обсуждение длилось довольно долго. Впрочем, мне бы даже две-три минуты показались вечностью сейчас, когда я сидел, а компания старцев решала мою судьбу. Кричать никто не кричал, но руками размахивали изрядно, в первую очередь магистр Хемме, который, судя по всему, невзлюбил меня не меньше, чем я его.

Если бы я хоть мог слышать, что они говорят, — еще бы куда ни шло, но даже я, со своим тонким слухом опытного шпиона, не мог разобрать, о чем идет речь.

Потом все вдруг умолкли, и ректор посмотрел в мою сторону и сделал знак подойти.

— Да будет записано, — официально произнес он, — что Квоут, сын…

Он сделал паузу и вопросительно посмотрел на меня.

— Арлидена! — подсказал я. Имя звучало странно спустя все эти годы. Магистр Лоррен обернулся в мою сторону и снова моргнул.

— …Сын Арлидена, принят в университет для продолжения образования сорок третьего средня. Он будет принят в число членов арканума, как только сумеет доказать, что овладел основными принципами симпатии. Официальным поручителем является некто Килвин, магистр артефактов. Плата за обучение назначена в размере минус трех талантов.

Огромный мрачный груз обрушился на меня. Три таланта для меня были все равно что все сокровища земные — у меня было ровно столько же шансов заработать их до начала четверти. Подрабатывая на кухне и бегая с поручениями, я смогу накопить такие деньги разве что за год, и то если повезет.

Я отчаянно надеялся, что, может быть, успею наворовать нужную сумму. Но я понимал, что это крайний выход, именно что от отчаяния. Людям, у которых водятся такие деньги, обычно хватает ума не носить их в кошельке, привешенном к поясу.

Я даже не заметил, что магистры уже встали из-за стола, пока один из них не подошел ко мне. Я поднял глаза и увидел, что в мою сторону направляется магистр архивов.

Лоррен был даже выше, чем я думал: больше шести с половиной футов. Длинное лицо и руки придавали ему такой вид, будто его вытянули в длину. Увидев, что я обратил на него внимание, он спросил:

— Вы говорили, что вашего отца звали Арлиденом?

Спросил он об этом очень спокойно, без тени сожаления или извинения в тоне. Я внезапно разозлился. Сначала лишил меня всякой надежды попасть в университет, а теперь подходит и спрашивает про моего покойного отца так невозмутимо, как будто здоровается!

— Да, — сухо ответил я.

— Арлиден-бард?

Отец всегда думал о себе как о странствующем актере. Он себя никогда не называл ни «бардом», ни «менестрелем». И то, что о нем говорят как о барде, рассердило меня еще сильнее — если это было возможно. Так что ответить я не соизволил — только кивнул, коротко и резко.

Если Лоррен и счел мой ответ неучтивым, он этого ничем не показал.

— Я хотел знать, в какой труппе он выступает.

Тут мое хрупкое терпение лопнуло.

— Ах, вы хотели знать?! — сказал я со всей едкостью, на какую был способен мой язык, отточенный в бродячей труппе. — Ну, хотите и дальше! Мне-то теперь никакие знания не светят. Думаю, что и вы способны пережить то, что вы чего-то не знаете. Вот когда я вернусь, заработав эти несчастные три таланта, попробуйте спросить у меня снова!

И свирепо зыркнул на него, как будто хотел испепелить его взглядом.

Лоррен, можно сказать, почти никак не отреагировал. Я только потом узнал, что дожидаться от магистра Лоррена какой-нибудь реакции — все равно что дожидаться, когда тебе подмигнет каменный столб.

Сперва он выглядел слегка озадаченным, потом чуточку растерянным, и, наконец, когда я уставился на него исподлобья, он чуть заметно улыбнулся и молча протянул мне лист бумаги.

Я развернул его и прочел:

«Квоут. Весенняя четверть. Плата за обучение: -3 тлн.». Минус три таланта! Ну да, конечно!

Я испытал неимоверный прилив облегчения. Оно сбило меня с ног, точно накатившая морская волна. Я сел на пол и разрыдался.

Глава 37

С сияющим взором

Лоррен вел меня через двор.

— Ну да, о том, собственно, в основном и шла речь, — объяснял он бесстрастным, как камень, тоном. — Вам же следовало назначить плату. Бесплатно никого не принимают.

Я успел взять себя в руки и извиниться за свое безобразное поведение. Лоррен спокойно кивнул и предложил проводить меня к казначею, чтобы избежать недоразумений с моей «платой за обучение».

— После того как было решено принять вас на предложенных вами условиях, — Лоррен сделал небольшую, но внушительную паузу, заставив меня предположить, что это было не так просто, как кажется, — возникла проблема с тем, что у нас еще не бывало подобных прецедентов. Денег поступающим студентам до сих пор ни разу не выдавали. — Он снова выдержал паузу. — Довольно необычная ситуация.

Лоррен привел меня в другое каменное здание, провел по коридору, спустился по лестнице.

— Добрый день, Рием.

Казначей был пожилой, раздражительный человек, сделавшийся еще раздражительней, как только он обнаружил, что это он должен выдать мне деньги, а не я ему. Я получил свои три таланта, и магистр Лоррен увел меня из здания.

Я вспомнил кое о чем и полез в карман, радуясь случаю сменить тему разговора.

— У меня тут расписка из «Рваного переплета».

Я протянул ему клочок бумаги, гадая, что подумает хозяин лавки, когда за книжкой, которую продал ему чумазый уличный мальчишка, явится университетский магистр архивов.

— Магистр Лоррен, я очень ценю, что вы взяли на себя это дело, и, надеюсь, вы не сочтете меня неблагодарным, если я попрошу еще об одной услуге…

Лоррен взглянул на расписку, сунул ее в карман и пристально посмотрел на меня… Хотя нет, не пристально. И не вопросительно. На его лице вообще не было выражения, никакого. Ни любопытства. Ни раздражения. Ничегошеньки. Если бы его взгляд не сфокусировался на мне, я бы мог подумать, что он забыл о моем существовании.

— Что ж, просите, — сказал он.

— Эта книга… Это все, что у меня осталось от… от того времени моей жизни. Мне бы очень хотелось когда-нибудь ее у вас выкупить, когда деньги будут.

Он кивнул все с тем же непроницаемым видом:

— Это можно устроить. И не тревожьтесь о ее сохранности. Она будет храниться так же бережно, как и любая книга в архивах.

Лоррен поднял руку, подзывая проходившего мимо студента.

Белобрысый парень остановился и нервно подошел к нам. Исходя почтением, он приветствовал магистра архивов кивком, который был весьма похож на поклон:

— Да, магистр Лоррен?

Лоррен указал своей длинной рукой на меня:

— Симмон, это Квоут. Ему надо помочь сориентироваться, записаться на занятия и так далее. Килвин хочет, чтобы он ходил на артефакцию. В остальном решайте сами. Возьметесь?

Симмон снова кивнул и откинул с глаз челку:

— Да, сэр!

И Лоррен, не говоря больше ни слова, повернулся и ушел прочь. Он шагал размашисто, и черная мантия магистра развевалась у него за спиной.

Симмон был молод для студента, хотя все равно на пару лет постарше меня. Он был выше меня ростом, но физиономия у него была все еще мальчишеская, и держался он застенчиво, как подросток.

— Ты уже нашел, где жить будешь? — спросил он у меня, когда мы пошли дальше. — Комнату в гостинице или еще что-нибудь?

Я покачал головой:

— Я только сегодня приехал. И пока не задумывался ни о чем, кроме того, чтобы сдать экзамены.

Симмон хихикнул:

— Ну да, я знаю, каково это. Я до сих пор весь потом обливаюсь в начале каждой четверти.

Он указал налево, в сторону широкой аллеи, обсаженной деревьями.

— Тогда сперва в «конюшни»!

Я остановился.

— У меня довольно туго с деньгами, — признался я. Я и не рассчитывал снять себе комнату. Я уж привык жить на улице, и понимал, что свои три таланта мне надо поберечь на одежду, еду, бумагу и плату за будущую четверть. Две четверти подряд на щедрость магистров рассчитывать не приходилось.

— Что, экзамены сдал хуже, чем рассчитывал, ага? — сочувственно сказал Симмон, взяв меня под руку и увлекая к очередному серому университетскому зданию. Оно было высотой в три этажа, со множеством окон и имело несколько крыльев, которые расходились, подобно лучам, от центральной части. — Ладно, не переживай. Я в первый раз перепсиховал до уссачки. Ну, почти.

— Да нет, экзамены-то я сдал не так уж плохо, — сказал я, внезапно отчетливо ощутив вес трех талантов у себя в кошельке. — Только я, кажется, оскорбил магистра Лоррена. Он держался несколько…

— Холодно? — спросил Симмон. — Отстраненно? И слегка смахивал на каменную колонну, да? — Он расхохотался. — Да Лоррен всегда такой! Ходят слухи, что Элкса Дал обещал десять золотых марок любому, кто его рассмешит.

— А-а! — я почувствовал себя немного лучше. — А то уж с ним-то мне меньше всего хотелось бы поссориться. Я рассчитываю много времени проводить в архивах.

— Ты, главное, с книгами аккуратно обращайся, и все будет в порядке. Обычно ему все безразлично, но о книгах он очень заботится. — Симмон вскинул брови и покачал головой:

— Просто как медведица о медвежатах! На самом деле, я предпочел бы иметь дело с медведицей, чем с магистром Лорреном, который поймает меня на загибании страниц.

Симмон пнул камушек, который покатился по мостовой.

— Ну, в общем, можешь поселиться в «конюшнях». За талант получишь койку и талоны на питание на всю четверть. — Он пожал плечами. — Ничего особенного, конечно, но все-таки крыша над головой. За два таланта получишь комнату на двоих, за три — отдельную комнату.

— А что за талоны на питание?

— Кормить будут три раза в день, в столовке.

Он указал на длинное здание с покатой крышей, стоящее на другой стороне лужайки.

— Кормят не так уж плохо, главное, не думать, откуда все это взяли.

Я быстро прикинул в уме. Талант за два месяца еды и крышу над головой — это было лучшее, на что я вообще мог рассчитывать. Я улыбнулся Симмону:

— Похоже, это то, что надо!

Симмон кивнул и отворил дверь в «конюшни»:

— Ну, значит, бери койку. Пошли, найдем старосту, пусть он тебя зарегистрирует.

Студенты, не входящие в арканум, жили на пятом этаже восточного крыла «конюшен», дальше всего от умывален на первом этаже. Условия были такие, как и говорил Сим: ничего особенного. Однако же простыни на узкой кровати были чистые, а в ногах стоял сундук с замком, куда можно было сложить мои скудные пожитки.

Все нижние койки были уже заняты, поэтому я занял верхнюю в дальнем углу комнаты. Посмотрев в одно из узких окон со своей верхней койки, я вспомнил свое тайное укрытие на крыше в Тарбеане. Это сходство странным образом успокаивало.

На обед дали миску горячей картофельной похлебки, бобы, узкие полоски жирного бекона и свежий черный хлеб. Длинные деревянные столы в столовой были заняты почти наполовину, за ними сидело человек двести студентов. Столовая была заполнена негромким гулом голосов, прерываемым взрывами смеха, и металлическим скрежетом ложек и вилок по жестяным тарелкам.

Симмон провел меня в угол большого зала. Увидев нас, еще двое студентов подняли головы.

Симмон одной рукой указал на меня и поставил на стол свой поднос.

— Прошу любить и жаловать, это Квоут! Наш зеленый-презеленый первочетвертник.

Он по очереди указал на обоих студентов:

— Вот, Квоут, это худшие студенты, что только есть в аркануме: Манет и Вилем.

— А мы уже знакомы, — сказал Вилем. Это был тот самый черноволосый сильдиец из архивов. — Так ты действительно на экзамены собирался? — сказал он с легким удивлением. — А я-то думал, ты мне фальшивый медяк впариваешь! — Он протянул мне руку: — Добро пожаловать!

— Тейлу и его присные! — буркнул Манет, смерив меня взглядом. Он был не моложе лет пятидесяти, с буйной шевелюрой и седеющей бородой. Вид у него был слегка встрепанный, как будто он всего несколько минут как встал с кровати. — Это что, я такой старый, каким себя чувствую? Или он такой молодой, каким выглядит?

— И то и другое! — весело отвечал Симмон, садясь за стол. — Вот, Квоут, этот Манет провел в аркануме больше времени, чем мы оба, вместе взятые!

Манет фыркнул:

— Бери выше! Я в аркануме провел больше времени, чем вы все на свете живете!

— Ага, и до сих пор всего лишь э-лир, — заметил Вилем. С его густым сиарским акцентом было непонятно, язвит он или всерьез говорит.

— И весьма тем доволен! — серьезно отвечал Манет. — А вы, мальчишки, еще пожалеете, если продвинетесь выше. Уж поверьте моему опыту. Хлопот больше и плата за учение выше, только и всего.

— Мы, Манет, хотим гильдеры получить, — сказал Симмон. — И, желательно, еще при этой жизни.

— Да от гильдера вашего тоже проку мало! — сказал Манет, отламывая кусок хлеба и макая его в похлебку. Разговор звучал непринужденно, и я подозревал, что ведут они его далеко не впервые.

— Ну и сколько у тебя? — с нетерпением спросил Симмон у Вилема.

— Семь и восемь, — буркнул Вилем.

Симмон, похоже, удивился:

— Господи помилуй, что случилось? Ты кого-то из них стукнул?

— В расчетах запутался, — угрюмо объяснил Вилем. — А Лоррен меня спросил про влияние субинфеодации на курс модеганской валюты. Килвину пришлось мне переводить. И все равно я не сумел ответить.

— Душа моя рыдает о тебе! — беспечно ответил Сим. — Ничего, ты меня обходил две четверти подряд. Должен же я был когда-то отыграться! У меня в этой четверти пять талантов ровно!

Он протянул руку.

— Раскошеливайся!

Вилем полез в карман и протянул Симу медную йоту.

Я взглянул на Манета:

— А ты в этом участвуешь?

Лохматый фыркнул и покачал головой.

— Им со мной не тягаться! — ответил он с набитым ртом.

— Ну-ка, ну-ка! — вздохнул Симмон. — И сколько ж с тебя в этой четверти?

— Один и шесть! — ответил Манет с волчьей ухмылкой.

Я заговорил прежде, чем кому-нибудь пришло в голову поинтересоваться, какую плату назначили мне.

— А я слышал, что кому-то назначили плату в тридцать талантов! Такое часто бывает?

— Нечасто, до тех пор пока тебе хватает ума не высовываться! — пробурчал Манет.

— Только знати, — ответил Вилем. — Этим краэмовым ублюдкам, которым тут и учиться-то незачем. По-моему, они нарочно стараются уплатить побольше, чтобы жаловаться на это во всеуслышание.

— А я не против, — сказал Манет. — Пусть себе платят. А с меня пусть берут поменьше.

Я вздрогнул — кто-то с размаху брякнул свой поднос на другую сторону стола.

— Я так понимаю, вы обо мне?

Хозяин подноса был голубоглаз, хорош собой, с аккуратно подстриженной бородкой и высокими скулами модеганца. Одежда на нем была неброских, но сочных цветов. На бедре висел кинжал с филигранной рукоятью. Первый человек с оружием, которого я встретил в университете.

— Совой?! — изумился Симмон. — А ты-то что тут делаешь?

— Сам удивляюсь, — Совой взглянул на лавку. — А что, стульев нормальных тут не бывает?

Он уселся. Каждое его движение являло собой странное сочетание непринужденной изысканности и напряжения от уязвленного достоинства.

— Великолепно! Еще немного — и я стану есть с деревянной тарелки, кидая кости собакам через плечо.

— Через левое плечо, ваше высочество! — ухмыльнулся Манет, набивший рот хлебом. — Так требует этикет!

Совой сердито сверкнул глазами, но, прежде чем он успел что-нибудь сказать, Симмон спросил:

— Ну а что случилось-то?

— Мне назначили плату в шестьдесят восемь стрелаумов! — негодующе сообщил Совой.

— А это много? — растерялся Симмон.

— Да. Много, — ядовито отвечал Совой. — А главное, ни за что! На вопросы я ответил. Это просто вредность, чистая и неприкрытая! Мандраг меня не любит. И Хемме тоже. К тому же всякий знает, что из дворян выжимают вдвое больше, чем из вас. Нас выдаивают досуха.

— Ну вон Симмон же дворянин, — возразил Манет, указывая ложкой. — И ничего, обходится как-то.

Совой шумно фыркнул носом:

— Симмонов папаша — бумажный герцог, который кланяется жестяному корольку в Атуре! У рысаков моего отца родословные длиннее, чем у половины вашей атуранской знати.

Симмон слегка напрягся у себя на лавке, но глаз от тарелки не поднял.

Вилем развернулся к Совою, его черные глаза сделались жесткими. Но он не успел ничего сказать — Совой сник, потер лицо ладонью.

— Прости, Сим. Мой дом и род к твоим услугам. Просто… я рассчитывал, что в этой четверти станет лучше, а стало еще хуже. Мое содержание не покроет даже платы за учебу, а в долг мне больше никто не дает. Ты представляешь, как это унизительно? Пришлось отказаться от номера в «Золотом пони». Я теперь живу на третьем этаже «конюшен». Еще немного — и мне пришлось бы поселиться в комнате на двоих! Что сказал бы мой батюшка, если бы он узнал?

Симмон сидел с набитым ртом, поэтому пожал плечами и махнул ложкой, давая понять, что он, мол, не в обиде.

— Ну, может, тебе стало бы попроще жить, если бы ты не ходил разряженным, как павлин, — посоветовал Манет. — Снял бы шелка-то свои, когда на экзамен идешь.

— Ах вот как, да?! — снова вспылил Совой. — Я, значит, унижаться должен? Может, мне еще голову пеплом посыпать? В рубище облачиться?

Чем сильнее он злился, тем заметнее становился его певучий акцент.

— Нет уж! Они никто ничем меня не лучше! Я перед ними кланяться не стану!

За столом воцарилось неловкое молчание. Я обратил внимание, что очень многие за соседними столами следят за представлением.

— Хюльта тиам! — продолжал Совой. — До чего же мне все тут опостылело! Погода у вас дикая и некультурная. Религия варварская и чопорная. Шлюхи несносно невежественны и не умеют себя вести. И языку вашему недостает тонкости, чтобы выразить, как здесь все ужасно…

Голос Совоя звучал все тише, под конец начало казаться, будто он разговаривает сам с собой.

— Мой род восходит на пятьдесят поколений назад, моя кровь древнее дерева и камня! И вот до чего я докатился!

Он уронил голову на руки, глядя в свой жестяной поднос.

— Черный хлеб! О боги вездесущие, человеку положено есть пшеницу!

Я наблюдал за ним, пережевывая кусок свежего черного хлеба. Хлеб был чудесный.

— Не понимаю, о чем я думал! — сказал вдруг Совой, вскочив на ноги. — Я этого не вынесу!

И вихрем умчался прочь, бросив поднос на столе.

— Ну, вот тебе наш Совой, — сказал мне Манет как ни в чем не бывало. — Довольно славный малый, хотя обычно он не ужирается так, как сегодня.

— Модеганец, да?

Симмон расхохотался:

— Модеганистей не бывает!

— Зачем ты его дразнишь? — сказал Вилем Манету. Из-за сильного акцента мне трудно было понять, упрекает он старшего студента или нет, но на смуглой сильдийской физиономии явственно отражался укор. Я подозревал, что Вилем, будучи иностранцем, сочувствует Совою, которому трудно приноровиться к языку и культуре Содружества.

— Да уж, нелегко ему приходится! — согласился Симмон. — Помните, когда ему пришлось уволить своего лакея?

Манет, не прекращая жевать, обеими руками сделал вид, будто играет на скрипке. И закатил глаза — никакого сочувствия его лицо не выражало.

— На этот раз ему пришлось продать свои перстни, — добавил я. Вилем, Симмон и Манет обернулись и уставились на меня с любопытством. — У него такие бледные полосочки на пальцах, — пояснил я, показывая на своей руке.

Манет смерил меня пристальным взглядом:

— Ты гляди! А новичок-то наш толковый малый! — Он обернулся к Вилему с Симмоном. — Эй, парни, предлагаю пари! Ставлю две йоты на то, что наш юный Квоут попадет в арканум еще до конца своей третьей четверти.

— Третьей четверти? — удивленно переспросил я. — А мне говорили, что надо всего лишь доказать, что я овладел основными принципами симпатии!

Манет мягко улыбнулся:

— Это всем говорят. Принципы симпатии — это всего лишь один из предметов, которые надо одолеть, прежде чем тебя сделают э-лиром.

Он выжидательно посмотрел на Вилема с Симом:

— Ну как? Две йоты?

— Ну, я готов поспорить, — Вилем улыбнулся мне слегка виновато. — Ты не обижайся. Я готов рискнуть.

— Ну а что ты изучать будешь? — спросил Манет, когда они пожали друг другу руки.

Вопрос застал меня врасплох.

— Все, наверное…

— Ну прям как я тридцать лет назад! — хмыкнул Манет. — Ну а начнешь-то с чего?

— С чандриан, — ответил я. — Мне хотелось бы как можно больше узнать о чандрианах.

Манет нахмурился, потом разразился хохотом:

— Ладно, ладно, все нормально! Сим, вон, изучает фейри и эльфов. Вил верит во всех этих дурацких сильдийских небесных духов, и все такое. — Он издал нелепое фырканье. — Да я и сам увлекаюсь бесами и шатунами!

Я почувствовал, как щеки у меня вспыхнули от стыда.

— Тело Господне, Манет! — перебил его Сим. — Какая муха тебя укусила?

— Я только что поставил две йоты на парня, который хочет изучать детские сказки! — буркнул Манет, тыкая вилкой в мою сторону.

— Он же имел в виду фольклор. Все вот это.

Вилем обернулся ко мне:

— Ты в архивах собираешься заниматься, да?

— Ну да, и фольклор тоже! — поспешно согласился я, стараясь спасти лицо. — Я хочу выяснить, соответствуют ли народные сказки разных культур Теккамовой теории нарративной септагии.

Сим снова обернулся к Манету:

— Видал? Чего ты сегодня дерганый такой? Ты когда спал последний раз, а?

— Не надо со мной разговаривать таким тоном! — проворчал Манет. — Я ж прикорнул на несколько часов прошлой ночью.

— Прошлой ночью — это когда? — не отставал Сим.

Манет помолчал, глядя в тарелку.

— На поверженье?

Вилем покачал головой и что-то пробормотал на сиарском.

Симмон, похоже, пришел в ужас.

— Манет, вчера же было возжиганье! Ты что, двое суток вообще не спал?

— Ну, может, и да, — неуверенно ответил Манет. — Я каждый раз теряю ход времени, когда у нас экзамены. Занятий же нет. И я выбиваюсь из графика. А потом, я застрял в фактной, у меня там проект…

Он умолк, потер лицо руками, посмотрел на меня:

— Ну да, ребята правы. Я сейчас немного не в себе. Септагия Теккама, фольклор и все такое… На мой взгляд, чересчур заумно, но тоже дело. Изучай на здоровье. Я не хотел тебя обидеть.

— Да я и не обиделся! — беспечно ответил я и кивнул в сторону Совоева подноса. — Подвиньте его сюда, а? Если наш аристократический отпрыск не вернется, я, пожалуй, хлебушек-то его приберу…

После того как Симмон сводил меня записаться на занятия, я отправился в архивы. Мне не терпелось их увидеть после того, как я столько лет об этом мечтал.

Когда я вошел в архивы на этот раз, за столом сидел молодой дворянин, постукивая пером по клочку бумаги, который был весь исписан и исчеркан. Когда я подошел, он нахмурился и вычеркнул еще одну строчку. От его ослепительно-белой рубашки и камзола дорогой, ярко-синей ткани так и разило деньгами. У той части меня, что еще недавно бродила по Тарбеану, так и зачесались руки срезать у него кошелек.

Он еще немного постучал пером и наконец отложил его со вздохом, выражающим крайнее раздражение.

— Имя! — бросил он, не поднимая глаз.

— Квоут.

Он пролистал книгу, отыскал нужную страницу и нахмурился.

— Тебя нет в книге.

Он мельком поднял взгляд на меня, нахмурил брови и снова взялся за стихотворение, над которым трудился. Обнаружив, что уходить я не собираюсь, он помахал пальцами, словно жука стряхивал:

— Давай, давай, проваливай!

— Я только что…

Молодой человек снова отложил перо.

— Послушай, — сказал он с расстановкой, словно разговаривал с недоумком, — тебя нет в книге, — и он подчеркнуто указал обеими руками на конторскую книгу. — Туда тебе нельзя, — он указал на двери, ведущие в архивы. — Все.

— Я только что сдал экзамены…

Он всплеснул руками:

— Ну, тогда тебя, конечно же, нет в книге!

Я выудил из кармана записку о приеме в университет.

— Вот, магистр Лоррен мне это дал лично!

— Да пусть бы он тебя хоть на закорках приволок! — сказал парень, демонстративно обмакнув перо в чернильницу. — Хватит отнимать у меня время! Я занят.

— Отнимать время у тебя? — переспросил я. Мое терпение наконец лопнуло. — Да ты хоть представляешь, через что я прошел, чтобы сюда попасть?

Молодой дворянин смерил меня взглядом. Лицо у него вдруг сделалось насмешливым.

— Постой, дай угадаю, — сказал он, положив ладони на стол и поднимаясь на ноги. — Ты всегда был самым умным из всех ребятишек у себя в Задрищенске, или как там называется та дыра с одной-единственной шлюхой, откуда ты родом. Ты даже научился читать и считать, ваших деревенщин это просто поразило!

Я услышал, как внешняя дверь у меня за спиной открылась и затворилась, однако молодой дворянин не обратил на это внимания. Он вышел из-за стола и прислонился к нему.

— Твои родители знали, что ты мальчик особенный, они целых два года копили деньги и купили тебе пару башмаков, а еще пошили рубаху из свиной попоны.

Он протянул руку и пощупал ткань моей новой одежды.

— Ты провел в пути несколько месяцев, проехал сотни миль, трясясь в телегах, запряженных мулами! И вот, наконец-то! — он торжественно вскинул руки. — Слава Тейлу и всем ангелам его! Наконец-то ты здесь! С сияющим взором, полный великих надежд!

Я услышал хохот, обернулся и увидел двоих мужчин и девушку, которые вошли, пока он произносил свою тираду.

— Тело Господне, Амброз! Что это ты так разошелся?

— Да все эти проклятые новички! — проворчал Амброз, снова садясь за стол. — Являются сюда, одетые, как из лавки старьевщика, и ведут себя так, будто купили весь университет!

Трое новоприбывших направились к двери с табличкой «Хранение». Они смерили меня взглядом, и я с трудом поборол жаркое смущение, которым меня обдало.

— Ну что, в «Эолиан»-то идем сегодня?

Амброз кивнул:

— Разумеется. К шестому колоколу.

— А что, их ты по книге проверять не будешь? — осведомился я, когда дверь за ними закрылась.

Амброз обернулся ко мне с ослепительной, колючей, нимало не дружеской улыбкой:

— Послушай, я дам тебе маленький бесплатный совет. Там, у себя дома, ты был действительно особенным. А тут ты просто еще один болтливый щенок. Так что будь любезен, обращайся ко мне «ре-лар», ступай в свою конуру и благодари своего языческого бога, которому ты молишься, что мы не в Винтасе. Мы с отцом посадили бы тебя на цепь, как бешеную собаку!

Он пожал плечами:

— Хотя можешь и не уходить. Оставайся! Устрой скандал. Расплачься еще. Или, того лучше, накинься на меня с кулаками. — Он ухмыльнулся. — Я тебя хорошенько вздую и вышвырну за дверь.

Он снова взялся за перо и принялся писать.

Я ушел.

Вы можете подумать, будто эта встреча меня обескуражила. Можете подумать, будто я был разочарован, будто мои детские мечты об университете были разбиты вдребезги.

Ничего подобного! Я почувствовал себя в своей стихии! До сих пор я ощущал себя не в своей тарелке, а тут Амброз в своей неповторимой манере дал мне понять, что между университетом и тарбеанскими улицами особой разницы нет. Не важно, где ты очутился, люди повсюду примерно одни и те же.

К тому же гнев неплохо согревает ночью, а уязвленная гордость порой заставляет творить чудеса!

Глава 38

Симпатия в главном здании

Главное здание было старейшей из всех университетских построек. За многие века оно мало-помалу разрасталось во всех направлениях, вбирая в себя дворики и здания поменьше. Выглядело оно как особо честолюбивая разновидность архитектурной плесени, стремящаяся захватить все доступное ей пространство.

Отыскивать там дорогу было непросто. Коридоры петляли и виляли, неожиданно заканчивались тупиками или вели в обход там, где проще было бы пройти напрямик. На то, чтобы пройти из одной комнаты в другую, могло запросто уйти минут двадцать, хотя их разделяло каких-нибудь пятьдесят футов. Разумеется, опытные студенты знали, где можно срезать путь, через какие мастерские и аудитории пройти, чтобы добраться в нужное место.

Как минимум один дворик был полностью закрыт, и попасть туда было можно, только спустившись через окно. Ходили слухи, что там есть целые комнаты, которые замурованы, и некоторые — прямо со студентами внутри. Поговаривали, что ночами их тени бродят по коридорам, оплакивая свою судьбу и жалуясь, что в столовке плохо кормят.

Мое первое занятие было как раз в главном здании. По счастью, соседи по комнате меня предупредили, что в главном здании трудно ориентироваться, так что я, хоть и заблудился, все равно пришел на лекцию загодя.

Отыскав, наконец, нужную комнату, я с изумлением обнаружил, что она похожа на маленький зрительный зал. Вокруг небольшой сцены полукруглыми ярусами поднимались ряды сидений. В городках покрупнее моя труппа не раз выступала в подобных залах. Эта мысль сразу придала мне уверенности, когда я занял место в заднем ряду.

Наблюдая за тем, как прочие студенты мало-помалу просачиваются в зал, я представлял собой сплошной комок бестолкового возбуждения. Все присутствующие были минимум на несколько лет старше меня. Пока амфитеатр заполнялся нервничающими студентами, я мысленно повторял первые тридцать симпатических связываний. Всего нас было, наверное, человек пятьдесят, так что зал оказался заполнен примерно на три четверти. У некоторых были при себе перья и бумага, и жесткие подложки, на чем писать. У некоторых — восковые таблички. Я ничего не принес, но меня это не особо тревожило. Память у меня всегда была превосходная.

Магистр Хемме вошел в аудиторию, поднялся на сцену и встал за большим каменным столом. В черной магистерской мантии он выглядел внушительно, и не прошло и нескольких секунд, как шепот и шуршание в рядах стихли.

— Так вы, значит, желаете стать арканистами? — сказал он. — Хотите овладеть магией, о которой слышали в сказках? Вы наслушались песен о Таборлине Великом. Ревущая стена пламени, волшебные кольца, плащи-невидимки, мечи, что никогда не тупятся, зелья, позволяющие летать!

Он с отвращением потряс головой.

— Ну что ж, если вы хотите именно этого, можете сразу убираться прочь, потому что тут вы этого не найдете. Такого не бывает!

Тут вошел еще один студент, понял, что опоздал, и торопливо прошмыгнул на свободное место. Однако Хемме его заметил:

— Здравствуйте! Как мило, что вы зашли. Как ваше имя?

— Гел, — нервно ответил парень. — Простите, пожалуйста. Я не сразу нашел…

— Гел, — перебил его Хемме, — зачем вы сюда явились?

Гел разинул рот, потом, наконец, выдавил:

— Принципы симпатии изучать…

— Так вот, я не одобряю, когда на мои занятия кто-то опаздывает. Будьте любезны к завтрашнему дню приготовить доклад о появлении симпатических часов, их отличии от более ранних, менее надежных, часов, основанных на принципе гармонических колебаний, и о том, как это повлияло на аккуратное обращение со временем.

Парень заерзал на сиденье:

— Хорошо, сэр!

Его реакция, похоже, удовлетворила Хемме.

— Ладно. Так что же такое симпатия?

Тут вбежал еще один парень, сжимающий твердую подложку. Он был совсем юн — ну то есть он выглядел всего на пару лет старше меня. Хемме остановил его прежде, чем он успел сесть.

— Здравствуйте, здравствуйте! — сказал он преувеличенно любезным тоном. — С кем имею честь?

— Бэзил, сэр! — Парень неловко застыл в проходе. Я его узнал. Я подглядывал, как он сдавал экзамен.

— А вы, Бэзил, часом, не из Илла? — осведомился Хемме, хищно улыбаясь.

— Нет, сэр!

— А-а! — сказал Хемме с напускным разочарованием. — А то я слышал, будто илльские племена определяют время только по солнцу и потому не имеют представления о настоящей пунктуальности. Но раз уж вы не из Илла, я не вижу причин для вашего опоздания. А вы?

Бэзил молча пошевелил губами, словно собираясь оправдываться, но потом, видимо, передумал:

— Нет, сэр…

— Это хорошо. На завтра можете подготовить доклад об илльском лунном календаре, сопоставив его с куда более точным и цивилизованным атуранским календарем, с которым вы, должно быть, уже знакомы. Садитесь!

Бэзил молча плюхнулся на ближайшее место, словно побитая собака.

Хемме перестал делать вид, будто читает лекцию, и затаился в ожидании новых опоздавших. А потому, когда она робко переступила порог, в зале царило напряженное молчание.

Она была молодая женщина лет восемнадцати. Своего рода диковинка. Соотношение мужчин и женщин в университете было десять к одному.

Когда она вошла, Хемме сразу смягчился. Он сбежал по ступенькам ей навстречу:

— А, дорогая моя! Я даже рад, что мы еще не успели начать нашу сегодняшнюю беседу!

Он взял девушку под локоток и провел к ближайшему свободному месту.

Подобное внимание явно ее смутило:

— Простите, магистр Хемме! Главное здание такое большое, я не рассчитывала…

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь! — добродушно отвечал Хемме. — Главное, что вы наконец-то дошли!

Он заботливо помог женщине разложить бумаги и перья и только потом вернулся на сцену.

Взойдя на нее, Хемме как будто бы собирался наконец начать лекцию. Но перед этим он еще раз посмотрел на девушку:

— Прошу прощения, барышня!

Она была единственной женщиной в аудитории.

— Как я неучтив, право… Как ваше имя?

— Риа…

— Риа, это уменьшительное от «Риан», да?

— Да! — улыбнулась она.

— Ага, Риан, не будете ли вы столь любезны скрестить ноги?

Он попросил об этом таким серьезным тоном, что у аудитории не вырвалось ни единого смешка. Озадаченная Риан положила ногу на ногу.

— Ну вот. Теперь, когда врата ада закрыты, — сказал Хемме прежним, более резким, тоном, — мы можем и начать.

И он принялся читать лекцию. На Риан он до конца занятия внимания больше не обращал. Полагаю, это было непреднамеренное проявление доброты с его стороны.

Лекция длилась долгие два с половиной часа. Я слушал внимательно, не переставая надеяться, что он вот-вот дойдет до чего-нибудь, чего я еще не проходил с Абенти. Но ничего нового я так и не услышал. Я быстро понял, что, хотя Хемме в самом деле излагает принципы симпатии, делает он это на самом-самом примитивном уровне. Ходить на эти занятия мне совершенно не имело смысла.

Когда Хемме распустил студентов, я сбежал вниз и перехватил его по дороге к нижней двери:

— Магистр Хемме!

Он обернулся:

— О да, наш юный гений! А я и не заметил, что вы ко мне ходите. Я не слишком быстро говорил, вы успевали записывать?

Я прекрасно понимал, что отвечать на этот вопрос честно не стоит.

— Нет, сэр, вы очень понятно излагаете основы. Принципы, о которых вы говорили сегодня, несомненно, послужат надежным фундаментом для всех остальных студентов!

Бродячий актер просто обязан быть дипломатом.

Он слегка напыжился, услышав мой комплимент, потом уставился на меня более пристально.

— Остальных студентов? — переспросил он.

— Видите ли, сэр, боюсь, мне эти основы уже известны. Я знаю три закона и четырнадцать следствий. Так же, как и первые девяносто…

— Да-да, понятно, — перебил он. — Я сейчас довольно-таки занят. Побеседуем об этом завтра, перед лекцией!

Он повернулся и стремительно зашагал прочь.

Ну, полкаравая лучше, чем совсем ничего. Я пожал плечами и направился в архивы. Если уж мне не суждено ничему научиться на лекциях Хемме, пора заняться самообразованием!

Когда я пришел в архивы на этот раз, за столом сидела молодая женщина ослепительной красоты: с длинными черными волосами и прозрачными, сияющими глазами. Да уж, это куда лучше Амброза!

Я подошел к столу. Она улыбнулась:

— Как тебя зовут?

— Квоут, — ответил я. — Сын Арлидена.

Она кивнула и принялась листать конторскую книгу.

— А тебя? — спросил я, чтобы заполнить паузу.

— Фела, — ответила она, не поднимая глаз. Потом кивнула и ткнула пальцем в книгу. — Вот он ты, проходи.

Из прихожей дальше вели две пары двустворчатых дверей, одна была обозначена «Хранение», вторая — «Читальня». Не зная, в чем разница, я направился к той, над которой было написано «Хранение». Мне хотелось именно туда. Туда, где хранятся все эти книги. Тысячи книг. Бесконечные ряды шкафов…

Я уже успел взяться за ручку, но тут Фела меня окликнула:

— Извини, ты ведь первый раз тут, да?

Я кивнул, не отпуская дверную ручку. Я ведь уже так близко! Что же случится на этот раз?

— В хранение можно только членам арканума, — виновато объяснила Фела. Она встала, вышла из-за стола и подошла к другим дверям.

— Давай я тебе все покажу.

Я нехотя отпустил ручку и последовал за ней.

Фела обеими руками отворила тяжелую деревянную створку. За ней обнаружился просторный зал с высоким потолком, уставленный длинными столами. За столами там и сям сидели и читали около дюжины студентов. Зал был ярко освещен ровным светом десятков симпатических ламп.

Фела наклонилась ко мне и вполголоса принялась объяснять:

— Это главный читальный зал. Тут есть все необходимые книги, которые требуются для большинства основных курсов.

Она приперла дверь ногой и указала вдоль стены на длинный ряд полок, в которых стояло сотни три-четыре книг. Больше книг, чем я прежде видел в одном месте.

Фела продолжала, все так же вполголоса:

— Тут положено соблюдать тишину. Разговаривать только шепотом.

Я обратил внимание, что тишина в зале царит почти противоестественная.

— Если тебе нужна книга, которой нет в зале, можно подать заказ на вон тот стол. Они найдут книгу и принесут тебе.

Я обернулся, чтобы о чем-то спросить, и только тут заметил, как близко она стоит. До сих пор я даже не обращал внимания на то, что одна из самых привлекательных женщин в университете стоит в каких-то шести дюймах от меня — это многое говорит о том, насколько я был без ума от архивов.

— А много ли времени обычно уходит на то, чтобы найти книгу? — тихо спросил я, стараясь не пялиться на нее в упор.

— По-разному, — она откинула за спину свои длинные черные волосы. — Иногда мы больше заняты, иногда меньше. Некоторые умеют быстро находить нужные книги, некоторые нет.

Она пожала плечами, и несколько прядей волос снова упало вперед, коснувшись моей руки.

— Обычно не больше часа.

Я кивнул. Я был разочарован тем, что не могу просмотреть все архивы, но все равно был в восторге от того, что попал сюда. Опять же, полкаравая лучше, чем ничего.

— Спасибо, Фела.

Я переступил порог, она отпустила дверь, и дверь затворилась у меня за спиной.

Однако Фела тут же появилась снова.

— Да, и последнее! — вполголоса сказала она. — Ну, то есть это само собой разумеется, но ты же тут первый раз… — Лицо ее сделалось очень серьезным. — Отсюда книги выносить нельзя. Ни одна книга не должна покидать пределы архивов.

— Ну да, конечно! — сказал я. — Само собой!

Я этого не знал.

Фела улыбнулась и кивнула:

— Ну, я просто на всякий случай. А то пару лет назад был у нас юный джентльмен, который привык таскать книжки из отцовской библиотеки. Я до того ни разу не видела, чтобы Лоррен хотя бы нахмурился или повысил голос. Но когда он поймал этого парня на улице с одной из своих книг…

Девушка покачала головой, словно у нее не было слов, чтобы описать, что она видела.

Я попытался представить себе высокого, мрачного магистра рассерженным, но у меня ничего не вышло.

— Спасибо, что предупредила!

— Не за что.

И Фела вернулась в вестибюль.

Я подошел к столу, который она мне указала.

— Как мне заказать книгу? — вполголоса спросил я у скриба.

Он показал мне большой журнал, наполовину заполненный именами студентов и их запросами. Часть запросов представляла собой конкретные книги, по заглавию либо по автору, другие — просто заказы на информацию по какому-то вопросу. Мне бросился в глаза один пункт: «Бэзил — илльский лунный календарь, история атуранского календаря». Я окинул взглядом зал и увидел юношу с лекции Хемме, который корпел над книгой, делая выписки.

Я написал: «Квоут — история чандриан, сообщения о чандрианах и их знаках: черные глаза, синий огонь и т. д.».

Потом я подошел к полкам и принялся проглядывать книги. Одну или две я знал по своим занятиям с Беном. Единственными звуками, нарушавшими тишину, были скрип перьев по бумаге или тихий, точно взмах крыла, шелест переворачиваемых страниц. Эта тишина меня не тревожила, а наоборот, почему-то успокаивала. Позднее я узнал, что это место называется «усыпальня», из-за царящей там гробовой тишины.

Наконец на глаза мне попалась книга, озаглавленная «Брачные повадки дракка обыкновенного», я взял ее и отнес на один из столов для чтения. Выбрал я ее потому, что на обложке у нее был вытиснен довольно выразительный дракон, но, взявшись читать, я обнаружил, что это научное исследование нескольких распространенных мифов.

Я был на середине вступительной статьи, в которой объяснялось, что мифы о драконах, по всей вероятности, основаны на куда более обыденном дракке, когда за плечом у меня объявился скриб.

— Квоут?

Я кивнул, и он протянул мне тоненькую книжечку в синей матерчатой обложке.

Открыв книжечку, я немедленно разочаровался. Это был сборник сказок. Я полистал его, надеясь отыскать что-то полезное, но это все были слащавые приключенческие истории, предназначенные для того, чтобы забавлять детишек. Ну, знаете, те, в которых отважный сирота обводит вокруг пальца чандриан, добывает себе богатство, женится на принцессе и живет счастливо до конца своих дней.

Я вздохнул и закрыл книжку. Ну, отчасти я этого и ждал. Ведь пока чандрианы не убили мою семью, я и сам думал, будто это всего лишь детские сказки. Нет, такие изыскания мне ничего не дадут…

Я подошел к столу, надолго задумался и наконец вписал в журнал новую строку: «Квоут — история ордена амир. Происхождение амир. Обычаи амир». Тут строчка кончилась, и я, вместо того чтобы перейти на следующую, посмотрел на сидящего за столом скриба.

— В общем, все об амир, — сказал я. — Все, что есть.

— Мы тут сейчас немножко заняты, — сказал он, указывая на зал. С тех пор как я пришел, в зале набралось еще около дюжины студентов. — Но, как только получится, мы тебе что-нибудь подберем.

Я вернулся за стол, еще немного полистал детскую книжку, потом снова взялся за бестиарий. На этот раз ждать пришлось куда дольше, и я успел узнать о странной летней спячке, в которую впадают сусквинианы, к тому времени как меня легонько потрогали за плечо. Я обернулся, ожидая увидеть скриба с охапкой книг, или, может быть, Бэзила, подошедшего поздороваться, и с изумлением увидел магистра Лоррена, который возвышался надо мной в своей черной магистерской мантии.

— Идемте, — тихо сказал он и сделал мне знак следовать за ним.

Не понимая, в чем дело, я вышел из читального зала вслед за ним. Мы миновали стол скриба, спустились по лестнице и очутились в безликой комнатке, где стояли стол и два стула. В архивах полно было таких комнаток: они назывались «читальными норками» и были устроены для того, чтобы члены арканума могли спокойно сидеть и заниматься в одиночестве.

Лоррен положил на стол журнал заказов из читальни.

— Я помогал одному из новых скрибов освоиться с обязанностями и обратил внимание на ваш запрос, — сказал он. — Вы интересуетесь чандрианами и амир?

Я кивнул.

— По поручению одного из ваших наставников?

Я подумал было рассказать ему всю правду. Про то, что произошло с моими родителями. Про историю, слышанную в Тарбеане.

Однако реакция Манета на мое упоминание о чандрианах показала мне, что это было бы глупо. Ведь пока я сам не увидел чандриан, я в них не верил. И если бы кто-то заявил, будто видел их, я бы, наверное, решил, что он сумасшедший.

В лучшем случае Лоррен решит, что я не в своем уме, в худшем — что я безмозглый мальчишка. Я внезапно отчетливо осознал тот факт, что нахожусь в одном из столпов цивилизации и разговариваю с университетским магистром архивов.

Это заставило меня взглянуть на вещи в новом свете. Рассказы старика из пивной на Портовой стороне вдруг сделались чем-то далеким и незначительным.

Я покачал головой:

— Нет, сэр. Я просто хотел удовлетворить свое любопытство.

— Любопытство весьма достойно уважения, — монотонно произнес Лоррен. — Быть может, я смогу отчасти удовлетворить ваше любопытство. Амир были частью церкви в те времена, когда Атуранская империя была еще в расцвете сил. Их девиз был «Иваре эним эуге», что примерно переводится как «ради высшего блага». Они были наполовину странствующими рыцарями, наполовину — добровольными стражами порядка. Они обладали правом суда и могли выступать в роли судей как на церковных, так и на светских судах. Все они в той или иной степени обладали особыми привилегиями перед законом.

Большую часть этого я и так уже знал.

— Но откуда они взялись? — спросил я. Это было самое близкое упоминание истории Скарпи, которое я решился себе позволить.

— Возникли из странствующих судей, — ответил Лоррен. — Людей, которые ездили из города в город, принося власть закона в маленькие атуранские городки.

— То есть они происходят из Атура?

Он посмотрел на меня:

— А откуда же еще они могут происходить?

Я не мог заставить себя сказать ему все как есть: что я, основываясь на сказке, рассказанной каким-то стариком, заподозрил, будто корни амир куда глубже Атуранской империи. И что я надеюсь, что они и поныне где-то существуют.

Лоррен принял мое молчание за ответ.

— Небольшой вам совет, — мягко сказал он. — Амир — фигуры весьма впечатляющие. Детьми все мы воображаем себя в роли амир и сражаемся мечами из ивовых прутиков. Для мальчиков естественно увлекаться подобными историями. — Он посмотрел мне в глаза. — Однако же взрослому человеку, да еще арканисту, следует сосредоточиться на сегодняшнем дне. На чем-нибудь более практичном.

Он продолжал, не отводя взгляда:

— Вы молоды. Многие готовы судить о вас, исходя из одного этого факта.

Я набрал было воздуха, но Лоррен поднял руку:

— Я не сужу вас за то, что вы увлекаетесь мальчишескими фантазиями. Просто советую не распространяться об этих фантазиях. — И посмотрел мне в глаза, невозмутимый, как всегда.

Я вспомнил, как обращался со мной Амброз, и кивнул, чувствуя, как кровь бросилась мне в лицо.

Лоррен достал перо и густо перечеркнул мой запрос в журнале.

— Да, я считаю, что любопытство достойно уважения, — сказал он. — Но так думают не все. Мне бы не хотелось, чтобы ваша первая четверть была осложнена подобными вещами. Полагаю, вам и без того будет достаточно сложно.

Я потупился, чувствуя, что чем-то его разочаровал.

— Да, я понял. Спасибо, сэр.

Глава 39

Достаточно веревки

На следующий день я пришел на лекцию Хемме за десять минут до начала и сел в первый ряд. Я надеялся перехватить Хемме до начала занятия и тем избавиться от необходимости отсиживать еще одну лекцию.

Увы, Хемме заранее приходить не стал. Аудитория была уже полна, когда он вошел через нижнюю дверь и поднялся по трем ступенькам, ведущим на деревянную сцену. Он окинул взглядом аудиторию и выцепил меня:

— Ага, наш юный гений! Встаньте-ка, будьте так любезны!

Я встал, не понимая, что происходит.

— У меня для вас для всех приятные новости! — объявил Хемме. — Вот этот вот господин Квоут заверил меня, что он якобы полностью овладел принципами симпатии. Тем самым он предложил прочесть вам сегодня лекцию вместо меня.

Он сделал широкий жест, приглашая меня подняться к нему на сцену. И улыбнулся, не сводя с меня ледяного взгляда:

— Ну-с, господин Квоут?

Разумеется, он издевался. Он рассчитывал, что я тут же плюхнусь на место, смущенный и пристыженный.

Но мне уже доводилось иметь дело с любителями поиздеваться. А потому я поднялся на сцену, пожал ему руку и хорошо поставленным сценическим голосом объявил студентам:

— Я благодарю магистра Хемме за предоставленную мне возможность. Надеюсь, что сумею помочь ему пролить свет на эту чрезвычайно важную тему.

Затеяв свою игру, Хемме уже не мог ее прекратить, не выставив себя дураком. Пожимая мне руку, он бросил на меня взгляд, каким волк смотрит на кошку, загнанную на дерево. Улыбаясь себе под нос, он спустился в зал и занял место в первом ряду, только что оставленное мной. Он был уверен в моем невежестве и готов был продолжать этот фарс.

Мне бы нипочем не сошло это с рук, если бы не два из многочисленных пороков Хемме. Во-первых, его глупость: он не поверил в то, что я сказал ему накануне. А во-вторых, ему хотелось поставить меня в как можно более неловкое положение.

Грубо говоря, он дал мне достаточно веревки, чтобы удавиться. Очевидно, он не сознавал, что, когда петля будет завязана, она сгодится не только на мою шею.

Я посмотрел на аудиторию:

— Сегодня я покажу вам пример действия законов симпатии. Однако, поскольку время у нас ограничено, мне потребуется помощь в подготовке.

Я наугад указал на одного из студентов:

— Не будете ли вы так добры принести мне волос с головы магистра Хемме?

Хемме с преувеличенной любезностью протянул ему волос. Когда студент принес волос мне, Хемме от души ухмыльнулся: он был уверен, что, чем более впечатляюще выглядят мои приготовления, тем грандиознее будет ожидающий меня провал.

Я воспользовался этой небольшой заминкой, чтобы осмотреться и выяснить, с каким оборудованием мне предстоит работать. На краю сцены стояла жаровня, а порывшись в ящиках стола, я нашел там мел, стеклянную призму, серные спички, увеличительное стекло, свечки и несколько кусков металла странной формы. Я взял три свечки, остальное оставил.

Беря у студента волос магистра Хемме, я признал в нем Бэзила, того парня, которого Хемме унизил накануне.

— Спасибо, Бэзил. Можно вас попросить принести сюда ту жаровню и разжечь ее, чем быстрее, тем лучше?

Когда Бэзил подтащил жаровню поближе, я с удовольствием обнаружил, что она оборудована небольшими мехами. Бэзил плеснул на угли спирта и высек искру, а я тем временем обратился к студентам.

— Овладеть концепцией симпатии не так-то просто. Но в основе ее лежат всего три простых закона. Первый — учение о соответствии, которое гласит: сходство усиливает симпатию. Второй — принцип сродства, который гласит: часть от целого может представлять все целое. И третий — закон сохранения, который гласит: энергия не может быть ни уничтожена, ни создана. Итак, соответствие, сродство и сохранение. Три «с».

Я помолчал, слушая, как полсотни перьев торопливо записывают мои слова. Возле меня Бэзил деловито раздувал огонь мехами. Я начал сознавать, что мне это, пожалуй, нравится.

— Возможно, пока что вы ничего не понимаете — не беспокойтесь! Сейчас я продемонстрирую это на живом примере, и вы все поймете.

Я посмотрел вниз и увидел, что жаровня уже отлично разгорелась. Я поблагодарил Бэзила, пристроил над углями металлическую сковородочку и бросил на нее две свечки, чтобы расплавить воск.

Третью свечу я воткнул в стоящий на столе подсвечник и зажег ее серной спичкой, которую достал из стола. Затем я снял сковородку с огня и аккуратно вылил на стол ее расплавленное содержимое. У меня получился кусок размягченного воска с кулак величиной. Я снова поднял взгляд на студентов.

— Имея дело с симпатией, вы в основном занимаетесь перераспределением энергии. Энергия передается по симпатическим связям.

Я вытащил из воска фитили и принялся лепить из него куколку, отдаленно напоминающую человека.

— Первый упомянутый мною закон, «Сходство усиливает симпатию», означает всего-навсего, что чем больше два предмета похожи друг на друга, тем сильнее будет симпатическая связь между ними.

Я показал аудитории небрежно вылепленную куколку и сказал:

— Вот магистр Хемме!

По залу прокатился смешок.

— Точнее, это мой симпатический образ магистра Хемме. Ну, кто догадается, почему этот образ оставляет желать лучшего?

Ненадолго воцарилось молчание. Я не спешил. Аудитории нужно было время, чтобы разогреться. Хемме запугал их накануне, и они не готовы были так сразу откликнуться. Наконец кто-то из задних рядов сказал:

— Он слишком маленький?

Я кивнул и продолжил обводить глазами ряды.

— Магистр Хемме — не из воска!

Я кивнул.

— Эта фигурка отдаленно похожа на магистра Хемме формой и пропорциями. Однако это не самый удачный симпатический образ. А потому и симпатическая связь, основанная на нем, будет слабенькой. Процента два эффективности, не больше. Как же нам ее усилить?

Снова молчание, но уже не такое долгое, как в прошлый раз.

— Можно сделать ее побольше! — предложил кто-то. Я кивнул и стал ждать дальше. Послышались другие голоса:

— Можно вырезать на ней лицо магистра Хемме!

— Раскрасить!

— Нарядить в маленькую мантию!

Все засмеялись.

Я вскинул руку, требуя тишины, и сам удивился, как быстро все умолкли.

— Оставим в стороне то, насколько это выполнимо — предположим, что мы все это сделали. Вот рядом со мной стоит шестифутовый, полностью одетый, мастерски вылепленный магистр Хемме.

Я изобразил все это жестами.

— Но даже при всех приложенных усилиях лучшее, чего мы добьемся, — это десяти-пятнадцатипроцентная симпатическая связь. Так себе, мягко говоря.

Это подводит нас ко второму закону — закону сродства. Проще всего, чтобы легко было запомнить, он формулируется так: «Что было вместе — вместе и останется!» Магистр Хемме великодушно одолжил мне волос со своей головы. — Я показал им волос и торжественно воткнул его в голову куколки. — И вот таким простым способом мы получаем симпатическую связь, которая сработает на тридцать — тридцать пять процентов.

Я наблюдал за Хемме. Поначалу он было слегка встревожился, но теперь снова расплылся в самодовольной ухмылочке. Он-то знал, что без нужного связывания и должным образом сфокусированного алара от всего этого воска и волос никакого толку не будет.

Удостоверившись, что он принимает меня за дурака, я указал на свечку и спросил:

— Вы позволите, магистр?

Он величественно махнул рукой и поудобнее устроился на сиденье, скрестив руки на груди, в полной уверенности, что ему ничто не грозит.

Ну разумеется, нужное связывание-то я знал. Я же ему говорил. А алару, вере в бич, Бен научил меня еще тогда, когда мне было двенадцать.

Однако я не дал себе труда прибегнуть ни к связыванию, ни к алару. Я просто сунул ногу куклы в пламя свечи. Свеча потускнела и задымила.

Воцарилась напряженная тишина. Все затаили дыхание и вытянули шеи, чтобы посмотреть на магистра Хемме.

Хемме пожал плечами, изображая изумление. Однако взгляд его был точно капкан, готовый захлопнуться. Уголок губ приподнялся в усмешке. Хемме начал было вставать с места.

— Ну-с, я ничего не чувствую. И…

— Именно! — воскликнул я. Мой голос прозвучал резко, как щелчок кнута, и застигнутые врасплох студенты снова уставились на меня. — А почему? — Я выжидательно обвел взглядом аудиторию. — А из-за третьего закона, о котором я упомянул, закона сохранения энергии! «Энергия не может быть ни уничтожена, ни создана, только потеряна или найдена»! Если бы я поднес свечу к ноге нашего досточтимого наставника, почти ничего бы не произошло. А поскольку по связи передается всего процентов тридцать, мы бы не получили даже этого скромного результата.

Я сделал паузу, давая им время вдуматься.

— Вот основная проблема симпатии! Откуда же нам взять энергию? Однако в данном случае ответ прост.

Я задул свечку и зажег ее заново, от жаровни. И пробормотал себе под нос несколько нужных слов.

— Добавив вторую симпатическую связь, между свечой и куда более жарким пламенем… Я разделил свой разум надвое. Одна часть связала вместе Хемме и куколку, вторая — свечку и жаровню. — Мы и получим желаемый эффект!

Я небрежно поднес ногу куколки к пламени свечи, примерно на дюйм выше фитиля — кстати, именно там пламя горячее всего.

И услышал испуганный возглас оттуда, где сидел Хемме.

Не глядя в его сторону, я продолжал самым что ни на есть сухим тоном, обращаясь к аудитории:

— И, судя по всему, на этот раз у нас все получилось.

Студенты расхохотались.

Я задул свечку.

— Помимо всего прочего, это хороший пример того, на что способен опытный симпатист. А представьте, что было бы, если бы я бросил эту куколку в огонь?

И я поднес ее к жаровне.

Хемме, как укушенный, вихрем взлетел на сцену. Возможно, мне показалось, но, по-моему, он берег левую ногу.

— Что ж, судя по всему, магистр Хемме снова решил взять преподавание в свои руки.

По залу прокатился смешок, на этот раз громче.

— Благодарю вас, коллеги и друзья. На этом моя скромная лекция… окончена!

И тут я использовал одну из сценических уловок. Есть такая специальная интонация, такие особые жесты, которые дают публике понять, что пора аплодировать. Я не могу объяснить, как именно это делается, но оно, как всегда, подействовало. Я поклонился залу и обернулся к Хемме под звуки аплодисментов. Нельзя сказать, чтобы аплодисменты были такие уж оглушительные, но ему-то, наверное, и того не доставалось.

Когда он преодолел последние несколько шагов, разделявшие нас, я едва не отшатнулся. Лицо у него было жуткого багрового цвета, а жила на виске билась так, будто вот-вот лопнет.

Что до меня, сценическая выучка помогла мне сохранить присутствие духа: я невозмутимо встретил его взгляд и протянул руку. Я испытал немалое удовлетворение, увидев, как Хемме мельком покосился на аудиторию, которая все еще аплодировала, сглотнул и пожал-таки мне руку.

Руку он мне не просто пожал, а сдавил до боли. Может, он сдавил бы ее и сильнее, если бы я не махнул еле заметно восковой куколкой в сторону жаровни. Его лицо сделалось из багрово-красного пепельно-бледным так стремительно, что я бы и не поверил, если б сам не увидел. Хватка его претерпела соответствующие изменения, и я отнял свою руку.

Я еще раз поклонился рядам и, не оглядываясь, вышел из аудитории.

Глава 40

На рогах

После того как Хемме распустил студентов, новости о моей выходке разнеслись по университету, точно лесной пожар. По реакции студентов я догадывался, что магистр Хемме не особенно популярен. Сидя на каменной скамье у входа в «конюшни», я видел, как проходящие мимо студенты улыбаются в мою сторону. Кое-кто махал мне рукой или, смеясь, показывал большой палец.

Но, хоть я и наслаждался привалившей мне славой, в глубине души меня мало-помалу охватывала холодная тревога. Я нажил себе врага в лице одного из девяти магистров. Мне нужно было знать, насколько это серьезно.

На ужин в столовке подавали черный хлеб с маслом, рагу и бобы. Я увидел Манета — его буйная грива делала его похожим на большого белого волка. Симмон с Совоем лениво ковырялись в еде, мрачно рассуждая о том, из чьего мяса это рагу. Ну а для меня, менее оборота назад вырвавшегося с улиц Тарбеана, ужин был великолепный.

Тем не менее я стремительно терял аппетит, слушая все, что говорили мне приятели.

— Ты не пойми неправильно, — говорил Совой, — парень ты действительно отважный. Это даже не вопрос. Но все равно… — он взмахнул ложкой, — с тебя за это шкуру спустят!

— Это если еще повезет, — сказал Симмон. — Ну, то есть ведь речь идет о малефиции, верно?

— Ну, тоже мне, велика беда! — возразил я куда увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. — Подумаешь, пятку поджарил!

— Любое причинение вреда с помощью симпатии считается малефицием. Наведением порчи.

Манет ткнул в меня своим ломтем хлеба, сурово сдвинув лохматые, седеющие брови.

— Ты бы, малый, все-таки соображал, с кем связываешься. При магистрах — нишкни! Если окажешься у них на дурном счету, они могут превратить твою жизнь в настоящий ад.

— Он первый начал! — угрюмо ответил я, набив рот бобами.

К столу подлетел запыхавшийся мальчишка.

— Это вы Квоут? — спросил он, смерив меня взглядом.

Я кивнул. У меня отчаянно засосало под ложечкой.

— Вам велят явиться в Дом магистров!

— А где это? — спросил я. — А то я тут всего пару дней…

— Может, кто из вас его проводит? — спросил мальчишка, окинув взглядом моих соседей. — А то мне еще надо доложить Джеймисону, что я его нашел!

— Я провожу, — вызвался Симмон, отодвигая миску. — Все равно есть чего-то не хочется.

Посыльный Джеймисона умчался прочь, Симмон начал было вставать из-за стола.

— Погоди, — сказал я, указывая ложкой на поднос, — я еще не доел!

Лицо у Симмона сделалось встревоженным.

— Просто не верится, что ты еще и ешь! — сказал он. — Мне вот кусок в горло не лезет. Как ты, вообще, можешь есть?

— Я голоден, — ответил я. — Не знаю, что ждет меня в Доме магистров, однако же я предпочту встретить судьбу не на пустой желудок.

— Да «на рога» тебя вызывают, — сказал Манет. — Это единственное, зачем тебя могли вызвать так поздно вечером.

Я понятия не имел, что имеется в виду, но не собирался оповещать о своем невежестве всех присутствующих.

— Ну, значит, обождут, пока я поем.

И положил в рот еще ложку рагу.

Симмон сел на место и принялся рассеянно ковыряться в миске. По правде сказать, есть-то мне и самому расхотелось, однако же мне было не по душе, что меня отрывают от еды после того, как я столько голодал в Тарбеане.

Когда мы с Симмоном наконец встали из-за стола, гам, обычно стоящий в столовке, притих: все провожали нас взглядом. Они знали, куда я направляюсь.

На улице Симмон сунул руки в карманы и зашагал приблизительно в направлении «Пустот».

— Нет, кроме шуток, у тебя действительно серьезные неприятности, знаешь ли.

— Ну, я надеялся, что Хемме застыдится и будет об этом помалкивать, — сознался я. — А что, часто студентов из университета выгоняют?

Я старался сделать вид, будто шучу.

— В этой четверти пока ни одного не выгнали, — ответил Симмон, застенчиво улыбаясь и щуря голубые глаза. — Однако сегодня всего второй день занятий. Возможно, ты установишь своего рода рекорд.

— Ничего смешного! — возразил я, но и сам улыбнулся помимо своей воли. Что бы ни случилось, Симмон всегда мог заставить меня улыбнуться.

Сим показывал мне дорогу, и вскоре мы дошли до «Пустот» — куда скорее, чем мне хотелось бы. Симмон неуверенно вскинул руку на прощание, я отворил дверь и вошел.

Меня встретил Джеймисон. Джеймисон отвечал за все, что не входило в сферу деятельности магистров: за кухни, за прачечные, за конюшни, за кладовые. Он был нервозен и похож на птицу. Человек с телом воробушка и глазами ястреба.

Джеймисон проводил меня в просторный зал без окон, где стоял знакомый полукруглый стол. В центре, как и во время экзаменов, сидел ректор. Единственной существенной разницей было то, что этот стол находился не на возвышении, и сидящие за ним магистры оказались практически на уровне моих глаз.

Встретившие меня взгляды были отнюдь не дружелюбны. Джеймисон поставил меня напротив полукруглого стола. Увидев его в этом ракурсе, я понял, отчего это называется «на рогах». Сам Джеймисон сел за отдельный столик поменьше и обмакнул перо в чернильницу.

Ректор сложил пальцы домиком и без долгих вступлений заговорил:

— Второго кейтелина Хемме созвал собрание магистров.

Перо Джеймисона заскрипело по бумаге, время от времени ныряя обратно в чернильницу на краю стола. Ректор продолжал официальным тоном:

— Все ли магистры в сборе?

— Магистр медицины, — сказал Арвил.

— Магистр архивов, — сказал Лоррен, бесстрастный, как всегда.

— Магистр арифметики, — сказал Брандер, рассеянно похрустывая костяшками пальцев.

— Магистр артефакции, — пророкотал Килвин, не поднимая глаз от стола.

— Магистр алхимии, — сказал Мандраг.

— Магистр риторики, — лицо у Хемме было красное и злое.

— Магистр симпатии, — сказал Элкса Дал.

— Магистр имен.

Элодин мне улыбнулся, по-настоящему. Не просто растянул губы, а тепло улыбнулся во весь рот. Я судорожно перевел дух, почувствовав себя уверенней оттого, что хоть один из присутствующих не стремится подвесить меня за пальцы.

— И магистр лингвистики, — сказал ректор. — Все восемь…

Он нахмурился.

— Простите. Вычеркните это. Все девять магистров в сборе. Магистр Хемме, изложите ваши обвинения.

Хемме не заставил себя упрашивать.

— Сегодня новопоступивший студент Квоут, не являющийся членом арканума, использовал против меня симпатические связывания с целью наведения порчи!

— Итак, магистр Хемме выдвинул против Квоута два обвинения, — сурово произнес ректор, не сводя с меня глаз. — Обвинение первое: недозволенное применение симпатии. Магистр архивов, какое наказание полагается за это?

— За недозволенное применение симпатии, которое привело к получению травмы, виновного студента надлежит связать и высечь одинарным кнутом, нанеся не менее двух и не более десяти ударов по спине, — произнес Лоррен так, будто кулинарный рецепт зачитывал.

— Требуемое количество ударов? — ректор перевел взгляд на Хемме.

Хемме помолчал, раздумывая.

— Пять!

Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица, и заставил себя медленно и глубоко дышать через нос, чтобы успокоиться.

— Есть ли возражения у кого-то из магистров?

Ректор обвел взглядом стол, но все молчали, все смотрели сурово.

— Второе обвинение: малефиций. Магистр архивов?

— От четырех до пятнадцати ударов одинарным кнутом и исключение из университета, — ровным тоном произнес Лоррен.

— Требуемое количество ударов?

Хемме посмотрел на меня в упор.

— Восемь!

Тринадцать ударов и исключение… Я облился холодным потом, живот у меня скрутило. Страх был мне знаком и прежде. В Тарбеане он все время бродил неподалеку. Страх помогал выжить. Однако никогда прежде я не испытывал такой отчаянной беспомощности, страха — не оттого, что мне просто причинят физическую боль, а оттого, что вся моя жизнь рухнет и рассыплется. У меня закружилась голова…

— Понимаете ли вы выдвинутые против вас обвинения? — сурово осведомился ректор.

Я вдохнул, выдохнул…

— Не вполне, сэр…

Голос у меня звучал отвратительно: жалкий, дрожащий…

Ректор поднял руку, и Джеймисон оторвал перо от бумаги.

— Законы университета воспрещают студентам, не входящим в арканум, пользоваться симпатией без дозволения наставника. — Его лицо помрачнело. — И никогда, ни при каких обстоятельствах, не разрешается причинять вред при помощи симпатии, тем более магистру! Несколько сотен лет назад арканистов преследовали и сжигали живьем — именно за подобные вещи. У нас тут подобное поведение недопустимо!

Я услышал в голосе ректора резкие нотки, и только теперь понял, как он разгневан. Он перевел дух.

— Теперь вы все поняли?

Я робко кивнул.

Он снова махнул рукой Джеймисону, тот снова принялся писать.

— Отвечайте, Квоут, понимаете ли вы выдвинутые против вас обвинения?

— Да, сэр, — сказал я настолько ровным тоном, насколько мог. Свет в зале казался слишком ярким, колени у меня слегка дрожали. Я попытался было унять дрожь, но она от этого только усилилась.

— Имеете ли вы что-нибудь сказать в свою защиту? — резко осведомился ректор.

Мне хотелось одного: уйти. Я чувствовал, как давят на меня взгляды магистров. Ладони у меня вспотели и похолодели. Наверное, я бы только покачал головой и так и уполз из зала, не задай ректор повторного вопроса.

— Ну? — раздраженно бросил он. — Вам нечего сказать?

Эти слова задели знакомую струнку. Это были те самые слова, которые я сто раз слышал от Бена, когда тот учил меня вести дискуссии. Я, как наяву, услышал его наставления: «Что? Тебе и сказать нечего? Всякий мой ученик должен уметь отстаивать свою точку зрения перед лицом противника! Не важно, какая жизнь тебе предстоит, все равно твой ум будет служить тебе защитой куда чаще, чем меч. Его следует оттачивать!»

Я еще раз глубоко вздохнул, зажмурился и сосредоточился. И через некоторое время наконец ощутил, как меня окутывает холодная бесстрастность «каменного сердца». Дрожь улеглась.

Я открыл глаза и, словно со стороны, услышал свой голос:

— Я получил дозволение на использование симпатии, сэр.

Ректор смерил меня долгим, пристальным взглядом и, наконец, спросил:

— Что?

Я закутался в «каменное сердце», точно в успокаивающий плащ.

— Магистр Хемме дал мне такое дозволение, как явно выраженное, так и подразумеваемое.

Магистры встрепенулись, озадаченные.

Ректор явно был не в восторге.

— Извольте объясниться.

— После первой лекции я подошел к магистру Хемме и сообщил ему, что излагаемые им концепции мне уже знакомы. Он мне ответил, что мы обсудим это на следующий день.

На следующий день, явившись в аудиторию, он объявил, что я прочту лекцию, на которой должен буду продемонстрировать принципы симпатии. Осмотрев доступные мне материалы, я продемонстрировал аудитории первый пример, который дал мне мой наставник.

Это, конечно, была неправда. Как я уже упоминал, свой первый урок я получил на примере железных драбов. Это была ложь, но ложь убедительная.

Судя по выражению лиц, для магистров это было новостью. В глубине «каменного сердца» я почувствовал себя увереннее, радуясь тому, что гнев магистров вызван версией событий, которую Хемме со злости урезал.

— Это была демонстрация перед всей аудиторией? — спросил ректор прежде, чем я успел сказать что-нибудь еще. Он взглянул на Хемме, потом снова на меня.

Я притворился дурачком:

— Ну да, простейшая демонстрация. Разве это так необычно?

— Это несколько странно, — ответил он, глядя на Хемме. Я снова почувствовал, что он злится, но на этот раз гнев, похоже, был направлен не на меня.

— Я подумал, что тут, должно быть, принято таким образом доказывать, что ты овладел материалом, чтобы тебя перевели в класс для продолжающих, — сказал я с невинным видом. Снова ложь, но, опять же, убедительная.

— Что вы использовали в ходе демонстрации? — вмешался Элкса Дал.

— Восковую куклу, волос с головы Хемме и свечу. Я привел бы другой пример, но в моем распоряжении был ограниченный выбор материалов. Я подумал, что это тоже часть испытания: обойтись тем, что есть под рукой. — Я снова пожал плечами. — Я не сумел придумать другого способа продемонстрировать действие сразу всех трех законов на имеющихся материалах.

Ректор посмотрел на Хемме:

— Юноша говорит правду?

Хемме открыл было рот, словно собираясь все отрицать, потом, видно, вспомнил, что при нашем разговоре присутствовала полная аудитория студентов. И ничего не сказал.

— Да пропади вы пропадом, Хемме! — выпалил Элкса Дал. — Вы разрешили мальчишке изготовить ваше изображение, а потом притащили его сюда, обвиняя в наведении порчи?! Да вы еще дешево отделались!

— Э-лир Квоут не мог причинить ему вред одной свечой, — пробормотал Килвин. Он озадаченно смотрел на свои пальцы, как будто что-то вычислял в уме. — Не при помощи волоска и воска. Вот если бы взять кровь и глину…

— Тишина! — голос ректора был недостаточно громок, чтобы назвать это криком, однако же звучал он не менее властно. Он переглянулся с Элксой Далом и Килвином. — Квоут, ответьте на вопрос магистра Килвина.

— Я создал второе связывание, между свечой и жаровней, чтобы проиллюстрировать закон сохранения энергии.

Килвин по-прежнему смотрел на свои руки.

— С воском и волосом? — проворчал он, как будто мое объяснение не полностью его удовлетворило.

Я напустил на себя озадаченный и растерянный вид и сказал:

— Я сам не понимаю, в чем дело, сэр! Я должен был получить в лучшем случае десятипроцентную передачу. Этого не хватило бы даже на то, чтобы ошпарить магистра Хемме, я уж не говорю — причинить серьезные ожоги!

Я обернулся к Хемме.

— Я никак не хотел причинить вам вред, сэр! — сказал я самым что ни на есть покаянным тоном. — Вы должны были всего лишь почувствовать небольшое жжение и слегка вздрогнуть. Огонь был разожжен всего минут за пять до того, я и не думал, что новое пламя при десятипроцентной передаче может вас сильно обжечь!

Я даже немного ломал руки, ни дать ни взять — виноватый студент. Это было хорошее представление. Отец бы мною гордился.

— Однако же обожгло! — жестко ответил Хемме. — И где, кстати, эта чертова куколка? Я требую, чтобы вы немедленно ее вернули!

— Боюсь, не получится, сэр! Я ее уничтожил. Опасно разбрасываться подобными вещами.

Хемме уставился на меня пронзительным взглядом.

— Ну, впрочем, не важно… — пробормотал он.

Ректор вновь взял вожжи в свои руки.

— Это принципиально меняет дело. Хемме, ваши обвинения против Квоута по-прежнему в силе?

Хемме зыркнул исподлобья и ничего не ответил.

— Я голосую за то, чтобы снять оба обвинения, — сказал Арвил. Старческий голос медика несколько застал меня врасплох. — Раз Хемме поставил его перед аудиторией, значит, и дозволение дал. И какой же это малефиций, если ты сам дал ему свой волос и смотрел, как он прилепил его на голову кукле!

— Ну, я же рассчитывал, что он лучше соображает, что делает! — сказал Хемме, бросив убийственный взгляд в мою сторону.

— Это не малефиций, — упрямо повторил Арвил, сердито глядя на Хемме сквозь очки. Лицо доброго дедушки сейчас грозно хмурилось.

— Это, пожалуй, подпадает под неосторожное использование симпатии, — невозмутимо вставил Лоррен.

— Предлагаете ли вы снять оба предыдущих обвинения и заменить их неосторожным использованием симпатии? — осведомился ректор, пытаясь сохранить видимость официального заседания.

— Да! — сказал Арвил, по-прежнему свирепо глядя на Хемме сквозь очки.

— Все за? — спросил ректор.

Все хором ответили «да», кроме Хемме.

— Кто против?

Хемме промолчал.

— Магистр архивов, какое наказание полагается за неосторожное использование симпатии?

— При наличии пострадавших студент, виновный в неосторожном использовании симпатии, подвергается порке одинарным кнутом по спине, не более семи ударов.

Интересно, что за книгу цитирует магистр Лоррен?

— Требуемое количество ударов?

Хемме обвел взглядом лица магистров и понял, что ситуация обернулась не в его пользу.

— У меня вся нога по колено в волдырях! — проскрежетал он. — Три удара!

Ректор откашлялся.

— Кто-нибудь из магистров против такого наказания?

— Да! — в один голос ответили Элкса Дал и Килвин.

— Кто желает отменить наказание, поднимите руки!

Элкса Дал, Килвин и Арвил подняли руки сразу, вслед за ними поднял руку ректор. Мандраг руки не поднял, как и Лоррен, Брандер и Хемме. Элодин жизнерадостно улыбнулся мне, но руки не поднял. Я мысленно пнул себя за давешний визит в архивы и дурное впечатление, которое я произвел на Лоррена. Если бы не это, он бы, может, и склонил дело в мою пользу…

— Четыре с половиной за то, чтобы отменить наказание, — сказал ректор после паузы. — Наказание остается в силе: три удара кнутом. Наказание надлежит отбыть завтра, третьего кейтелина, в полдень.

Поскольку я надежно укрылся в «каменном сердце», я не испытал ничего, кроме легкого научного интереса: каково это, когда тебя прилюдно порют кнутом. Все магистры явно уже готовились встать и уйти, но прежде, чем собрание было закрыто, я сказал:

— Господин ректор!

Он набрал воздуха и с шумом выдохнул:

— Ну?

— Во время приемных экзаменов вы сказали, что меня непременно примут в арканум, как только я сумею доказать, что овладел основными принципами симпатии. — Я процитировал его практически слово в слово. — Можно ли считать это доказательством?

Хемме и ректор одновременно открыли рот, чтобы что-то сказать. Хемме высказался громче:

— Нет, ну что за наглый щенок!

— Хемме! — рявкнул ректор. И обернулся ко мне. — Боюсь, доказательство владения принципами симпатии предполагает нечто большее, чем простенькое симпатическое связывание.

— Двойное связывание! — ворчливо уточнил Килвин.

Тут заговорил Элодин — похоже, застав врасплох всех, кто сидел за столом.

— Я знаю студентов, числящихся членами арканума, которые бы, однако, затруднились выполнить двойное связывание, не говоря уж о том, чтобы извлечь достаточно энергии, чтобы у человека «вся нога по колено была в волдырях».

Я и забыл, как звонкий голос Элодина ухитряется резонировать у тебя в грудной клетке. Он снова жизнерадостно улыбнулся мне.

Все погрузились в молчаливую задумчивость.

— И то верно, — признал Элкса Дал, пристально взглянув на меня.

Ректор добрую минуту глядел в пустой стол. Потом пожал плечами, поднял взгляд и улыбнулся на удивление беспечной улыбкой.

— Кто согласен признать неосторожное использование симпатии новопоступившим студентом Квоутом за доказательство того, что он овладел основными принципами симпатии, поднимите руки!

Килвин и Элкса Дал подняли руки одновременно. Арвил присоединился к ним немного погодя. Элодин помахал рукой. Ректор, помедлив, тоже поднял руку и сказал:

— Пять с половиной голосов за то, чтобы принять Квоута в арканум. Решение принято. Заседание окончено. И оборони нас Тейлу, всех дураков и детей!

Последнюю фразу он произнес совсем тихо, уткнувшись лбом в основание ладони.

Хемме вихрем вылетел из зала, Брандер — следом. Когда они выходили за дверь, я услышал, как Брандер спросил:

— А разве на вас не было грама?

— Не было, не было! — огрызнулся Хемме. — И нечего со мной так разговаривать, как будто я сам виноват! С тем же успехом можно обвинять человека, которого пырнули ножом в переулке, что на нем не было доспеха!

— Ну, все-таки следует принимать необходимые меры предосторожности, — примирительно возразил Брандер. — Вы же не хуже моего знаете, что…

Дальше их голоса стихли за захлопнувшейся дверью.

Килвин встал и повел плечами, потягиваясь. Посмотрел в мою сторону, с задумчивым видом поскреб обеими руками лохматую бороду и подошел ко мне.

— Э-лир Квоут, вы уже изучали сигалдри?

Я уставился на него:

— Это, в смысле, руны, сэр? Боюсь, что нет.

Килвин задумчиво пропустил бороду сквозь пальцы.

— Ну, не трудитесь ходить на основы артефакции, куда вы записались. Приходите вместо этого прямо ко мне в мастерскую. Завтра в полдень.

— Увы, магистр Килвин, завтра в полдень у меня другие дела.

— Ах, ну да! — он нахмурился. — Ну, тогда к первому колоколу.

— Боюсь, Килвин, сразу после порки молодому человеку придется иметь дело с моими подчиненными, — сказал Арвил с легкой усмешкой в глазах. — Пусть кто-нибудь поможет тебе дойти до медики, сынок. Мы тебя заштопаем.

— Спасибо, сэр.

Арвил кивнул и удалился из зала.

Килвин проводил его взглядом, обернулся и посмотрел на меня:

— У меня в мастерской. Послезавтра. В полдень. — Судя по его тону, это был не вопрос.

— Почту за честь, магистр Килвин!

Он только крякнул в ответ и удалился вместе с Элксой Далом.

В результате я остался наедине с ректором, который так и не встал из-за стола. Пока из коридора слышались звуки удаляющихся шагов, мы смотрели друг на друга. Я выпустил себя из «каменного сердца» и ощутил смешанный страх и восторг из-за всего происшедшего.

— Простите, что из-за меня вышло столько хлопот, да еще так сразу, сэр! — осторожно сказал я.

— Ах вот как? — переспросил ректор. Теперь, когда мы остались наедине, лицо у него сделалось куда менее суровым. — А долго ли вы намеревались обождать с этим?

— Ну, сэр, один оборот хотя бы!

Теперь, когда я осознал, что на волосок разминулся с катастрофой, голова у меня шла кругом от облегчения. Я почувствовал, что неудержимо расплываюсь в улыбке.

— Оборот хотя бы… — повторил ректор. Он потер лицо ладонями, снова посмотрел на меня, и я с изумлением увидел лукавую усмешку. Теперь, когда суровая гримаса исчезла с его лица, я сообразил, что не такой уж он и старый. Возможно, ему едва перевалило за сорок.

— Что-то не очень вы похожи на человека, которого завтра должны высечь! — заметил он.

Я отмахнулся от этой мысли:

— А, сэр, до свадьбы заживет!

Ректор посмотрел на меня странно — я не сразу сообразил, что это был один из тех взглядов, к которым я привык у себя в труппе. Он открыл было рот, но я перехватил его мысль прежде, чем он успел ее высказать:

— Я не так юн, как кажется, сэр. Я-то это знаю. Хотелось бы, чтобы и другие это тоже понимали.

— Ну… полагаю, они скоро это поймут. — Ректор смерил меня долгим взглядом и, наконец, встал из-за стола. Он протянул мне руку:

— Добро пожаловать в арканум!

Я торжественно пожал ему руку, и мы разошлись. Выбравшись из здания, я с удивлением обнаружил, что на улице уже совсем стемнело. Я полной грудью вдохнул свежий весенний воздух и вновь неудержимо расплылся в улыбке.

И тут кто-то потрогал меня за плечо. Я подскочил на добрых два фута и с трудом удержался, чтобы не накинуться на Симмона воющим, царапающимся, кусающимся клубком: то был мой единственный способ защиты в Тарбеане.

Он отшатнулся, ошарашенный выражением моего лица.

Я постарался утихомирить колотящееся сердце.

— Ой, Симмон! Извини. Я просто… в следующий раз постарайся не подходить так бесшумно. А то я довольно нервный.

— Ага, я тоже… — дрожащим голосом ответил Симмон, вытирая вспотевший лоб. — Хотя я тебя понимаю. После рогов такое бывает и с лучшими из нас. Ну, как все прошло?

— Меня выпорют и примут в арканум.

Он с любопытством вгляделся в меня: шучу я, что ли?

— То есть? Тебя можно поздравить? — Он неуверенно улыбнулся. — Так чего тебе купить, бинтов или пива?

Я улыбнулся в ответ:

— И того и другого!

К тому времени как я вернулся к себе на пятый этаж «конюшен», слухи о том, что меня не выгнали и даже приняли в арканум, успели меня обогнать. Соседи по комнате встретили меня разрозненными аплодисментами. Хемме мало кто любил. Некоторые из соседей высказали мне почтительные поздравления, а Бэзил даже вышел вперед, чтобы пожать мне руку.

Не успел я усесться у себя на койке и приняться объяснять Бэзилу разницу между одинарным кнутом и шестихвостой плетью, как за мной явился староста четвертого этажа. Он велел мне собирать вещи, объяснив, что студенты, входящие в арканум, живут в западном крыле.

Все мои пожитки до сих пор без труда помещались в котомку, так что сборы вышли недолгие. Когда староста уводил меня прочь, мои товарищи-новички дружно пожелали мне удачи.

В западном крыле были точно такие же комнаты, как и там, откуда я ушел. Те же ряды узких коек, только что не двухэтажных. И при каждой кровати, кроме сундука, имелся еще небольшой платяной шкаф и рабочий стол. Не особая роскошь, но все-таки уже шаг вперед.

Однако главным отличием было отношение соседей. Некоторые хмурились и смотрели исподлобья, но в основном на меня просто не обращали внимания. Да, это был холодный прием, особенно по сравнению с тем, как только что встретили меня мои соседи, не принадлежащие к аркануму!

Догадаться, почему, было нетрудно. Большинству студентов приходится отучиться в университете несколько четвертей, прежде чем их примут в арканум. Всем присутствующим их нынешнее положение далось нелегким трудом — в отличие от меня.

Четверть коек была свободна. Я выбрал себе место в дальнем углу, в стороне от остальных. Развесил в шкафу свою единственную запасную рубашку и плащ, положил котомку в сундук в ногах кровати.

Я лег и уставился в потолок. Свет свечей и симпатических ламп других студентов не достигал моей койки. Я наконец-то стал членом арканума: во многих отношениях это было именно то, чего я всегда хотел.

Глава 41

Кровь друга

На следующее утро я проснулся рано, умылся и позавтракал в столовке. А потом, поскольку до полуденной порки делать мне было нечего, принялся бесцельно слоняться по университету. Я заходил в аптеки и винные лавки, любовался ухоженными лужайками и садиками.

В конце концов, я присел на каменную скамью в просторном дворе. Я слишком нервничал, чтобы взяться за что-нибудь толковое, и поэтому просто сидел и радовался солнышку, глядя, как ветер гоняет по мостовой какие-то обрывки бумаги.

Вскоре появился Вилем. Он без приглашения уселся рядом со мной. Из-за черных волос и глаз, свойственных сильдийцам, он выглядел старше меня или Симмона, однако в нем по-прежнему чувствовалась неуклюжесть мальчишки, еще не привыкшего к тому, что он вырос в мужчину.

— Переживаешь? — спросил он с характерной сиарской картавостью.

— Вообще-то стараюсь об этом не думать, — ответил я.

Вилем хмыкнул. Мы оба помолчали с минуту, глазея на проходящих мимо студентов. Некоторые прерывали разговор, чтобы указать на меня.

Это внимание скоро мне надоело.

— Ты сейчас что делаешь?

— Сижу, — коротко ответил Вилем. — Дышу.

— Умница. Понятно, за что тебя в арканум приняли. Ты не очень занят в течение ближайшего часа?

Он пожал плечами и вопросительно посмотрел на меня.

— Не покажешь, где тут магистр Арвил работает? Он мне велел зайти после… ну, после всего.

— Да, конечно, — сказал Вилем, указывая на один из выходов из двора. — Медика по ту сторону архивов.

Мы обошли безоконную махину архивов. Вилем указал пальцем:

— Вот она, медика.

Это было большое здание странной формы. Оно выглядело как более высокая и упорядоченная разновидность главного здания.

— Надо же, она больше, чем я думал, — задумчиво заметил я. — И все это только для преподавания медицины?

Вилем покачал головой.

— Они зарабатывают лечением больных. И здесь никому не отказывают в помощи, даже если он не может уплатить.

— Что, правда? — я снова посмотрел на медику, вспомнив магистра Арвила. — Удивительное дело…

— Заранее платить не нужно, — уточнил он. — А вот когда поправишься, — он сделал паузу, я понял, что подразумевается «если поправишься», — тогда надо расплатиться. Если у тебя нет денег, можно отработать, пока ты не…

Он запнулся.

— Как будет «шейем»? — спросил он, подняв руки ладонями кверху, и покачав ими вверх-вниз, точно это были чаши весов.

— «Взвесишь»? — предположил я.

Он покачал головой:

— Да нет. «Шейем»! — с нажимом повторил он, и остановил руки на одном уровне.

— А-а! — я повторил жест. — «Сравняешь»!

Он кивнул.

— Пока не сравняешь свои счеты с медикой. Мало кто уходит, не расплатившись.

Я мрачно хохотнул:

— Ну еще бы! Что толку сбегать от арканиста, у которого осталась пара капель твоей крови?

В конце концов мы пришли в другой двор. В центре двора возвышался столб, под столбом стояла каменная скамья. Мне не было нужды гадать, кого привяжут к этой скамье час спустя. По двору бродила добрая сотня студентов, создавая странное ощущение какого-то праздника.

— Обычно народу куда меньше, — виновато заметил Вилем. — Но сегодня некоторые магистры отменили занятия…

— Небось, Хемме с Брандером?

Вилем кивнул:

— Хемме человек злопамятный. — Он помолчал, давая понять, что это еще мягко сказано. — Он сюда явится со всей своей кликой.

Последнее слово он произнес несколько неуверенно.

— Это же так называется? «Клика», да?

Я кивнул, и вид у Вилема сделался несколько самодовольный. Но тут он нахмурился:

— Кстати, я заметил в вашем языке странную вещь. Меня то и дело спрашивают про дорогу до Тинуэ. То и дело говорят: «Какова дорога до Тинуэ?» Что это значит, а?

Я улыбнулся:

— Это такое идиоматическое выражение. Идиома — это…

— Да знаю я, что такое идиома! — перебил Вилем. — Но что значит данная конкретная идиома?

— А-а! — сказал я, несколько растерявшись. — Это… ну… Просто приветствие. Все равно что сказать «как дела?» или «ну что, все путём?».

— Вот, еще одна идиома! — проворчал Вилем. — У вас в языке все же масса бессмыслиц. Вообще не представляю, как вы друг друга понимаете. Что значит — «все путем?» Каким еще путем?

И он покачал головой.

— В Тинуэ, наверное! — ухмыльнулся я. — Туан вольген окет ама! — сказал я, употребив одну из своих любимых сиарских идиом. Это значит «не дай этому свести себя с ума», но буквально переводится «не тыкай себя из-за этого ложкой в глаз».

Мы ушли из того двора и некоторое время бесцельно бродили по универу. Вилем показал мне еще несколько интересных мест, в том числе ряд хороших кабаков, алхимический комплекс, сильдийскую прачечную, а также бордели, легальные и нелегальные. Мы миновали безликие каменные стены архивов, мастерскую медника, переплетчика, аптеку…

И тут меня осенило:

— Слушай, а ты в травах разбираешься?

Он покачал головой:

— В химии в основном, и еще иногда вожжаюсь с Куклой в архивах…

— Вожусь, — поправил я. — «Вожжаться» — это не совсем то. А кто такая Кукла?

— Кто такой, — поправил Вилем. Он помолчал. — Это трудно объяснить… — И отмахнулся от вопроса. — Я тебя потом познакомлю. А что тебе надо знать о травах?

— Да ничего на самом деле. Слушай, сделай доброе дело, а?

Он кивнул, и я указал на ближайшую аптеку:

— Сходи, купи мне два скрупула налрута! — Я протянул ему два железных драба. — Этого должно хватить.

— А почему я? — с опаской спросил Вилем.

— Да потому что я не хочу, чтобы этот дядька пялился на меня так, будто хочет сказать «Ты еще слишком молод!» — я нахмурился. — Не хочу сегодня еще и с этим разбираться.

К тому времени как Вилем вернулся, я буквально приплясывал от нетерпения.

— Он был занят, — пояснил Вилем, видя нетерпение у меня на лице. Он протянул мне бумажку со снадобьем и звенящую сдачу. — А что это?

— Да от живота, — сказал я. — Что-то мне завтрак на пользу не пошел, неохота сблевануть прямо посреди экзекуции.

Я купил нам сидру в ближайшей пивной и запил налрут сидром, стараясь не морщиться от горького, мучнистого вкуса. Вскоре колокол на башне пробил полдень.

— Ну, мне пора на занятия. — Вилем постарался сказать это небрежным тоном, но вышло довольно сдавленно. Он посмотрел на меня, ему явно было неловко, смуглое лицо побледнело. — Я не люблю крови. — Он криво улыбнулся. — Моей крови… крови друга…

— Я рассчитываю, что крови особо не будет, — сказал я. — Но ты не беспокойся. Ты помог мне пережить самое страшное: ожидание. Спасибо тебе!

Мы расстались. Я ощутил приступ вины. Вил со мной знаком меньше трех дней, а все-таки отказался от своих планов ради того, чтобы мне помочь. А ведь мог бы пойти легким путем и тоже, как многие другие, невзлюбить меня за то, что я так быстро угодил в арканум. Но нет: он выполнил долг друга, помог мне пережить неприятные часы, а я отплатил ему ложью.

Направляясь к столбу, я ощущал, как давят на меня взгляды толпы. Сколько их было? Две сотни? Три? По достижении определенной численности количество людей перестает иметь значение, остается только безликая людская масса.

Сценическая выучка помогала мне не робеть под взглядами. Я ровным шагом направлялся к столбу среди моря шелестящих голосов. Я не старался держаться гордо, понимая, что это может настроить их против меня. Однако же и виноватого из себя не строил. Я держался хорошо, как учил меня отец, не проявляя ни страха, ни раскаяния.

По дороге я чувствовал, как на меня начинает неотвратимо действовать налрут. Я чувствовал себя вполне бодро, но все вокруг сделалось почти болезненно ярким. Когда я вышел на середину двора, время, казалось, замедлило ход. Ступая по булыжникам мостовой, я наблюдал за маленькими фонтанчиками пыли, вздымающимися из-под ног. Я почувствовал, как порыв ветра приподнял край моего плаща и пробрался внутрь, холодя вспотевшую спину между лопаток. На миг мне показалось, будто я, при желании, мог бы пересчитать все лица в толпе, как цветы на лугу.

Никого из магистров я в толпе не увидел, кроме Хемме. Он стоял возле столба и выглядел таким самодовольным, что сделался похож на свинью. Он скрестил руки на груди, рукава его черной магистерской мантии свободно свисали по бокам. Он перехватил мой взгляд, и его губы скривились в усмешечке, которая, как я понял, была адресована мне.

Я твердо решил, что скорей язык себе откушу, чем доставлю ему удовольствие видеть меня испуганным или хотя бы встревоженным. Вместо этого я улыбнулся ему широкой, уверенной улыбкой и тотчас отвернулся, как будто он меня нимало не заботит.

И вот я очутился у столба. Я слышал, как кто-то что-то читает, но слова сливались в невнятный гул. Я сбросил плащ, перекинул его через край каменной скамьи, стоявшей у подножия столба, и принялся расстегивать рубашку, так непринужденно, словно купаться собрался.

Кто-то перехватил мою руку. Человек, зачитывавший приговор, улыбнулся мне, видимо, пытаясь меня подбодрить.

— Рубашку снимать не обязательно, — сказал он мне. — В ней будет не так больно.

— Не стану же я портить хорошую рубашку! — возразил я.

Он посмотрел на меня странно, потом пожал плечами и пропустил веревку в железное кольцо у нас над головой.

— Давай сюда руки.

Я посмотрел ему в глаза:

— Не беспокойтесь, я не сбегу.

— Да это чтоб ты не упал, если сознание потеряешь!

Я хмуро посмотрел на него.

— Вот если я сознание потеряю, тогда делайте что хотите, — твердо ответил я. — А до тех пор я себя связывать не дам.

Видимо, что-то в моем тоне остановило его. Он не стал больше спорить. Я взобрался на каменную скамью возле столба и ухватился за железное кольцо. Я крепко стиснул его обеими руками. Кольцо было гладкое и прохладное, его прикосновение почему-то успокаивало. Я сосредоточился на нем и погрузился в «каменное сердце».

Я услышал, как люди расступились в стороны от подножия столба. Потом толпа притихла, и слышалось лишь посвистывание и пощелкивание разворачиваемого кнута. Хорошо, что одинарным будут сечь! В Тарбеане я видел, в какое кровавое месиво превращает спину плеть-шестихвостка.

Потом вдруг воцарилась тишина. И прежде чем я успел собраться, раздался более резкий шелчок кнута. И я почувствовал, как через мою спину пролегла тускло-багровая огненная линия.

Я стиснул зубы. Но, однако же, было не так больно, как я рассчитывал. Несмотря на все принятые мною меры предосторожности, я думал, что боль будет резче и острее.

За первым ударом последовал второй. Второй щелчок был звонче, и отдался скорее в теле, чем в ушах. Я почувствовал, как в спине что-то подалось. Я задержал дыхание, понимая, что мне рассекли кожу, и у меня течет кровь. На миг взгляд заволокло красным, и я привалился к корявому, просмоленному столбу.

Третий удар обрушился на меня прежде, чем я успел к нему приготовиться. Кнут зацепил левое плечо, и рассек всю спину до левого бедра. Я скрипнул зубами, не желая издавать ни звука. Глаз я не закрывал, на миг поле зрения по краям почернело, а потом все снова сделалось четким и ярким.

Потом я, не обращая внимания на жгучую боль в спине, встал на скамью и оторвал стиснутые пальцы от железного кольца. Какой-то молодой человек бросился ко мне, словно собираясь меня подхватить. Я бросил на него уничтожающий взгляд, он отступил. Я взял свою рубашку, плащ, аккуратно перекинул их через руку и удалился со двора, не обращая внимания на примолкшую толпу.

Глава 42

Бескровный

— Ну да, могло быть и хуже, это точно.

Магистр Арвил обошел вокруг меня, его круглое лицо было серьезным.

— Я надеялся, что будут просто рубцы. Но мне следовало бы знать, что с вашей кожей на это рассчитывать не стоит.

Я сидел на краю длинного стола в недрах медики. Арвил бережно прощупывал мою спину, не переставая рассуждать:

— Но, как я говорил, могло быть и хуже. Кожа рассечена в двух местах, и раны просто отличные. Чистые, неглубокие и ровные. Если будете все делать, как я скажу, на вас ничего не останется, кроме гладких серебристых шрамов — будете хвастаться дамам, какой вы мужественный.

Он остановился напротив меня и с энтузиазмом вскинул белые брови над круглыми стеклами очков.

— Да?

Выражение его лица поневоле заставило меня улыбнуться.

Он обернулся к молодому человеку, стоящему у двери:

— Ступайте, приведите следующего ре-лара по списку. Скажите только, чтобы захватил то, что нужно, чтобы зашить ровную, неглубокую резаную рану.

Парень повернулся и ушел, его шаги затихли в отдалении.

— Вы станете прекрасным учебным материалом для кого-то из моих ре-ларов, — жизнерадостно сообщил Арвил. — Рана хорошая, ровная, вероятность осложнений невелика, вот только шить будет сложновато. — Он потыкал меня в грудь морщинистым пальцем, поцокал языком. — Одни кости, да немного шкурки! Когда есть хоть сколько-то мяса, работать куда проще. Ну что ж! — он пожал плечами, вскинув их чуть ли не к ушам. — Условия не всегда бывают идеальными. Молодому лекарю очень важно это усвоить.

И посмотрел на меня, как будто ожидая ответа. Я кивнул с серьезным видом.

Его это, похоже, удовлетворило, он снова сощурился и заулыбался. Повернувшись, он отворил стоящий у стены шкафчик.

— Сейчас, секундочку, я уйму боль, а то у вас небось вся спина горит…

Он рылся на полках, позвякивая пузырьками.

— Да ничего, магистр Арвил, все в порядке! — мужественно ответил я. — Можете зашивать прямо так.

У меня в крови плавало два скрупула налрута, и я понимал, что мешать это с другими обезболивающими лучше не надо.

Он так и застыл, засунув руку по плечо в шкаф. Чтобы развернуться и посмотреть на меня, ему пришлось ее вытащить.

— Мальчик мой, вам когда-нибудь раньше швы накладывали?

— Накладывали, — честно ответил я.

— И без всяких средств для смягчения боли?

Я снова кивнул.

Поскольку я сидел на столе, мои глаза были немного выше, чем его. Он скептически посмотрел на меня снизу вверх.

— Ну-ка, покажите! — сказал он, словно не веря мне.

Я принялся закатывать штанину выше колена, скрипя зубами, — от этого движения рана на спине разошлась. И наконец предъявил ему шрам длиной в пядь на внешней стороне бедра выше колена, оставшийся после того, как Пайк пырнул меня ножом из осколка стекла в Тарбеане.

Арвил пристально оглядел шрам, придерживая очки. Аккуратно потыкал его указательным пальцем и выпрямился.

— Слабая работа! — объявил он с легким отвращением.

Лично я полагал, что управился на славу.

— У меня нитка лопнула на полдороге, — сухо пояснил я. — Я работал не в идеальных условиях.

Арвил помолчал, потирая пальцем верхнюю губу и разглядывая меня из-под полуопущенных век.

— И что, вам понравилось? — недоверчиво спросил он.

Я расхохотался, глядя на то, какое у него стало лицо, но оборвал смех: спину обожгло тупой болью.

— Нет, господин магистр. Я просто лечился как мог.

Он продолжал смотреть на меня, по-прежнему потирая губу.

— Покажите-ка, где у вас нить лопнула.

Я показал. Такое не забывается, знаете ли.

Он изучил старый шрам более внимательно, еще раз ощупал его и поднял глаза.

— Возможно, вы и правду говорите, — он пожал плечами. — Я не знаю. Но я бы все же предположил, что если…

Тут он осекся и испытующе заглянул мне в глаза. Поднял руку, оттянул веко.

— Посмотрите наверх! — небрежно бросил он.

Нахмурившись от увиденного, Арвил взял мою руку, сильно надавил на кончик ногтя и пару секунд пристально наблюдал за пальцем. Он нахмурился еще сильнее, подступил ближе, взял меня за подбородок, открыл мне рот и понюхал.

— Тенназин? — спросил он, и тут же сам ответил на свой вопрос: — Да нет. Налрут, конечно же. Старею, видно, раз сразу не заметил. Кроме всего прочего, это объясняет, почему вы не залили кровью мой чистый стол.

Он сурово посмотрел на меня:

— И сколько?

Отпираться было бессмысленно:

— Два скрупула.

Арвил накоторое время молчал, глядя на меня. Он снял очки, энергично протер их манжетой. Снова надел и посмотрел на меня в упор:

— Неудивительно, что юноша, боящийся порки, наелся наркотического снадобья. — Он пристально зыркнул на меня. — Но раз уж он так боялся, почему же он снял рубашку? — Он снова нахмурился. — Вы должны мне все объяснить. Если вы солгали прежде, признайтесь, и все будет в порядке. Я знаю, мальчики иногда выдумывают самые дурацкие истории. — Глаза за очками сверкнули. — Но если вы солжете сейчас, ни я, ни кто-либо из моих учеников зашивать вас не станет! Я не потерплю, чтобы мне лгали.

Он скрестил руки на груди.

— Итак? Объяснитесь. Я не понимаю, что происходит. И мне это не нравится куда больше, чем все остальное.

Пришлось прибегнуть к последнему средству: правде.

— Мой наставник, Абенти, обучил меня искусству лекаря, насколько мог, — объяснил я. — И когда я оказался на улицах Тарбеана, мне пришлось самому о себе заботиться. — Я указал на свое колено.

— А рубашку я сегодня снял потому, что рубашек у меня всего две. А у меня уже очень давно не было целых двух рубашек.

— Ну а налрут? — осведомился он.

Я вздохнул:

— Я тут чужой, сэр. Я намного моложе остальных, и многие думают, будто мне тут не место. Многих огорчило, что меня так быстро приняли в арканум. И я еще ухитрился не поладить с магистром Хемме. И все эти студенты, и Хемме, и его друзья — все они следят за мной и только и ждут, чтобы я проявил слабость.

Я перевел дух.

— Налрут я принял, потому что не хотел свалиться в обморок. Мне надо было дать им понять, что они не могут причинить мне боль. Я давно знаю, что лучший способ обеспечить себе безопасность — заставить своих врагов считать, что они не могут причинить тебе боль.

Говорить это вот так, в лоб, было грубо, но это была правда. И я с вызовом посмотрел на него.

Последовала длительная пауза. Арвил смотрел на меня, слегка щуря глаза под очками, словно пытался разглядеть что-то внутри меня. Он снова потер пальцем верхнюю губу, и медленно заговорил.

— Пожалуй, будь я постарше, — сказал он так тихо, будто разговаривал сам с собой, — я бы сказал, что вы несете чушь. Наши студенты — взрослые люди, не какие-нибудь задиристые мальчишки.

Он снова помолчал, рассеянно потирая губу. Потом глаза под очками сощурились, и он улыбнулся мне:

— Но я еще не настолько стар! Хм. Да уж. Мне до этого еще жить и жить. Всякий, кто думает, что дети милы и невинны, сам никогда не был ребенком либо все позабыл. А всякий, кто думает, что люди не бывают жестоки и безжалостны, видно, не так уж часто выходит из дому. И точно никогда не работал лекарем. Мы сталкиваемся с последствиями жестокости куда чаще прочих.

Прежде чем я успел ответить, он сказал:

— Закройте-ка рот, э-лир Квоут, иначе я буду вынужден влить в него какое-нибудь гадкое общеукрепляющее. Ага, вот и они!

Последнее было обращено к двум вошедшим студентам. Один был тот самый помощник, что проводил меня сюда, а вторая, как ни странно, молодая женщина.

— А, ре-лар Мола! — обрадовался Арвил. Все следы нашего серьезного разговора с его лица как ветром сдуло. — Итак, вы уже слышали, что у вашего пациента две ровные и чистые резаные раны. Что вы захватили, чтобы ему помочь?

— Кипяченые бинты, кривую иглу, шовный материал, спирт и йод, — четко перечислила она. У нее были зеленые глаза, ярко выделявшиеся на бледном лице.

— Как? — осведомился Арвил. — А симпатический воск?

— Я его не взяла, магистр Арвил, — ответила она, слегка побледнев от его тона.

— Почему же?

Она замялась.

— Потому что он мне не потребуется.

Арвил, похоже, смягчился.

— Правильно! Разумеется, не потребуется. Очень хорошо. Вы помыли руки перед приходом?

Мола кивнула. Ее короткие светлые волосы подпрыгнули от этого движения.

— Тогда вы зря потратили время и силы! — сурово сказал Арвил. — Вы только подумайте, сколько возбудителей заразы вы успели нахватать, пока шли по коридору! Мойтесь заново, и приступим.

Она принялась деловито и тщательно мыть руки в стоящем рядом тазике. Арвил помог мне улечься ничком на стол.

— Заморозку делали? — осведомилась она. Лица ее мне было не видно, но в голосе слышалось сомнение.

— Обезболивание, — поправил ее Арвил. — Вы внимательны к деталям, Мола! Нет, не делали. А как бы вы поступили, если бы э-лир Квоут заверил вас, что он в этом и не нуждается? Он утверждает, будто его самообладание тверже рамстонской стали и что он даже не вздрогнет, когда вы станете его зашивать.

Арвил говорил серьезным тоном, однако же я слышал прячущуюся под этим насмешливую нотку.

Мола посмотрела на меня, потом снова на Арвила.

— Я бы ему сказала, чтоб не дурил, — ответила она, немного помолчав.

— Ну а если бы он настаивал на том, что заморозка ему не требуется?

Мола помолчала подольше:

— Ну, крови, кажется, немного, так что я бы взялась шить. Кроме того, я дала бы ему понять, что, если он станет слишком сильно дергаться, я привяжу его к столу и стану обращаться с ним так, как сочту нужным для его собственного блага.

— Хм! — Арвил, похоже, был несколько удивлен ответом. — Ага. Очень хорошо. Ну-с, Квоут, вы по-прежнему настаиваете на том, чтобы отказаться от обезболивания?

— Да, сэр, — вежливо ответил я. — Мне это не требуется, спасибо.

— Хорошо, — сказала Мола, как бы опуская руки. — Для начала очистим и простерилизуем рану…

Спирт сильно щипался, но это и было самое неприятное. Я изо всех сил старался расслабиться, пока Мола проговаривала все, что делает. Арвил то и дело высказывал какие-нибудь комментарии и советы. Я старался думать о посторонних вещах и не дергаться от уколов иглы, притупленных налрутом.

Управилась она быстро и принялась перевязывать меня с необычайной ловкостью и проворством. Когда она меня усадила и принялась бинтовать грудь, я спросил себя, неужели все студенты Арвила так хорошо обучены.

Она завязывала последние узлы, когда я смутно почувствовал легкое, как перышко, прикосновение к плечу, почти неощутимое сквозь налрутное онемение.

— Красивая у него кожа, — задумчиво сказала она, видимо, обращаясь к Арвилу.

— Ре-лар! — сурово сказал Арвил. — Подобные замечания — это непрофессионализм! Не ожидал от вас такого легкомыслия.

— Я имела в виду, как будет выглядеть шрам, который у него образуется! — ядовито ответила Мола. — Я предполагаю, что останется просто бледная линия, при условии, что он сумеет не допустить того, чтобы рана разошлась.

— Хм… — сказал Арвил. — Да, само собой. Ну и каким же образом ему этого избежать?

Мола встала напротив меня.

— Избегай вот таких движений, — она вытянула руки перед собой, — и таких тоже, — она подняла их над головой. — Старайся вообще не делать резких движений: не бегать, не прыгать, не лазать. Повязку можно будет снять через два дня. Старайся ее не мочить.

Она перевела взгляд на Арвила.

Он кивнул.

— Отлично, ре-лар. Можете идти.

Он посмотрел на парня помоложе, который молча наблюдал за всей процедурой:

— И вы, Гери, тоже можете идти. Если кто спросит, я буду у себя в кабинете. Спасибо.

И вскоре мы с Арвилом снова остались одни. Он стоял неподвижно, прикрыв рот ладонью, пока я осторожно натягивал рубашку. Наконец он, похоже, принял решение.

— Э-лир Квоут, не желаете ли вы учиться у меня в медике?

— Еще как желаю, магистр Арвил! — искренне ответил я.

Он кивнул себе самому, не отнимая ладони от губ.

— Ну, тогда возвращайтесь через четыре дня. Если вам хватит ума не порвать швы, я вас возьму!

Глаза у него лукаво сверкнули.

Глава 43

Путь в полутьме

Окрыленный стимулирующим действием налрута и почти не испытывая боли, я отправился в архивы. Раз я теперь член арканума, я могу беспрепятственно исследовать хранение — а это именно то, чего мне хотелось всю жизнь.

Более того, если не просить помощи у скрибов, в журнале архивов никаких записей не останется. А значит, я могу заниматься чандрианами и амир сколько душе угодно, и никто, даже Лоррен, никогда не узнает о моих «ребяческих» интересах!

Войдя в озаренное красноватым светом помещение архивов, я обнаружил, что за столом у входа сидят Амброз с Фелой. Вот уж, что называется, противоречивые обстоятельства!

Амброз подался к ней, что-то говоря вполголоса. У Фелы был отчетливо неловкий вид женщины, которая понимает, что вежливый отказ тут не сработает. Одну руку Амброз держал у нее на коленке, второй рукой обнял спинку стула, на котором она сидела, и положил ладонь ей на плечо. Он рассчитывал, что это сойдет за нежность и ласку, однако Фела была напряжена, как вспугнутая лань. На самом деле он попросту удерживал ее на месте, как собаку за шкирку, чтоб не сбежала.

Услышав стук двери, захлопнувшейся у меня за спиной, Фела подняла глаза, встретилась со мной взглядом и тотчас отвернулась, стыдясь неловкого положения, в котором ее застали. Можно подумать, она сама виновата! Я слишком часто наблюдал такую картину на тарбеанских улицах. И в душе у меня вспыхнул застарелый гнев.

Я подошел к столу, топая куда громче, чем требовалось. На другом конце стола лежало перо, стояла чернильница и валялся листок бумаги, на три четверти исписанный и исчерканный. Судя по всему, Амброз опять писал стихи.

Я подошел к столу и остановился. Фела старалась смотреть куда угодно, только не на меня и не на Амброза. Она ерзала на стуле, ей было не по себе, но она явно не хотела устраивать скандала. Я многозначительно кашлянул.

Амброз оглянулся через плечо и насупил брови.

— А, э-лир! У тебя нет чувства такта. Приходи попозже.

И снова отвернулся, давая мне понять, чтоб я убирался.

Я фыркнул, перегнулся через стол и вытянул шею, чтобы заглянуть в брошенный листок бумаги.

— Это у меня-то нет чувства такта? Помилуй, это у тебя тринадцать слогов в строке! — Я потыкал пальцем в бумажку. — И на ямб это тоже не тянет. По-моему, это вообще не тянет на стихотворный размер.

Он снова обернулся ко мне с раздраженным видом:

— Помалкивал бы, э-лир! Я приду к тебе учиться писать стихи не раньше, чем…

— …Чем у тебя появится пара часов свободного времени? — перебил я. — Два часа, никак не меньше, и это только для начала. «Так же смиренный дрозд, где север, знает»? Ну, то есть я даже не знаю, как к этому приступиться. Это же практически пародия на себя самое!

— Да что ты можешь знать о поэзии! — бросил Амброз, не давая себе труда обернуться.

— Ну, уж хромающий стих-то я узнаю, когда увижу, — сказал я. — Но этот стих даже и не хромает. В хромоте хоть какой-то ритм есть. А этот просто с лестницы кубарем летит. И лестница эта — кривая. А внизу — помойная яма.

— Это растянутый ритм! — возразил он сухо и оскорбленно. — А впрочем, где тебе понять!

— «Растянутый»? — переспросил я с недоверчивым смешком. — Знаешь что, если бы я увидел лошадь, у которой нога так «растянута», я бы ее прирезал из сострадания и сжег ее жалкий труп, чтобы уличные собаки не наелись и не потравились.

Амброз наконец развернулся ко мне лицом. Для этого ему пришлось убрать правую руку с Фелиного колена. Я наполовину победил — однако же вторая его рука по-прежнему лежала у нее на плече, удерживая девушку на месте показной лаской.

— Я предполагал, что ты зайдешь сегодня, — сказал он с натянутой беспечностью. — Так что я уже проверил по книге. Тебя в списках пока что нет. Так что придется тебе ограничиться читальней либо зайти попозже, когда в книги внесут изменения.

— Ты только не обижайся, но не мог бы ты проверить еще раз? Я не уверен, что могу верить на слово человеку, который рифмует «знает» и «злая». Неудивительно, что тебе приходится удерживать женщин силой, чтобы заставить их это выслушивать!

Амброз напрягся, и его рука соскользнула со спинки стула. Лицо его источало чистый яд.

— Когда ты станешь чуть постарше, э-лир, и узнаешь, чем мужчина и женщина могут быть заняты наедине…

— Угу, в уютном уединении, на входе в архивы! — я развел руками. — Тело Господне, тут же не бордель какой-нибудь! И кстати, на случай, если ты не заметил, она студентка, а не какая-нибудь шалава, которой ты заплатил за потрахаться. Если уж навязываешь женщине свое общество силой, имей совесть, делай это где-нибудь в подворотне. Тогда ей по крайней мере не будет стыдно позвать на помощь.

Амброз вспыхнул и не сразу нашелся, что ответить.

— Да ты просто ничего не понимаешь в женщинах!

— Вот видишь, как много между нами общего? — невозмутимо ответил я. — На самом деле, именно за этим я сюда и явился. Хотел узнать об этом побольше. Найти пару книг на эту тему. — Я резко стукнул двумя пальцами об обложку конторской книги. — Так что отыщи мое имя и пропусти меня!

Амброз перелистал книгу, нашел нужную страницу и развернул книгу в мою сторону:

— Пожалуйста! Если найдешь свое имя в этом списке — добро пожаловать, можешь пользоваться хранением сколько влезет. — Он скупо улыбнулся.

— А если не найдешь, будь любезен, приходи этак через оборот-другой. К тому времени мы успеем обновить списки.

— Я попросил магистров прислать записку, просто на случай, если вдруг возникнут сомнения, что я принят в арканум, — сказал я и задрал рубаху выше головы, развернувшись, чтобы продемонстрировать Амброзу перебинтованную спину. — Тебе так видно или мне поближе подойти?

Амброз многозначительно промолчал, поэтому я опустил рубаху и обернулся к Феле, не глядя в его сторону.

— Госпожа скриб, — сказал я ей с поклоном — еле заметным поклоном, поклониться ниже спина мне не позволяла, — не будете ли вы так добры помочь мне отыскать книгу о женщинах? А то мне старший товарищ посоветовал заняться изучением этой сложной темы.

Фела слабо улыбнулась и чуть-чуть успокоилась. А то она так и застыла в неудобной позе, даже после того как Амброз убрал руку. Я заподозрил, что она достаточно хорошо осведомлена о темпераменте Амброза и знает, что, если она просто удерет, поставив его в неловкое положение, он с ней за это потом расквитается.

— Даже не знаю, есть ли у нас что-то подходящее!

— Меня вполне устроит что-нибудь для начинающих! — улыбнулся я. — Мне известно из надежных источников, что я просто ничего в них не понимаю, так что мне подойдет что угодно.

— Тебе с картинками? — прошипел Амброз.

— Ну, если наше исследование опустится до этого уровня, я обращусь к тебе, — ответил я, не глядя в его сторону. И снова улыбнулся Феле.

— Может быть, мне нужен бестиарий, — мягко сказал я. — Мне говорили, что они совершенно особенные создания, совсем не такие, как мужчины!

Фела широко улыбнулась и даже хихикнула:

— Ну, идемте, поищем вместе.

Амброз сердито зыркнул в ее сторону.

Фела успокаивающе махнула рукой.

— Амброз, ну все же знают, что его приняли в арканум! — сказала она. — Что случится плохого, если его впустить?

Амброз смотрел на нее исподлобья.

— Иди-ка ты в читальню, потаскай там книжки, как хорошая девочка, — холодно сказал он. — А тут я и один управлюсь.

Фела скованно встала из-за стола, взяла книгу, которую пыталась читать, и направилась в читальню. Когда она отворила дверь, она мельком бросила в мою сторону благодарный взгляд, исполненный облегчения. По крайней мере мне хотелось бы так думать. Но, возможно, это все мое воображение.

Когда дверь за нею захлопнулась, в комнате как будто сделалось темнее. И это не поэтическая метафора. Свет как будто и в самом деле потускнел. Я окинул взглядом симпатические лампы на стенах, гадая, что случилось.

Однако в следующую секунду я почувствовал, как по спине у меня медленно расползается жжение, и понял, в чем дело. Налрут выветрился.

У всех мощных обезболивающих имеются серьезные побочные эффекты. Тенназин временами вызывает бред или обморок. Лациллиум ядовит. Офалум вызывает сильное привыкание. Мхенка, пожалуй, самое сильное средство, но ее недаром зовут «чертовым корнем».

Налрут уступает им в действенности, зато он куда безопаснее. Он дает легкое обезболивание, придает сил и действует как сосудосуживающее, вот почему из меня после порки не хлестала кровь, как из резаной свиньи. А главное, у него нет серьезных побочных эффектов. Однако же все имеет свою цену. Когда действие налрута заканчивается, ты остаешься совершенно изможденным, физически и душевно.

И все равно, ведь я пришел сюда, чтобы попасть в хранение! Я был теперь членом арканума и не собирался уходить, пока меня не пустят в архивы. Я с решительным видом обернулся к столу.

Амброз смерил меня долгим, расчетливым взглядом и испустил тяжкий вздох.

— Ну ладно, — сказал он. — Давай договоримся: ты молчишь о том, что видел здесь сегодня, а я, так и быть, пойду против правил и впущу тебя, хоть тебя и не внесли официально в книги. — Он, похоже, слегка нервничал. — Ну как, идет?

Он говорил, а я буквально чувствовал, как развеивается стимулирующий эффект налрута. Тело сделалось тяжелым и усталым, мысли стали медлительными, будто вязли в густом сиропе. Я поднял руки, чтобы потереть лицо, и поморщился: от этого движения швы на спине натянулись.

— Идет, — хрипло ответил я.

Амброз открыл одну из конторских книг и вздохнул, перелистывая страницы.

— Поскольку ты первый раз входишь в сами архивы, тебе надо внести плату за вход в хранение.

Во рту почему-то появился вкус лимона. О таком побочном эффекте Бен не упоминал… Это меня отвлекло, и я не сразу сообразил, что Амброз смотрит на меня выжидающе.

— Чего?

Он посмотрел на меня странно:

— Плату за вход в хранение!

— А в тот раз с меня никакой платы не брали, — сказал я. — Когда я в читальню ходил.

Амброз посмотрел на меня как на придурка:

— Так ведь это же плата за вход в хранение! — Он снова заглянул в конторскую книгу. — Обычно ее выплачивают в дополнение к плате за первую четверть после принятия в арканум. Но, поскольку ты нас всех обскакал, тебе придется внести ее прямо сейчас.

— А сколько это? — спросил я и полез за кошельком.

— Один талант, — сказал он. — И заплатить надо прежде, чем ты туда войдешь. Правила есть правила.

После того как я уплатил за место в «конюшнях» один талант — это были практически все деньги, что у меня остались. А я остро сознавал, что мне придется еще откладывать, чтобы уплатить за следующую четверть. Ведь как только я не смогу заплатить, мне придется уйти из университета!

Тем не менее это была небольшая цена за то, о чем я мечтал большую часть жизни. Я достал из кошелька один талант и отдал Амброзу.

— Расписываться надо?

— Нет, тут никаких особых формальностей нет, — сказал Амброз, открыл ящик и достал небольшой металлический диск. Одурманенный побочными эффектами налрута, я не сразу признал в этом диске ручную симпатическую лампу.

— В хранении освещения нет, — буднично сообщил Амброз. — Оно слишком огромное, и со временем это начало бы дурно сказываться на книгах. Ручная лампа стоит полтора таланта.

Я замялся.

Амброз кивнул и как будто призадумался.

— Да, многие оказываются на мели во время первой четверти. — Он полез в нижний ящик и принялся там рыться. — Но ручная лампа стоит полтора таланта, ничего не могу поделать! — Он достал четырехдюймовую восковую свечку. — А вот свечи всего по полпенни!

Полпенни за свечку — это была весьма приемлемая цена. Я достал пенни.

— Давай две!

— Последняя осталась! — поспешно сказал Амброз. Он нервно огляделся по сторонам и сунул свечку мне в руку. — Знаешь что? Бери даром! — Он улыбнулся. — Только никому ни слова! Пусть это будет наш маленький секрет.

Я взял свечку, изрядно удивленный. Видно, напугал я его своей пустой угрозой! Ну или этот хамоватый, надменный дворянский сынок на самом деле не такой ублюдок, каким кажется…

Амброз торопливо провел меня в хранение, не дав даже времени зажечь свечку. Когда дверь у меня за спиной захлопнулась, сделалось темно, как в мешке, — только сквозь щели вокруг двери у меня за спиной сочился слабый красноватый отсвет симпатических ламп.

Спичек у меня при себе не было, пришлось прибегнуть к симпатии. В другое время я бы управился в мгновение ока, однако мой разум был одурманен налрутом, и мне было трудно сосредоточиться. Я стиснул зубы, утвердил свой алар и через несколько секунд почувствовал, как меня пробирает холод, — я извлек из своего тела достаточно теплоты, чтобы затеплить фитилек свечи.

Книги!

Окон, впускающих дневной свет, тут не было, и в хранении царила непроглядная тьма, рассеиваемая лишь слабым светом моей свечи. И во тьму уходили ряды и ряды книжных полок. Столько книг, что и за целый день не проглядишь! Столько книг, что и за всю жизнь не перечитаешь!

Воздух был прохладен и сух. Пахло старой кожей, пергаментом и забытыми тайнами. Я мимоходом удивился, как это им удается поддерживать воздух таким свежим в здании без окон.

Прикрывая свечу ладонью, я пробирался в полутьме вдоль полок, наслаждаясь этим моментом, вбирая в себя всю эту обстановку. Пламя свечи металось из стороны в сторону, и на потолке бешено плясали тени.

Налрут к этому времени выветрился окончательно. Спина отзывалась пульсирующей болью, мысли были свинцовые, как будто у меня жар или меня сильно ударили по затылку. Я понимал, что долго читать не смогу, но все равно не мог заставить себя уйти так сразу. После всего что я пережил, чтобы сюда попасть…

Около четверти часа я бесцельно блуждал, осваиваясь в хранении. Я обнаружил несколько маленьких комнат с каменными стенами и массивными деревянными дверями, со столами внутри. Очевидно, они были предназначены для того, чтобы небольшая группа людей могла собраться и что-то обсудить, не нарушая безмолвия архивов.

Еще я нашел лестницы, ведущие вниз. Архивы были высотой в шесть этажей, но я не знал, что тут есть еще и подземелья. Глубоко ли ведут эти лестницы? И сколько еще десятков тысяч книг ждет меня внизу, под ногами?

Я просто выразить не могу, как мне было уютно в этой прохладной, безмолвной темноте. Я блуждал среди бесчисленных книг и был абсолютно счастлив. Я чувствовал себя в полной безопасности, зная, что где-то тут ждут меня ответы на все вопросы.

Дверь с четырьмя пластинами я нашел совершенно случайно.

Она была сделана из цельной плиты серого камня, под цвет стен. Рама в восемь дюймов шириной, тоже серая, тоже сплошной цельный камень без швов. Дверь была подогнана к раме так плотно, что и иголку не просунешь.

Ни петель. Ни ручки. Ни глазка, ни окошка. Единственное, что ее отличало от стены — четыре медных пластины. Они были вделаны заподлицо в дверь, которая была вделана заподлицо в раму, которая была вделана заподлицо в стену. Можно было провести ладонью поперек двери и не нащупать ни единого шва.

И тем не менее, невзирая на все, чего в ней не хватало, эта серая каменная плита явно была дверью. Это было просто видно. В центре каждой медной пластины имелось отверстие и, хотя они были необычной формы, все-таки ясно было, что это замочные скважины. Дверь была недвижна, как гора, спокойна и равнодушна, как море в безветренный день. Эта дверь была не из тех, которые открываются. Она была создана для того, чтобы оставаться закрытой.

И в самом центре, между блестящими медными табличками, глубоко врезанными в камень буквами было высечено слово: «валаритас».

В университете были и другие запертые двери, за которыми хранились опасные вещи, дремали древние, позабытые тайны, безмолвные и сокрытые. Двери, которые запрещено было открывать. Двери, чей порог не переступала ничья нога, ключи от которых уничтожены, или потерялись, или заперты внутри ради пущей безопасности.

Но все это бледнело в сравнении с дверью с четырьмя пластинами. Я положил ладонь на холодную, гладкую поверхность и толкнул, надеясь вопреки всему, что от моего толчка она откроется. Но дверь была прочна и недвижна, как камень-серовик. Я пытался что-нибудь разглядеть через замочные скважины в медных пластинах, но не видел ничего, кроме огонька моей одинокой свечки.

Мне так отчаянно хотелось туда попасть, что я буквально чувствовал это на вкус. Вероятно, это какая-то извращенная особенность моей натуры: вот я наконец-то очутился в архивах, посреди бесконечного множества тайн, и все-таки меня тянуло к единственной запертой двери, которую я нашел! Может быть, это вообще в природе человека: пытаться разнюхать все тайное и сокрытое. А может, это моя личная особенность.

Но тут я увидел ровный, красный свет симпатической лампы, двигающийся в мою сторону из-за шкафов. До сих пор я никого в архивах не встречал. Я отступил от двери и стал ждать, рассчитывая расспросить у того, кто сюда идет, что находится за дверью. И что значит «валаритас».

Красный свет сделался ярче, и я увидел, как из-за угла появились два скриба. Скрибы застыли, потом один из них ринулся ко мне, вырвал свечу у меня из рук и затушил ее, облив мне руку горячим воском. На лице у него отражался такой ужас, как будто я держал в руках свежеотрубленную голову.

— Ты что тут делаешь с открытым огнем?! — осведомился он самым громким шепотом, какой я когда-либо слышал. Он понизил голос и помахал потушенной свечой у меня перед носом. — Обугленное тело Господне, ты что, спятил?!

Я стер горячий воск с тыльной стороны руки. Попытался мыслить здраво, сквозь туман боли и изнеможения. «Ну конечно! — подумал я, вспомнив улыбочку Амброза, когда он сунул свечу мне в руки и торопливо затолкал за дверь. — «Наш маленький секрет»! Конечно же. Я мог бы и догадаться…»

Один из скрибов повел меня прочь из хранения, второй побежал за магистром Лорреном. Когда мы появились в дверях, Амброз напустил на себя смущенный и растерянный вид. Тут он переиграл, но для сопровождавшего меня скриба это выглядело достаточно убедительно.

— Что он там делал?!

— Шлялся по хранению, — объяснил скриб. — Со свечой!!!

— Что-о?! — ужас Амброз изобразил превосходно. — Ну, лично я его туда не пускал! — сказал он. И раскрыл одну из конторских книг. — Вот, взгляните сами!

Но прежде чем кто-нибудь успел сказать что-то еще, в комнату ворвался Лоррен. Его лицо, обычно непроницаемое, выглядело грозным и свирепым. Я облился холодным потом, мне вспомнилось то, что писал Теккам в своей «Теофании»: «Мудрец страшится трех вещей: бури на море, ночи безлунной, и гнева спокойного человека».

Лоррен навис над столом при входе.

— Рассказывайте! — потребовал он от ближайшего скриба. Его голос был тугой пружиной ярости.

— Мы с Микой увидели в хранении какой-то мерцающий свет и пошли посмотреть, может, у кого-то с лампой что-то неладно. И нашли его возле юго-восточной лестницы вот с этим!

Скриб предъявил свечу. Его рука слегка дрожала под грозным взором Лоррена.

Лоррен развернулся к столу, за которым сидел Амброз:

— Как это вышло, ре-лар?

Амброз беспомощно развел руками.

— Он уже заходил, а я его не пустил, потому что его нет в книге. Мы с ним повздорили из-за этого. Большую часть времени при этом присутствовала Фела. — Он взглянул на меня. — Наконец, я ему сказал, что ему придется уйти. Он, должно быть, прошмыгнул внутрь, пока я ходил в каморку за чернилами! — Амброз пожал плечами. — А может быть, пробрался мимо стола в читальне…

Я стоял как громом пораженный. Та небольшая часть моего разума, что не отупела от усталости, вопила от боли в спине.

— Это… это неправда! — я поднял взгляд на Лоррена. — Он меня сам впустил! Отослал Фелу, и впустил меня.

— Что-о?! — Амброз уставился на меня, на миг потеряв дар речи. Несмотря на всю мою нелюбовь к нему, я не мог не отдать ему должное: сыграно было безупречно. — Во имя Господне! Зачем бы я стал это делать?

— Да потому что я тебя поставил в неловкое положение перед Фелой, — сказал я. — Он же мне и свечу продал. — Я потряс головой, пытаясь прочистить мозги. — Нет, он дал мне ее бесплатно.

Лицо Амброза сделалось изумленным.

— Вы посмотрите на него! — он расхохотался. — Да этот щенок то ли пьян, то ли еще что!

— Меня только что высекли! — возразил я. Мой голос мне самому показался ужасно пронзительным.

— Довольно! — прогремел Лоррен, возвышаясь над нами, точно столп гнева. Скрибы побледнели.

Лоррен отвернулся от меня и коротко, презрительно махнул в сторону стола.

— Ре-лар Амброз официально отстранен от работы за халатность.

— Как?! — на этот раз негодование Амброза было неподдельным.

Лоррен нахмурился, и Амброз прикусил язык. Обернувшись ко мне, Лоррен сказал:

— Э-лиру Квоуту запрещено бывать в архивах.

И широко взмахнул рукой — выметайся, мол.

Я попытался придумать что-нибудь, что могу сказать в свою защиту:

— Господин магистр, я же не хотел…

Лоррен обрушился на меня. Его лицо, прежде всегда столь невозмутимое, было исполнено такого ледяного, жуткого гнева, что я, сам того не желая, отступил на шаг.

— Не хотели?! — переспросил он. — Мне нет дела до ваших намерений, э-лир Квоут, как и до того, заблуждались вы или нет! Значение имеют только ваши поступки! Огонь был в вашей руке! Значит, и вина на вас. Вот урок, который следует усвоить всякому взрослому человеку.

Я опустил взгляд, отчаянно пытаясь придумать что-нибудь, что можно сказать. Какое-нибудь доказательство, которое я могу предоставить. Мои мысли все еще туго ворочались у меня в голове, когда Лоррен стремительными шагами вышел из комнаты.

— Не понимаю, почему меня наказали за его дурость! — ворчал Амброз, обращаясь к прочим скрибам. Я же, оцепенев, поплелся к выходу. Я сделал ошибку: обернулся и посмотрел на него. Лицо у него было серьезным, он тщательно следил за его выражением.

Но глаза у него смеялись.

— Право же, малый, — сказал он мне, — не знаю, чем ты думал! А уж, казалось бы, член арканума мог бы вести себя и поумнее.

Я потащился в столовку. Колесики мыслей проворачивались медленно-медленно. Я неловкими руками положил свою обеденную карточку на тусклый жестяной поднос и получил порцию парового пудинга, сосисок и непременных бобов. Я тупо окинул взглядом зал и нашел Симмона с Манетом на их обычном месте в северо-восточном углу.

По пути к столу я привлекал всеобщее внимание. Оно и неудивительно: не прошло и двух часов, как меня поставили к столбу и прилюдно высекли. Я услышал чей-то шепот: «И кровь у него не текла во время порки! Своими глазами видел. Ни капельки!»

Это из-за налрута, разумеется. Он унял кровотечение. Тогда это казалось отличной идеей. Теперь это выглядело дурацким ребячеством. Амброз нипочем не сумел бы меня так легко одурачить, если бы налрут не усыпил мою природную подозрительность. И уж, наверное, будь я в трезвом уме, я бы сумел объясниться перед Лорреном!

По пути в дальний конец столовой я осознал истину. Я сменял доступ в архивы на мимолетную славу.

Однако же делать было нечего! Оставалось только распорядиться ею наилучшим образом. Раз уж все, что мне досталось от этой катастрофы, — это соответствующая репутация, надо извлечь из нее все возможное. И потому я, расправив плечи, прошел через весь зал к Симмону с Манетом и поставил еду на стол.

— Слушайте, а ведь никакой платы за вход в хранение не берут, верно? — вполголоса спросил я, усаживаясь и стараясь не кривиться от боли в спине.

Сим тупо уставился на меня:

— Платы за вход в хранение?

Манет прыснул в миску с бобами:

— О, я уже несколько лет про такое не слыхал! Когда я работал скрибом, мы дурили новичков, беря с них по пенни за пользование архивами. Это и называлось «плата за вход в хранение».

Сим взглянул на него неодобрительно:

— Свинство какое!

Манет протестующе вскинул руки:

— Да ладно, просто безобидная шалость!

Манет смерил меня взглядом:

— Это у тебя из-за этого такая морда кислая? Кто-то у тебя медяк выманил?

Я покачал головой. Я не собирался распространяться о том, что Амброз нагрел меня на целый талант.

— Угадайте, кому только что запретили бывать в архивах? — мрачно сказал я, отрывая корку хлеба и макая ее в бобы.

Они растерянно смотрели на меня. Наконец Симмон выдвинул очевидное предположение:

— Э-э… тебе?

Я кивнул и принялся жевать бобы. Есть мне, вообще-то, не хотелось, но я надеялся, что на полный желудок налрутная медлительность развеется быстрее. А потом, упускать возможность поесть было противно моей природе.

— Что, тебя отстранили прямо в первый же день? — спросил Симмон. — Да, теперь тебе будет намного сложнее изучать народные легенды про чандриан!

Я вздохнул:

— И не говори!

— А надолго отстранили-то?

— Он сказал «запрещено бывать в архивах», — ответил я. — На какой срок — он не говорил.

— Запрещено бывать в архивах? — Манет посмотрел на меня. — Такого лет десять не случалось! Что ж ты натворил? На книгу помочился?

— Скрибы застали меня в хранении со свечой.

— Тейлу милосердный! — Манет отложил вилку, его лицо впервые за все время сделалось серьезным. — Ну и разозлился, должно быть, старина Лори!

— «Разозлился» — это не то слово, — сказал я.

— Зачем же ты туда потащился с открытым огнем-то? — спросил Симмон.

— У меня не было денег на лампу, — сказал я. — И сидевший за столом скриб вместо этого дал мне свечу.

— Да не может такого быть, — сказал Сим. — Ни один скриб ни за что бы не стал…

— А ну-ка, погоди! — перебил Манет. — Черноволосый такой? Хорошо одетый? С насупленными бровями? — и он нарочито нахмурился.

Я устало кивнул:

— Ну да, Амброз. Мы уже встречались вчера. И как-то не сошлись характерами.

— Ну да, с Амброзом разминуться трудно, — аккуратно сказал Манет, бросив многозначительный взгляд на сидящих вокруг студентов. Я обратил внимание, что весьма многие так, между делом, прислушиваются к нашему разговору.

— Надо было тебя предупредить, чтоб ты с ним не связывался, — добавил он, понизив голос.

— Матерь Божия! — сказал Симмон. — И надо ж было тебе начать мериться, у кого длиннее, именно с…

— Ну уж начали, значит, начали, — сказал я. Я мало-помалу приходил в себя, голова была уже не такая ватная, и усталость слегка отпустила. То ли побочные эффекты налрута сходили на нет, то ли мой гнев постепенно выжигал царящий в голове туман. — Ничего, я ему покажу, что у меня не короче, чем у иных прочих. Он еще пожалеет, что со мной встретился и перешел мне дорогу!

Симмон, похоже, слегка занервничал.

— Ты бы лучше не бросался угрозами в адрес других студентов, — сказал он с легким смешком, словно пытаясь обратить мои слова в шутку. А потом добавил вполголоса: — Ты не понял. Амброз — баронский наследник из Винтаса. — Он замялся, бросил взгляд на Манета: — Господи, ну как ему объяснить-то?

Манет подался ко мне и тоже заговорил более конфиденциальным тоном.

— Он не из тех дворянских сынков, кто проболтается тут пару четвертей, да и уедет. Он тут уже несколько лет, до ре-лара дорос. И это не какой-нибудь тебе седьмой сын — самый что ни на есть первородный наследник. И отец его — один из двенадцати наиболее могущественных людей во всем Винтасе.

— На самом деле, он шестнадцатый по знатности, — буднично сообщил Сим. — Сначала идет королевская семья, принцы-регенты, маэр Алверон, герцогиня Самиста, Акулей и Мелуан Лэклесс… — Он перехватил угрюмый взгляд Манета и осекся.

— У него есть деньги, — коротко сообщил Манет. — И друзья, которых можно купить за деньги.

— И люди, которые хотят добиться расположения его отца, — добавил Симмон.

— В общем и целом, — серьезно сказал Манет, — с ним лучше не связываться. Еще когда Амброз тут первый год учился, один алхимик с ним повздорил. Амброз перекупил его долги у ростовщика в Имре. И, когда тот не сумел расплатиться, его бросили в долговую яму.

Манет разломил хлеб пополам и стал мазать его маслом.

— К тому времени, как родня его выкупила, у парня развилась чахотка. Он превратился в развалину. И к учебе так и не вернулся.

— И что, магистры так это и спустили? — осведомился я.

— А все было абсолютно законно, — сказал Манет, по-прежнему вполголоса. — И к тому же Амброз был не настолько глуп, чтобы перекупать долги того парня лично! — Манет махнул рукой. — Он поручил это кому-то еще, но позаботился о том, чтобы все знали, что это его рук дело.

— А Табету помнишь? — угрюмо сказал Сим. — Она повсюду шумела о том, что Амброз, мол, обещался на ней жениться. Она попросту исчезла.

Ну, теперь ясно, почему Фела не решалась его задеть! Я успокаивающе помахал Симу.

— Да я никому и не угрожаю! — сказал я невинным тоном, подстроив тембр голоса таким образом, чтобы меня было хорошо слышно всем, кто нас подслушивает. — Я просто цитировал одну из своих любимых пьес. Это из четвертого акта «Деоники», где Тарсус говорит:

Я глад и пламя на него обрушу

И все вокруг него опустошу,

Чтоб демоны взирали и дивились,

И видели, что подлинная месть —

Не демонов дела, но человека!

Вокруг нас воцарилось ошеломленное молчание. Молчание распространилось по столовке куда дальше, чем я рассчитывал. Видимо, я недооценил, какое количество народу нас подслушивало. Я снова занялся своей едой, решив покамест оставить это дело: я устал, спина у меня болела, и мне не особенно хотелось иметь дело с новыми неприятностями.

— В ближайшее время эти сведения тебе не потребуются, — вполголоса сказал Манет после длительной паузы. — Поскольку тебя выставили из архивов, и все такое. И все-таки тебе, пожалуй, стоит знать… — Он смущенно кашлянул. — В общем, ручную лампу покупать не нужно. Тебе ее просто выдают под роспись, а потом ты сдаешь ее обратно, когда уходишь.

Он посмотрел на меня, словно опасаясь моей реакции на эту новость.

Я устало кивнул. Я был прав. Амброз не такой ублюдок, каким кажется. Он вдесятеро хуже.

Глава 44

Огонь в сосуде

Фактная была местом, где делалась большая часть всего, что в университете делалось руками. Там были мастерские стеклодувов, столяров, гончаров и глазуровщиков. Кроме того, там имелась полноценная кузница и плавильня — не плавильня, а мечта любого металлурга.

Мастерская Килвина находилась в артефактной, или, как ее чаще называли, в фактной. Мастерская была просторная, как сарай, внутри имелось по меньшей мере две дюжины прочных столов, заваленных бесчисленными неизвестными инструментами и всяческими устройствами и изобретениями на разной стадии изготовления. Мастерская была центром фактной, а Килвин — центром мастерской.

Когда я пришел, Килвин был занят тем, что гнул и без того кривой кусок железного прутка, очевидно, желая придать ему более нужную форму. Увидев, как я заглянул в дверь, Килвин оставил пруток прижатым к верстаку и подошел встретить меня, вытирая руки о рубашку.

Он критически смерил меня взглядом:

— Как вы себя чувствуете, э-лир Квоут?

До этого я успел добыть и пожевать ивовой коры. Спина по-прежнему горела и чесалась, но это было терпимо.

— Нормально, магистр Килвин.

Он кивнул:

— Это хорошо. Юношам ваших лет не стоит переживать из-за подобных мелочей. Скоро вы снова будете крепки как камень!

Я попытался было придумать вежливый ответ, но тут мое внимание привлекло то, что висело у нас над головами.

Килвин проследил направление моего взгляда. Когда он понял, на что я уставился, его бородатое лицо расплылось в улыбке.

— А-а! — сказал он с отеческой гордостью. — Мои красотулечки!

С высоких стропил мастерской свисали на цепях полсотни стеклянных шаров. Шары были разного размера, самый большой — с человеческую голову.

И все они горели.

Увидев, какое у меня стало лицо, Килвин поманил меня за собой.

— Идем! — сказал он и повел меня к узкой лестнице кованого железа. Поднявшись по ней, мы очутились в лабиринте тонких железных мостков, ведущих во все стороны на высоте двадцати пяти футов, между толстых балок, на которых держалась крыша. Пробравшись по этому лабиринту из дерева и железа, мы подошли к цепочке подвешенных стеклянных шаров, внутри которых горел огонь.

— Вот, — показал Килвин, — мои лампы!

Я только тут сообразил, что это такое. Некоторые лампы были наполнены жидкостью с плавающим в ней фитилем, совсем как обычные лампы, но большинство из них выглядели совершенно непривычно. В одной не было ничего, кроме клубов серого дыма, который периодически вспыхивал. В другом шаре был фитиль, подвешенный в воздухе на серебряной проволоке. Фитиль горел ровным белым пламенем, несмотря на то что гореть там, по всей видимости, было нечему.

Два висящих рядом шара выглядели совершенно одинаково, если не считать того, что один горел синим пламенем, а второй — ярко-оранжевым, как раскаленный горн. Некоторые шарики были размером со сливу, другие — с небольшую дыньку. В одном было нечто вроде куска черного угля и белого мела, и из того места, где уголь и мел соприкасались, било во все стороны свирепое алое пламя.

Килвин дал мне всласть налюбоваться ими, потом подошел ближе.

— У сильдарцев есть предания о вечно горящих лампах. Я полагаю, что некогда наши мастера были способны изготовлять подобные вещи. Я десять лет провел в поисках. Я изготовил множество ламп. Некоторые из них очень хороши, очень долго горят.

Он посмотрел на меня.

— Но ни одна из них не вечна.

Он прошел вдоль ряда и указал на один из висячих шаров:

— Узнаете, э-лир Квоут?

Внутри был только кусок зеленовато-серого воска, горящий зеленовато-серым пламенем. Я покачал головой.

— Хм. Ну как же не узнаете? Это же белая соль лития. Мне это пришло в голову за три оборота до того, как вы к нам явились. Пока что работает, уже двадцать четыре дня, и я рассчитываю, что она будет гореть намного дольше.

Он посмотрел на меня.

— Меня удивило, что вы до такого додумались — у меня на это ушло десять лет. Вторая ваша идея, натриевое масло, намного хуже. Я это пробовал несколько лет назад. Одиннадцать дней.

Он дошел до самого конца ряда, указал на пустой шар с неподвижным белым пламенем.

— Семьдесят дней! — с гордостью сказал он. — Я не надеюсь, что это будет та самая вечно горящая лампа, надеяться — глупая игра. Но, если она прогорит еще шесть дней, это будет моя лучшая лампа за все десять лет!

Он некоторое время смотрел на лампу. Лицо у него как-то странно смягчилось.

— Нет, я не надеюсь! — решительно сказал он. — Я изготовляю новые лампы и делаю расчеты. Это единственный способ чего-то добиться!

Он молча отвел меня назад, вниз. Когда мы очутились на полу, он обернулся ко мне и не терпящим возражений тоном потребовал:

— Руки!

И выжидательно протянул свои огромные ручищи.

Не понимая, чего он хочет, я поднял руки. Он взял их в свои — его прикосновение оказалось на удивление бережным. Килвин перевернул мои руки ладонями кверху, пристально посмотрел.

— У вас руки сильдарские, — сказал он, будто нехотя похвалил. И показал мне свои. Толстые пальцы, широкие ладони. Он стиснул руки в кулаки — они сделались похожи на пару кувалд. — Мне потребовалось много лет, чтобы научить эти руки быть руками сильдарца. А вам повезло. Будете работать тут.

И только по вопросительно склоненной голове я понял, что это ворчливое утверждение было не чем иным, как приглашением.

— Ну да, конечно! То есть спасибо, сэр. Для меня такая честь, что вы…

Он раздраженно махнул рукой, прервав меня на полуслове:

— Если вдруг появятся идеи насчет вечно горящей лампы — приходите ко мне. Если голова у вас работает так же толково, как выглядят ваши руки…

То, что, наверное, было улыбкой, затерялось в густой бороде, но его темные глаза лучились смехом. Он помолчал — с подначкой, даже с подковыркой.

— Ну, увидим! — сказал он, подняв палец, кончик которого был толщиной с боёк молотка. — Авось мы с моими ребятами вас кой-чему научим.

— Ты, главное, реши, к кому подлизываться будешь, — говорил Симмон. — Кто из магистров произведет тебя в ре-лары. Выбери себе кого-то одного и липни к нему, как дерьмо к подметке!

— Как мило! — сухо сказал Совой.

Мы с Совоем, Вилемом и Симмоном сидели за отдельным столиком в глубине Анкерова трактира, в стороне от толпы, набившейся сюда в вечер поверженья и заполнявшей зал ровным гулом болтовни. Два дня назад с меня сняли швы, и теперь мы отмечали первый оборот с тех пор, как я стал членом арканума.

Никто из нас не был особенно пьян. Но, с другой стороны, и особенно трезв тоже никто из нас не был. Уточнение нашего точного расположения между этими двумя точками потребует долгих и бессмысленных вычислений, и я на это время тратить не стану.

— Лично я просто стремлюсь быть блестящим студентом! — заявил Совой. — И жду, когда магистры это осознают.

— Ну а как твоя работа у Мандрага? — спросил Вилем, скупо улыбнувшись.

Совой посмотрел на Вилема мрачно:

— Мандраг — конская задница!

— Это объясняет, отчего ты грозил ему хлыстом, — сказал Вилем.

Я прикрыл рот, пряча улыбку:

— Что, правда, что ли?

— Это далеко не вся история! — возразил Совой с негодующим видом. — Он же меня обошел в пользу другого студента. Он нарочно придерживал меня, чтобы использовать в качестве дешевой рабочей силы, вместо того чтобы выдвинуть меня в ре-лары!

— А ты ему хлыстом грозил!

— Ну, у нас вышел спор, — спокойно сказал Совой. — А у меня в руке случайно оказался хлыст.

— Ты на него им размахивал, — заметил Вилем.

— Я просто катался верхом! — с жаром возразил Совой. — Если бы я пришел на занятия от шлюхи и размахивал на него корсетом, на это бы никто и внимания не обратил!

За столиком воцарилось молчание.

— Вот я себе это представил… — сказал Симмон и покатился от хохота вместе с Вилемом.

Совой, сдерживая улыбку, обернулся ко мне:

— В одном Сим прав. Следует сосредоточить усилия на чем-нибудь одном. А иначе в конце концов станешь таким, как Манет, вечным э-лиром. — Он встал и одернул одежду. — Ну, как я выгляжу?

Нельзя было сказать, что Совой одет по последней моде, поскольку он упорно придерживался модеганской манеры одеваться. Однако же нельзя было отрицать, что в своих шелках и замше благородно-сдержанных цветов смотрится он весьма впечатляюще.

— А в чем дело? — спросил Вилем. — Хочешь Симу свидание назначить?

Совой улыбнулся:

— Увы, я вынужден вас покинуть. У меня назначена встреча с дамой, и вряд ли наши сегодняшние пути заведут нас на этот конец города.

— Ты не сказал, что у тебя свидание! — возмутился Сим. — Как же мы втроем в уголки-то играть будем?

Надо сказать, Совой вообще сделал нам одолжение, согласившись пойти сюда. Он несколько фыркал над тем, какие кабаки предлагали Вил с Симом. Трактир Анкера был достаточно дешевым, чтобы выпивка была нам по карману, при этом достаточно приличным, чтобы не беспокоиться, что кто-нибудь тебя облюет или полезет в драку. Мне тут нравилось.

— Нет, вы хорошие товарищи и собутыльники, — сказал Совой. — Однако девиц среди вас нет, да и хорошенькими вас не назовешь, разве что Симмона. — Совой подмигнул ему. — Ну, скажите честно: кто из вас не бросил бы остальных, если бы его ждала дама?

Мы нехотя согласились. Совой ухмыльнулся. Зубы у него были очень белые и ровные.

— Я велю девушке подать вам еще выпивки, — добавил он на прощание. — Смыть горечь расставания!

— А он недурной мужик, — задумчиво заметил я, когда Совой удалился. — Для благородного-то.

Вилем кивнул.

— Он ведет себя так, словно знает, что он выше тебя, но при этом не смотрит на тебя свысока, потому что понимает, что это не твоя вина.

— Ну так и к кому ты намерен пристать? — спросил Симмон, положив локти на стол. — Вряд ли к Хемме.

— И не к Лоррену! — с горечью вздохнул я. — Будь он проклят двенадцатикратно, этот Амброз! А как бы мне хотелось работать в архивах!

— Брандер тоже отпадает, — сказал Сим. — Если уж Хемме тебя невзлюбил, Брандер будет на его стороне.

— А как насчет ректора? — спросил Вилем. — Лингвистика, языки? На сиарском ты уже говоришь, хотя акцент у тебя варварский.

Я покачал головой:

— Может, к Мандрагу? С химией я дел имел достаточно много. А от химии до алхимии всего один шаг.

Симмон расхохотался:

— Вот все думают, будто химия с алхимией похожи! А ведь это не так. Между ними нет ничего общего. Просто так вышло, что они обитают в одном доме.

Вилем медленно кивнул:

— Хорошо сформулировано.

— А потом, — сказал Симмон, — в прошлой четверти Мандраг взял сразу двадцать новых э-лиров. Я слышал, как он жаловался, что у него слишком много народу.

— Если пойдешь в медику, тебе предстоит долгий путь, — сказал Вилем. — Арвил упрям, как чугунная болванка. Он нипочем не уступит.

И принялся рубящими жестами отмерять время:

— Шесть четвертей — э-лиром. Восемь четвертей — ре-ларом. Десять — эль-те.

— И это самое меньшее! — добавил Симмон. — Вон, Мола у него уже почти три года в ре-ларах ходит.

Я попытался себе представить, где возьму плату за обучение на шесть лет.

— Нет, у меня, наверное, терпения не хватит, — сказал я.

Подошла служанка с подносом выпивки. Трактир Анкера был полон лишь наполовину, так что она не очень забегалась, разве что щеки раскраснелись.

— Ваш знатный друг уплатил за этот круг, и за следующий тоже! — сказала она.

— Совой нравится мне все больше и больше! — сказал Вилем.

— Однако, — сказала она, не давая Вилу дотянуться до кружки, — он забыл уплатить за то, что хватал меня за задницу! — Она обвела нас взглядом. — Я надеюсь, вы уплатите по этому счету?

— Да он… он не то имел в виду! — виновато замямлил Сим. — Просто в их обществе это как-то более принято…

Девушка закатила глаза, лицо у нее смягчилось:

— Ну а в нашем обществе в качестве извинения вполне сгодятся щедрые чаевые.

Она протянула Вилу его кружку и повернулась, чтобы уйти, уперев в бедро опустевший поднос.

Мы проводили ее взглядом. Каждый из нас думал о своем.

— Кстати, я обратил внимание, что кольца он выкупил, — заметил я наконец.

— Он блестяще сыграл в бассат вчера вечером, — сказал Симмон. — Взял шесть дуплетов подряд и сорвал банк.

— За Совоя! — Вил вскинул жестяную кружку. — Пусть его удача сопутствует ему в учебе, а нам — в выпивке!

Мы чокнулись и выпили, а потом Вилем вернулся к прежней теме: — Остаются Килвин и Элкса Дал. — Он поднял два пальца.

— А как же Элодин? — перебил я.

Оба посмотрели на меня непонимающе.

— А что Элодин? — спросил Симмон.

— Ну, вроде, приятный дядька, — сказал я. — Почему бы мне к нему не пойти?

Симмон расхохотался. И даже Вилем скупо улыбнулся.

— Ну а что? — осведомился я.

— Элодин никого ничему не учит, — объяснил Сим. — Ну, разве что эксцентричности для продолжающих.

— Ну, должен же он что-то преподавать! — возразил я. — Он же магистр, разве нет?

— Сим прав. У Элодина дома скучно, — Вил постучал себя по лбу.

— Не все дома, — поправил Симмон.

— Не все дома, — поправился Вил.

— Ну, он выглядит немного… странным, — согласился я.

— Да, ты действительно весьма наблюдателен, — сухо сказал Вилем. — Неудивительно, что ты попал в арканум в столь нежном возрасте!

— Полегче, Вил, он же тут провел чуть больше оборота!

Симмон обернулся ко мне:

— Лет пять назад Элодин был ректором.

— Элодин?! — я не сумел скрыть недоверия. — Но он же так молод, и к тому же…

Я осекся, не желая произносить вслух первое, что пришло мне на ум: «сумасшедший».

— Необычайно талантлив, — закончил за меня Симмон. — И не так уж он молод, если принять во внимание, что в университет его приняли, когда ему едва исполнилось четырнадцать.

Симмон посмотрел на меня:

— В восемнадцать он уже стал полноправным арканистом. Потом он еще несколько лет остался в универе гиллером.

— Гиллером? — переспросил я.

— Гиллеры — это арканисты, которые остались при универе, — пояснил Вил. — Они в основном преподают. Вот знаешь Каммара из фактной?

Я покачал головой.

— Высокий, весь в шрамах, — Вил указал на половину своего лица. — Одноглазый.

Я мрачно кивнул. Каммара трудно было не заметить. Вся левая половина его лица представляла собой сплошную сетку шрамов, которые расходились в разные стороны, оставляя пролысины в черной шевелюре и бороде. Поверх пустой левой глазницы он носил повязку. Он был живым примером того, как опасна может быть работа в фактной.

— Ну да, я его видел. Так он полноправный арканист?

Вил кивнул:

— Он главный помощник Килвина. Он преподает сигалдри новичкам.

Сим кашлянул:

— Так вот, я говорю, что Элодин был самым молодым студентом за всю историю, самым молодым арканистом и самым молодым ректором.

— И все равно, — сказал я. — Нельзя не признать, что немного странно выбирать такого человека ректором.

— Он такой не был, — сдержанно возразил Симмон. — Это было до того, как все случилось.

Видя, что он молчит, я спросил:

— Что — «все»?

Вил пожал плечами:

— Что-то. Об этом никто не говорит. Его посадили в Череповку и держали там, пока у него мозги более или менее не встали на место.

— Не хочется мне об этом думать, — сказал Симмон, нервно ерзая на стуле. — Ну, то есть один-два студента сходят с ума каждую четверть, верно? — Он взглянул на Вилема: — Слихта помнишь?

Вилем угрюмо кивнул.

— Такое может случиться с любым из нас.

Ненадолго воцарилось молчание. Оба они прихлебывали выпивку, глядя куда-то в пространство. Мне хотелось расспросить их поподробнее, но я видел, что это больная тема.

— Как бы то ни было, — вполголоса сказал Сим, — я слышал, что его из Череповки так и не выпустили. Я слышал, что он сбежал!

— Ну, — сказал я, — ни один арканист, стоящий своей соли, не даст держать себя взаперти! Так что это неудивительно.

— Да ты там бывал хоть раз? — спросил Симмон. — Она нарочно построена так, чтобы держать взаперти арканистов. Сплошной усиленный камень. Обереги на дверях и на окнах… — Он покачал головой. — Просто не представляю, как оттуда можно выбраться, даже если ты магистр.

— Это все мимо дела, — твердо сказал Вилем, заставляя нас вернуться к теме. — Килвин тебя позвал в фактную. Произвести на него впечатление — твой самый надежный шанс сделаться ре-ларом.

Он обвел взглядом нас двоих.

— Согласны?

— Согласен, — ответил Симмон.

Я кивнул, но колесики у меня в голове стремительно крутились. Я думал о Таборлине Великом, что знал имена всего на свете. Думал об истории, слышанной от Скарпи в Тарбеане. Об арканистах он не упоминал — только об именователях.

И об Элодине, магистре имен, и о том, как бы найти к нему подход.

Глава 45

Интерлюдия. Кабацкая история

Квоут махнул рукой, Хронист протер кончик пера и потряс рукой. Баст от души потянулся, не вставая с места, заведя руки за спинку стула.

— А я уже почти и забыл, как быстро все это произошло, — задумчиво сказал Квоут. — Это, похоже, и были самые первые истории, которые стали рассказывать обо мне.

— Они и теперь ходят по университету, — сказал Хронист. — Я слышал три разных версии истории о том, как ты читал лекцию. И о том, как тебя выпороли, тоже. Это после этого тебя прозвали Квоутом Бескровным?

Квоут кивнул:

— Наверное, да.

— Реши, раз уж мы начали задавать вопросы, — застенчиво сказал Баст, — мне было бы интересно: отчего же ты не попытался отыскать Скарпи?

— Ну а что я мог сделать, Баст? Вымазать лицо сажей и отважно устроить ему ночной побег? — Квоут коротко, невесело хохотнул. — Его же арестовали за ересь! Все, что я мог, — это надеяться, что у него и в самом деле есть друзья среди церковников.

Квоут перевел дух.

— Однако самая простая причина — пожалуй, и наименее приятная. Правда в том, что я жил не в сказке.

— Знаешь, Реши, кажется, я тебя не понимаю, — сказал озадаченный Баст.

— Ну, Баст, вспомни все сказки, которые ты слышал. Вот есть мальчик, герой. Его родители гибнут. Он отправляется мстить. Что происходит дальше?

Баст замялся. Лицо у него было озадаченное. И Хронист ответил на вопрос вместо него:

— Он находит помощника. Хитроумную говорящую белку. Старого пьяницу-фехтовальщика. Безумного лесного отшельника. Кого-то в этом духе.

Квоут кивнул:

— Именно! Он находит безумного лесного отшельника, доказывает ему, что он человек достойный, и узнает имена всего на свете, как Таборлин Великий. И вот в его распоряжении оказывается могущественная магия — и что он делает тогда?

Хронист пожал плечами:

— Находит мерзавцев и убивает их.

— Ну разумеется! — величественно сказал Квоут. — Чисто, быстро — и проще, чем соврать. Мы знаем, чем все кончится, чуть ли не до того, как все началось. Вот почему всем так нравятся сказки! Они дают нам ясность и простоту, которой так недостает в реальной жизни.

Квоут подался вперед.

— Будь это какая-нибудь кабацкая история, состоящая из полуправды и бессмысленных приключений, я поведал бы вам, что все время, проведенное мной в университете, было посвящено одной-единственной цели. Я выучил бы имя ветра, вечно переменчивое, поехал и отомстил чандрианам. Раз — и все!

Квоут звонко щелкнул пальцами.

— Это была бы занимательная история, однако это была бы неправда. А правда такова. Я три года оплакивал своих родителей, и боль постепенно притупилась. — Квоут примирительно махнул рукой и скупо улыбнулся. — Я не стану вам лгать. Бывали времена, глубокой ночью, когда я лежал на своей узкой койке в «конюшнях» без сна, отчаянно одинокий, времена, когда я давился скорбью, такой бесконечной и пустой, что мне казалось, будто она меня задушит.

Бывали времена, когда я видел мать, держащую ребенка, или отца, смеющегося вместе с сыном, и во мне вспыхивал гнев, жаркий и яростный, вместе с воспоминаниями о крови и вони паленого волоса.

Квоут пожал плечами.

— Но моя жизнь не сводилась к мести. Мне предстояло иметь дело с препятствиями, более чем реальными. Нищета. Низкое происхождение. И враги, которых я нажил себе в университете, были для меня куда опаснее чандриан.

Он жестом велел Хронисту снова взяться за перо.

— Но, несмотря на все это, все равно видно, что даже самая сказочная история все же содержит обрывки истины: ведь я и в самом деле нашел нечто вроде безумного лесного отшельника!

Квоут улыбнулся.

— И я действительно был твердо намерен выучить имя ветра.

Глава 46

Ветер, вечно переменчивый

Отыскать Элодина оказалось не так-то просто. У него был свой кабинет в «Пустотах», но он, похоже, никогда там не появлялся. Зайдя в «журналы и списки», я выяснил, что предмет он преподает только один: «невероятное счисление». Однако это никак не помогло мне его выследить: если верить расписанию, время занятий было «сейчас», а место — «всюду».

В конце концов, я чисто случайно заметил его на другом конце многолюдного двора. Элодин был в черной магистерской мантии, что случалось не так уж часто. Я шел в медику на наблюдения, однако решил, что уж лучше я опоздаю на занятия, чем упущу случай поговорить с ним.

К тому времени, как я пробился сквозь полуденную толпу и догнал Элодина, мы с ним оказались на северном конце университетской территории, на широкой проселочной дороге, ведущей в лес.

— Магистр Элодин! — сказал я, бегом догоняя его. — Я надеялся с вами поговорить…

— Что за жалкая, убогая надежда! — сказал он, не замедляя шага и не глядя в мою сторону. — Цельтесь выше! Молодой человек должен пылать высокими стремлениями!

— Хорошо: я надеялся учиться именам, — сказал я, шагая в ногу с ним.

— Перелет, — сообщил он будничным тоном. — Попробуйте еще раз. Где-то посередине.

Проселок свернул, и университетские здания скрылись за деревьями.

— Я надеюсь, что вы возьмете меня в ученики, — попробовал я еще раз. — И научите тому, чему сочтете нужным.

Элодин вдруг резко остановился и развернулся в мою сторону.

— Ладно, — сказал он. — Ступайте, принесите мне три сосновых шишки. Вот такой величины, — он показал большим и указательным пальцами, — и чтоб все чешуйки были целы.

Он уселся прямо посреди дороги и помахал рукой:

— Давайте, давайте! Живей!

Я бросился в лес. На то, чтобы найти три сосновых шишки требуемого свойства, у меня ушло минут пять. К тому времени как я вернулся на дорогу, я был весь растрепанный и исцарапанный. Элодина нигде не было.

Я тупо огляделся по сторонам, потом выругался, бросил шишки и кинулся бежать по дороге на север. Догнал я его довольно быстро: он просто брел по дороге, глазея на лес.

— Ну, и чему вы научились? — спросил Элодин.

— Вы хотите, чтобы вас оставили в покое?

— Умница!

Он театрально раскинул руки и провозгласил:

— Се, ученье завершено! Э-лир Квоут усвоил мои многомудрые наставления!

Я вздохнул. Если уйти сейчас, я еще успею на занятия в медике, но в глубине души я подозревал, что это своего рода испытание. Может быть, Элодин просто хочет удостовериться, что я неподдельно заинтересован в этом, прежде чем взять меня в ученики. В сказках так оно обычно и бывает: юноша должен доказать лесному отшельнику свою решимость, прежде чем тот примет его к себе под крылышко.

— Не ответите ли вы на несколько вопросов? — сказал я.

— Ладно, — сказал Элодин и поднял руку с загнутыми большим пальцем и мизинцем. — На три вопроса. Если обещаете после этого оставить меня в покое.

Я немного поразмыслил.

— Почему вы не хотите меня учить?

— Потому что из эдема руэ ученики выходят на редкость скверные, — резко ответил он. — Зубрить наизусть они горазды, но обучение именам требует такого уровня самоотдачи, на какую плут вроде вас обычно не способен.

Меня охватила такая ярость, что я в самом деле почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. И даже грудь и руки у меня вспыхнули. И волоски на руках встали дыбом.

Я перевел дух.

— Я весьма сожалею, что ваш опыт общения с руэ оставляет желать лучшего, — сдержанно ответил я. — Разрешите вас заверить, что…

— О боги! — с отвращением вздохнул Элодин. — Он еще и подлиза! Вам просто недостает внутреннего стержня и прочности тестикул, необходимых для того, чтобы у меня учиться.

В душе у меня вскипела горячая отповедь. Но я прикусил язык. Он нарочно пытается меня поддеть!

— Вы сказали неправду, — заметил я. — Почему вы не хотите меня учить?

— Да по той же причине, почему не хочу завести щенка! — заорал Элодин, размахивая руками, точно мужик, гоняющий ворон с поля. — Потому что вы ростом не вышли, чтобы учиться именам! Потому что глаза у вас слишком зеленые! Потому что у вас нет нужного числа пальцев! Сперва подрастите и обзаведитесь нормальными глазами, а тогда уж приходите!

Мы некоторое время смотрели друг на друга. Наконец он пожал плечами и пошел дальше.

— Ладно. Сейчас покажу почему.

Мы шли по дороге на север. Элодин шагал широко, подбирая камушки и закидывая их в лес. Он подпрыгивал, срывал листья с нависших над дорогой веток, и его магистерская мантия по-дурацки трепыхалась. В какой-то момент он остановился и застыл неподвижно почти на полчаса, пристально глядя на папоротник, медленно колышущийся на ветру.

Но я крепко держал язык за зубами. Я не спрашивал ни «куда мы идем», ни «на что вы смотрите». Я знал сто историй про юношей, которые растратили вопросы или желания впустую, оттого что ляпнули что-то не вовремя. У меня осталось два вопроса, и я был намерен задать их по делу.

В конце концов лес кончился, и проселок превратился в дорожку, ведущую через просторную лужайку к огромной усадьбе. Дом был больше артефактной, с изысканными очертаниями, красной черепичной крышей, высокими окнами, арочными дверными проемами и колоннами. Там были фонтаны, клумбы, зеленые изгороди…

Но что-то было не так. Чем ближе мы подходили к воротам, тем сильнее я сомневался, что это усадьба какого-то аристократа. Может быть, дело было в том, как выглядели сады, или в том, что кованая ограда была почти десять футов в высоту и, на мой наметанный воровской взгляд, перелезть через нее было невозможно.

Двое людей с серьезным взглядом отворили нам ворота, и мы пошли по дорожке к парадному входу. Элодин посмотрел на меня:

— Ты уже слышал про Гавань?

Я покачал головой.

— У нее есть и другие названия: Кладовка, Череповка…

Университетский сумасшедший дом.

— Какая же она огромная! Но как…

Я остановился, так и не задав вопроса.

Элодин ухмыльнулся, зная, что едва не застал меня врасплох.

— Джереми, — окликнул он высокого, плечистого человека, стоявшего у дверей, — сколько у нас сейчас постояльцев?

— В регистратуре должны знать, сэр, — неловко ответил тот.

— Ну а так, навскидку? — спросил Элодин. — Тут же все свои!

Человек пожал плечами:

— Триста двадцать? Триста пятьдесят?

Элодин постучал костяшкой по массивной деревянной двери, и Джереми кинулся ее отпирать.

— Ну а сколько еще поместится, если вдруг нужда возникнет?

— Человек сто пятьдесят — запросто, — ответил Джереми, не без труда отворяя тяжелую дверь. — А если очень понадобится, то и больше, думаю.

— Видел, Квоут? — Элодин подмигнул мне. — Мы готовы!

Вестибюль был огромным: с витражами, со сводчатыми потолками. Пол был мраморный, отполированный до зеркального блеска.

Внутри царила жутковатая тишина. Я не понимал, в чем дело. Бурунник, сумасшедший дом в Тарбеане, был во много раз меньше этого здания, и то ор там стоял, как в борделе, полном рассвирепевших кошек. Его было за милю слышно, через весь городской шум.

Элодин подошел к большому столу, у которого стояла молодая женщина.

— Эмми, а почему никто не гуляет?

Она неуверенно улыбнулась ему:

— Очень уж они сегодня расходились, сэр. Гроза, наверное, будет. — Она достала с полки журнал. — Да еще и полнолуние на носу. Знаете же, как оно бывает.

— Еще бы!

Элодин присел на корточки и принялся расшнуровывать башмаки.

— Куда Уина на этот раз дели?

Она полистала журнал:

— Второй этаж, восточное крыло, двести сорок седьмая.

Элодин выпрямился и поставил башмаки на стол:

— Приглядите за ними, ладно?

Она все так же неуверенно улыбнулась и кивнула.

Я прикусил язык и не стал задавать очередной ворох вопросов.

— Похоже, это место стоит университету огромных расходов, — заметил я.

Элодин как будто и не услышал. Он направился к широкой мраморной лестнице, прямо в носках. Поднявшись по лестнице, мы очутились в длинном белом коридоре, в который выходили деревянные двери. И тут я впервые услышал звуки, которые ожидал услышать в подобном месте. Кто-то стенал, кто-то плакал, кто-то тараторил не умолкая, кто-то вопил — но все это было еле слышно.

Элодин разбежался и резко остановился, прокатившись в носках по полированному мраморному полу. Магистерская мантия развевалась у него за плечами. Он повторил это еще раз: разбежался и проехался по полу, раскинув руки для равновесия.

Я шагал рядом с ним.

— А ведь, казалось бы, магистры могли использовать университетские средства с большей пользой для науки…

Элодин даже не посмотрел в мою сторону. Топ, топ-топ-топ.

— Вы пытаетесь вынудить меня отвечать на вопросы, не задавая их.

Скольжение.

— Не выйдет!

— А вы пытаетесь заставить меня задавать вопросы, — заметил я. — По-моему, это только честно.

Топ, топ-топ-топ, скольжение.

— Тогда какого черта вы ко мне вообще прицепились? — спросил Элодин. — Вон, Килвину вы понравились. Почему бы не прицепить свою звезду к его фургону?

— Я считаю, что вы знаете такое, чему я больше ни у кого научиться не смогу.

— Это, например?

— То, чему я хотел научиться, с тех пор, как впервые увидел, как человек призывает ветер.

— Ах, имя ветра, да? — Элодин вскинул брови. Топ, топ, топ-топ-топ.

— Это не так-то просто.

Скольже-е-ение…

— С чего вы взяли, что я вообще что-то знаю о том, как призывать ветер?

— Методом исключения, — ответил я. — Никто из остальных магистров ничем подобным не занимается, значит, это ваша епархия.

— Ну, если так рассуждать, значит, я должен заниматься еще и солинадскими танцами, шитьем и конокрадством!

Мы дошли до конца коридора. Элодин снова разбежался, покатился и едва не врезался в громадного, широкоплечего человека с книгой в твердом переплете.

— Прошу прощения, сэр! — сказал тот, хотя явно был не виноват.

— Тимоти! — Элодин ткнул в него длинным пальцем. — Пошли с нами!

Элодин провел нас еще несколькими коридорами покороче и наконец остановился у массивной деревянной двери с глазком. Элодин открыл глазок и заглянул в него.

— Как он?

— Тихий, — ответил верзила. — По-моему, он почти не спал.

Элодин подергал щеколду и, потемнев лицом, обернулся к здоровяку:

— Вы его заперли?

Мужик был на целую голову выше Элодина и, вероятно, вдвое тяжелее, однако, когда стоящий без башмаков магистр уставился на него исподлобья, он побледнел:

— Магистр Элодин, это не я! Это все…

Элодин оборвал его резким жестом:

— Отпирайте!

Тимоти принялся возиться со связкой ключей.

Элодин не сводил с него уничтожающего взгляда:

— Альдера Уина в передвижениях ограничивать нельзя! Он может выходить и приходить, когда ему заблагорассудится. В еду ему ничего не подсыпать, если он сам об этом не попросит! И отвечать за это передо мной будете вы, Тимоти Дженрой! — Элодин ткнул его в грудь длинным пальцем. — И если я узнаю, что Уина опоили успокоительным или связали, я раздену вас догола и проедусь на вас верхом через весь Имре, как на розовом пони!

Он зыркнул на него исподлобья.

— Ступайте!

Мужик удалился настолько быстро, насколько мог, еще чуть-чуть — и бежать кинется.

Элодин обернулся ко мне:

— Можете войти, но только не шумите и не делайте резких движений. Ничего не говорить, разве что он сам с вами заговорит. Говорить вполголоса. Ясно?

Я кивнул, и он отворил дверь.

Палата выглядела совсем не так, как я ожидал. В высокие окна лился солнечный свет, озаряя просторную кровать и стол со стульями. Стены, потолок и пол были обтянуты толстой белой тканью, которая глушила даже слабые звуки, доносящиеся из коридора. Одеяла с кровати были сдернуты, и возле стены, закутавшись в них, сидел худой человек лет тридцати.

Элодин закрыл дверь, и человек испуганно дернулся.

— Уин, — вполголоса окликнул Элодин, подойдя поближе, — что случилось?

Альдер Уин посмотрел на него снизу вверх, как разбуженная сова. Тощий, как щепка, он сидел без рубахи, волосы у него были все растрепаны, глаза круглые и расширенные. Он тихо ответил немного надтреснутым голосом:

— Все было хорошо. У меня все было в порядке. Но все эти люди, разговоры, собаки, мостовые… Я сейчас просто не могу там находиться.

Уин вжался в стену, одеяло сползло с костлявого плеча. Я с изумлением увидел у него на шее свинцовый гильдер. Это был полноправный арканист!

Элодин кивнул:

— А почему ты на полу?

Уин с ужасом посмотрел на кровать.

— Я упаду, — тихо ответил он голосом, полным страха и смущения. — И там все эти пружины, планки… Гвозди…

— Ну, как ты сейчас? — ласково спросил Элодин. — Хочешь, пойдем со мной?

— Не-е-е-ет! — безнадежно, отчаянно воскликнул Уин, зажмурившись и плотней закутавшись в одеяло. Оттого что его голос звучал так тонко и сипло, его мольба была еще более душераздирающей, чем если бы он выл.

— Ладно, ладно. Оставайся тут, — мягко сказал Элодин. — Я вернусь тебя навестить.

Уин на это открыл глаза и явно разволновался.

— Только грома не приноси! — настойчиво сказал он. Он выпростал из-под одеяла тощую руку и ухватил Элодина за рубашку. — Но мне нужен кошачий свисток, синий закат и еще кости! — Он говорил очень требовательно. — Зонтичные кости.

— Принесу, принесу! — заверил его Элодин и жестом дал понять, что пора уходить. Я вышел из палаты.

Элодин затворил за нами дверь. Лицо у него было мрачное.

— Уин понимал, на что идет, когда пошел ко мне в гиллеры.

Он зашагал прочь по коридору.

— А вы не понимаете. Вы ничего не знаете про университет. Про то, чем вы рискуете. Для вас это страна фей, детская песочница! А это не так.

— Все так! — отрезал я. — Это именно песочница, и другим детишкам завидно, потому что меня взяли в игру «выпороть кнутом и выгнать из архивов», а их нет!

Элодин остановился, обернулся и посмотрел на меня:

— Ладно! Докажите, что я не прав. Докажите, что вы все продумали. Зачем университету, где меньше полутора тысяч студентов, психушка размером с королевский дворец?

Я принялся лихорадочно соображать.

— Ну, большинство студентов — из зажиточных семей, — сказал я. — Они привыкли к легкой жизни. И, когда им приходится…

— Нет-с! — бросил Элодин и зашагал дальше. — Это из-за того, чем мы занимаемся. Из-за того, на что мы натаскиваем свой разум.

— Ага, то есть арифметика и грамматика сводят людей с ума, — сказал я, сделав все, чтобы это звучало как утверждение.

Элодин остановился и распахнул настежь ближайшую дверь. В коридор вырвались панические вопли:

— …Во мне!!! Они во мне!!! Они во мне!!! Они во мне!!! Они во мне!!!

Через открытую дверь мне был виден молодой человек, бьющийся в кожаных путах, которыми он был привязан к кровати за руки, за ноги, за шею и поперек пояса.

— Это не от тригонометрии и не от наглядной логики, — сказал Элодин, глядя мне в глаза.

— Они во мне!!! Они во мне!!! Они во… — вопли звучали непрерывно, как бездумный ночной лай собаки, — мне!!! Они во мне!!! Они во мне!!! Они во мне!!! Они во…

Элодин захлопнул дверь. Сквозь нее по-прежнему доносились слабые вопли, и все же наступившая тишина была оглушительна.

— Знаете, отчего это место называется Кладовкой? — спросил Элодин.

Я покачал головой.

— Потому что сюда попадают те, у кого в голове завелись тараканы!

Он улыбнулся безумной улыбкой и разразился жутким хохотом.

Элодин провел меня длинной чередой коридоров в другое крыло Череповки. Наконец мы свернули за угол, и я увидел кое-что новенькое: дверь, целиком изготовленную из меди.

Элодин достал из кармана ключ и отпер дверь.

— Люблю сюда зайти, когда бываю в этих местах! — небрежно сказал он, отворяя дверь. — Проверить почту, полить цветочки и так далее.

Он стянул с себя носок, завязал его узлом и подоткнул под дверь, чтобы не закрылась.

— Тут приятно побывать, но, знаете ли…

Он подергал дверь, чтобы убедиться, что она не захлопнется.

— Не хотелось бы снова…

Первое, на что я обратил внимание, — это что в комнате как-то странно себя чувствуешь. Сперва я подумал было, что она защищена от лишних звуков, как комната Альдера Уина, но, оглядевшись, я убедился, что стены и потолки здесь из голого серого камня. Потом я подумал, что, наверное, тут воздух спертый, но нет: принюхавшись, я почувствовал аромат лаванды и свежего белья. Мне словно что-то давило на уши, как будто я глубоко под водой, хотя, конечно, такого быть не могло. Я помахал рукой у себя перед носом, как если бы ждал, что тут воздух какой-то другой, гуще, что ли.

— Раздражает, ага? — я обернулся и увидел, что Элодин наблюдает за мной. — На самом деле, даже удивительно, что вы заметили. Мало кто замечает.

Эта комната была явно комфортабельней палаты Альдера Уина. Тут была кровать под балдахином, пухлый диван, пустой книжный шкаф и большой стол с несколькими стульями. А главное — широкие окна, выходящие на сады и лужайки. Снаружи был балкон, но двери, ведущей на балкон, не было.

— Вот, глядите! — сказал Элодин. Он взял стул с высокой спинкой, ухватил его обеими руками, развернулся и с размаху швырнул стул в окно. Я съежился, но вместо жуткого грохота и звона послышался лишь глухой треск дерева. И стул грудой щепок и обивки упал на пол.

— Я так, бывало, часами развлекался! — сказал Элодин, переведя дух и с любовью окинув взглядом комнату. — Золотое времечко!

Я подошел посмотреть на окна. Стекло было толще обычного, но не такое уж толстое. На вид стекло как стекло, если не считать еле заметных красноватых прожилок внутри. Я посмотрел на раму. Рама тоже была медная. Я медленно окинул комнату взглядом, всматриваясь в голые каменные стены, ощущая воздух, непривычно тяжелый. Я обратил внимание на то, что на двери изнутри нет даже ручки, не то что замка. «Кому и зачем понадобилось делать дверь литой меди? Это же труд какой!»

Я решился задать второй вопрос:

— И как вы отсюда выбрались?

— Ну наконец-то! — сказал Элодин с легким раздражением.

Он плюхнулся на диван.

— Понимаете, как-то раз очнулся Элодин Великий и видит, что заточили его в высокой башне. — Он указал на комнату, где мы сидели. — Его лишили всех волшебных предметов: ключ, монетка, свеча — все пропало. И более того: в его темнице не было ни двери, достойной упоминания, ни окон, которые можно выбить. — Он пренебрежительно махнул рукой в сторону двери и окон. — И даже имя ветра было сокрыто от него хитроумными уловками его тюремщиков!

Элодин поднялся с дивана и принялся расхаживать по комнате.

— Всюду, куда ни глянь, — сплошной гладкий, твердый камень. Из такой темницы не удавалось вырваться еще ни одному человеку!

Он остановился и театрально вскинул палец:

— Но Элодин Великий знал имена всего, что есть на свете, и потому все на свете повиновалось его слову. — Он обернулся к серой стене возле окна. — И сказал он камню: «Рассыпься!» — и…

Элодин осекся, с любопытством склонив голову набок. Глаза у него сузились.

— Пропади я пропадом, они тут все переделали! — сказал он себе под нос. — Хм…

Он подошел к стене и положил на нее ладонь.

Я позволил себе отвлечься. Да, Вил с Симом были правы, у этого человека не все дома. А что будет, если я выскочу из комнаты, вытащу носок и захлопну дверь? Может, остальные магистры мне «спасибо» скажут?

— А-а! — рассмеялся вдруг Элодин. — Переделали, да не доделали!

Он отступил от стены на пару шагов.

— Циаэрбас алиен!

Я увидел, как стена зашевелилась. Пошла волнами, как висящий ковер, по которому стукнули палкой. А потом взяла и… упала. Словно темная вода из ведра, тонны мелкого серого песка внезапно хлынули на пол, и ноги Элодина по щиколотку зарылись в этот песок.

В комнату ворвались солнечный свет и птичье пение. Там, где только что стоял прочный серый камень в фут толщиной, теперь зияла дыра, в которую можно было проехать на телеге.

Однако же дыра была не совсем сквозной: отверстие оказалась занавешено какими-то зелеными нитями. Это отчасти смахивало на грязную, спутанную рыбацкую сеть, только для сетки промежутки между нитями были слишком неровными. Куда сильнее это походило на паутину.

— Этого тут раньше не было, — сказал Элодин извиняющимся тоном, вытаскивая ноги из серого песка. — В первый раз все смотрелось куда более впечатляюще, уж поверьте мне!

А я застыл на месте, ошеломленный увиденным. Это была не симпатия. Я ничего подобного никогда прежде не видел. Все, о чем я мог думать, — это фраза из сотни полузабытых историй: «И Таборлин Великий сказал камню: «Рассыпься!» — и камень рассыпался…»

Элодин отломал от стула одну из ножек и принялся обрывать ею спутанную зеленую паутину, загораживающую отверстие. Местами паутина легко ломалась или отслаивалась. Там, где она была толще, Элодин использовал ножку как рычаг, отгибая нити в сторону. На изломе паутина ярко блестела на солнце. «Тоже медная, — подумал я. Медные прожилки внутри каменных блоков, из которых сложена стена».

Элодин бросил ножку от стула и нырнул в пролом. В окно мне было видно, как он облокотился на белую каменную балюстраду балкона.

Я вышел наружу вслед за ним. Как только я ступил на балкон, воздух перестал казаться таким тяжелым и неподвижным.

— Два года! — сказал Элодин, глядя на сады. — Смотреть на этот балкон — и не иметь возможности на нем постоять. Видеть ветер — но не слышать его, не чувствовать лицом его порывов…

Он перекинул ногу через каменную балюстраду, сел на нее верхом, потом спрыгнул на несколько футов, очутившись на плоской крыше под балконом. И пошел по крыше, прочь от здания.

Я тоже перемахнул через перила и последовал за ним на край крыши. Мы были на высоте не более двадцати футов, однако сады и фонтаны, раскинувшиеся внизу, представляли собой великолепное зрелище. Элодин стоял в опасной близости от края, магистерская мантия полоскалась на нем, точно черный флаг. На самом деле, смотрелся он весьма впечатляюще, если забыть о том, что он так и остался в одном носке.

Я подошел и встал рядом с ним на краю крыши. Я знал, каким должен быть третий вопрос.

— Что мне надо сделать, чтобы учиться у вас именам? — спросил я.

Он спокойно, оценивающе посмотрел мне в глаза.

— Спрыгните, — сказал он. — Спрыгните отсюда, с крыши.

Тут-то я и понял, что все это было испытание. Элодин оценивал меня с тех пор, как мы встретились. Он помимо своей воли проникся уважением к моему упорству, он удивился, когда я обратил внимание на странный воздух в комнате. Еще немного — и он возьмет меня в ученики!

Но ему нужно было что-то еще — доказательство моей решимости. Наглядная демонстрация. Прыжок веры…

И тут мне вспомнился эпизод из истории: «Таборлин рухнул вниз, но не отчаялся. Ибо он знал имя ветра, и потому ветер подчинился ему. Заговорил он с ветром, и ветер ласково подхватил его в свои объятия. Он опустил Таборлина на землю легко, точно пушинку, и поставил его на ноги нежно, точно матушка поцеловала».

Элодин знает имя ветра!

И я, глядя ему в глаза, шагнул с края крыши.

Выражение лица у Элодина было потрясающее. Я никогда не видел, чтобы человек был так ошеломлен. Падая, я слегка развернулся, так что мне было по-прежнему его видно. Я увидел, как он приподнял руку, словно запоздало пытаясь меня схватить.

Я чувствовал себя невесомым, как будто парил в воздухе.

Потом я ударился о землю. Нет, не мягко, не как опускающееся перышко. Как кирпич, грохнувшийся на мостовую. Я приземлился на спину, подвернув под себя левую руку. Я стукнулся затылком о землю, в глазах у меня потемнело, и дух вышибло вон.

Сознания я не потерял. Я просто лежал, не в силах ни вздохнуть, ни шевельнуться. Я помню, что совершенно серьезно думал, будто я умер. Или ослеп.

Наконец зрение ко мне вернулось, и я заморгал, увидев яркое голубое небо. Плечо пронзила боль, я почувствовал во рту вкус крови. Дышать я не мог. Я попытался перевернуться, чтобы освободить руку, но тело не слушалось. Я сломал себе шею… спину…

После нескольких секунд паники я сумел наконец сделать неглубокий вдох, за ним второй. Я вздохнул с облегчением, и обнаружил, что, вдобавок ко всему прочему, сломал как минимум одно ребро. Однако я слегка пошевелил пальцами рук, потом пальцами ног — они двигались. Позвоночник цел.

Пока я лежал, осознавая, как мне повезло, и считая сломанные ребра, в поле моего зрения появился Элодин.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Поздравляю! — сказал он. — Это был самый дурацкий поступок, какой я видел в своей жизни.

Лицо у него было недоверчиво-восхищенным.

— Самый-самый!

И вот тут я решил посвятить себя благородному искусству артефакции. Нельзя сказать, чтобы у меня был богатый выбор. Прежде чем Элодин помог мне дотащиться до медики, он дал мне понять, что человек, у которого хватило дури, чтобы спрыгнуть с крыши, слишком безрассуден даже для того, чтобы давать ему в руки ложку, не говоря уже о том, чтобы изучать столь «глубокий и взрывоопасный» предмет, как именование.

Но тем не менее отказ Элодина меня не особо расстроил. При всей моей любви к сказкам, я не горел желанием учиться у человека, чьи первые уроки стоили мне трех сломанных ребер, легкого сотрясения мозга и вывихнутого плеча.

Глава 47

Иголки

Если не считать тернистого начала, моя первая четверть проходила довольно гладко. Я занимался в медике, изучал человеческое тело и способы его лечения. Я практиковался в сиарском с Вилемом, взамен помогая ему с атуранским.

Я вступил в ряды артефакторов и стал учиться выдувать стекло, делать сплавы, волочить проволоку, гравировать металл и ваять из камня.

Большую часть вечеров я проводил в мастерской Килвина. Я выбивал из форм бронзовые отливки, мыл пробирки и колбы и растирал руду для сплавов. Работа не особо ответственная, однако каждый оборот Килвин платил мне по медной йоте, а иногда и по две. Я подозревал, что в голове методичного магистра хранится нечто вроде большой учетной доски, куда он тщательно заносит, кто сколько часов отработал.

Учился я и менее ученым вещам. Мои соседи из арканума научили меня карточной игре, которая называется «собачий дых». Я отплатил им импровизированным уроком психологии, теории вероятности и ловкости рук. Я успел выиграть почти два таланта, прежде чем меня перестали звать играть в карты.

Я крепко сдружился с Вилемом и Симмоном. Были у меня и другие знакомства, но немного, и не такие близкие, как Вил с Симом. Стремительное превращение в э-лира многих от меня оттолкнуло. Одни на меня злились, другие мной восхищались, но и те, и другие держались в стороне.

А был еще и Амброз. Просто сказать, что мы стали врагами, значит упустить истинную суть наших взаимоотношений. Скорее, мы оба вступили в нечто вроде делового союза, целью которого было наиболее эффективно выполнять наше общее дело: ненавидеть друг друга.

Однако, даже при кровной вражде с Амброзом, свободного времени у меня по-прежнему было предостаточно. И, поскольку я не имел возможности проводить время в архивах, я тратил часть досуга на то, чтобы подпитывать свою расцветающую репутацию.

Понимаете, мое эффектное поступление в университет произвело изрядное волнение в умах. Я попал в арканум через три дня — вместо обычных трех четвертей. Я был младше всех в аркануме как минимум года на два. Я открыто бросил вызов одному из магистров перед всей аудиторией, и меня не выгнали. Когда меня пороли, я не кричал и не истекал кровью.

А главное, главное, я, судя по всему, ухитрился настолько вывести из себя магистра Элодина, что он сбросил меня с крыши Череповки! Я предоставил этой истории бытовать в неисправленном виде, потому что это было лучше, чем неприятная истина.

В общем и целом, сделать так, чтобы обо мне постоянно ходили какие-то слухи, было совсем нетрудно, и я решил этим воспользоваться. Репутация — это нечто вроде доспеха или оружия, которым можно воспользоваться при нужде. И я решил, что, коли уж мне предстоит стать арканистом, лучше быть арканистом знаменитым.

Поэтому я подпустил еще кое-какие сведения: меня приняли без рекомендательного письма. Магистры при поступлении выплатили мне три таланта, вместо того чтобы взять плату за обучение. Я много лет прожил на улицах Тарбеана, выжив только благодаря своей находчивости.

Я даже распустил несколько слухов, которые представляли собой чистый бред: вранье настолько нелепое, что люди повторяют его, невзирая на то, что это явная ложь. В моих жилах течет кровь демонов. Я вижу в темноте. Я сплю всего по часу за ночь. В полнолуние я разговариваю во сне на языке, которого никто не понимает.

Бэзил, бывший мой сосед по «конюшням», помог мне распустить эти слухи. Я сочинял байки, он их кое-кому пересказывал, а потом мы вместе наблюдали, как они распространяются, словно пожар по полю. Очень забавное было хобби.

Однако непрекращающаяся вражда с Амброзом влияла на мою репутацию куда сильнее, чем что-либо еще. Все были ошарашены тем, что я осмелился открыто бросить вызов могущественному наследнику аристократа.

В ту первую четверть между нами произошло несколько напряженных стычек. Не стану донимать вас подробностями. При встрече он мимоходом ронял какое-нибудь замечание, достаточно громко, чтобы слышали все присутствующие. Или насмехался надо мной под видом комплимента: «Не подскажешь ли, у кого ты так чудно подстригся?..»

Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, знал, как нужно себя вести с надменными аристократами. Портной, которого я изводил тогда в Тарбеане, знал, что надо делать. Терпеть, кланяться и стараться отделаться чем быстрей, тем лучше.

Но я всегда, всегда давал сдачи, и, хотя Амброз был умен и довольно-таки красноречив, с моим языком бродячего артиста ему тягаться было не по плечу. Я вырос на сцене, и моя эдемская находчивость неизменно обеспечивала мне победу в этих перебранках.

И все же Амброз упорно продолжал меня задевать, точно собака, которой не хватает ума держаться подальше от дикобраза. Он наскакивал на меня — и уходил с полной мордой иголок. И каждый раз мы расставались, ненавидя друг друга еще сильнее прежнего.

На это обратили внимание, и к концу четверти я обрел репутацию безрассудного храбреца. Но, по правде сказать, мне просто было не страшно.

Это разные вещи, понимаете? В Тарбеане я узнал, что такое подлинный страх. Я боялся голода, воспаления легких, стражников в кованых сапогах, старших мальчишек с ножами из битых бутылок. А противостояние с Амброзом не требовало никакой особой храбрости с моей стороны. Я просто не мог заставить себя его бояться. Он казался мне просто надутым шутом. Я считал его безобидным.

Ну и дурак же я был!

Глава 48

Интерлюдия. Молчание иного рода

Баст сидел в «Путеводном камне», стараясь держать руки на коленях неподвижно. Он успел насчитать пятнадцать вдохов-выдохов с тех пор, как Квоут произнес последнюю фразу, и невинная тишина, прозрачным омутом окружившая троих мужчин, начинала мрачнеть, превращаясь в молчание иного рода. Баст сделал еще один вдох, шестнадцатый, готовясь встретить то, чего он боялся.

Сказать, что Баст не боялся ничего, не сделало бы ему особой чести: ничего не боятся только дураки да священники. Однако же опасался он весьма немногих вещей, что правда, то правда. Ну вот, к примеру, высоты он не любил. И сильных летних бурь, что случаются в здешних местах, когда все небо чернеет и вековые дубы выворачивает с корнем — во время них ему делалось неуютно, он чувствовал себя очень маленьким и беззащитным.

Но, если так подумать, по-настоящему он не боялся ничего: ни бурь, ни высоких лестниц, ни даже скреля. Баст был отважен благодаря тому, что практически не ведал страха. Ничто не заставило бы его побледнеть — а если бы даже и заставило, то ненадолго.

Ну нет, разумеется, мысль, что кто-нибудь может причинить ему боль, Басту не нравилась. Пырнуть жестоким железом, прижечь раскаленными угольями, все вот это. Но, если ему не нравилось видеть свою кровь вне тела, это еще не значит, что он по-настоящему этого боялся. Ему просто не хотелось, чтобы такое случилось. Чтобы по-настоящему чего-то бояться, об этом надо задумываться. А поскольку наяву разум Баста ничто так долго не донимало, то в душе он ничего по-настоящему и не боялся.

Однако же души меняются. Десять лет назад Баст полез на высокий реннел, чтобы достать плод для девушки, которая ему сильно нравилась, и сорвался. Оступившись, он целую минуту провисел вниз головой, прежде чем наконец упал. И за эту долгую минуту в душе у него укоренился мелкий страх, и с тех пор он остался с ним навсегда.

И вот не так давно Баст таким же образом обзавелся еще одним страхом. Год назад Баст был настолько бесстрашен, насколько вообще может быть бесстрашно любое разумное существо. Но теперь Баст боялся молчания. Не обычного молчания, которое возникает просто оттого, что ничто вокруг не шевелится и не производит шума. Баст боялся того глубокого, усталого молчания, которое временами собиралось вокруг наставника, окутывая его незримым покрывалом.

Баст сделал еще один вдох, семнадцатый. Он заставлял себя не ломать руки, ожидая, пока комната наполнится глубоким молчанием. Он ждал, пока молчание кристаллизуется и оскалится по краям прохладной тишины, затопившей «Путеводный камень». Он знал, как оно приходит: точно иней, выступающий из зимней почвы, заставляющий каменеть прозрачную воду, оставшуюся в колеях после ранней оттепели.

Но прежде чем Баст успел сделать еще один вдох, Квоут распрямился на стуле и сделал Хронисту знак положить перо. Баст чуть не расплакался, почувствовав, как молчание унеслось прочь, точно мрачная птица, которую спугнули и заставили улететь.

Квоут вздохнул. Вздох вышел одновременно раздраженным и безнадежным.

— Должен признаться, — сказал он, — я просто не знаю, как подступиться к следующей части истории.

Боясь, как бы молчание не затянулось снова, Баст прочирикал:

— А почему бы тебе для начала просто не рассказать о самом важном? А потом можно было бы вернуться назад и коснуться всего остального, если сочтешь нужным.

— Можно подумать, это так просто! — резко ответил Квоут. — А что считать самым важным? Мою магию или мою музыку? Мои победы или мои промахи?

Баст густо покраснел и прикусил губу.

Квоут вдруг шумно выдохнул:

— Извини, Баст. Это хороший совет, как и большинство твоих советов, на первый взгляд бестолковых.

Он отодвинулся от стола вместе со стулом.

— Но прежде чем мы продолжим, реальность предъявляет мне некоторые требования, которыми я больше пренебрегать не в силах. Прошу прощения, я на минутку отлучусь.

Хронист с Бастом тоже встали, размяли ноги и удовлетворили свои собственные нужды. Баст зажег лампы. Квоут достал еще сыра, хлеба и вяленой колбасы с пряностями. Они стали есть, пытаясь поддерживать любезную беседу, но мыслями они были далеко отсюда, поглощенные историей.

Баст съел половину всего, что было на столе. Хронист тоже перекусил от души, хотя и куда скромнее. Квоут едва проглотил пару кусков и снова заговорил.

— Ну что ж, пойдем дальше. Музыка и магия. Победы и промахи. Ну-ка, поразмыслите. Чего недостает нашей истории? Какой жизненно важной детали?

— Женщин, Реши! — тут же ответил Баст. — Женщин тут явный недобор.

Квоут улыбнулся:

— Не «женщин», Баст. А женщины. Одной-единственной женщины.

Квоут посмотрел на Хрониста:

— Наверняка ты что-то слышал, какие-то куски и обрывки. Я расскажу вам о ней все как было. Хотя, боюсь, задача мне не по зубам.

Хронист взялся было за перо, но прежде, чем он успел обмакнуть его в чернильницу, Квоут вскинул руку:

— Прежде чем мы начнем, дайте я скажу одну вещь. Мне не раз приходилось рассказывать истории, живописать словами, говорить суровую ложь и суровейшую правду. Как-то раз я пел слепому о красках. Я играл семь часов подряд, но наконец он их увидел: зеленое, алое и золотое. Так вот, пожалуй, то было проще, чем это. Попытаться дать вам представление о ней с помощью одних только слов. Вы же никогда ее не видели, не слышали ее голоса. Вам не понять.

Квоут жестом велел Хронисту взяться за перо.

— Но все равно, я попробую. Она уже стоит за кулисами и ждет лишь условного знака. Подготовим же сцену к ее выходу…

Глава 49

Природа диких существ

Тут как с любыми дикими существами: подходить к ним следует осторожно. Подкрадываться бесполезно. Дикие существа знают, что, когда кто-то крадется, это всегда ложь и ловушка. Да, они сами могут в это играть и временами попадаются, но все же подкрадываться к ним бесполезно.

Так вот. К теме той женщины следует подходить не крадучись, но не спеша и осторожно. Потому что она так дика и пуглива, что я боюсь приблизиться к ней слишком быстро даже в рассказе. Одно неосторожное движение — и сама мысль о ней обратится в бегство.

Итак, во имя медлительности и осторожности я расскажу о том, как я с ней повстречался. А для этого надо рассказать о событиях, которые, совершенно помимо моей воли, привели меня на другой берег реки, в Имре.

К концу первой четверти у меня было три серебряных таланта и одна йота. Еще не так давно для меня это было бы все равно что все сокровища на свете. Ну а теперь я надеялся только, что мне хватит денег оплатить еще одну четверть и койку в «конюшнях».

В последний оборот каждой четверти в универе проводились экзамены. Занятия отменялись, и магистры каждый день по нескольку часов опрашивали студентов. Плата за следующую четверть зависела от того, как сдашь экзамены. В какой день и час тебе предстоит их сдавать — определялось лотереей.

От короткого разговора с магистрами зависело многое. Не ответишь на пару вопросов — и тебе могут вдвое поднять плату. А потому жребии на более позднее время сдачи очень ценились: это давало больше времени на зубрежку и подготовку. И после проведения лотереи начиналась лихорадочная торговля жребиями. В ход шли и деньги, и услуги: все пытались добыть жребий на удобное время.

Мне повезло: я вытащил жребий на утро возжиганья, последнего дня экзаменов. При желании я мог бы его и продать, но я предпочел использовать лишнее время, чтобы позаниматься подольше. Я понимал, что должен сдать экзамен блестяще, потому что теперь несколько магистров от меня не в восторге. О том, чтобы подслушивать, как в прошлый раз, не могло быть и речи. Теперь я знал, что за такое и исключить могут. Так рисковать я бы не стал.

Невзирая на то что я провел несколько дней, занимаясь вместе с Вилом и Симом, экзамен дался мне нелегко. На большинство вопросов я отвечал с ходу, однако Хемме вел себя откровенно враждебно и задавал вопросы, на которые можно дать несколько ответов, так что ни один мой ответ не мог считаться верным. Брандер тоже валил меня изо всех сил, явно помогая Хемме со мной расквитаться. Лоррен был непроницаем, однако я чувствовал его неодобрение, хоть и не видел его.

Пока магистры обсуждали мою плату за обучение, я беспокойно переминался с ноги на ногу. Поначалу все говорили спокойно, вполголоса, но постепенно принялись шуметь. Наконец Килвин вскочил и принялся грозить Хемме пальцем, что-то крича и хлопая ладонью по столу. Хемме вел себя куда невозмутимее, чем мог бы держаться я, если бы мне угрожал восьмипудовый разъяренный и ревущий артефактор.

После того как ректор наконец всех утихомирил, меня подозвали и вручили квиток: «Э-лир Квоут. Осенняя четверть. Плата: 3 тал. 9 йот 7 др.».

На восемь йот больше, чем у меня есть. Выходя из Зала магистров, я старался не обращать внимания на сосущую пустоту под ложечкой и придумать, где бы раздобыть еще денег к завтрашнему полудню.

Я зашел к двум сильдийским менялам на этом берегу реки. Как я и думал, они не ссудили мне ни единого тощего шима. Хотя я и не удивился, однако же это меня отрезвило, напомнив, какая большая разница между мной и остальными студентами. У них есть семьи, которые платят за их обучение и дают деньги на жизнь. У них есть уважаемые имена, которые позволят им при нужде занять деньги. У них есть вещи, которые можно заложить или продать. Ну и на самый крайний случай, у них есть дом, куда можно вернуться.

У меня ничего этого не было. И если я не добуду еще восемь йот, чтобы уплатить за учебу, идти мне будет абсолютно некуда.

Казалось бы, проще всего занять деньги у кого-нибудь из друзей. Но я слишком дорожил своими немногочисленными друзьями, чтобы рисковать ими из-за денег. Как говаривал мой отец, «есть два верных способа потерять друга: занять деньги и дать в долг».

К тому же я делал все, чтобы скрывать свою отчаянную бедность. Гордость — дурацкая штука, но это могучая сила. У них я бы деньги просить не стал, разве что уж в самом крайнем случае.

Я мимоходом подумал, не спереть ли чей кошелек, но это была скверная идея. Если бы меня на этом поймали, одной затрещиной дело не обошлось бы. В лучшем случае меня бы отправили в тюрьму, и мне пришлось бы предстать перед судом железного закона. Ну а в худшем я очутился бы «на рогах», и меня бы исключили за «поведение, не подобающее члену арканума». Нет, так рисковать я не мог.

Мне нужен был гелет. Один из тех опасных людей, которые дают в долг отчаявшимся людям. Вы, возможно, слышали, как их поэтично называют «медными ястребами», но куда чаще их зовут «шимодавами» или просто «займами». Впрочем, как их ни зови, они есть повсюду. Проблема в том, чтобы их найти. Они обычно стараются не афишировать свое занятие, поскольку оно в лучшем случае полулегально.

Но за время житья в Тарбеане я успел кой-чему научиться. Я провел пару часов в университетских кабаках поплоше, болтая о том о сем и невзначай задавая вопросы. Потом навестил ломбард под названием «Гнутый пенни» и задал еще несколько вопросов. И наконец я узнал, куда мне надо. Это было за рекой, в Имре.

Глава 50

Торг

От университета до Имре было чуть больше двух миль. Город стоял на восточном берегу реки Омети. Поскольку до него была всего пара дней езды в карете от Тарбеана, там селилось немало богатых аристократов, политиков и придворных. С одной стороны, достаточно близко от ключевой точки всего Содружества, с другой — не приходится дышать смрадом тухлой рыбы, горячей смолы и блевотины пьяных матросов.

Имре был обителью искусств. Там селились музыканты, драматурги, скульпторы, танцоры и служители сотни искусств помельче, даже самого презренного из всех — поэзии. Сюда приезжали и актеры, потому что в Имре имелось то, в чем сильнее всего нуждается всякий артист: понимающая и обеспеченная публика.

Кроме того, Имре пользовался соседством с университетом. Благодаря доступу к водопроводным трубам и симпатическим лампам воздух в городе был довольно чист. Добыть качественное стекло тоже не составляло труда, а потому окна и витрины имелись тут в большом количестве. В очках и прочих шлифованных линзах тоже недостатка не было, хотя они и были дороги.

Несмотря на это, два города друг друга изрядно недолюбливали. Большинству обитателей Имре совсем не нравилось, что у них под боком тысяча умов, балующихся со всякими темными силами, которые лучше бы оставить в покое. Если послушать среднего горожанина, нетрудно было забыть, что в последний раз арканиста в этих краях сожгли на костре почти триста лет тому назад.

Справедливости ради стоит упомянуть, что университетские смотрели на обитателей Имре несколько свысока, считая их самодовольными и испорченными. Искусства, которые столь ценились в Имре, в университете воспринимались как пустые и легкомысленные. Про студентов, бросивших университет, часто говорили «ушел на тот берег», имея в виду, что те, кому не хватает мозгов для науки, вынуждены опускаться до занятий искусством.

Ну и, в конечном счете, оба берега кривили душой. Студенты университета цедили что-то насчет легкомысленных музыкантишек и расфуфыренных паяцев, а потом выстраивались в очередь, чтобы купить билет на представление. Жители Имре ворчали про противоестественные занятия, которые практикуют в двух милях от них, но, когда обрушится акведук или кто-то вдруг заболеет, мигом звали инженеров или врачей, обученных в университете.

Короче говоря, это был долговременный и неустойчивый союз, где обе стороны ныли и ворчали друг на друга, но, помимо своей воли, проявляли терпимость. Нет, эти люди по-своему полезны, но вы же не захотите, чтобы ваша дочка вышла замуж за одного из них…

Поскольку Имре был сущим раем для музыки и театра, вы могли бы подумать, что я проводил там уйму времени. На самом деле — ничего подобного. Я побывал там всего один раз. Вилем с Симмоном вытащили меня в трактир, где выступало трио искусных музыкантов: лютня, флейта и барабан. Я взял себе полпива на полпенни и устроился поудобнее, искренне надеясь повеселиться с друзьями…

Ничего не вышло. Не прошло и нескольких минут с тех пор, как заиграли музыканты, как я буквально сбежал из зала. Сильно сомневаюсь, что вы поймете, в чем дело, но, наверное, придется объяснить, а то вообще ничего не понятно будет.

Я просто не мог находиться рядом с музыкой и не участвовать в ней. Это было все равно что видеть свою любимую в постели с другим мужчиной. Нет. Даже не так. Это… это…

Я был как те сладкоеды, которых я видел в Тарбеане. Смола деннера, конечно, запрещенное снадобье, но в большинстве районов это никого не волновало. Смолой торговали в вощеной бумажке, все равно как леденцами или ирисками. Пожуешь — и тебя переполняет эйфория. Блаженство. Покой и довольство.

Но через несколько часов тебя начинает трясти, тебе отчаянно хочется еще, и этот голод тем страшней, чем дольше ты ее употребляешь. Как-то раз я видел в Тарбеане молоденькую девушку, никак не старше шестнадцати, с характерными запавшими глазами и неестественно белыми зубами, какие бывают у безнадежно пристрастившихся к зелью. Она вымаливала у матроса «конфетку», а тот нарочно дразнил девушку, не давая до нее дотянуться. Он говорил, что отдаст, если она разденется догола и спляшет посреди улицы.

И она так и сделала. Ей было все равно, кто на нее смотрит, ей было все равно, что почти средьзимье и на улице снег по щиколотку. Она стащила с себя все и принялась плясать что было сил. Ее тонкие ручки и ножки побледнели и тряслись от холода, движения были жалкие и дерганые. А когда матрос расхохотался и покачал головой, она рухнула на колени в снег, умоляя и плача, отчаянно цепляясь за его ноги, обещая ему все, все что угодно…

Вот как чувствовал себя я, глядя на играющих музыкантов. Я просто не мог этого вынести. Повседневная разлука с музыкой была все равно что зубная боль, к которой я успел привыкнуть. Это можно было пережить. Но сейчас, когда то, чего мне так хотелось, болталось у меня перед носом, — я не выдержал.

Так что в Имре я не бывал до тех пор, пока проблемы с оплатой за вторую четверть не вынудили меня снова отправиться за реку. Я узнал, что у Деви в долг может попросить кто угодно, независимо от того, насколько безнадежная у него ситуация.

И вот я перешел Омети по Каменному мосту, направляясь в Имре. Контора Деви находилась в проулке позади мясной лавки, на втором этаже, куда вела узкая наружная лестница. Этот район Имре напомнил мне тарбеанское Приморье. Липкая вонь тухлого сала, которой несло снизу, от мясника, заставила меня порадоваться холодному осеннему ветру.

Я немного помедлил у массивной двери, глядя вниз, в проулок. Я собирался ввязаться в опасное дело. Сильдийский ростовщик, если не вернешь долг, потащит тебя в суд. А гелет может распорядиться, чтобы тебя избили, или ограбили, или то и другое сразу. Я собирался сделать глупость. С огнем играл.

Но лучшего выхода у меня не было. Я перевел дух, расправил плечи и постучался.

Я вытер вспотевшие ладони о плащ, надеясь, что они будут достаточно сухими к тому времени, как мне придется пожать руку этому Деви. В Тарбеане я узнал, что лучший способ обращения с такими людьми — это держаться уверенно и невозмутимо. Они же тем и зарабатывают, что играют на слабостях других людей.

Я услышал скрип отодвигаемого тяжелого засова, и дверь отворилась. За дверью стояла юная девушка с прямыми, рыжевато-русыми волосами, обрамляющими узкое эльфячье личико. Она улыбнулась мне, славная, как новенькая пуговка.

— Да?

— Мне бы Деви, — сказал я.

— Я и есть Деви, — непринужденно ответила девушка. — Проходите.

Я вошел, она закрыла за собой дверь и задвинула на место железный засов. Комната была без окон, но там было светло и приятно пахло лавандой — особенно приятно после переулочной вони. Стены были завешаны тканью, но из мебели в комнате был только небольшой стол, книжный шкаф и большая кровать под балдахином, с задернутыми занавесками.

— Прошу, — сказала она, указывая на стол. — Присаживайтесь!

Она сама села за стол, положив руки на стол. То, как она держалась, наводило на мысль, что она не так уж и юна. Я ошибся из-за того, что она была маленького роста. Но все равно, вряд ли ей перевалило за двадцать пять. Я ожидал совсем другого.

Деви мило похлопала ресничками.

— Мне нужно занять денег, — сказал я.

— Для начала, как вас зовут? — она улыбнулась. — Мое имя вы уже знаете.

— Квоут.

— Да ну? — она выгнула бровь. — Наслышана, наслышана… — Она смерила меня взглядом. — Я что-то думала, что вы выше ростом…

«Я мог бы сказать то же самое». Ситуация выбила меня из колеи. Я рассчитывал встретить плечистого мордоворота и готовился вести торг, полный плохо завуалированных угроз и бравады. И теперь понятия не имел, что делать с этой улыбающейся фитюлькой.

— О чем вы наслышаны? — спросил я, чтобы прервать молчание. — Надеюсь, ничего дурного…

— Серединка на половинку, — ухмыльнулась она. — Но, однако, с вами явно не соскучишься.

Я скрестил руки на груди, чтобы удержаться от ерзания.

— Ну и как же мы договоримся?

— Что, не хотите просто поболтать? — сказала она, разочарованно вздохнув. — Ну и то верно: дело прежде всего. Сколько вам надо?

— Около таланта, — сказал я. — Точнее, восемь йот.

Она с серьезным видом покачала головой, рыжевато-русые волосы мотнулись из стороны в сторону.

— Нет, увы, я на это пойти не могу. Давать взаймы по полпенни — оно того не стоит.

Я нахмурился:

— А сколько стоит?

— Четыре таланта. Это самое меньшее.

— А процент какой?

— Пятьдесят процентов каждые два месяца. Так что, если вы рассчитываете занять минимальную сумму, к концу четверти это будет два таланта. За шесть можете выкупить весь долг сразу, если хотите. Но, пока не вернете основную сумму, это в любом случае будет по два таланта каждую четверть.

Я кивнул. Условия меня не особо удивили. Это было примерно вчетверо больше, чем взял бы даже самый алчный ростовщик.

— Но так получится, что я плачу процент с денег, которые мне, на самом деле, ни к чему.

— Нет, — серьезно ответила она, глядя мне в глаза. — Вы платите процент с денег, которые взяли взаймы. Таковы условия.

— А как насчет двух талантов? — спросил я. — Тогда в конце четверти…

Деви замахала руками, заставив меня умолкнуть:

— Мы же с вами не торгуемся! Я просто сообщаю вам существующие условия займа. — Она виновато улыбнулась: — Простите, что не дала это понять с самого начала.

Я посмотрел на нее, на разворот ее плеч, на то, как она смотрела мне в глаза…

— Ну ладно, — вздохнул я. — Где мне расписаться?

Она удивленно взглянула на меня, принахмурила лобик:

— Не надо нигде расписываться!

Она открыла ящик стола и достала коричневый пузырек со стеклянной пробочкой. И положила рядом с ним на стол длинную булавку.

— Нужно только чуть-чуть крови.

Я так и застыл, уронив руки.

— Да вы не беспокойтесь! — заверила Деви. — Булавка чистая. Мне нужно никак не больше трех полновесных капель.

Я наконец обрел дар речи:

— Вы, должно быть, шутите!

Деви склонила головку набок, чуть улыбнулась краешком губ.

— А вы не знали? — удивилась она. — Сюда мало кто приходит, не зная заранее, что к чему.

— Я просто поверить не могу, что человек действительно способен… — я запнулся, не находя слов.

— Ну да, не все на это идут, — сказала она. — Я обычно имею дело со студентами или бывшими студентами. Те, кто живет на этом берегу, могут подумать, будто я ведьма, демон или еще какую-нибудь чушь в том же роде. Ну а члены арканума точно знают, зачем мне кровь и для чего я могу ее использовать.

— А вы что, тоже член арканума?

— Бывший, — ответила она. Ее улыбка слегка потускнела. — До ре-лара доросла, прежде чем уйти. Я достаточно опытна, так что при наличии крови вам от меня не спрятаться. Я вас отыщу повсюду.

— Мало того, что отыщете! — сказал я, не веря своим ушам. Я вспомнил восковую куколку Хемме, которую сделал в начале четверти. И ведь это был всего лишь волос! На крови связь куда эффективнее. — Вы меня и убить можете!

Она взглянула на меня, не скрывая насмешки:

— Что-то вы как-то туповаты для восходящей звезды арканума! Ну подумайте сами. Долго ли я осталась бы в деле, если бы имела обыкновение наводить порчу, а?

— А магистрам про это известно?

Она расхохоталась:

— Тело Господне, нет, конечно! Ни магистрам, ни констеблю, ни епископу, ни моей маменьке!

Она ткнула пальцем в себя, потом в меня:

— Знаю я, знаете вы. Этого обычно хватает, чтобы создать между нами надежные рабочие отношения.

— А как насчет «необычно»? — спросил я. — Что, если я не отдам вам долг в конце четверти? Что тогда?

Она развела руками и небрежно пожала плечами:

— Ну, придумаем что-нибудь вместе. Мы же разумные люди! Может быть, вы на меня поработаете. Тайну какую-нибудь откроете. Услугу какую-нибудь окажете…

Она улыбнулась и смерила меня долгим липким взглядом, рассмеявшись при виде моего смущения.

— Ну а если дойдет до худшего и вы совсем уж откажетесь сотрудничать, тогда я, возможно, кому-нибудь вашу кровь продам, чтобы покрыть расходы. Враги-то у всякого есть! — Она небрежно пожала плечами. — Но до этого у меня никогда еще не доходило. Обычно простой угрозы достаточно, чтобы люди вели себя как следует.

Она посмотрела на выражение моего лица, и ее расправленные плечи слегка поникли.

— Послушай, парень, — мягко сказала она, — ты же явился сюда, рассчитывая встретить гелета с бычьей шеей и ссаженными костяшками. Ты готов был заключить сделку с человеком, способным разукрасить тебя во все двенадцать оттенков ада, если ты опоздаешь хоть на день. По-моему-то ведь лучше! Проще.

— Это безумие, — сказал я, вставая из-за стола. — Нет и нет.

Жизнерадостное выражение лица Деви исчезло.

— Возьми себя в руки! — сказала она, явно начиная выходить из себя. — Ты будто деревенский мужик, уверенный, что я собираюсь купить его душу! Это всего лишь несколько капель крови, для того чтобы я имела возможность не терять тебя из виду. Вместо залога. — Она сделала обеими руками успокаивающий жест, словно приглаживая воздух: — Ну ладно, давай так. Я, так и быть, разрешу тебе взять взаймы половину установленного минимума. — Она выжидательно посмотрела на меня. — Два таланта. Идет?

— Нет, — ответил я. — Извини, что заставил тебя впустую потратить время, но я на это не пойду. А других гелетов в городе нет?

— Есть, конечно, — холодно ответила она. — Но я не склонна делиться подобными сведениями.

Она вопросительно склонила голову.

— Кстати, сегодня же возжиганье, не так ли? То есть плату ты должен внести завтра, до полудня?

— Ничего, уж добуду как-нибудь! — отрезал я.

— Добудешь, добудешь, ты же такой умный мальчик! — Деви помахала мне обратной стороной кисти, приказывая убираться. — Скатертью дорожка! Через два месяца еще помянешь добрым словом бедную Деви, когда какой-нибудь мордоворот вышибет твои белые зубки!

Уйдя от Деви, я принялся бродить по улицам Имре, раздраженный и встревоженный, пытаясь привести в порядок свои мысли и придумать, как решить свою проблему.

У меня были неплохие шансы выплатить заем в два таланта. Я надеялся в ближайшее время добиться более высокого положения в фактной. А как только мне разрешат изготовлять собственные изделия, я начну зарабатывать приличные деньги. Главным было зацепиться в университете. Это был вопрос времени.

Вот что я брал взаймы на самом деле: время. Еще одну четверть. Кто знает, какие возможности могут мне представиться в ближайшие два месяца?

Но, как я ни пытался себя убедить, я знал правду. Это была скверная идея. Это означало напрашиваться на неприятности. Нет, лучше запихать свою гордость подальше и узнать, не смогут ли Вил, Сим или Совой одолжить мне эти необходимые восемь йот. Я вздохнул, мысленно готовясь к тому, что ночевать мне придется на улице, а питаться тем, что удастся раздобыть. Ну, по крайней мере, хуже, чем в Тарбеане, уже не будет.

Я как раз собирался отправиться обратно в университет, когда ноги пронесли меня мимо витрины ломбарда. И пальцы у меня снова заныли…

— Сколько стоит та семиструнная лютня? — спросил я. И по сей день не помню, как я вошел в тот ломбард.

— Ровно четыре таланта! — жизнерадостно ответил мне хозяин. То ли новичок, то ли пьян. Ломбардщики никогда не бывают жизнерадостными, даже в богатых городах вроде Имре.

— А-а… — сказал я, не трудясь скрыть своего разочарования. — А посмотреть можно?

Он протянул мне лютню. Смотреть там было особо не на что. Дерево неровное, лак грубый и поцарапанный. Порожки ладов на ней были из кишок и отчаянно нуждались в замене, но, впрочем, это и не важно, я все равно играл, не глядя на лады. Корпус палисандровый — значит, звук не особо нежный. Но зато, с другой стороны, палисандровый корпус лучше слышно в переполненном трактире, он без труда перекроет болтовню собутыльников. Я постучал по корпусу пальцем, лютня откликнулась звучным гулом. Прочная, но не красивая. Я принялся настраивать ее — только ради того, чтобы подержать ее в руках подольше.

— Я мог бы скостить до трех и пяти, — предложил человек за прилавком.

Я насторожил уши: в его тоне слышалось отчаяние. Мне пришло в голову, что в городе, населенном аристократами и преуспевающими музыкантами, корявенькую, подержанную лютню продать не так-то просто. Я покачал головой:

— Струны-то старые!

По правде говоря, струны были нормальные, но я понадеялся, что он в этом не разбирается.

— Ну, что да, то да, — сказал он, убедив меня в своем невежестве, — но струны-то и купить недорого…

— Ну да, наверное… — с сомнением сказал я. И нарочно настроил каждую струну чуть не в тон с остальными. Взял аккорд, прислушался к дребезжащему звуку. И стал с кислой миной всматриваться в гриф. — Тут, по-моему, гриф треснутый…

Я взял минорный аккорд — он звучал еще противнее.

— Звук какой-то хриплый, вам не кажется?

Я взял аккорд еще раз, погромче.

— Три и две? — с надеждой спросил хозяин.

— Да я не себе! — сказал я, будто поправляя его. — Я бы братишке взял. А то этот пащенок все время за мою хватается.

Я еще раз взял аккорд и поморщился.

— Не то чтобы я его очень любил, но я все же не настолько жесток, чтобы покупать ему лютно со сломанным грифом…

Я сделал многозначительную паузу. Когда хозяин ничего не сказал, я уточнил:

— За три и две — нет…

— За три ровно? — с надеждой спросил он.

На вид я держал лютню небрежно, кое-как. Однако в глубине души я впился в нее до побелевших костяшек. Я даже и не надеюсь, что вы поймете. Когда чандрианы убили мою труппу, они уничтожили все, что у меня когда-либо было похожего на семью и на дом. Но когда в Тарбеане разбилась лютня моего отца, в каком-то смысле было еще хуже. Я как будто остался без руки, без ноги, без глаза, без какого-то жизненно важного органа. Без музыки я годами скитался по Тарбеану полуживым, словно инвалид войны или восставший мертвец.

— Послушайте, — сказал я ему напрямик, — я могу заплатить два и две, это все, что у меня есть. — Я достал кошелек. — Сойдемся на этом, либо эта жуткая вещь будет пылиться у вас на верхней полке еще лет десять.

Я встретился с ним взглядом, стараясь не показывать, как отчаянно мне нужна эта лютня. Я готов был на все, чтобы ее заполучить. Я готов был плясать на снегу нагишом. Готов был ползать у него в ногах, дрожа от отчаяния, суля ему все, все что угодно…

Я отсчитал два таланта и две йоты и выложил их на прилавок — почти все деньги, что я копил на оплату обучения в этой четверти. Каждая монета резко клацала, когда я придавливал ее к столу.

Владелец лавки смерил меня долгим оценивающим взглядом. Я клацнул о прилавок еще одной монетой и стал ждать. Когда он, наконец, потянулся за деньгами, на лице у него было то самое измученное выражение, которое я привык видеть на лицах ломбардщиков.

Деви отворила дверь и улыбнулась:

— Ну надо же, а я-то думала, я тебя больше не увижу! Входи, входи.

Она заперла за мной дверь и направилась к столу.

— Однако нельзя сказать, что я разочарована.

Она оглянулась через плечо и сверкнула своей бесенячьей улыбочкой.

— Очень уж мне хотелось с тобой замутить!

Она села.

— Ну что, два таланта?

— Да нет, пожалуй, лучше четыре, — сказал я. Этого мне как раз хватит на то, чтобы оплатить обучение и койку в «конюшнях». Я-то мог ночевать и на улице, на ветру, под дождем. Но лютня была достойна лучшего.

— Отлично! — сказала Деви, доставая пузырек и булавку.

Кончики пальцев нужны были мне целыми, так что я уколол себя в запястье и дождался, пока три капли крови соберутся и медленно скатятся в коричневый пузырек. Я протянул пузырек Деви.

— Давай булавку тоже туда.

Я послушался.

Деви смочила пробку бутылочки чем-то прозрачным, и воткнула ее в горлышко.

— Замечательный клей, твои приятели с того берега его придумали, — объяснила она. — Теперь я не могу открыть бутылочку, не разбив ее. Когда расплатишься, получишь ее обратно целой и невредимой и сможешь спать спокойно, зная, что я себе ничего не оставила.

— Разве что у тебя есть растворитель, — заметил я.

Деви пристально взглянула на меня:

— А ты малый недоверчивый, а?

Она порылась в ящике, достала сургуч и принялась греть его над лампой на столе.

— Я так понимаю, у тебя нет ни печати, ни кольца, ни чего-то еще подобного? — сказала она, залив сургучом горлышко бутылочки.

— Будь у меня кольцо, которое можно продать, меня бы тут не было, — честно ответил я и прижал к сургучу большой палец. Палец оставил узнаваемый отпечаток. — Ничего, так сойдет.

Деви алмазным карандашом нацарапала на боку пузырька номер, потом достала клочок бумаги. Что-то написала, потом помахала рукой, чтобы чернила поскорее высохли.

— Можешь отнести это любому ростовщику на том берегу или на этом! — весело сообщила она, вручая мне записку. — Приятно было иметь с тобой дело! Не пропадай.

В универ я возвращался с деньгами в кошельке, и плечо мне приятно оттягивал ремень лютни. Лютня была подержанная, страшненькая и обошлась мне очень дорого: я заплатил за нее деньгами, кровью и душевным покоем. Я любил ее как дитя, как воздух, как свою правую руку.

Глава 51

Смола и жесть

В начале второй четверти Килвин разрешил мне изучать сигалдри. Кое-кто вскидывал брови в недоумении, но только не в фактной: я показал себя добросовестным работником и прилежным учеником.

Сигалдри, если по-простому, это набор инструментов для перераспределения сил. Симпатия, воплощенная в материале.

Вот, к примеру, если начертать на одном кирпиче руну «уле», а на другом руну «док» — кирпичи слипнутся, как будто соединенные цементом.

Однако все не так просто. На самом деле две руны разрывают кирпичи пополам силой своего притяжения. Чтобы это предотвратить, надо добавить к каждому из кирпичей руну «ам». «Ам» — это руна глины, и она заставляет два куска глины сцепляться вместе. Проблема решена.

Если не считать того, что «ам» и «док» плохо сочетаются между собой. Форма у них не та. И, чтобы они сошлись, надо добавить еще несколько рун, «геа» и «тех». Потом, для равновесия, надо начертать «геа» и «тех» еще и на втором кирпиче. Вот тогда кирпичи будут держаться вместе, не ломаясь.

Но только если кирпичи состоят из одной глины. А большинство кирпичей не таковы. Так в целом имеет смысл перед обжигом добавлять в керамику немного железа. Разумеется, это означает, что вместо «ам» надо использовать «фер». «Тех» и «геа» при этом придется поменять местами, так, чтобы концы сошлись как следует…

В общем, как видите, для того чтобы соединить кирпичи, куда проще и надежнее взять обычный цемент.

Сигалдри меня обучал Каммар. Одноглазый человек в шрамах был у Килвина привратником. Нужно было доказать ему, что ты как следует овладел сигалдри, и только после этого ты мог пойти в ученики к кому-то из артефакторов поопытнее. Ты помогал им в их работе, а они за это обучали тебя всяким тонкостям ремесла.

Рун было сто девяносто семь. Это было все равно что изучать новый язык, только букв в нем было почти двести, и то и дело приходилось изобретать новые слова. Большинству студентов требовался почти месяц обучения, прежде чем Каммар решал, что они готовы идти дальше. У некоторых уходила на это целая четверть.

Мне потребовалось семь дней, с начала до конца.

Как?

Во-первых, мне было некогда. Другие студенты могли себе позволить тянуть время. Их родители или покровители покрывали все расходы. Мне же было необходимо как можно быстрее занять в фактной достаточно высокое положение, чтобы начать зарабатывать деньги своими собственными изделиями. Теперь главной моей проблемой была даже не плата за обучение, а Деви.

Во-вторых, я был очень талантлив. И я не был каким-то там средненьким талантишком. Я был уникален.

Ну и, наконец, мне повезло. Просто-напросто повезло.

Я шагал через пестрое лоскутное одеяло крыш главного здания. За спиной у меня висела лютня. Был пасмурный, сумрачный вечер, но я уже хорошо знал дорогу. Я старался идти по смоле и жести, зная, что по красной черепице и серому шиферу ходить опасно.

После какой-то очередной перепланировки главного здания один из внутренних двориков оказался полностью перекрыт. Попасть туда можно было лишь через окно одной из аудиторий, расположенное довольно высоко, либо с крыши, спустившись по старой узловатой яблоне.

Я ходил туда упражняться в игре на лютне. Заниматься у себя в «конюшнях» было неудобно. Мало того что на этом берегу реки музыка считалась легкомысленным занятием, я бы нажил себе немало лишних врагов, играя на лютне, когда другие хотят спать или заниматься. Вот я и ходил сюда. Это было идеальное место: уединенное и буквально в двух шагах от моего порога.

Живые изгороди одичали и разрослись, лужайка превратилась в сплошные заросли сорняков и цветущих растений. Однако под яблоней стояла скамейка, которая мне вполне годилась. Обычно я приходил сюда поздно вечером, когда главное здание опустеет и его запрут. Но сегодня был теден, и, если поесть побыстрее, у меня оставался почти целый час между занятием у Элксы Дала и работой в фактной. Масса времени на то, чтобы позаниматься.

Однако, дойдя до дворика, я увидел в окнах свет. Брандер сегодня припозднился с лекцией.

Поэтому я остался на крыше. Окна аудитории были закрыты, вероятность, что меня подслушают, была невелика.

Я привалился спиной к ближайшей трубе и принялся играть. Минут через десять свет в окнах погас, но я решил остаться где был, чтобы не тратить время на спуск вниз.

Я дошел до середины «Тук-тук, Тим!», когда из-за облаков выглянуло солнце. Золотой свет скользнул по крыше и стек с карниза, озарив узкую полоску двора внизу.

И тут я услышал шум. Внезапный шорох, точно во дворе пробежало вспугнутое животное. Но вслед за шорохом послышался другой звук, какого не издадут ни белка, ни кролик, прячущийся в живой изгороди. Резкий звук, глухой и отчасти металлический — словно кто-то уронил массивную железную полосу.

Я прекратил играть. Неоконченная песня продолжала звучать у меня в голове. Кто там? Кто-то из студентов подслушивает? Я спрятал лютню в футляр, подобрался к карнизу и посмотрел вниз.

За живой изгородью, заслонившей почти всю восточную часть дворика, было ничего не видно. Может, этот студент вылез из окна?

Закат быстро угасал, и к тому времени как я спустился вниз по яблоне, большая часть дворика лежала в тени. Отсюда мне было видно, что окно закрыто — нет, оттуда никто не вылезал. Несмотря на то что стремительно смеркалось, любопытство взяло надо мной верх, и я принялся пробираться сквозь кусты изгороди.

Там было довольно просторно. Местами изгородь была почти полой: снаружи — зеленая стена живых ветвей, а внутри свободно можно усесться. Я отметил, что это хорошее место для ночлега, на случай, если в следующей четверти у меня вдруг не окажется денег на «конюшни».

Даже в сумерках было видно, что тут, кроме меня, никого нет. Существу крупнее кролика тут спрятаться было негде. И при этом слабом свете я не видел ничего такого, что могло бы издать металлический звук.

Мурлыча прилипчивый припев к «Тук-тук, Тим!», я дополз до другого конца изгороди. И только выбравшись с другой стороны, заметил водосточную решетку. Я не раз видел такие решетки по всему универу, но эта была древнее и больше. На самом деле, если убрать решетку, в отверстие вполне мог протиснуться человек.

Я осторожно взялся за холодный металлический прут и потянул. Массивная решетка повернулась на петлях, приоткрылась дюйма на три — и застряла. В сумерках мне было не видно, отчего она не открывается. Я потянул сильнее, но сдвинуть ее так и не сумел. Наконец я сдался и отпустил решетку. Она упала на место, издав глухой, отчасти металлический звук. Словно кто-то уронил массивную железную полосу.

И тут мои пальцы нащупали то, чего не разглядели глаза: лабиринт бороздок, которыми была исчерчена решетка. Приглядевшись, я узнал отдельные руны, которым учил меня Каммар: «уле» и «док».

И тут в голове у меня что-то щелкнуло. Припев «Тук-тук, Тим!» внезапно сложился вместе с рунами, которым учил меня Каммар последние несколько дней.

«Уле» и «док» Соединяют,

«Рех» находит,

«Кел» обретает,

«Геа» — ключ,

«Тех» — замок,

Вода — «пессин»,

Камень — «рессин»…

Прежде чем я успел продолжить, пробил шестой колокол. Звон колокола заставил меня вздрогнуть и очнуться. Но, когда я уперся рукой в землю, чтобы не упасть, рука моя нащупала не землю и листья, а что-то круглое, твердое и гладкое: зеленое яблочко.

Я выбрался из-под изгороди и прошел в северо-западный угол дворика, где стояла яблоня. Ни одного яблочка на земле не валялось. Им был еще не сезон. А главное, железная решетка находилась на противоположном конце дворика. Яблоко просто не могло укатиться так далеко. Его кто-то принес.

Я не знал, что и думать, но понимал, что могу опоздать на вечернюю смену в фактную. Я вскарабкался на яблоню, взял свою лютню и побежал в мастерскую Килвина.

В тот же вечер я положил на музыку остальные руны. На это ушло несколько часов, зато, когда я управился, у меня в голове возникло нечто вроде справочной таблицы. На следующий день Каммар устроил мне двухчасовой экзамен, который я успешно сдал.

В качестве следующего этапа обучения в фактной меня определили в помощники к Манету, пожилому, лохматому студенту, с которым я познакомился еще в первые дни учебы в универе. Манет учился в универе почти тридцать лет, и все знали его как вечного э-лира. Но, невзирая на то что формально мы были на одном уровне, опыта практической работы в фактной у Манета было больше, чем у десятка студентов более высокого ранга, вместе взятых.

Манет был терпелив и доброжелателен. На самом деле, он чем-то напоминал мне моего бывшего наставника, Абенти. С той разницей, что Абенти скитался по свету, точно непоседливый лудильщик, а насчет Манета всем было известно, что его заветная мечта — остаться в универе до конца дней своих, если получится.

Манет начал с малого. Он обучил меня простым формулам вроде тех, которые нужны для изготовления стекла удвоенной прочности или жаропроводов. Под его руководством я осваивал артефакцию так же стремительно, как и все остальное, и вскоре мы уже перешли к более сложным вещам, вроде жаропоглотителей и симпатических ламп.

Артефакты высшего уровня, вроде симпатических часов или жар-винтов, все еще были мне не по зубам, но я знал, что это всего лишь вопрос времени. Увы, именно времени-то мне и не хватало.

Глава 52

Выгорание

Поскольку теперь у меня была лютня, это означало, что я могу вернуться к музыке. Однако я быстро обнаружил, что значит не упражняться три года. За последние два месяца, благодаря работе в фактной, руки у меня сделались сильнее и крепче, но это было не совсем то, что требовалось. У меня ушло несколько дней мучительных усилий, прежде чем я смог без напряжения играть хотя бы в течение часа.

Быть может, я продвигался бы быстрее, не будь я так занят прочими делами. По два часа каждый день я проводил в медике, стоя или бегая с поручениями, в среднем по два часа уходило на лекции и занятия арифметикой и по три — на занятия с Манетом в фактной, где я осваивал все тонкости ремесла.

А ведь была еще и симпатия для продолжающих, с Элксой Далом. Вне класса Элкса Дал был обаятельнейший, мягкий человек, даже слегка дурашливый, когда на него найдет соответствующий стих. Однако во время занятий он представлял собой нечто среднее между безумным пророком и надсмотрщиком на галере. На его уроках я каждый день прожигал еще три часа времени, а сил уходило на все пять.

Учитывая, что мне еще надо было работать ради денег в мастерской Килвина, у меня едва хватало времени на то, чтобы есть, спать и заниматься, не говоря уже о том, чтобы уделять лютне столько сил, сколько она заслуживала.

Музыка — дама гордая и темпераментная. Уделяйте ей столько времени и внимания, сколько она заслуживает, — и она вся ваша. А станете ею пренебрегать — и в один прекрасный день вы окликнете, а она не отзовется. Поэтому я начал меньше спать, чтобы заниматься музыкой столько, сколько требовалось.

Прожив оборот в таком режиме, я устал. Три оборота спустя я все еще справлялся, но угрюмо и стиснув зубы. И где-то к пятому обороту я начал проявлять отчетливые признаки крайнего изнеможения.

И вот как раз на пятом обороте я позволил себе редкое удовольствие: пообедать вместе с Вилемом и Симмоном. Они взяли себе обед в ближайшем трактире. Я не мог себе позволить потратить целый драб на яблоко и пирожок с мясом, поэтому упер из столовки ячменного хлеба и хрящеватую сосиску.

Мы сидели на каменной скамье у того самого столба, где меня секли. После экзекуции это место внушало мне страх, но я нарочно заставлял себя почаще бывать здесь, чтобы доказать себе, что я это могу. А когда оно наконец прекратило меня нервировать, я повадился там сидеть, потому что меня забавляло, как на меня пялятся другие студенты. И вот теперь я сидел тут потому, что мне тут было уютно. Это место было мое.

А поскольку мы довольно много времени проводили вместе, оно сделалось также местом Вилема и Симмона. Может, они и находили мой выбор странным, но, если так, они об этом молчали.

— Что-то тебя не видно совсем, — заметил Вилем, жуя мясной пирожок. — Болел, что ли?

— Ага, ну да, — съязвил Симмон. — Так и болел целый месяц!

Вилем зыркнул на него и что-то пробурчал, на миг напомнив мне Килвина.

Симмон на это рассмеялся:

— Вил учтивей меня. Я лично готов поручиться, что ты все свободное время мотаешься в Имре и обратно. Ухлестываешь за какой-нибудь сказочно прекрасной юной менестрельшей.

Он указал на футляр с лютней, лежавший рядом со мной.

— У него вид такой, словно он болел. — Вилем смерил меня придирчивым взглядом. — Твоя дама плохо о тебе заботится.

— Это все от любви! — понимающе сказал Симмон. — Не до еды. Не до сна. И вместо арифметики думаешь только о ней.

Я даже придумать не мог, что ответить.

— Во, видал? — сказал Симмон Вилу. — Она похитила его язык вместе с сердцем! У него нет слов, кроме как для нее. Нам он ни словечка уделить не может.

— Ага, и времени тоже, — сказал Вилем, откусывая стремительно уменьшающийся пирожок.

Да, конечно, это была правда. Друзьями я пренебрегал еще больше, чем самим собой. Я ощутил прилив вины. Я не мог сказать им всю правду: что мне надо выжать все, что можно, из этой четверти, потому что, вполне возможно, эта моя последняя четверть в универе. Я был гол как сокол.

Если вы не понимаете, отчего я не мог заставить себя сказать им об этом, значит, вы никогда не были по-настоящему бедны. Вы просто не поймете, как это унизительно: иметь всего две рубашки и стричь волосы самому, как получится, потому что на цирюльника денег нет. Я потерял пуговицу — и не мог себе позволить потратить шим, чтобы купить другую такую же. Я порвал штаны на колене — и мне пришлось зашивать их ниткой другого цвета. Я не мог себе позволить солить еду, не мог себе позволить выпить в те редкие вечера, которые проводил с друзьями.

Деньги, что я зарабатывал в мастерской Килвина, уходили на самое необходимое: чернила, мыло, струны для лютни… Единственное излишество, которое я мог себе позволить, — это гордость. Мысль о том, что мои лучшие друзья узнают, в каком отчаянном положении я нахожусь, была для меня невыносима.

Если мне очень-очень повезет, я, возможно, сумею скопить два таланта, которые нужны, чтобы выплатить проценты Деви. Но для того чтобы накопить денег и на проценты, и на оплату обучения в следующей четверти, требовалось прямое вмешательство высших сил. А что я буду делать, когда меня выпрут из универа и я наконец рассчитаюсь с Деви, я понятия не имел. Наверное, смотаю удочки и отправлюсь в Анилен разыскивать Денну…

Я смотрел на них, не зная, что сказать.

— Вил, Симмон, простите меня. Я просто ужасно занят в последнее время.

Симмон немного посерьезнел, и я понял, что мое ничем не объясненное отсутствие всерьез его задевает.

— Ну знаешь ли, мы ведь тоже не баклуши бьем. У меня вот риторика, химия, да я еще и сиарский учу. — Он обернулся к Вилу и насупился. — Кстати, чтоб ты знал: я начинаю ненавидеть ваш язык, чертов ты шим.

— Ту кралим! — дружелюбно ответил молодой сильдиец.

Симмон снова обернулся ко мне и заговорил с необычайной откровенностью:

— Нам просто хотелось бы видеться с тобой несколько чаще, чем раз в несколько дней пробегом из главного здания в фактную. Да, признаю, девушки — это здорово, но, когда девушка уводит у меня друга, я несколько ревную. — Он внезапно сверкнул солнечной улыбкой: — Не то чтобы я испытывал к тебе какие-то этакие чувства…

Мне вдруг сдавило горло, я судорожно сглотнул. Я даже не помнил, когда по мне в последний раз кто-нибудь скучал. Я почувствовал, как к горлу подступают горючие слезы.

— Да нет у меня никакой девушки. Честно!

Я еще раз сглотнул, пытаясь взять себя в руки.

— Сим, по-моему, мы что-то упускаем из виду, — Вилем смотрел на меня странно. — Взгляни-ка на него повнимательней!

Симмон смерил меня таким же аналитическим взглядом. Эти их пристальные взгляды выбили меня из колеи, и плакать мне сразу расхотелось.

— Ну-с, — сказал Вилем тоном преподавателя, — и сколько четвертей наш юный э-лир провел в универе?

На открытой физиономии Сима отразилось понимание:

— А-а!

— Никто не хочет мне объяснить, что к чему? — надулся я.

Вилем мой вопрос проигнорировал:

— Какие занятия ты посещаешь?

— Да все подряд, — ответил я, радуясь случаю пожаловаться на жизнь. — Геометрию, наблюдения в медике, симпатию для продолжающих, у Элксы Дала, и еще занимаюсь с Манетом в фактной.

Симмон, похоже, был несколько шокирован:

— То-то у тебя вид такой, словно ты целый оборот не спал!

Вилем кивнул сам себе:

— И ты ведь по-прежнему работаешь в мастерской у Килвина, верно?

— Ну да, пару часов каждый вечер.

Симмон пришел в ужас:

— И еще музыке учишься вдобавок? Ты с ума сошел?

— Да музыка — вообще единственное, что придает мне сил! — сказал я и дотронулся до лютни. — И потом, я не учусь. Мне просто нужно упражняться.

Вилем с Симмоном переглянулись.

— Как ты думаешь, долго ли ему осталось?

Симмон смерил меня взглядом:

— Полтора оборота, в лучшем случае.

— Это вы о чем?

Вилем подался ко мне:

— Рано или поздно всякий из нас откусывает больше, чем может проглотить. Но некоторые студенты просто не соображают, когда пора выплюнуть лишнее. И они выгорают. Либо уходят из универа, либо проваливаются на экзаменах. Некоторые трогаются, — Вилем постучал себя по лбу. — Обычно такое случается с теми, кто учится первый год.

Он многозначительно взглянул на меня.

— И вовсе я не откусил больше, чем могу проглотить! — возразил я.

— В зеркало посмотрись, — напрямик предложил Вилем.

Я открыл было рот, чтобы заверить Вила с Симом, что со мной все в порядке, но тут услышал колокол, и мне хватило времени только на то, чтобы проститься второпях. И то мне пришлось бежать бегом, чтобы успеть на симпатию для продолжающих.

Элкса Дал стоял между двух жаровен среднего размера. Со своей аккуратно подстриженной бородкой, в черной магистерской мантии, он по-прежнему напоминал мне стандартного злого волшебника, который фигурирует во множестве скверных атуранских пьес.

— Каждому из вас следует помнить, что симпатист связан с огнем, — говорил он. — Мы его хозяева и слуги.

Он сунул руки в длинные рукава и снова принялся расхаживать взад-вперед.

— Мы — хозяева огня, потому что мы им повелеваем, — Элкса Дал хлопнул ладонью по ближайшей жаровне, она негромко зазвенела в ответ. — Энергия, содержащаяся во всем сущем, принадлежит арканисту. Мы приказываем огню, и огонь повинуется.

Дал медленно прошел в другой угол класса. Жаровня у него за спиной приугасла, в то время как та, к которой он приближался, вспыхнула и разгорелась. Я оценил его артистизм.

Дал остановился и снова развернулся лицом к студентам:

— И в то же время мы — слуги огня. Поскольку огонь — наиболее распространенный источник энергии, а без энергии все наши способности симпатиста мало чего стоят.

Он повернулся спиной к классу и принялся стирать формулы с грифельной доски.

— Соберите свои материалы, и давайте посмотрим, кого мы сегодня столкнем лбами с э-лиром Квоутом!

И стал писать мелом список студентов. Мое имя шло первым.

Три оборота тому назад Дал начал заставлять нас соревноваться друг с другом. Он называл это «поединками». И, хотя это вносило приятное разнообразие в рутину лекций, эти занятия имели несколько мрачный подтекст.

Каждый год арканум покидала примерно сотня студентов, и примерно четверть из них — с гильдерами. А это означало, что каждый год в мир выходила новая сотня людей, обученных симпатии. Людей, с которыми тебе по той или иной причине, возможно, когда-нибудь придется помериться волей. Дал никогда об этом не говорил, но мы понимали, что нас обучают чему-то, выходящему за рамки обычной сосредоточенности и находчивости. Нас обучали сражаться.

Элкса Дал тщательно следил за результатами поединков. В своем классе из тридцати восьми студентов я пока что остался единственным непобежденным. К этому времени даже самые твердолобые и недовольные студенты вынуждены были признать, что меня не просто так приняли в арканум.

Кроме того, на поединках можно было слегка подработать: втихомолку делались ставки. Желая подзаработать на своих собственных поединках, мы с Совоем делали ставки друг на друга. Хотя у меня, как правило, лишних денег не водилось.

Так что мы с Совоем не случайно столкнулись, собирая материалы. Я передал ему под столом две йоты.

Он сунул их в карман, не взглянув в мою сторону.

— О боги, — вполголоса сказал он, — какие мы сегодня самоуверенные!

Я небрежно пожал плечами, хотя, по правде говоря, немного нервничал. Четверть я начал без гроша в кармане, и с тех пор перебивался с трудом. Однако вчера Килвин уплатил мне за оборот работы в фактной две йоты. Единственные деньги, какие у меня были.

Совой принялся рыться в ящике, доставая симпатический воск, бечевку и кусочки металла.

— Не знаю, много ли я сумею выручить. Ставки низкие. Подозреваю, больше трех к одному на тебя сегодня никто не поставит. Тебя это устроит?

Я вздохнул. Низкие ставки действительно были серьезным минусом моего ранга ни разу не побежденного. Вчера было два к одному, то есть я вынужден был рисковать двумя пенни ради шанса выиграть всего один.

— Я тут кое-что задумал, — сказал я. — Не делай ставок, пока мы не оговорим условия. И добейся, чтобы против меня дали как минимум три к одному.

— Против тебя? — переспросил Совой, собирая в охапку всякие мелочи. — Разве что ты будешь состязаться с Далом!

Я отвернулся, чтобы скрыть, как я смущенно порозовел от похвалы.

Дал хлопнул в ладоши, и все кинулись по местам. Меня поставили в пару с парнем из Винтаса, Фентоном. В табели о рангах нашего класса он был ступенькой ниже меня. Я его уважал, как одного из немногих соучеников, которые могли бы бросить мне серьезный вызов в реальной ситуации.

— Ну-с, — сказал Элкса Дал, нетерпеливо потирая руки, — Фентон, вы ниже уровнем, выбирайте свой яд!

— Свечи.

— А связь? — спросил Дал для порядка. Раз свечи, значит, либо фитиль, либо воск.

— Фитиль! — он показал всем кусок фитиля.

Дал обернулся ко мне:

— Связь?

Я сунул руку в карман и торжественно продемонстрировал всем свою связь:

— Солома!

По классу пробежал ропот. Связь была дурацкая. Лучшее, на что можно надеяться — трехпроцентный перенос, ну максимум — пятипроцентный. Фентонов фитиль вдесятеро лучше!

— Солома?

— Солома! — повторил я, несколько увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. Если уж это не изменит ставки против меня, тогда я не знаю, что еще изменит.

— Солома так солома, — беспечно согласился Дал. — Э-лир Фентон, поскольку Квоут у нас непобедимый, вы можете выбрать источник.

По классу прокатился приглушенный смешок.

У меня засосало под ложечкой. На это я не рассчитывал. Обычно источник выбирает не тот, кто ставил задание. Я-то планировал выбрать жаровню, зная, что количество теплоты поможет сравнять невыгодные условия, в которые я сам себя поставил.

Фентон ухмыльнулся, понимая, какое преимущество он получил.

— Без источника!

Я поморщился. Значит, в нашем распоряжении будет только тепло нашего собственного тела. А это сложно даже при самом лучшем раскладе, не говоря уже о том, что это несколько опасно.

Все, мне не победить. Мало того что я лишусь первенства — я теперь никак не мог подать сигнал Совою, чтобы тот не ставил на кон мои последние две йоты. Я пытался перехватить его взгляд, но Совой уже тихо, но ожесточенно торговался с несколькими другими студентами.

Мы с Фентоном разошлись и молча уселись на разных концах большого рабочего стола. Элкса Дал поставил перед каждым из нас по толстому свечному огарку. Задача была зажечь свечку противника, не дав ему сделать то же со своей. Для этого нужно было разделить разум на две части, и одной частью пытаться удержать алар, что твой кусок фитиля (или соломинка, если ты идиот) — единое целое с фитилем свечи, которую ты пытаешься зажечь. А потом извлечь из своего источника достаточно энергии, чтобы это произошло.

В это время вторая часть твоего разума будет твердо верить в то, что кусок фитиля у твоего противника не имеет ничего общего с фитилем твоей свечи.

Если вам кажется, что все это очень сложно, — поверьте мне, все это вдвое сложней, чем вам кажется.

Хуже того, ни у кого из нас не было под рукой удобного источника энергии. А самого себя в качестве источника использовать надо с оглядкой. Твое тело не случайно имеет определенную температуру. И когда из него вытягивают теплоту, ему это не на пользу.

Элкса Дал махнул рукой, и мы начали. Я тут же направил весь свой разум на защиту собственной свечи и принялся лихорадочно соображать. Победить я не мог никак. Не важно, насколько искусно ты фехтуешь — тебе все равно не победить, когда у противника клинок рамстонской стали, а ты выбрал в качестве оружия ивовый прутик.

Я погрузился в «каменное сердце». А потом, по-прежнему полностью сосредоточенный на защите своей свечи, пробормотал связывание, объединившее его свечу с моей. Я протянул руку и опрокинул свою свечу набок, вынудив Фентона схватить свою свечу, пока та не упала и не укатилась.

Я попытался стремительно воспользоваться тем, что он отвлекся, и зажечь его свечу. Я весь вложился в эту связь и почувствовал, как от правой руки, в которой я держал соломинку, к плечу расползается холод. Ничего не вышло. Его свеча осталась холодной и темной.

Я заслонил ладонью фитиль своей свечи, чтобы Фентону ее было не видно. Это была мелочная уловка, практически бесполезная против искусного симпатиста, но единственной моей надеждой было так или иначе выбить его из колеи.

— Эй, Фен, — сказал я, — а ты слыхал историю про лудильщика, тейлинца, крестьянскую дочку и маслобойку?

Фен ничего не ответил. Его бледное лицо было напряженным и сосредоточенным.

Я отказался от попыток его отвлечь. Фентон слишком хитер, чтобы дать себя сбить подобным образом. Кроме того, мне оказалось трудно поддерживать концентрацию, необходимую для того, чтобы защитить свою свечку. Я еще глубже погрузился в «каменное сердце» и забыл обо всем на свете, кроме двух свечек, куска фитиля и соломинки.

Минуту спустя я покрылся липким холодным потом. Я вздрогнул. Фентон это увидел и улыбнулся мне бескровными губами. Я удвоил усилия, но его свечка игнорировала все мои попытки ее зажечь.

Прошло пять минут. Весь класс молчал как каменные изваяния. Большинство поединков длилось минуту-две, быстро обнаруживалось, что кто-то из противников хитрее или обладает более сильной волей. Теперь обе руки у меня заледенели. Я увидел, как на шее у Фентона судорожно дергается мышца, словно бок лошади, пытающейся согнать кусачую муху. Его поза сделалась напряженной — он сдерживал дрожь. От фитиля моей свечи потянулась струйка дыма.

Я упорствовал. Я чувствовал, что мое дыхание с шипением вырывается сквозь стиснутые зубы, что губы у меня растянуты в зверином оскале. Фентон как будто ничего не замечал, взгляд у него сделался стеклянный и несфокусированный. Я снова вздрогнул, так сильно, что чуть было не упустил из виду дрожь его руки. А потом голова Фентона начала медленно клониться к столу. Веки у него закрылись. Я стиснул зубы — и был вознагражден, увидев дымок, закурившийся над фитилем его свечи.

Фентон деревянно повернул голову, посмотрел, но вместо того чтобы собраться и дать отпор, медленно, тяжко махнул рукой и уронил голову на сгиб локтя.

Он не поднял головы, когда свечка возле его локтя робко ожила и вспыхнула. Послышались разрозненные аплодисменты, смешанные с изумленными возгласами.

Кто-то хлопнул меня по спине:

— Ну надо же! Гляди-ка, вырубился!

— Нет, — хрипло ответил я и потянулся через стол. Негнущимися пальцами я разжал кулак, сжимавший кусок фитиля, и увидел кровь на ладони.

— Магистр Дал! — сказал я так быстро, как только мог выговорить. — У него переохлаждение!

Говоря, я заметил, какие холодные губы у меня самого.

Но Дал уже и сам подоспел с одеялом. Он закутал Фентона.

— Эй, вы! — он указал на первого попавшегося студента. — Приведите кого-нибудь из медики. Живо!

Студент убежал.

— Дурачье…

Магистр Дал пробормотал связывание для теплоты и посмотрел на меня:

— А вы бы походили! Вы выглядите не намного лучше его.

Больше поединков в тот день не было. Остальные студенты смотрели, как Фентон мало-помалу приходит в себя благодаря хлопотам Элксы Дала. К тому времени как из медики подоспел эль-те постарше, Фентон отогрелся достаточно, чтобы начать отчаянно дрожать. Его завернули в теплые одеяла, принялись аккуратно отогревать симпатией, и через четверть часа Фентон наконец смог выпить горячего, хотя руки у него по-прежнему тряслись.

К тому времени как суматоха улеглась, был уже почти третий колокол. Магистр Дал сумел рассадить студентов по местам и заставить угомониться достаточно, чтобы сказать им несколько слов.

— Сегодня мы с вами видели хрестоматийный пример лихорадки связывателя. Тело — вещь тонкая, и быстрое снижение температуры на несколько градусов может вывести из строя всю систему. В легких случаях дело ограничивается простым ознобом. Но в более тяжелых случаях дело может дойти до шока и серьезного переохлаждения.

Дал огляделся:

— Может мне кто-нибудь сказать, в чем была ошибка Фентона?

Сначала все молчали, потом один человек поднял руку.

— Да, Браэ?

— Он использовал кровь. Когда теплота уходит из крови, тело остывает как единое целое. Это не всегда к лучшему, потому что конечности способны вынести куда более сильное охлаждение, чем внутренние органы.

— А зачем же тогда кому-то использовать кровь?

— Она отдает тепло быстрее, чем плоть.

— Сколько градусов он мог вытянуть без вреда для себя? — Дал обвел комнату взглядом.

— Два градуса? — предположил кто-то.

— Полтора! — поправил Дал и написал на доске несколько уравнений, чтобы продемонстрировать, сколько теплоты это даст. — А как вы думаете, сколько он вытянул на самом деле, при тех симптомах, что у него имелись?

Повисло молчание. Наконец Совой сказал:

— Градусов восемь-девять.

— Отлично! — нехотя сказал Дал. — Хорошо, что хоть кто-то из вас что-то читал.

Его лицо посуровело.

— Симпатия не для слабых духом, но и не для тех, кто чересчур самоуверен. Если бы не мы, которые смогли оказать Фентону необходимую помощь, он бы тихо погрузился в сон и умер.

Он выдержал паузу, чтобы до всех дошло.

— Лучше честно отдавать себе отчет в пределах своих возможностей, чем переоценить их и потерять контроль над ситуацией.

Пробил третий колокол, в классе сделалось шумно, студенты встали, собираясь уходить. Магистр Дал повысил голос, перекрывая шум:

— Э-лир Квоут, вы не могли бы задержаться на минутку?

Я поморщился. Совой прошел у меня за спиной, хлопнул меня по плечу и шепнул:

— Все нормально!

Я не мог понять, то ли он имеет в виду мой выигрыш, то ли желает мне удачи.

Когда все разошлись, Дал обернулся и положил тряпку, которой стирал с доски.

— Ну что? — непринужденно поинтересовался он. — Какие были ставки?

Я не удивился, что он знает про пари.

— Одиннадцать к одному, — сознался я. Я заработал двадцать две йоты. Чуть больше двух талантов. И наличие этих денег в кармане очень меня грело.

Он посмотрел на меня задумчиво:

— Как вы себя чувствуете? Под конец вы и сами были несколько бледны.

— Ну да, продрог малость, — соврал я.

На самом деле, в суматохе, которая поднялась после того, как Фентон потерял сознание, я выскользнул из класса и провел несколько ужасных минут в дальнем коридоре. Дрожь, больше похожая на судороги, била меня так сильно, что я с трудом стоял на ногах. По счастью, никто не видел, как я дрожал в коридоре, стиснув зубы так сильно, что я боялся, как бы они не сломались.

Но на меня никто не наткнулся. Репутация моя не пострадала.

Дал смерил меня взглядом, говорившим о том, что он, возможно, догадывается, как все обстояло на самом деле.

— Идите сюда, — он махнул в сторону одной из жаровен, которые по-прежнему горели, — погреться вам не повредит.

Я не стал спорить. Я протянул руки к огню и почувствовал себя немного лучше. Я только теперь осознал, как я устал. Глаза у меня щипало от недосыпа. Тело отяжелело, как будто кости были свинцовые.

Я вздохнул, нехотя опустил руки и открыл глаза. Дал пристально глядел мне в лицо.

— Мне пора, — сказал я с легким сожалением в голосе. — Спасибо за огонь!

— Ну, мы же оба симпатисты! — сказал Дал, дружелюбно помахав мне, когда я собрал вещи и направился к двери. — На здоровье, в любое время!

В тот же вечер в «конюшнях» Вилем открыл мне на стук.

— Чтоб мне провалиться! — сказал он. — Две встречи за один день! Чему обязан такой честью?

— Да ты, наверное, знаешь, — буркнул я, протискиваясь в комнатушку, похожую на тюремную камеру. Я прислонил футляр с лютней к стенке и рухнул на стул. — Килвин запретил мне работать в мастерской.

Вилем, севший на кровать, подался вперед:

— Это еще почему?

Я многозначительно взглянул на него:

— Думаю, потому что вы с Симмоном зашли и присоветовали ему!

Он посмотрел на меня, потом пожал плечами:

— Ну да, ты догадался быстрее, чем я рассчитывал… — Он потер щеку. — Ты, кажется, не особенно рассердился…

Я был в ярости. Стоило, наконец, удаче повернуться ко мне лицом, и тут меня выставили с моей единственной оплачиваемой работы по милости моих благонамеренных друзей! Но вместо того чтобы ворваться и устроить скандал, я залез на крышу главного здания и некоторое время играл, чтобы остудить голову.

Музыка меня, как всегда, успокоила. И, пока я играл, я успел все хорошенько обдумать. Мое обучение у Манета действительно продвигалось хорошо, но мне еще слишком много нужно было узнать. Как топить печь для обжига, как вытянуть проволоку нужной толщины, какой сплав требуется для достижения того или иного эффекта. Я не мог рассчитывать взять все это наскоком, как руны. Работая у Килвина, я не мог заработать достаточно, чтобы в конце месяца расплатиться с Деви, не говоря уж о том, чтобы накопить на оплату обучения.

— Я бы, может, и рассердился, — сознался я. — Но Килвин заставил меня посмотреться в зеркало. — Я устало улыбнулся ему. — Выгляжу я — краше в гроб кладут.

— Ты выглядишь так, словно уже полежал в гробу какое-то время, — поправил меня Вилем будничным тоном, потом неловко умолк. — Ну, я рад, что ты не сердишься…

Симмон постучался и тут же отворил дверь. Когда он увидел меня, его лицо из удивленного быстро сделалось виноватым.

— А ты, э-э, разве не в фактной сейчас должен быть? — неуклюже спросил он.

Я расхохотался. Симмон испытал просто-таки осязаемое облегчение. Вилем снял со второго стула стопку бумаг, и Симмон плюхнулся на него.

— Всех прощаю! — великодушно объявил я. — Прошу только об одном: расскажите мне все, что вы знаете об «Эолиане»!

Глава 53

Медленное кружение

«Эолиан» — то место, где ждет за кулисами наша долгожданная певица. Нет-нет, я про нее не забыл, именно к ней-то я и подбираюсь. А если кажется, будто я хожу кругами, не приближаясь к теме, так это только уместно: мы с нею всегда так и кружили друг возле друга.

По счастью, и Вилем, и Симмон в «Эолиане» бывали. И вместе они рассказали мне то немногое, чего я еще не знал.

В Имре было немало мест, куда можно пойти послушать музыку. Да что там, почитай в каждом трактире, кабаке или постоялом дворе сидел какой-нибудь музыкант, который бренчал на лютне, пел или играл на флейте, создавая приятный фон. Но «Эолиан» не был обычным кабаком. Там собирались лучшие музыканты в городе. И, если вы разбирались в музыке, то понимали, что в «Эолиане» выступают лучшие.

Вход в «Эолиан» стоил целую медную йоту. Попав внутрь, там можно было сидеть сколько угодно и слушать сколько захочешь.

Однако уплатить за вход было мало, чтобы получить право выступать в «Эолиане». Музыкант, желающий выйти на сцену «Эолиана», должен был заплатить за это почетное право один серебряный талант. Да-да! Люди платили за то, чтобы выступить в «Эолиане», а не наоборот.

Ну и, спрашивается, кто же станет платить такие бешеные деньги просто за то, чтобы сыграть на людях? Ну, часть из тех, кто платил за это серебром, были просто избалованные богатеи. Талант для них не такая уж большая цена за то, чтобы покрасоваться на публике.

Но и серьезные музыканты тоже платили. Если твое выступление производило достаточно хорошее впечатление на публику и владельцев, ты получал значок: маленькие серебряные дудочки, которые можно было приколоть на грудь или повесить на шею. «Талантовые дудочки» служили знаком отличия в большинстве мало-мальски приличных трактиров в радиусе двухсот миль от Имре.

И с талантовыми дудочками можно было бесплатно ходить в «Эолиан» и выступать там, когда вздумается.

Единственное, что требовалось от владельца «талантовых дудочек», — это регулярно выступать на сцене. Если ты заработал себе «дудочки», тебя могли попросить сыграть. Обычно это было не такой уж тяжкой ношей: «Эолиан» посещали аристократы, которые, как правило, щедро награждали угодивших им выступающих деньгами или подарками. Для знатных особ это было то же самое, что угостить скрипача выпивкой.

Некоторые музыканты играли, не особо надеясь заполучить «дудочки». Они платили за право выступить, потому что никогда не знаешь, кто может оказаться в «Эолиане» в этот вечер и услышать тебя. За хорошее исполнение одной-единственной песни «дудочек», может, и не дадут, но вдруг выйдет заполучить богатого покровителя?

Да хоть какого-нибудь.

— Нипочем не угадаешь, что мне рассказали! — заявил как-то вечером Симмон. Мы сидели на нашем обычном месте — на скамье у столба. Мы были вдвоем: Вилем пошел строить глазки служанке Анкера. — Говорят, по ночам из главного здания доносятся странные звуки.

— Ой да ладно! — сказал я с напускным равнодушием.

— Да-да! — продолжал Симмон. — Одни говорят, что это призрак студента, который заблудился в главном здании и помер с голоду.

Он многозначительно постучал себя по носу, как деревенский сплетник, рассказывающий историю.

— Говорят, он по сей день блуждает в коридорах, все никак выхода не найдет.

— Хм.

— Другие придерживаются мнения, что это разгневанный дух. Говорят, он мучает животных, особенно кошек. Вот эти-то звуки и слышатся из здания по ночам: он играет на кишках замученных кошек. Звуки довольно жуткие, насколько я понимаю.

Я посмотрел на него. Вид у него был такой, будто он вот-вот лопнет от хохота.

— Давай-давай, продолжай, — сказал я ему с напускной суровостью. — Так уж и быть, рассказывай, раз ты такой умный. Хотя, между прочим, в наше время струны из кишок уже никто не делает.

Он радостно фыркнул. Я цапнул одно из его пирожных и стал есть, рассчитывая преподать ему ценный урок смирения.

— Так ты не бросил играть?

Я покачал головой.

Симмон, похоже, вздохнул с облегчением:

— А то я думал, что ты изменил свои планы. Что-то я давно не видел тебя с лютней.

— Нужды нет, — объяснил я. — Теперь, когда у меня есть время заниматься, мне уже нет необходимости лазать на крышу всякий раз, как получится урвать свободную минутку.

Мимо прошли несколько студентов, один из них помахал Симмону.

— И когда ты собираешься это сделать?

— В это скорбенье, — сказал я.

— Что, так быстро? — удивился Сим. — Ты же всего два оборота назад переживал, что разучился играть. Неужели уже опять научился?

— Не совсем, — признался я. — Чтобы восстановить навыки в полном объеме, уйдут годы.

Я пожал плечами и сунул в рот последний кусок пирожного.

— Но оно уже дается легче. Музыка уже не застывает у меня в руках, она просто…

Я замялся, не зная, как объяснить, потом пожал плечами.

— Я готов.

По правде говоря, я предпочел бы поупражняться еще с месяц, а то и с годик, прежде чем ставить на кон целый талант. Но времени не было. Четверть уже подходила к концу. Мне нужны были деньги, чтобы рассчитаться по процентам с Деви и заплатить за обучение. Ждать больше было нельзя.

— Уверен? — переспросил Симмон. — Я видел, как довольно хорошие музыканты пытались заработать себе «дудочки». Вот в начале четверти один старик пел песню про… ну, про женщину, у которой муж на войну ушел.

— «В деревенской кузнице»?

— Может быть, — небрежно ответил Симмон. — Так вот, я хочу сказать, он действительно был хорош. Я и смеялся, и плакал, и душа болела… — Он тревожно взглянул на меня. — Но «дудочек» ему не дали.

Я спрятал свою тревогу за улыбкой:

— Ну, так ведь ты ж пока не слышал, как я играю, верно?

— А то сам не знаешь! — сердито ответил он.

Я улыбнулся. Я отказывался играть для Вилема с Симмоном, пока не восстановлю навыки. Их мнение для меня было почти так же важно, как мнение завсегдатаев «Эолиана».

— Ну вот, в скорбенье можешь услышать, — поддразнил его я. — Придешь?

Симмон кивнул:

— И Вилем тоже придет. Ну, если не случится землетрясения или кровавого ливня.

Я посмотрел на заходящее солнце.

— Мне пора, — сказал я, вставая. — Повторение — мать учения.

Сим помахал мне вслед, я зашел в столовку и задержался там ровно настолько, чтобы закинуть в себя бобы и прожевать полоску жилистого серого мяса. Хлеб я забрал с собой, отчего соседи по столу посмотрели на меня странно.

Я сходил к себе и достал лютню из сундука в ногах койки. Потом, памятуя о слухах, о которых говорил Симмон, забрался на крышу главного здания одним из наиболее сложных путей: вскарабкался по водосточным трубам в глухом тупике. Мне не хотелось привлекать излишнее внимание к своим ночным занятиям.

К тому времени как я дошел до замкнутого дворика с яблоней, сделалось совсем темно. Света в окнах не было. Я посмотрел вниз с карниза, но не увидел ничего, кроме теней.

— Аури! — окликнул я. — Ты там?

— Ты опоздал! — ответили снизу, слегка обиженно.

— Извини, — сказал я. — Полезешь сегодня наверх?

Внизу помолчали.

— Нет. Спускайся сам.

— Сегодня луны почти нет, — сказал я самым что ни на есть ободряющим тоном. — Ты точно не хочешь наверх?

В живой изгороди внизу зашуршало, и Аури взбежала по яблоне, точно белка. Она обежала крышу по карнизу и остановилась в нескольких десятках футов от меня.

Насколько я мог судить, Аури была всего на несколько лет старше меня и уж точно никак не старше двадцати. Одевалась она в лохмотья, руки и ноги у нее оставались голыми, и она была почти на фут ниже меня. Она выглядела очень худенькой. Отчасти из-за того, что у нее кость была тонкая, но дело не только в этом. Щеки у нее были впалые, и голые руки — тонкие, как тростиночки. Ее длинные волосы были такие легкие, что парили у нее за спиной, точно облако.

Мне потребовалось немало времени, чтобы выманить ее из убежища. Я давно подозревал, что во дворе кто-то подслушивает, как я играю, однако миновало почти два оборота, прежде чем мне удалось ее увидеть хотя бы мельком. Обнаружив, что она такая истощенная, я принялся оставлять ей еду, какую мог вынести из столовки. И все равно, миновал еще целый оборот, прежде чем она присоединилась ко мне на крыше, когда я играл на лютне.

Последние несколько дней она даже разговаривала со мной. Я ожидал, что она окажется замкнутой и подозрительной, — ничего подобного. Это было лучезарное, восторженное существо. Несмотря на то что, глядя на нее, я поневоле вспоминал себя в Тарбеане, на самом деле между нами было очень мало общего. Аури была чрезвычайно опрятна и полна радости.

Она не любила открытого неба, яркого света и людей. Я подозревал, что это какая-нибудь студентка, которая тронулась умом и спряталась под землю прежде, чем ее успели запереть в Гавани. Разузнать о ней мне удалось не так уж много: она по-прежнему держалась робко и пугливо. Когда я спросил, как ее зовут, она удрала под землю и несколько дней не показывалась.

Так что я придумал ей имя сам: Аури. Хотя в глубине души я называл ее своей маленькой лунной феей.

Аури подбежала на несколько шагов ближе, остановилась, выждала, снова бросилась вперед. Она повторила это несколько раз, пока, наконец, не оказалась напротив меня. Когда она остановилась, ее волосы ореолом повисли в воздухе вокруг нее. Обе руки она держала перед собой, у самого подбородка. Она дотронулась до моего рукава, потом отдернула руку.

— А что ты мне принес? — возбужденно спросила она.

Я улыбнулся.

— А ты мне? — шутливо поинтересовался я.

Она улыбнулась и вытянула руку. В лунном свете что-то блеснуло.

— Ключик! — гордо сообщила она и сунула его мне.

Я взял ключ. Он оказался приятно-увесистым.

— Хороший ключик, — похвалил я. — А от чего он?

— От луны, — с серьезным видом ответила Аури.

— Полезная вещь, наверное, — сказал я, осматривая ключ.

— Вот и я так подумала, — сказала она. — Если в луне вдруг окажется дверка, ты сможешь ее открыть! — Она уселась на крышу, скрестив ноги, и улыбнулась, глядя на меня снизу вверх. — Не то чтобы я одобряла подобное безрассудство…

Я присел на корточки и открыл футляр с лютней.

— А я тебе хлебушка принес. — Я протянул ей маленький каравай черного ячменного хлеба, завернутый в тряпицу. — И бутылку воды.

— Это тоже хорошо, — вежливо похвалила она. Бутылка казалась огромной в ее руках. — А что там, в воде? — спросила она, откупорив пробку и заглянув внутрь.

— Цветы, — ответил я. — И тот кусочек луны, что нынче не на небе. Я его тоже туда положил.

Она подняла глаза.

— Про луну я первая сказала! — заметила она слегка укоризненно.

— Ну, тогда просто цветы. И блеск со стрекозиной спинки. Я хотел кусочек луны, но блеск голубой стрекозы — самое похожее, что я сумел раздобыть.

Она запрокинула бутылку и отхлебнула.

— Как здорово! — сказала она, откидывая за спину несколько прядей волос, что парили у нее перед лицом.

Аури расстелила тряпицу и принялась кушать. Она отламывала хлеб маленькими кусочками и аккуратно их пережевывала, каким-то образом ухитряясь делать это изящно и аристократично.

— А я люблю белый хлеб, — мимоходом заметила она между двумя кусочками.

— Я тоже, — ответил я, усаживаясь. — Когда мне удается его раздобыть.

Она кивнула и окинула взглядом звездное ночное небо и узкий серпик луны.

— Еще я люблю, когда тучи. Но так тоже ничего. Уютно. Как в Подсветье.

— Подсветье? — переспросил я. Она редко бывала такой разговорчивой.

— Ну, я в Подсветье живу, — пояснила Аури. — Оно тут везде.

— А тебе нравится там, внизу?

Глаза у Аури вспыхнули.

— Господи Боже, да! Там чудесно! Смотрела бы да смотрела!

Она обернулась и посмотрела на меня.

— А у меня новости! — игриво сообщила она.

— Да? И какие? — спросил я.

Она откусила еще кусочек, прожевала и сообщила:

— Вчера ночью я лазала наружу. — Лукавая улыбка. — На самый верх!

— В самом деле? — переспросил я, не давая себе труда скрывать свое изумление. — И как тебе там, понравилось?

— Там было здорово! Я ходила, все смотрела, — сказала она, явно довольная собой. — Я видела Элодина!

— Магистра Элодина? — уточнил я. Она кивнула. — Он тоже был на самом верху?

Она снова кивнула, не переставая жевать.

— А он тебя видел?

Она снова расплылась в улыбке, сделавшись похожей больше на восьмилетнюю девочку, чем на восемнадцатилетнюю девушку.

— Меня никто не видит! А потом, он был занят, он ветер слушал. — Она приложила ладони к губам горсточкой и издала протяжное уханье. — Вчера ветер был хороший для слушанья, — доверительно добавила она.

Пока я пытался сообразить, что она имела в виду, Аури доела хлеб и восторженно захлопала в ладоши.

— Ну все! Играй! — жадно потребовала она. — Играй! Играй!

Я, улыбаясь, достал лютню из футляра. Более восторженной публики, чем Аури, нельзя было и желать.

Глава 54

Место, где гореть

— Ты сегодня какой-то другой, — заметил Симмон. Вилем угукнул в знак согласия.

— Ну да, я и чувствую себя по-другому, — сознался я. — Хорошо, но по-другому.

Мы трое месили пыль по дороге в Имре. День был теплый и солнечный, торопиться нам было особо некуда.

— Ты какой-то… спокойный очень, — продолжал Симмон, взъерошив волосы. — Хотел бы я чувствовать себя так спокойно, как ты выглядишь.

— Хотел бы я чувствовать себя так спокойно, как я выгляжу! — буркнул я.

Но Симмон не отступал:

— Ты выглядишь более твердым… — Он поморщился. — Нет. Ты выглядишь… натянутым.

— Натянутым? — напряжение заставило меня рассмеяться, и меня немного отпустило. — Это в каком смысле?

— Ну, просто натянутым, — он пожал плечами. — Как свернутая пружина.

— Это он так собирается, — сказал Вилем, нарушив свое обычное задумчивое молчание. — Выпрямиться, голову поднять, плечи расправить. — Он иллюстрировал свои слова неопределенными жестами. — И когда он идет, он ступает на землю всей стопой сразу. Не на носок, как когда бежишь, и не на пятку, как если бы он колебался. Он шагает твердо, давая понять, что этот кусок земли — его собственность.

Я испытал некоторую неловкость, пытаясь представить себя со стороны — это все равно никогда не получается.

Симмон посмотрел на него искоса:

— Кто-то переобщался с Куклой, ага?

Вилем пожал плечами, выражая вялое согласие, и запустил камнем в придорожный лес.

— Что это за Кукла такой, которого вы то и дело поминаете? — спросил я, отчасти для того, чтобы отвлечь их внимание от себя. — А то вот возьму да помру от смертельного любопытства!

— Ну, если кто и может помереть от любопытства, так это ты, — согласился Вилем.

— Он большую часть времени проводит в архивах, — осторожно начал Сим, зная, что затрагивает больную тему. — Так что познакомить тебя с ним будет трудновато, учитывая… ну, ты понимаешь.

Мы вышли к Каменному мосту, древней арке из серого камня, переброшенной через реку Омети между университетом и Имре. Каменный мост был более двухсот футов от берега до берега, более шестидесяти футов в самой высокой точке, и историй и легенд о нем ходило больше, чем о любом другом месте в университете.

— Сплюнь на удачу! — велел Вилем, когда мы принялись подниматься на мост, и сам выполнил собственный совет. Симмон последовал его примеру, по-детски старательно сплюнув вниз.

Я чуть было не ответил, что удача тут ни при чем. Слова сурового магистра Арвила, которые я тысячу раз слышал от него в медике. Они повертелись у меня на языке, я помялся, а потом все-таки сплюнул.

«Эолиан» находился в самом сердце Имре, его главные двери выходили в мощеный дворик в центре города. Там были лавочки, несколько цветущих деревьев и мраморный фонтан, обдающий брызгами статую сатира, гонящегося за группой полуодетых нимф, чья попытка убежать выглядела чисто символической. Кругом толпились хорошо одетые люди, и как минимум треть из них — с каким-нибудь музыкальным инструментом. Я насчитал не менее семи лютен.

Когда мы подошли к дверям, привратник приподнял свою широкополую шляпу и кивнул нам. Росту в нем было никак не меньше шести с половиной футов, он был загорелый и мускулистый.

— С вас одна йота, молодой человек!

Вилем протянул ему монету, он улыбнулся.

Потом обернулся ко мне все с той же солнечной улыбкой. Посмотрел на футляр с лютней, висевший у меня за плечом, и вскинул бровь:

— Приятно видеть новое лицо! Правила вам известны?

Я кивнул и протянул ему йоту.

Он обернулся и указал внутрь:

— Стойку видите?

Пятидесятифутовую извилистую стойку красного дерева, которая тянулась вдоль дальней стены зала, не заметить было трудно.

— Видите, где дальний конец поворачивает к сцене?

Я кивнул.

— Видите вон того человека на табурете? Если собираетесь добиваться «дудочек», так вам к нему. Зовут его Станхион.

Мы оба отвернулись от зала одновременно. Я поддернул ремень лютни.

— Спасибо… — Я запнулся, не зная его имени.

— Деох, — он снова улыбнулся этой своей широкой улыбкой.

Тут меня что-то как толкнуло, и я протянул ему руку:

— «Деох», по-моему, значит «выпить»? Разрешите потом угостить вас выпивкой?

Он смерил меня пристальным взглядом, потом рассмеялся. Непринужденным, радостным смехом, идущим прямо от сердца. И радушно пожал мне руку.

— Может, и разрешу!

Деох отпустил мою руку и посмотрел мне за спину:

— Симмон, это вы нам его привели?

— Вообще-то это он меня привел.

Похоже, мой разговор с привратником выбил Симмона из колеи, только я никак не мог понять почему.

— Не думаю, что его кто-то способен куда-то привести.

Он протянул Деоху йоту.

— Да, на то похоже, — сказал Деох. — Чем-то он мне нравится. Что-то в нем фейское по краям проступает. Надеюсь, он сегодня будет играть.

— Я и сам на это надеюсь, — сказал я, и мы вошли внутрь.

Я огляделся, настолько непринужденно, насколько мог. У стены, напротив выгнутой дугой стойки красного дерева, находилась высокая круглая сцена. Несколько винтовых лестниц вели на второй ярус, похожий на балкон. Над ним виднелся третий ярус, поуже, идущий вокруг всего зала, как высокая галерея.

По всему залу стояли столы, окруженные стульями и табуретами. В стенных альковах стояли скамьи. Симпатические лампы чередовались со свечами, создавая в зале естественное освещение и при этом не портя воздух копотью.

— Ну ты молодец! — срывающимся голосом сказал Симмон. — Тейлу милосердный, ты бы предупреждал в следующий раз, когда задумаешь что-нибудь этакое выкинуть!

— Ты о чем? — переспросил я. — О разговоре с привратником? Слушай, Симмон, что ты дергаешься, как малолетняя шлюха? Он держался по-дружески, он мне понравился. Что такого в том, что я предложил ему выпить?

— Деох — хозяин этого заведения! — резко сообщил Симмон. — И терпеть не может, когда музыканты к нему подлизываются. Пару оборотов назад он выкинул отсюда человека, который пытался дать ему на чай. — Он многозначительно посмотрел на меня. — В самом деле выкинул! Чуть-чуть до фонтана не добросил.

— Ой… — сказал я, должным образом устрашенный. Я украдкой взглянул на Деоха: тот болтал у дверей с очередным посетителем. Я увидел, как напряглись и расслабились мощные мускулы руки, когда он махнул куда-то наружу. — А как тебе кажется, он рассердился?

— Да нет. В том-то и дело!

Подошел Вилем:

— Ну, если вы двое прекратите судачить и сядете наконец за стол, я первым возьму выпивку на всех, лхин?

Мы пробрались к столику, выбранному Вилемом, неподалеку от сидевшего за стойкой Станхиона.

— Что пить будете? — спросил Вилем, когда мы с Симмоном уселись и я положил на четвертый стул свой футляр с лютней.

— Мед с корицей, — не задумываясь ответил Симмон.

— Девчонка! — слегка обвиняющим тоном бросил Вилем и обернулся ко мне.

— Сидр, — сказал я. — Легкий.

— Две девчонки! — сказал Вилем и отошел к стойке.

Я кивнул в сторону Станхиона.

— А он тогда кто? — спросил я у Симмона. — Я думал, хозяин он.

— Они оба хозяева. Станхион отвечает за все, что имеет отношение к музыке.

— Есть что-нибудь, что мне следует иметь в виду насчет его? — спросил я. То, что с Деохом я был на волосок от катастрофы, обострило мою тревожность.

Симмон покачал головой:

— Я слышал, что он тоже довольно веселый мужик, на свой лад, но сам я с ним ни разу не общался. Ты, главное, не делай никаких глупостей, и все будет в порядке.

— Ага, спасибо! — ядовито ответил я, отодвинулся от стола и встал.

Станхион был среднего сложения и красиво одет в темно-зеленое с черным. Круглое, бородатое лицо и небольшое брюшко, заметное только оттого, что он сидел. Он улыбнулся и махнул свободной рукой, подзывая меня. В другой руке у него была высоченная кружка.

— Приветик! — весело сказал он. — У вас вид человека с большими надеждами. Собираетесь выступить перед нами сегодня?

Он вопросительно вскинул бровь. Теперь, подойдя ближе, я разглядел, что волосы у него темного, густо-рыжего цвета, но это заметно только под определенным углом освещения.

— Надеюсь, сэр, — ответил я. — Хотя я рассчитывал немного обождать…

— Разумеется, разумеется! Мы никого не выпускаем демонстрировать свой талант, пока солнце не село.

Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть из кружки, и, когда он повернул голову, я заметил у него в ухе серьгу в виде золотых дудочек.

Он удовлетворенно вздохнул и утер губы рукавом:

— Вы на чем играете, на лютне?

Я кивнул.

— Не решили еще, чем вы нас сегодня поразите?

— Смотря по ситуации, сэр. «Песнь о сэре Савиене Тралиарде» кто-нибудь играл в последнее время?

Станхион вскинул бровь и кашлянул. Пригладив бороду свободной рукой, он сказал:

— Да нет. Вроде кто-то пытался было несколько месяцев назад, но замахнулся чересчур высоко. Пару раз слажал и сдулся. — Он покачал головой. — Короче говоря, нет. В последнее время никто ее не играл.

Он снова отхлебнул из кружки, задумчиво сглотнул и заговорил снова.

— Большинство людей полагают, что, для того чтобы выставить свой талант в наиболее выгодном свете, лучше выбрать что-нибудь попроще, — аккуратно заметил он.

Я воспринял не высказанный вслух совет и не обиделся. «Сэр Савиен» — самая сложная вещь, какую я когда-либо слышал. Мой отец был единственным во всей труппе, кому хватало мастерства для ее исполнения, и то я всего раза четыре или пять слышал, как он исполнял ее на публике. Длится она всего-навсего минут пятнадцать, однако эти пятнадцать минут требуют стремительной и точной работы пальцев, и, если делать все правильно, лютня поет на два голоса сразу, мелодию и аккомпанемент.

Да, это сложно, однако же ничего такого, что не способен сыграть любой искусный лютнист. Но «Сэр Савиен» — это еще и баллада, и в партии голоса — своя контрмелодия, ритм которой отличается от партии лютни. Это трудно. А если исполнять балладу как следует, на два голоса, мужской и женский, которые поют куплеты по очереди, становится еще сложнее, поскольку в припевах женский голос поет контраккомпанемент. Если все сделано правильно, эта песня бьет навылет. Увы, немногие музыканты способны спокойно выступать посреди такого урагана музыки.

Станхион еще разок от души отхлебнул из кружки и утер бороду рукавом.

— Один петь будете? — спросил он, похоже, несколько возбудившись, невзирая на свое недовысказанное предупреждение. — Или вы привели кого-то, кто будет петь вторым голосом? Может, кто-то из пришедших с вами юношей кастрат?

Я представил себе Вилема в роли сопрано, с трудом сдержал смех и покачал головой:

— Нет, у меня нет друзей, которые могли бы это спеть. Я собирался исполнить третий припев дважды, чтобы кто-нибудь при желании мог вступить за Алойну.

— На манер бродячих актеров, да? — он смерил меня серьезным взглядом. — Послушай, сынок, не мне это говорить, но ты уверен, что хочешь пробоваться на «дудочки» вместе с кем-то, кто ни разу с тобой не репетировал?

Это меня ободрило: значит, он понимает, как это сложно.

— А сколько «дудочек» будет сегодня в зале — ну, примерно?

Он призадумался:

— Примерно? Человек восемь. Ну, может, десять.

— То есть, по всей вероятности, тут будет минимум три женщины, которые доказали свой талант?

Станхион кивнул, глядя на меня с любопытством.

— Так вот, — медленно сказал я, — если то, что мне говорили, правда и «дудочки» получают только те, кто и в самом деле этого достоин, значит, хоть одна из этих женщин партию Алойны знает.

Станхион сделал еще один большой, неторопливый глоток, глядя на меня поверх кружки. Потом он ее поставил, а бороду утереть забыл.

— А ты гордец, а? — напрямик спросил он.

Я огляделся:

— Это же «Эолиан», да? Мне говорили, что это место, где гордость платит серебром и звучит золотом.

— Мне это нравится, — сказал Станхион почти про себя. — «Звучит золотом»…

Он с размаху опустил кружку на стойку, так, что сверху небольшим гейзером выплеснулось что-то пенное.

— Черт возьми, парень, надеюсь, ты и впрямь так хорош, как о себе думаешь! Мне бы тут совсем не помешал еще один человек с огнем Иллиена.

Он взъерошил свои собственные рыжие волосы, подчеркивая двойной смысл фразы.

— Надеюсь, это место и впрямь так хорошо, как все о нем думают, — всерьез ответил я. — Мне нужно место, где гореть.

— Ну, на улицу он тебя не выкинул, — ехидно заметил Симмон, когда я вернулся за стол. — Так что, видимо, все обернулось не так плохо, как могло бы.

— Да, по-моему, все хорошо, — рассеянно заметил я. — Но я не уверен.

— Как же это ты не уверен? — возразил Симмон. — Я видел, как он смеялся. Это же наверное, хорошо?

— Не обязательно, — возразил Вилем.

— Я пытаюсь вспомнить все, что я ему наговорил, — сознался я. — Иногда мой язык принимается болтать сам по себе, и голова не сразу его догоняет.

— По-моему, такое случается регулярно, нет? — заметил Вилем, мягко улыбнувшись, что бывало нечасто.

Их болтовня мало-помалу меня успокаивала.

— Чем дальше, чем чаще, — признал я, ухмыльнувшись.

Мы пили и шутливо трепались о всякой ерунде, обсуждая слухи о магистрах и немногочисленных студентках, привлекавших наше внимание. Говорили мы и о том, к кому из студентов мы относимся хорошо, но большую часть времени все-таки перемывали кости тем, к кому относились плохо, обсуждая, почему и за что мы их не любим и что бы мы им сделали, будь на то наша воля. Такова уж человеческая натура.

Время шло, «Эолиан» мало-помалу наполнялся народом. Симмон поддался на подначки Вилема и принялся пить скаттен: крепкое черное вино с подножий гор Шальда, чаще называемое «хвосторез».

На Симмона оно подействовало почти сразу: он стал громче смеяться, шире улыбаться, ерзать на стуле. Вилем оставался таким, как всегда: спокойным и молчаливым. Я заказал выпивку следующим, взяв каждому по большой кружке крепкого сидра. Вилем насупился было, но я ему сказал, что, если получу сегодня «дудочки», то он у меня утонет в хвосторезе, но если они у меня нажрутся до того, как это случится, я их лично выволоку отсюда и брошу в реку. Оба заметно угомонились и принялись сочинять непристойные куплеты к «Лудильщику да дубильщику».

Я предоставил их этому занятию, а сам погрузился в свои мысли. В голову упрямо лез тот факт, что к завуалированному совету Станхиона, возможно, стоит и прислушаться. Я вспоминал другие песни, которые можно было бы исполнить сегодня, достаточно сложные, чтобы продемонстрировать свое искусство, и при этом не настолько сложные, чтобы не оставить возможности показать артистизм.

Голос Симмона вернул меня к действительности.

— Слышь, ты же вроде умеешь стихи сочинять!.. — требовательно сказал он.

Я прокрутил в голове конец их разговора, к которому прислушивался вполуха.

— Попробуйте «И в тейлинской сутане», — равнодушно посоветовал я. Я сейчас слишком нервничал, чтобы объяснять, что одним из пороков моего отца как раз была склонность к непристойным частушкам.

Они радостно прыснули, а я снова задумался: ну какую же еще песню можно спеть? Я так ничего и не придумал к тому времени, как Вилем меня снова отвлек.

— Ну что тебе?! — сердито осведомился я. Тут я увидел в глазах Вилема то непроницаемое выражение, которое они приобретали только тогда, когда Вилем видел что-то, что ему всерьез не нравилось. — Ну что? — повторил я, уже более вменяемым тоном.

— Человек, которого все мы знаем и любим, — мрачно сообщил Вилем, кивая в сторону двери.

Я никого знакомого не увидел. «Эолиан» был почти полон, только внизу толпилось человек сто, если не больше. Через открытую дверь мне было видно, что снаружи стемнело.

— Он к нам спиной стоит. Расточает свои сальные чары прелестной юной даме, которая его, видимо, еще не знает… Вон, справа от круглого господина в красном, — указал мне Вилем.

— Сукин сын! — выдохнул я, слишком ошеломленный, чтобы выругаться как следует.

— Лично мне всегда казалось, что он ближе к свиньям, — сухо заметил Вилем.

Симмон огляделся, моргая, как разбуженная сова:

— Что такое? Кто там?

— Амброз.

— Яйца Господни! — сказал Симмон, перегнувшись через стол. — Только этого мне и не хватало. Вы с ним еще не помирились?

— Да я был бы только рад оставить его в покое! — возмутился я. — Но ведь он каждый раз, как меня увидит, не может удержаться, чтобы меня не куснуть!

— Для драки нужны двое, — заметил Симмон.

— Да иди ты!.. — отпарировал я. — Мне плевать, чей он сынок. Я не собираюсь падать кверху пузом, как трусливый щенок. Если он настолько глуп, что продолжает меня тыкать, я ему откушу тот палец, чем он тыкает! — Я перевел дух, чтобы успокоиться, и постарался говорить рассудительно. — Рано или поздно он все-таки поймет, что меня лучше оставить в покое.

— Мог бы просто не обращать на него внимания, — сказал Симмон на удивление трезвым голосом. — Просто не ведись на его подколки, и скоро он выдохнется и отстанет.

— Нет, — серьезно возразил я, глядя Симмону в глаза. — Не отстанет.

Симмон мне нравился, но временами он бывал ужасно наивен.

— Стоит ему решить, что я слабак, и он меня примется изводить вдвое сильнее. Знаю я таких.

— А вот и он, — заметил Вилем, небрежно глядя в сторону.

Амброз заметил меня прежде, чем дошел до нашей стороны зала. Мы встретились взглядом. Было очевидно, что он не рассчитывал увидеть меня здесь. Он что-то сказал одному из прихлебателей, которые постоянно ошивались вокруг него, и все они направились через толпу в другом направлении, чтобы занять столик. Он перевел взгляд с меня на Вилема, потом на Симмона, на мою лютню и снова на меня. Потом повернулся и направился к столику, который заняли его приятели. Прежде чем сесть, он еще раз посмотрел в мою сторону.

Меня встревожило, что он не улыбнулся. Прежде он всегда улыбался при виде меня, этакой скорбной театральной улыбкой, с насмешкой в глазах.

Потом я увидел нечто, встревожившее меня еще сильнее. При нем был увесистый квадратный футляр.

— Амброз играет на лире? — осведомился я, обращаясь ко всему свету в целом.

Вилем пожал плечами. Симмону, похоже, сделалось неуютно.

— А я думал, ты знаешь, — сказал он слабым голосом.

— А вы его тут уже видели? — спросил я. Сим кивнул.

— Он выступал? Играл на лире?

— Декламировал, скорее. Стихи читал. И вроде как аккомпанировал себе на лире…

Симмон выглядел как кролик, готовый обратиться в бегство.

— И что, у него есть «дудочки»? — угрюмо осведомился я. Я твердо решил, что, если Амброз принадлежит к этой группе, я с ней ничего общего иметь не желаю.

— Нет… — пискнул Симмон. — Он пытался их получить, но… — Он осекся. Взгляд у него был несколько затравленный.

Вилем коснулся моей руки и сделал успокаивающий жест. Я глубоко вздохнул и закрыл глаза, стараясь успокоиться.

Мало-помалу я осознавал, что все это, в сущности, не важно. В худшем случае, это просто повысит ставки на сегодняшний вечер. Амброз не сможет ничего сделать, чтобы помешать мне выступить. Он будет вынужден смотреть и слушать. Слушать, как я играю «Песнь о сэре Савиене Тралиарде», потому что теперь у меня выбора не было.

Первым выступал один из присутствующих музыкантов с «дудочками». Он играл на лютне и продемонстрировал, что умеет играть не хуже любого эдема руэ. Вторая его песня была даже лучше первой, я ее никогда еще не слышал.

Потом был перерыв минут десять, после которого на сцену вызвали спеть еще одного музыканта с «дудочками». У него была тростниковая свирель, и играл он на ней лучше, чем любой из тех, кого я слышал прежде. Потом он спел цепляющую за душу погребальную песнь в миноре. Без аккомпанемента, только высокий чистый голос певца, взлетавший и струившийся, как мелодия свирели.

Я был очень доволен, обнаружив, что здешние признанные таланты действительно так хороши, как о них рассказывают. Однако же и тревога моя усилилась в соответствующей степени. Рядом с совершенством уместно только совершенство! Если бы я еще не решил непременно исполнить именно «Песнь о сэре Савиене Тралиарде» чисто из вредности, эти два выступления окончательно бы меня убедили.

Засим последовал еще один перерыв минут пять-десять. Я осознал, что Станхион нарочно распределяет выступления так, чтобы дать слушателям возможность побродить и пошуметь между музыкальными номерами. Этот человек свое дело знал. Интересно, не был ли он прежде бродячим актером?

А потом выступил первый из сегодняшних новичков, бородатый мужчина лет тридцати. Станхион вывел его на сцену и представил публике. Он играл на флейте. Хорошо играл. Сыграл две мелодии покороче, которые я знал, и еще одну, незнакомую. Всего он выступал минут двадцать, и за все это время сделал только одну мелкую ошибку — насколько я мог слышать.

Когда отзвучали аплодисменты, флейтист остался на сцене, а Станхион пошел в зал, собирать отзывы. Мальчишка-слуга поднес флейтисту стакан воды.

Наконец Станхион снова поднялся на сцену. Зал притих. Хозяин подошел к музыканту и торжественно пожал ему руку. Лицо у бородатого вытянулось, но он заставил себя натянуто улыбнуться и кивнуть публике. Станхион проводил его со сцены и подал высокую кружку с каким-то напитком.

Следующей пробовалась на «дудочки» молодая женщина, богато одетая, с золотыми волосами. После того как Станхион ее представил, она спела арию таким звонким и чистым голосом, что я на время забыл свои тревоги, захваченный ее пением. На несколько благословенных минут я совершенно забылся и мог только слушать.

Увы, все окончилось слишком быстро. Голос умолк, оставив меня в растроганных чувствах, с легким жжением в глазах. Симмон тихонько шмыгнул носом и украдкой смахнул что-то со щеки.

Потом она спела еще одну песню, аккомпанируя себе на полуарфе. Я не сводил с нее глаз и, надо признаться, не только из-за ее музыкального дарования. Волосы у нее были как спелая пшеница. Ясную голубизну ее глаз было видно даже с моего места, с расстояния тридцати футов. У нее были гладкие руки и маленькие, изящные кисти, проворно порхавшие по струнам. А то, как она держала арфу между колен, заставляло думать о… ну, о том, о чем всякий пятнадцатилетний мальчишка думает непрестанно.

Голос ее был так же прекрасен, как и в первый раз, он трогал сердце до боли. Увы, играла она куда хуже, чем пела. На середине второй песни она взяла не те ноты, сбилась, потом выправилась и все же довела выступление до конца.

На этот раз Станхион ходил по залу куда дольше. Он сновал по всем трем ярусам «Эолиана», говоря со всеми: молодыми и старыми, музыкантами и не играющими.

Я увидел, как Амброз перехватил взгляд женщины на сцене и улыбнулся ей той своей улыбкой, которые мне казались такими грязными, а женщинам — такими чарующими. Потом он отвел глаза, рассеянно перевел взгляд на наш столик — и наши глаза встретились. Улыбка его исчезла, некоторое время мы просто смотрели друг на друга ничего не выражающими взглядами. Ни он, ни я не улыбнулись насмешливо, не произнесли беззвучно, одними губами, какой-нибудь гадости. И тем не менее вся наша тлеющая вражда в эти несколько минут вспыхнула с новой силой. Не могу точно сказать, кто из нас отвернулся первым.

Потратив почти пятнадцать минут на собирание мнений, Станхион снова поднялся на сцену. Он подошел к златовласке и пожал ей руку так же, как и предыдущему музыканту. Лицо у женщины вытянулось, так же, как и у того выступавшего. Станхион проводил ее со сцены и налил ей кружку — видимо, в утешение.

Сразу вслед за неудачницей выступил еще один признанный талант, он играл на скрипке, так же превосходно, как и те двое. Потом Станхион вывел на сцену человека постарше, как будто он тоже претендовал на дудочки. Однако же, судя по аплодисментам, этот человек был не менее популярен, чем те «таланты», что выступали до него.

Я ткнул в бок Симмона.

— Кто это? — спросил я, пока седобородый настраивал лиру.

— Трепе! — шепотом ответил Симмон. — Он граф, между прочим. Все время тут выступает, уже много лет. Большой покровитель искусств. На «дудочки» он давно уже не претендует. Теперь он просто играет. Его тут все любят.

Трепе заиграл, и я сразу понял, отчего он так и не получил «дудочек». Голос у него был неровный и надтреснутый. Ритм беспорядочно плавал, и я даже не мог определить, фальшивит он или нет. Песня была явно его собственного сочинения, довольно откровенное описание личных привычек мелкого дворянина. Однако, невзирая на то что мастерства ему явно недоставало, я поневоле хохотал вместе со всем залом.

Когда он допел, его приветствовали бурными аплодисментами. Кое-кто колотил по столу и топал ногами. Станхион прямиком поднялся на сцену и пожал графу руку, но Трепе, похоже, был нисколько не разочарован. Станхион от души хлопнул его по спине и повел к стойке.

Ну, пора! Я встал и взял свою лютню.

Вилем хлопнул меня по руке, Симмон улыбнулся мне, стараясь не выдавать, что сходит с ума от беспокойства. Я молча кивнул им обоим и подошел к опустевшему месту Станхиона у конца стойки, там, где она загибалась в сторону сцены.

Я вертел в кармане серебряный талант, толстый и увесистый. Некая иррациональная часть меня желала вцепиться в него и приберечь на потом. Но я понимал, что через несколько дней один талант меня все равно не спасет. А вот с «талантовыми дудочками» я смогу зарабатывать, играя по трактирам. А если мне повезет и я сумею привлечь внимание богатого покровителя, то у меня хватит денег и на то, чтобы расквитаться с Деви, и на то, чтобы уплатить за обучение. Необходимо было рискнуть.

Станхион вразвалочку вернулся на свое место.

— Я бы выступил следующим, сэр. Если не возражаете.

Я надеялся, что выгляжу не настолько нервным, как я себя чувствовал. Ручка футляра лютни сделалась скользкой — до того ладони вспотели.

Он улыбнулся мне и кивнул:

— Да, парень, ты умеешь оценивать публику! Зал как раз созрел для грустной песни. Решил все-таки «Савиена» сыграть?

Я кивнул.

Он сел и отхлебнул из кружки.

— Ладно, тогда помаринуем их пару минут, чтобы выговорились.

Я кивнул и прислонился к стойке. Я потратил это время на бестолковые переживания о том, чего я все равно исправить не мог. Один из колков у меня на лютне разболтался — у меня не было денег, чтобы его починить. Ни одна женщина с «дудочками» на сцену пока не выходила. Я ощутил укол тревоги при мысли о том, что именно сегодня все опытные музыканты в «Эолиане» — мужчины, либо женщины, которые не знают партию Алойны.

Казалось, прошло всего несколько секунд, как Станхион встал и вопросительно вскинул бровь. Я кивнул и взял свой футляр с лютней. Футляр внезапно показался мне ужасно потертым. И мы вместе направились к лестнице.

Стоило мне поставить ногу на ступеньку, голоса в зале притихли до шепота. Одновременно с этим всякая нервозность оставила меня, выжженная вниманием публики. Со мной всегда так бывало. Вне сцены я тревожусь и потею. На сцене я спокоен, как безветренная зимняя ночь.

Станхион предложил всем рассматривать меня как очередного претендента на «дудочки». Его слова звучали успокаивающе, ритуально. Когда он указал на меня, я не услышал привычных аплодисментов — воцарилось выжидательное молчание. Я внезапно увидел себя со стороны, так, как видела меня публика. Совсем не такой нарядный, как прочие претенденты, практически оборванный. Юный, почти ребенок. Я буквально ощущал, как любопытство тянет их ко мне.

Я дал ему время разрастись: не спеша расстегнул потертый, подержанный футляр, достал потертую, подержанную лютню. Я почувствовал, как обострилось их внимание при виде этого непритязательного инструмента. Я негромко взял несколько аккордов, коснулся колков, чуть-чуть подстроил струны. Сыграл еще несколько негромких переборов, проверяя, вслушиваясь, — и кивнул самому себе.

Сцена была ярко освещена, и остальная часть зала выглядела отсюда темноватой. Подняв голову, я увидел как будто тысячу глаз. Симмона и Вилема, Станхиона у стойки, Деоха у дверей. Я увидел Амброза, следящего за мной глазами, угрожающе горящими, как тлеющие уголья, и под ложечкой у меня что-то дрогнуло.

Я перевел взгляд и увидел бородатого человека в красном, графа Трепе, пожилую пару, держащуюся за руки, хорошенькую темноглазую девушку…

Это была моя публика. Я улыбнулся им. Улыбка сделала их еще ближе, и я запел:

Могли б искать вы много долгих лет,

Но песни слаще в целом свете нет,

Чем эта — Иллиен ее сложил,

И сквозь века звучит нам звонкий глас певца,

О том, как встретил Савиен Алойну,

И застучали вместе их сердца…

Я услышал, как по толпе прокатился ропот. Те, кто знал эту песню, вполголоса восклицали про себя, те, кто не знал, спрашивали соседей, в чем дело.

Я положил руки на струны, возвращая себе их внимание. Зал затих, и я заиграл.

Музыка давалась мне легко, лютня пела, точно мой второй голос. Пальцы забегали быстрее, и ко второму голосу присоединился третий. Я пел горделиво и мощно, пел о Савиене Тралиарде, величайшем из амир. Аудитория колыхалась под музыкой, как трава на ветру. Я пел за сэра Савиена, и чувствовал, как публика начинает любить и страшиться меня.

Я так привык репетировать эту песню в одиночку, что чуть не забыл удвоить третий припев. В последний момент вспомнил, и меня прошиб холодный пот. На этот раз, запев его, я стал вглядываться в публику, надеясь, что под конец услышу отвечающий мне голос.

Я дошел до конца припева, перед первым куплетом Алойны. Я мощно взял первый аккорд и стал ждать. Его звуки почти затихли, так и не вызвав ответа из публики. Я спокойно смотрел на них и ждал. Каждую секунду огромное облегчение боролось во мне с еще более сильным разочарованием.

Но тут до сцены долетел голос, нежный, как шелест перышка, голос, который пел…

Савиен, как мог ты знать,

Что настало время прийти за мной?

Савиен, помнишь ли ты

Дни, что мы расточили с тобой?

Верно ли ты сохранил

То, что в сердце и памяти я ношу?

Она пела за Алойну, я — за Савиена. В припевах ее голос вился, сплетался и смешивался с моим. В глубине души мне хотелось отыскать ее среди публики, найти лицо той женщины, с кем я пою. Один раз я даже попытался, но пальцы у меня сбились, пока я высматривал лицо, которое могло бы соответствовать этому прохладному, лунному голосу, что отвечал мне из зала. Отвлекшись, я взял не ту ноту, и в мелодию вкрался диссонанс.

Мелкая ошибка… Я стиснул зубы и сосредоточился на игре. Я отодвинул свою любопытство в сторону и опустил голову, следя за пальцами, стараясь не сбиваться.

И мы пели, как мы пели! Ее голос лился расплавленным серебром, мой отзывался эхом. Строки Савиена были прочны и мощны, подобно ветвям дуба, древнего, как скала, Алойна же была как соловей, что стремительно порхает в его горделивой кроне.

Я теперь почти не сознавал присутствия публики, почти не замечал, что с меня течет пот — я был так погружен в музыку, что даже не мог бы сказать, где кончается музыка и начинается моя живая кровь.

Однако музыка прервалась. За два куплета до конца песни пришел конец. Я взял первый аккорд Савиенова куплета, и услышал пронзительный звук, который вырвал меня из песни, точно рыбу, вытащенную из воды.

Струна лопнула. Она порвалась у самой шейки грифа, и с такой силой отлетела, хлестнув меня по руке, что на запястье у меня остался узкий кровавый след.

Я тупо уставился на нее. Струна не могла порваться! Ни одна из моих струн не была настолько изношена, чтобы порваться. И все же она порвалась, и, когда последние ноты стихли, я почувствовал, как публика зашевелилась. Они начинали пробуждаться от сна наяву, что я сплел для них из нитей мелодии.

В тишине я чувствовал, как все это расплетается, распадается, как публика приходит в себя посреди неоконченного сна, как весь мой труд пропадает, гибнет впустую. А песня, песня все это время горела во мне. Песня!

Сам не понимая, что делаю, я вновь коснулся струн, и ушел далеко в глубь себя. На много лет назад, в те дни, когда на пальцах у меня были каменные мозоли, и играть мне было так же легко, как дышать. В те дни, когда я пытался извлечь звуки «ветра, колышущего листок» из лютни с шестью струнами.

И я заиграл вновь. Медленно, потом все быстрее и быстрее, по мере того как руки вспоминали былое. Я собрал рвущиеся нити песни и бережно сплел их обратно в то, чем они были несколько мгновений назад.

Нет, это звучало не идеально. Нельзя как следует сыграть такую сложную песню, как «Сэр Савиен», на шести струнах вместо семи. Но она осталась единым целым, и, когда я заиграл, аудитория вздохнула, встрепенулась и снова медленно покорилась чарам, в которые я их погрузил.

Я почти не замечал, что они здесь, и минуту спустя забыл о них совершенно. Руки мои плясали, потом бегали, потом стремительно летали по струнам, пока я боролся, заставляя лютню петь на два голоса вместе со мной. А потом, не отрывая глаз от своих пальцев, я забыл и о них, забыл обо всем на свете, кроме того, что надо закончить песню.

Потом был припев, и вновь вступила Алойна. Для меня она была не человеком, даже не голосом — она была просто частью песни, горящей вне меня.

А потом все закончилось. Я поднял голову, окинул взглядом зал — это было все равно, что вынырнуть на поверхность воды и вдохнуть воздуха. Я пришел в себя, обнаружил, что рука у меня в крови, что я весь вспотел. А потом финал песни ударил меня, будто кулаком под дых, — как всегда, где бы и когда бы я ее ни слушал.

Я спрятал лицо в ладонях и заплакал. Не из-за порванной струны, не из-за возможного провала. Не из-за пролитой крови, не из-за пораненной руки. Я плакал даже не о мальчике, который учился играть на лютне с шестью струнами в лесу много лет назад. Я плакал о сэре Савиене и Алойне, о любви, потерянной, и обретенной, и потерянной вновь, о жестокой судьбе и безумии человеческом. И на время я окунулся в печаль и не замечал ничего вокруг.

Глава 55

Пламя и гром

Вся моя скорбь о Савиене и Алойне уместилась в какие-то несколько секунд. Сознавая, что я по-прежнему на сцене, я собрался и выпрямился на стуле, чтобы посмотреть в глаза публике. Моей безмолвствующей публике.

Для того, кто играет сам, музыка звучит не так, как для всех остальных. Это проклятие музыканта. Я еще не успел встать со стула, а сымпровизированный мною финал песни уже выветривался у меня из памяти. И появились сомнения. А вдруг песня вышла совсем не такой цельной, как казалось? А что, если мой финал не сумел донести глубокий трагизм песни ни до кого, кроме меня самого? А что, если мои слезы показались всем не более чем неуклюжей детской реакцией на собственный провал?

Но потом, ожидая, я услышал изливающееся из них молчание. Публика оставалась молчаливой и напряженной, как будто песня опалила их хуже пламени. И каждый из присутствующих укрывал свою раненую душу, оберегая боль, будто некую драгоценность.

Потом по залу прокатился ропот прорвавшихся и невольно вырвавшихся всхлипываний. Слезный вздох. Шелест тел, постепенно позволяющих себе шевельнуться.

И аплодисменты. Рев, подобный реву взметнувшегося пламени, грому после удара молнии.

Глава 56

Покровители, служанки и метеглин

Я принялся менять струну на лютне. Это был удачный повод отвлечься, пока Станхион опрашивал публику. Мои руки привычно снимали порванную струну, а я продолжал нервничать. Теперь, когда аплодисменты стихли, меня снова донимали сомнения. А достаточно ли одной песни, чтобы продемонстрировать мое искусство? А что, если публика отреагировала так бурно лишь на гениальную песню, а вовсе не на мое исполнение? Понравился ли им мой импровизированный финал? Возможно, песня показалась цельной лишь мне самому…

Закончив снимать струну, я рассеянно бросил на нее взгляд — и все мысли кучкой ссыпались к моим ногам.

Струна не перетерлась и не оказалась бракованной, как я думал. Оборванный конец выглядел ровненьким, как будто струну перерезали ножом или отчикнули ножницами.

Некоторое время я просто тупо пялился на нее. Кто-то испортил мне лютню? Не может быть. Я с нее глаз не спускал. А потом, я же проверял струны перед тем, как уйти из универа, и еще раз, перед тем как подняться на сцену. Но как же тогда?!..

Эта мысль кругами носилась у меня в голове, но тут я обнаружил, что публика стихла. Я поднял взгляд — и как раз вовремя: Станхион уже взошел на сцену. Я поспешно поднялся ему навстречу.

Выражение его лица было дружелюбным, но непроницаемым. У меня засосало под ложечкой, пока он шел ко мне, а потом сердце у меня упало: он протянул мне руку, точно так же, как протягивал ее тем двоим, которых не сочли достойными.

Я заставил себя улыбнуться как можно непринужденнее и протянул руку в ответ. Я сын своего отца, я актер! Я приму свой провал с гордым достоинством эдема руэ. Скорее земля разверзнется и поглотит это лощеное, самодовольное заведение, чем я хоть как-то выдам свое отчаяние!

К тому же где-то среди этих зрителей находился Амброз. И скорее уж земля поглотит «Эолиан» вместе с Имре и со всем Сентийским морем, чем я дам ему хоть малейший повод торжествовать!

Поэтому я широко улыбнулся и пожал руку Станхиону. И во время рукопожатия в ладонь мне легло что-то твердое. Я посмотрел — и увидел блеск серебра. Мои «талантовые дудочки»!

Должно быть, на мою физиономию в тот момент стоило полюбоваться! Я снова поднял взгляд на Станхиона. В глазах у него прыгали чертики. Он подмигнул мне.

Я повернулся и поднял руку с «дудочками», чтобы их видели все. «Эолиан» снова взревел. На сей раз то был приветственный рев.

— Пожалуйста, обещай мне одну вещь, — очень серьезно говорил Симмон. Глаза у него были красные. — Обещай, что никогда больше не будешь исполнять эту песню, не предупредив меня заранее. Никогда!

— Что, это было так ужасно? — легкомысленно ухмыльнулся я.

— Нет! — почти вскрикнул Симмон. — Она просто… Я никогда в жизни…

Он запнулся, не находя слов, потом уронил голову и беспомощно расплакался, спрятав лицо в ладонях.

Вилем отечески обнял Симмона, и тот беззастенчиво уткнулся ему в плечо.

— У нашего Симмона нежное сердце, — мягко сказал Вил. — Полагаю, он хотел сказать, что ему очень понравилось.

Я обратил внимание, что у Вилема и у самого глаза чуть-чуть красные. Я положил руку на спину Симмону.

— Она меня и самого сильно приложила, когда я в первый раз ее услышал, — честно сознался я. — Мои родители исполняли эту песню на средьзимье, когда мне было девять лет, и я потом два часа не мог в себя прийти. Пришлось даже убрать мою роль из «Свинопаса и соловья», я был не в состоянии выйти на сцену.

Симмон кивнул и сделал жест, который, по-видимому, должен был означать, что с ним все в порядке, только он некоторое время не сможет разговаривать, и я могу продолжать заниматься своими делами.

Я перевел взгляд на Вилема.

— Я просто забыл, что она так действует на некоторых людей, — неуклюже объяснил я.

— Я бы рекомендовал выпить скаттена, — отрубил Вилем. — Хвостореза, ежели вам угодно использовать вульгарные выражения. Но я смутно припоминаю, как ты обещал, что мы утонем в хвосторезе, если ты получишь «дудочки». Должен тебя предупредить, однако, что я неплохо плаваю.

Я услышал у себя за спиной хмыканье Станхиона:

— Это и есть твои друзья-некастраты, а?

Симмон настолько изумился, что его назвали «некастратом», что несколько пришел в себя и утер нос рукавом.

— Вилем, Симмон, это Станхион.

Симмон кивнул. Вилем отвесил легкий, сдержанный поклон.

— Станхион, нельзя ли нам сесть поближе к стойке? Я обещал их угостить.

— Не угостить, а напоить! — поправил Вилем.

— Простите, напоить, — поправился я. — Если бы не они, меня бы тут не было.

— Ага! — ухмыльнулся Станхион. — Покровители, значит! Вас понял.

Победная кружка оказалась точно такой же, как и утешительная. Она уже ждала меня, когда Станхион наконец провел нас через толпу к нашим новым местам у стойки. Он даже настоял на том, чтобы самому угостить скаттеном Симмона и Вилема, говоря, что покровители тоже имеют право воспользоваться плодами победы. Я от души его поблагодарил: в моем тощем кошельке давно уже показалось дно.

Пока мы ждали их напитки, я попытался было с любопытством заглянуть в свою кружку и обнаружил, что, чтобы сделать это, сидя у стойки, мне придется встать с табурета.

— Метеглин, — уведомил меня Станхион. — Сперва попробуй, благодарить можешь после. Там, откуда я родом, говорят, что таким напитком мертвого поднять можно.

Я приподнял воображаемую шляпу:

— За ваше здоровье!

— За вас и все ваше семейство! — вежливо ответил он.

Я пригубил напиток из высокой кружки, чтобы дать себе возможность собраться с мыслями, и обнаружил у себя во рту нечто восхитительное: прохладный весенний мед, гвоздика, кардамон, корица, виноградный сок, печеное яблоко, сладкая груша и чистая родниковая вода, все сразу. Это все, что я могу сказать о метеглине. Если вы его ни разу не пробовали, тогда прошу прощения: описать его как следует я все равно не сумею. Ну, а если пробовали, вам и напоминать незачем, что это такое.

Я с облегчением увидел, что хвосторез подали в сравнительно небольших стаканчиках — и Станхиону тоже. Если бы моим друзьям налили по большой кружке черного вина, мне пришлось бы везти их на тот берег в тачке.

— За Савиена! — провозгласил Вилем.

— Да-да! — откликнулся Станхион, поднимая свой собственный стакан.

— За Савиена… — выдавил Симмон. Его голос звучал, как сдавленное рыдание.

— И Алойну! — закончил я, и чокнулся с ними своей здоровенной кружкой.

Станхион опрокинул свой скаттен с такой небрежностью, что у меня аж глаза заслезились.

— Ну-с, — сказал он, — прежде чем я оставлю вас купаться в восхищении ваших друзей, я не могу не спросить: где вы так научились? Играть без одной струны, в смысле?

Я немного поразмыслил:

— Вам короткую версию или полную?

— Пока что могу обойтись короткой.

Я улыбнулся:

— Ну, в таком случае — просто так вышло. — Я сделал небрежный жест, словно отметая что-то в сторону. — Наследие моей погибшей юности!

Станхион смерил меня пристальным, смеющимся взглядом:

— Ну что ж, что просил, то и получил! В следующий раз расскажете полную версию. — Он вздохнул и окинул зал взглядом. Золотая серьга качнулась и сверкнула у него в ухе. — Пойду пообщаюсь с народом. Постараюсь не дать им накинуться на тебя всем разом.

Я с облегчением улыбнулся:

— Спасибо, сэр!

Он покачал головой и махнул рукой кому-то, стоявшему за стойкой. Ему проворно подали его кружку.

— До сих пор твое «сэр» было уместно и кстати. А теперь просто «Станхион».

Он снова взглянул в мою сторону. Я улыбнулся и кивнул.

— Ну а тебя как звать?

— Квоут, — ответил я. — Просто Квоут.

— За «просто Квоута»! — Вилем приподнял стакан в мой адрес.

— И Алойну! — добавил Симмон и тихо заплакал, уткнувшись в сгиб локтя.

Граф Трепе подошел ко мне одним из первых. Вблизи он выглядел ниже ростом и старше. Но глаза у него, когда он заговорил о моем выступлении, были ясные и смеющиеся.

— И тут она лопнула! — говорил он, бешено жестикулируя. — И я подумал только: «О нет! Только не теперь! Перед самым финалом!» Но тут я увидел кровь у вас на руке, и у меня внутри все перевернулось. А вы посмотрели на нас, посмотрели на струны, мелодия звучала все тише, тише… И тут вы снова взялись за лютню. И я подумал только: «Какой отважный юноша! Чересчур отважный. Он просто не понимает, что ему не вытянуть финал оборванной песни на лютне с оборванной струной!» Но вы это сделали!

Он расхохотался, как будто я сыграл с миром удачную шутку, и подпрыгнул, будто джигу плясал.

Симмон, который уже не плакал и теперь целенаправленно надирался, рассмеялся вместе с графом. Вилем, казалось, не знал, как относиться к этому человеку, и смотрел на него серьезным взглядом.

— Вы непременно как-нибудь должны выступить у меня! — сказал Трепе и тут же вскинул руку. — Но сейчас мы об этом говорить не будем. Не стану более отнимать у вас время. — Он улыбнулся. — Но прежде чем уйти, я не могу не задать один, последний, вопрос. Сколько лет Савиен провел с амир?

Мне даже не пришлось раздумывать:

— Шесть. Три года, чтобы показать себя, и еще три года в ученье.

— А как вам кажется, шесть — хорошее число?

Я не понимал, к чему он клонит.

— Ну, вообще шесть не считается счастливым числом, — уклончиво ответил я. — Если бы я хотел выбрать хорошее число, я бы взял семь. — Я пожал плечами. — Либо три.

Трепе поразмыслил над этим, постукивая себя по подбородку:

— Да, вы правы. Однако, если он провел у амир шесть лет, это означает, что к Алойне он вернулся на седьмой год. — Он сунул руку в карман и вытащил пригоршню монет как минимум трех разных стран. Выбрал из россыпи семь талантов и сунул их мне в руку.

— М-милорд, — выдавил я, — я не могу взять эти деньги!

Меня изумили не сами деньги, а их количество.

Трепе, похоже, смутился:

— Это еще почему?

Я разинул рот — в кои-то веки я не нашелся, что сказать.

Трепе хмыкнул и сжал мою руку в кулак:

— Это не награда за выступление. Ну, то есть да, это награда за выступление, но в первую очередь это вам стимул, чтобы вы продолжали играть, продолжали совершенствоваться. Это ради музыки!

Он пожал плечами.

— Понимаете, чтобы лавры росли, им нужен дождь. Устроить дождь — не в моих силах. Однако я могу кое-что предпринять, чтобы этот дождь не лил на голову музыкантам, верно? — На его лице проступила лукавая улыбка. — Так что пусть уж Господь заботится о лаврах и поливает их. А я буду заботиться о музыкантах и смотреть, чтобы их не поливало. Ну а когда те и другие сойдутся вместе — это уж пусть решают те, кто помудрей моего!

Я помолчал.

— Мне кажется, вы мудрей, чем сами думаете.

— Ну-у, — сказал он, стараясь не показывать, как ему приятно, — ну, давайте об этом не распространяться, а не то люди станут ждать от меня слишком многого!

Он повернулся, и толпа быстро поглотила его.

Я опустил в карман семь талантов и почувствовал, как с плеч свалилась огромная тяжесть. Будто казнь отменили. Быть может, оно и в самом деле было так: я же не знал, каким образом Деви вздумается заставить меня уплатить долг. Я вздохнул свободно — впервые за два месяца. Как хорошо!

Когда Трепе удалился, ко мне подошел один из музыкантов с «дудочками», чтобы выразить свое восхищение. Вслед за ним — сильдийский ростовщик, который пожал мне руку и предложил угостить меня выпивкой.

За ним последовали дворянин средней руки, еще один музыкант и очаровательная молодая дама — я подумал было, что это и есть моя Алойна, пока не услышал ее голос. То была дочка местного ростовщика, и мы немного поболтали о том о сем, прежде чем она отошла. Я только в последний момент спохватился, вспомнил о хороших манерах и поцеловал ей руку.

Через некоторое время все лица слились в одно. Они подходили один за другим, выражали мне свое почтение, одобрение, жали руку, давали советы, завидовали и восхищались. Несмотря на то что Станхион сдержал слово и не дал им накинуться на меня всем разом, вскоре мне сделалось трудно их различать. Ну и метеглин делу тоже не помогал.

Даже не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мне пришло в голову поискать Амброза. Окинув взглядом зал, я потыкал Симмона локтем, заставив его отвлечься от игры, в которую они с Вилемом играли железными шимами.

— А где наш закадычный друг? — спросил я.

Симмон посмотрел на меня непонимающе, и я осознал, что он уже слишком пьян, чтобы понимать иронию.

— Амброз, — уточнил я. — Где Амброз?

— Свалил, — сообщил Вилем несколько воинственным тоном. — Сразу, как ты доиграл. Еще до того как ты получил «дудочки».

— Он зна-ал! Зна-ал! — радостно пропел Симмон. — Он знал, что ты их получишь, и не мог на это смотреть!

— И, когда он уходил, выглядел он хреново, — сообщил Вилем с долей злорадства. — Он был весь бледный и трясся. Как будто обнаружил, что кто-то весь вечер мочился ему в пиво.

— А может, так оно и было, — сказал Симмон с несвойственной ему злобностью. — Я бы помочился!

— Трясся? — переспросил я.

Вилем кивнул:

— Дрожал. Как будто его под дых ударили. Линтен его под руку вел.

Какие знакомые симптомы! Точь-в-точь лихорадка связывателя. У меня возникли подозрения. Я представил себе, как Амброз слушает мое исполнение — лучшее, которое он слышал в своей жизни, — и понимает, что я вот-вот завоюю себе «дудочки»…

Он не стал бы делать ничего такого, что бросалось в глаза, но он мог взять какую-нибудь нитку или длинную щепку от стола… И то и другое дало бы весьма слабую симпатическую связь с моей струной: в лучшем случае один процент, а то и десятую долю процента.

Я представил, как Амброз, сосредоточившись, вытягивает тепло из своего собственного тела, как постепенно холодеют его руки и ноги. Я представил, как его трясло, как он задыхался, пока, наконец, струна не лопнула…

…А я все равно допел песню, несмотря на все его труды! Эта мысль заставила меня улыбнуться. Разумеется, все это были чисто умозрительные рассуждения, однако же ведь отчего-то у меня струна лопнула? А я ни на секунду не сомневался, что с Амброза станется выкинуть нечто подобное. Я снова прислушался к тому, что говорит Симмон.

— …Подойти к нему и сказать: «Я совсем не сержусь за тот раз, когда ты в тигельной поменял местами мои соли, и я целый день проходил слепым. Нет-нет! Давай выпьем!» Ха!

Симмон расхохотался, захваченный своими мстительными фантазиями.

Поток доброжелателей несколько поиссяк: коллега-лютнист, тот флейтист с «талантовыми дудочками», которого я видел на сцене, местный купец… Сильно надушенный господин с длинными напомаженными волосами и винтийским акцентом хлопнул меня по спине и вручил кошелек с деньгами, «на новые струны!» Господин мне не понравился. Кошелек я взял.

— А почему все только об этом и твердят? — спросил у меня Вилем.

— О чем?

— Ну, половина тех, кто подходит пожать тебе руку, распространяются о том, какую прекрасную песню ты спел. А вторая половина о песне, считай, не упоминает, а твердит только о том, как ты играл с порванной струной. Как будто песню они вообще не слышали.

— Просто первая половина ничего не понимает в музыке, — сказал Симмон. — Только те, кто серьезно разбирается в музыке, способны оценить подвиг, который совершил сегодня наш э-лирчик.

Вилем задумчиво хмыкнул:

— А что, это так сложно, то, что ты сделал?

— Да я ни разу не видел, чтобы кто-то сыграл хотя бы «Белочку на крыше» без одной струны! — сказал ему Симмон.

— Ну, — сказал Вилем, — у тебя это выглядело так, будто это несложно. Ладно, раз уж ты одумался и решил отказаться от этих иллийских фруктовых соков, разрешишь, наконец, угостить тебя хорошим темным скаттеном, напитком сильдийских королей?

Я способен узнать комплимент, когда я его слышу, однако мне не хотелось соглашаться сейчас, когда в голове у меня только-только начало проясняться.

К счастью, отговариваться мне не пришлось: ко мне подошла засвидетельствовать свое почтение Марея. Это была та очаровательная золотоволосая арфистка, которая сама претендовала на «дудочки», но не преуспела. Я было подумал, что она-то и была голосом моей Алойны, но, послушав ее немного, я понял, что этого быть не может.

Но все равно она была красавица. Даже красивее, чем выглядела на сцене — а такое бывает далеко не всегда. Из разговора я узнал, что она — дочка одного из членов городского совета Имре. На фоне водопада темно-золотых волос ее нежно-голубое платье выглядело отражением синевы ее глаз.

И все же, как ни очаровательна она была, я не мог предаться беседе с той полнотой, которой заслуживала красавица. Мне отчаянно хотелось пойти поискать ту, которая пела со мной Алойну. Мы поболтали, поулыбались и расстались с добрыми словами и обещаниями встретиться снова. Она скрылась в толпе — восхитительное собрание плавных изгибов.

— Ну и что это было за позорище? — осведомился Вилем, когда девушка ушла.

— А что такое? — спросил я.

— «Что такое»! — передразнил он. — Ты совсем тупой или притворяешься? Если бы такая прелестная девушка хоть одним глазком взглянула на меня так, как эта смотрела на тебя обоими… Я бы уже искал комнату, мягко говоря.

— Она просто держалась по-дружески! — возразил я. — И мы с ней разговаривали. Она спрашивала, не могу ли я показать ей кое-какие переборы для арфы, но мне уже очень давно не приходилось играть на арфе.

— И еще долго не придется, если будешь упускать случаи вроде этого! — напрямик заявил Вилем. — Она же только что расстегиваться не начала!

Сим подался вперед и положил руку мне на плечо — живое воплощение озабоченного друга.

— Квоут, я как раз собирался с тобой поговорить именно об этой проблеме. Если ты действительно не заметил, что она испытывает к тебе интерес, возможно, тебе стоит признать, что ты и в самом деле совсем тупой, когда речь идет о женщинах. Ты не думал о том, чтобы сделаться священником?

— Да вы просто пьяны оба! — сказал я, чтобы они не заметили, как я краснею. — Вы, часом, не обратили внимание — в нашем разговоре упоминалось о том, что она дочка советника?

— А ты, часом, не обратил внимание, — отпарировал Вил тем же тоном, — как она на тебя смотрела?

Я и сам знал, что плачевно неопытен, когда речь идет о женщинах, но признаваться в этом было не обязательно. Так что я только отмахнулся и слез с табурета.

— Сдается мне, что перепихнуться по-быстрому за барной стойкой — все-таки не совсем то, чего она хотела. — Я отхлебнул воды и одернул плащ. — А теперь мне надо отыскать мою Алойну и выразить ей свою глубочайшую признательность. Как я выгляжу?

— А какая разница? — спросил Вилем.

Симмон дернул Вилема за рукав:

— Ну, разве ты не видишь? Он охотится на куда более опасную дичь, чем какая-то пышногрудая дочка советника!

Я с отвращением махнул на них рукой и направился прочь через зал, заполненный народом.

На самом деле, я понятия не имел, как ее найти. Какая-то глупая романтическая часть моей души полагала, будто я узнаю ее сразу, как только увижу. Если она хоть наполовину столь ослепительна, как ее голос, она должна сиять, точно свеча в темной комнате.

Но стоило мне об этом подумать, как другая, более разумная, часть меня принялась нашептывать мне во второе ухо: «Даже и не надейся. Не смей надеяться, что хоть одна женщина может сиять так же ярко, как тот голос, что пел партию Алойны». И, хотя слова этого голоса звучали неутешительно, я понимал, что он говорит разумно. Я приучился слушаться его на улицах Тарбеана — там он спасал мне жизнь.

Я обошел весь нижний уровень «Эолиана», ища, и сам не зная, кого ищу. Время от времени кто-то улыбался мне или махал рукой. Минут через пять я перевидал все лица, которые можно было увидеть, и поднялся на второй ярус.

Это было нечто вроде амфитеатра, однако вместо рядов сидений там стояли восходящие ряды столов, с которых был хорошо виден нижний этаж. Я пробирался между столов, разыскивая свою Алойну, а моя благоразумная половина все нашептывала: «Даже и не надейся! Ничего не дождешься, кроме разочарования. Она окажется далеко не так прекрасна, как ты воображаешь, и ты впадешь в отчаяние».

Когда я закончил обходить второй ярус, во мне пробудился новый страх. А вдруг она ушла, пока я сидел у стойки, упиваясь метеглином и похвалами? Надо было сразу подойти к ней, упасть на одно колено и поблагодарить ее от всей души… А вдруг она ушла? А вдруг никто не знает, кто она была и куда делась? Когда я стал подниматься на верхний ярус «Эолиана», под ложечкой у меня заметно сосало.

«Вот видишь, до чего тебя довела твоя надежда! — твердил мне голос. — Она ушла, и тебе не осталось ничего, кроме яркого, дурацкого воображаемого образа. Вот и мучайся теперь!»

Последний ярус был меньше всех: он узким полумесяцем обнимал три стены, высоко над сценой. Здесь столы и лавки стояли свободнее, и народа было поменьше. Я обратил внимание, что на этом ярусе обитают все больше парочки, и, переходя от столика к столику, чувствовал себя так, будто подглядываю в замочную скважину.

Стараясь держаться как ни в чем не бывало, я вглядывался в лица тех, кто сидел, болтал и пил. Чем ближе я подходил к последнему столику, тем сильней нервничал. Сделать вид, что я просто проходил мимо, было невозможно: столик находился в самом углу. За ним, спиной ко мне, сидели двое людей: один со светлыми волосами, второй с темными.

Когда я подошел ближе, светловолосый расхохотался, и я мельком увидел горделивое лицо с тонкими чертами. Мужчина. Я перевел взгляд на женщину с длинными черными волосами. Моя последняя надежда. Я знал, что никто, кроме нее, моей Алойной быть не может.

Я обошел столик, и увидел ее лицо. Точнее, его лицо. Они оба оказались мужчинами. Моя Алойна ушла. Я ее потерял, и, осознав это, почувствовал себя так, будто мое сердце вывалилось со своего места в груди и ухнуло куда-то ближе к ногам.

Они подняли глаза, светловолосый мне улыбнулся.

— Погляди-ка, Трия, юный шестиструнник явился засвидетельствовать нам свое почтение! — Он смерил меня взглядом: — А вы недурны собой! Не желаете ли выпить с нами?

— Н-нет, — смущенно выдавил я. — Я просто искал одного человека…

— Ну, так вы его нашли, и даже сразу двоих! — непринужденно ответил он, коснувшись моей руки. — Меня зовут Фаллон, а он — Трия. Присаживайтесь, выпейте с нами! Обещаю, что не дам Трии утащить вас к себе домой. Он, знаете ли, без ума от музыкантов!

Он обаятельно улыбнулся.

Я что-то пробормотал в извинение и побрел прочь. Я был слишком расстроен, чтобы беспокоиться из-за того, не выставил ли я себя дураком.

Пока я безутешно пробирался к лестнице, моя благоразумная половина воспользовалась случаем, чтобы позудеть. «Вот что выходит, когда надеешься! — твердила она. — Ничего хорошего! И то сказать, оно и к лучшему, что ты ее не нашел. Не может быть, чтобы она была так же прекрасна, как ее голос. Этот голос, светлый и ужасный, как расплавленное серебро, как лунный свет на речных валунах, как пером по губам…»

Я направлялся к лестнице, упорно глядя в пол, чтобы кто-нибудь не попытался завязать со мной разговор.

И тут я услышал голос, голос, льющийся расплавленным серебром, касающийся ушей, точно поцелуй. Я вскинул глаза, сердце у меня встрепенулось, и я понял — вот она, моя Алойна! Я вскинул глаза, увидел ее и подумал лишь одно: «Она прекрасна!»

Прекрасна…

Глава 57

Интерлюдия. Роли, которые нас создают

Баст медленно потянулся, медленно окинул взглядом комнату. И, наконец, короткий фитиль его терпения выгорел до конца.

— Реши!

— А? — Квоут посмотрел на него.

— Реши, ну а дальше-то что было? Ты с ней заговорил?

— Заговорил, конечно! Если бы я с ней не заговорил, никакой и истории бы не было. Это-то рассказать нетрудно. Но для начала же нужно ее описать. А я еще не знаю, как это сделать.

Баст заерзал на стуле.

Квоут расхохотался, раздражение на его лице сменилось теплой улыбкой:

— Что, для тебя описать прекрасную женщину так же просто, как ее увидеть, да?

Баст потупился и покраснел, Квоут мягко коснулся его руки и улыбнулся:

— Понимаешь, Баст, в чем проблема: она очень, очень важна. Важна для этой истории. И я не могу придумать, как же ее описать так, чтобы не промахнуться.

— Я… я, кажется, тебя понимаю, Реши, — сказал Баст примирительным тоном. — Я же тоже ее видел. Один раз.

Квоут удивленно откинулся на спинку стула.

— Ты ее видел? А я и забыл… — Он прижал ладони к губам. — Ну и как бы ты ее описал?

Баст просиял от предоставленной ему возможности. Распрямившись на стуле, он призадумался, а потом сказал:

— У нее были идеальные уши! — Он показал руками. — Совершенно идеальные ушки, как будто выточенные из… из чего-нибудь.

Хронист фыркнул, потом сделался немного пристыженным, как будто сам от себя не ожидал.

— Ушки? — переспросил он, как будто не расслышал.

— Ну, ты же знаешь, как трудно найти красивую девушку с правильными ушами! — буднично ответил Баст.

Хронист расхохотался снова — похоже, на второй раз это пошло легче.

— Нет, — сказал он. — Боюсь, что не знаю.

Баст взглянул на собирателя историй с неподдельной жалостью:

— Ну что ж, тогда просто поверь мне на слово. Ушки у нее были необычайно хороши.

— Я думаю, этот аккорд ты взял верно, Баст, — с усмешкой сказал Квоут. Он помолчал, а когда заговорил снова, речь его текла медленно, и взгляд был отстраненный. — Беда в том, что она не похожа ни на кого из тех, кого я знал. Было в ней нечто неуловимое. Нечто влекущее, словно жар от огня. Была в ней некая грация, некая искра…

— Нос у нее был кривоват, Реши, — сказал Баст, прервав грезы своего наставника.

Квоут посмотрел на него, меж бровей у него пролегла раздраженная складочка:

— Что-что?

Баст вскинул руки, как бы защищаясь:

— Я просто обратил внимание, Реши! У тебя в истории все женщины прекрасны. В целом я этого оспорить не могу, поскольку ни одну из них я не видел. Но эту-то я видел. Так вот, нос у нее был немного кривоват. И, если совсем уж начистоту, лицо было узковато, на мой вкус. Нет, Реши, она никоим образом не была идеалом красоты. Уж мне ли не знать! Я на этом собаку съел.

Квоут долго смотрел на своего ученика, выражение лица у него было суровым.

— Баст, мы ведь не просто сумма частей, из которых мы состоим, — сказал он слегка укоризненно.

— Так я же и не говорю, что она не была хорошенькой, Реши! — поспешно ответил Баст. — Она мне улыбнулась. И это было… ну, вроде как… Оно пробивало навылет, если ты меня понимаешь.

— Я-то понимаю, Баст. Но опять же, я ее знал.

Квоут посмотрел на Хрониста:

— Видишь ли, вся проблема в сравнениях. Если я скажу «у нее были черные волосы», ты можешь подумать: «Ну, я знавал черноволосых женщин, некоторые из них были красивы». Но все равно все это будет не то, потому что на самом деле твоя знакомая брюнетка ничего общего с нею не имела. Она не обладала ее остроумием, ее неподдельным обаянием. Эта женщина была не похожа ни на одну из тех, кого я встречал в своей жизни…

Квоут умолк, глядя на свои сложенные руки. Он молчал так долго, что Баст снова заерзал, озираясь в тревоге.

— Наверное, беспокоиться тут бессмысленно, — сказал наконец Квоут, подняв глаза и сделав знак Хронисту. — Даже если я испорчу и это тоже, мир от этого вряд ли изменится.

Хронист взялся за перо, и Квоут заговорил прежде, чем он успел окунуть его в чернила:

— Глаза у нее были темные. Темные, как шоколад, как черный кофе, как отполированные бока лютни моего отца. Глаза эти смотрели с красивого лица овальной формы. Каплевидной.

Квоут вдруг смолк, как будто у него слова иссякли. Молчание было таким внезапным и глубоким, что Хронист на миг оторвал взгляд от страницы, чего прежде ни разу не делал. Но в тот самый момент, как Хронист поднял глаза, из Квоута вырвался новый поток слов:

— Ее непринужденная улыбка могла заставить сердце мужчины остановиться. Губы у нее были алые. Не того кричаще-алого цвета, в который красят губы многие женщины, полагая, будто это делает их желанными. Нет, у нее губы были алыми всегда, утром и вечером. Как будто за несколько минут до того, как ты ее увидел, она ела землянику или пила кровь сердца.

Где бы она ни находилась, она была центром комнаты, — Квоут нахмурился. — Не поймите меня неправильно. Она не была ни шумной, ни тщеславной. Мы смотрим на огонь, потому что он мерцает, потому что он светится. Свет — вот что бросается нам в глаза, но то, что заставляет человека склоняться ближе к огню, не имеет никакого отношения к его яркости и форме. То, что влечет тебя к огню — это тепло, которое ты ощущаешь, подойдя ближе. Вот и с Денной было так же.

Чем дольше говорил Квоут, тем сильнее искажалось его лицо, как будто каждое слово доставляло ему все большие мучения. И, хотя слова звучали отчетливо, они были под стать выражению его лица: казалось, прежде чем они слетали с его уст, каждое из них обдирали грубым напильником.

— Она… — Голова Квоута склонилась так низко, что казалось, будто он обращается к своим рукам, лежащим на коленях. — Что же я делаю? — чуть слышно выговорил он, будто рот у него был забит серым пеплом. — Что толку во всем этом? Как я могу дать вам представление о ней, если сам я никогда в жизни ее не понимал?

Хронист успел записать большую часть этой фразы, прежде чем сообразил, что Квоут, вероятно, совсем не рассчитывал, что он это запишет. Он застыл на какую-то долю секунды, а потом все-таки дописал фразу до конца. И долго выжидал молча, прежде чем, наконец, решился бросить взгляд на Квоута.

Квоут перехватил его взгляд. Он смотрел теми темными глазами, какие Хронист уже видел у него раньше. Глазами, как у разгневанного Бога. В первую секунду Хронисту стоило немалого труда не отодвинуться от стола. Повисло ледяное молчание.

Квоут встал и указал на лист, лежащий перед Хронистом.

— Вычеркни это! — проскрежетал он.

Хронист побледнел. Лицо у него сделалось такое ошеломленное, как будто его ударили кинжалом.

Видя, что он не шевелится, Квоут протянул руку и спокойно вытащил полуисписанный лист из-под пера Хрониста.

— Ну, раз тебе так претит вычеркивать…

И Квоут медленно и тщательно порвал полуисписанный лист. От этого звука Хронист окончательно побелел.

С жуткой размеренностью Квоут взял чистый лист и аккуратно положил его перед ошарашенным книжником. Длинный палец уперся в обрывок листа, размазав еще влажные чернила.

— Перепиши вот досюда, — сказал он голосом холодным и неколебимым, как железо. Железо смотрело и из его глаз, жесткое и темное.

Спорить было невозможно. Хронист молча переписал текст до того места, где палец Квоута пришпилил бумагу к столу.

Когда Хронист закончил, Квоут заговорил резко и четко, будто кусочки льда откусывал.

— Чем же она была прекрасна? Я сознаю, что не могу сказать достаточно. Итак. Раз я не могу сказать достаточно, я, по крайней мере, избегу опасности сказать слишком много.

Скажем так: у нее были черные волосы. Вот. Они были длинные и прямые. У нее были черные глаза и светлая кожа. Вот. Лицо у нее было овальное, подбородок твердый и изящный. Скажем так: она держалась уверенно и изящно. Вот.

Квоут перевел дыхание и продолжал:

— И, наконец, скажем так: она была прекрасна. Это все, что можно сказать по этому поводу. Что она была прекрасна с головы до пят, невзирая на любые изъяны и недостатки. Она была прекрасна — по крайней мере, для Квоута. По крайней мере? Для Квоута она была прекрасней всех на свете!

На миг Квоут напрягся, словно хотел рвануться и выхватить у Хрониста и этот лист тоже.

Потом расслабился и сник, словно парус, потерявший ветер.

— Но, если честно, следует сказать, что она была прекрасна не только для него…

Глава 58

Имена для начала

Я был бы рад сказать, что наши глаза встретились и я мягко скользнул ей навстречу. Я был бы рад сказать, что я улыбнулся и заговорил о чем-то приятном тщательно выверенными двустишиями, точно Прекрасный Принц из какой-нибудь сказки.

Увы, жизнь редко следует столь выверенному сценарию. По правде сказать, я застыл столбом. Это была Денна, та самая молодая женщина, с которой я когда-то, давным-давно, познакомился в обозе Роэнта.

Хотя, если так подумать, прошло всего полгода. Не так уж много, когда слушаешь историю, но в жизни полгода — это довольно долго, особенно когда ты юн. А мы оба были еще очень юны.

Мой взгляд упал на Денну, когда она поднималась на последнюю ступеньку лестницы, ведущей на третий ярус «Эолиана». Глаза у нее были потуплены, лицо задумчивое, чуть ли не печальное. Она повернулась и пошла в мою сторону, не отрывая глаз от пола, не видя меня.

Эти месяцы ее изменили. Прежде она была хорошенькой, теперь стала очаровательной. Быть может, разница была лишь в том, что на ней была не дорожная одежда, в которой я увидел ее впервые, а длинное платье. И все же это, без сомнения, была Денна. Я узнал даже кольцо у нее на пальце, серебряное с голубым камушком.

С тех пор как мы расстались, я все лелеял в потаенной глубине души глупые, нежные мысли о Денне. Я думал съездить в Анилен и отыскать ее там, о том, как снова случайно повстречаю ее на дороге, о том, как она приедет и отыщет меня в университете. Но глубоко внутри себя я понимал, что все эти мысли — попросту ребяческие фантазии. Я знал правду. Я ее больше никогда не увижу.

Но вот я ее увидел — и оказался совершенно не готов к этому. Да вспомнит ли она меня вообще, неуклюжего мальчишку, с которым была знакома всего несколько дней, и так давно?

Денна была в каких-то десяти футах от меня, когда она, наконец, подняла глаза и увидела меня. Лицо ее просияло, как будто внутри свечку зажгли, и она вся засветилась этим внутренним светом. Она бросилась ко мне, преодолев разделявшее нас расстояние тремя стремительными, восторженными шагами.

Какой-то миг казалось, будто она бросится прямо мне в объятия, однако в последний момент Денна приостановилась и бросила взгляд на сидящих вокруг людей. И за полшага сумела преобразить свой восторженный, безоглядный порыв в чопорное приветствие на расстоянии вытянутой руки. Это было проделано с большим изяществом, но все равно ей пришлось протянуть руку и упереться мне в грудь, чтобы не налететь на меня с разгону.

Она улыбнулась мне. Теплой, нежной, застенчивой улыбкой, похожей на раскрывающийся бутон. Улыбка была дружеская, искренняя, немного смущенная. Когда она мне улыбнулась, я почувствовал…

Честно говоря, даже не знаю, как бы это описать. Солгать было бы проще. Я мог бы обворовать сотню других историй и поведать вам ложь, такую привычную, что вы бы проглотили ее, не разжевывая. Я мог бы сказать, что колени у меня подогнулись. Что у меня перехватило дыхание. Но все это была бы неправда. Сердце у меня не забилось, не остановилось, не затрепетало. Это все бывает только в историях. Глупости. Преувеличение. Вздор. Однако…

Выйдите на улицу в начале зимы, после первых настоящих заморозков. Отыщите пруд, затянутый льдом, свежим, чистым, прозрачным, как стекло. У самого берега лед вас выдержит. Проскользите подальше. Еще дальше. И в конце концов вы обнаружите место, где лед еле-еле выдерживает ваш вес. И вот там-то вы почувствуете то, что почувствовал я. Лед растрескается у вас под ногами. Посмотрите вниз — и увидите, как по льду, точно безумные, замысловатые паутинки, разбегаются белые трещинки. Все это совершенно бесшумно, но подошвами ног вы ощутите внезапную резкую вибрацию.

Вот что произошло, когда Денна мне улыбнулась. Я не хочу сказать, будто я себя почувствовал так, словно стою на ломком льду, который вот-вот подо мной провалится. Нет. Я чувствовал себя самим этим льдом, внезапно расколовшимся, с трещинками, разбегающимися от того места, где она коснулась моей груди. Единственная причина, почему я остался целым, — это потому, что тысячи осколков, на которые я разбился, все еще держались вместе. А стоило бы мне шевельнуться — и я бы разлетелся вдребезги.

Возможно, достаточно будет сказать, что улыбка застала меня врасплох. И, хотя это звучит как цитата из книжки, это очень близко к истине.

Слова всегда давались мне легко. Даже более того — я могу запросто высказать все, что у меня на душе, и от этого бывают крупные неприятности. Однако сейчас, рядом с Денной, я был слишком ошеломлен, чтобы что-то сказать. Я не мог бы вымолвить разумного слова даже под страхом смерти.

И тут, без раздумий, из меня поперли все придворные манеры, которые вбила в меня матушка. Я плавно протянул руку и взял выставленную вперед руку Денны так, будто она нарочно мне ее подала. Потом отступил на полшага назад и выполнил изысканный поклон на три четверти. При этом свободная моя рука подхватила край моего плаща и отвела его за спину. Это был лестный поклон, учтивый без смехотворной официозности, совершенно уместный в подобной обстановке.

А дальше что? Принято поцеловать руку, но какой именно поцелуй следует выбрать? В Атуре просто кивают, склонясь над рукой. Сильдийские дамы, вроде той дочери ростовщика, с которой я только что болтал, ожидают, что ты слегка коснешься костяшек и чмокнешь губами. В Модеге принято прижиматься губами к тыльной стороне своего собственного большого пальца.

Но мы были в Содружестве, и иностранного акцента у Денны я не заметил. Значит, просто поцеловать. Я мягко прижался губами к тыльной стороне ее кисти ровно на столько времени, сколько нужно, чтобы сделать быстрый вдох. Кожа у нее была теплая и смутно пахла вереском.

— К вашим услугам, моя леди, — сказал я, выпрямившись и отпустив ее руку. Я впервые в жизни понял истинный смысл подобного официального приветствия. Это сценарий, которому можно следовать, когда понятия не имеешь, что говорить.

— «Моя леди»? — эхом отозвалась Денна, слегка удивленная. — Ну, коли уж вы так настаиваете…

Она одной рукой прихватила подол платья и присела в небольшом реверансе. Ей каким-то образом удалось проделать это изящно, насмешливо и шутливо одновременно.

— Ваша леди!

Услышав ее голос, я понял, что мои подозрения верны. Это и была моя Алойна.

— А что вы тут делаете, на третьем ярусе, один? — она окинула взглядом полумесяц балкона. — Вы же один?

— Был один, — ответил я. И, поскольку не мог придумать, что сказать еще, позаимствовал строчку из песни, что была еще свежа в моей памяти: — «И вот нежданной предо мной стоит Алойна».

Она улыбнулась, польщенная.

— Что значит «нежданной»? — спросила она.

— Я более чем наполовину убедил себя, что вы уже ушли.

— Ну да, почти ушла! — игриво сказала Денна. — Я два часа ждала, что Савиен придет!

Она испустила трагический вздох и возвела очи горе на манер статуи святого.

— И вот наконец, исполнясь отчаяния, я решила, что на этот раз на поиски может отправиться и сама Алойна, и к черту то, как было в истории! — Она коварно улыбнулась.

— «И вот, подобно кораблям в ночи…» — процитировал я.

— «Мы разошлись, не ведая о встрече», — закончила Денна.

— «Падение Фелуарда»! — сказал я с уважением, близким в благоговению. — Многие ли знают эту пьесу?

— Я — не «многие», — сказала она.

— Я больше никогда об этом не забуду.

Я склонил голову с преувеличенным пиететом. Денна насмешливо фыркнула, однако я не обратил на это внимания и продолжал более серьезным тоном:

— Не знаю, как вас и благодарить. Вы мне так помогли сегодня!

— Не знаете? — переспросила она. — Надо же, какая жалость! Ну а чем бы вы могли меня отблагодарить?

Я, не раздумывая, протянул руку к вороту плаща и отстегнул «талантовые дудочки».

— Только этим! — сказал я, протягивая их ей.

— Я… — Денна заколебалась, несколько испуганная. — Вы, должно быть, шутите!

— Если бы не вы, я бы их не получил, — сказал я. — А больше ничего ценного у меня все равно нет — разве что вы захотите себе мою лютню?

Темные глаза Денны смотрели мне в лицо, как будто она не могла решить, издеваюсь я или серьезно.

— Не думаю, что «дудочки» можно просто так взять и отдать кому-то…

— Вообще-то можно, — сказал я. — Станхион упоминал, что, если я их потеряю или отдам кому-то, новые мне придется зарабатывать заново.

Я взял ее руку, разжал пальцы и вложил серебряные «дудочки» ей в ладонь:

— А это означает, что я могу с ними поступать, как мне угодно, а мне угодно отдать их вам!

Денна уставилась на «дудочки» у себя на ладони, а потом посмотрела на меня, внимательно и пристально, так, будто до сих пор она не видела меня по-настоящему. Я на секунду болезненно осознал, как я выгляжу. Мой плащ был истерт до дыр, и даже в своей лучшей одежде я выглядел едва ли не оборванцем.

Она снова опустила взгляд и медленно зажала «дудочки» в кулаке. Потом подняла глаза. Лицо у нее было непроницаемым.

— Вы, наверное, прекрасный человек, — сказала она.

Я набрал было воздуха, но Денна заговорила первой.

— Однако, — сказала она, — эта благодарность чересчур велика. Какую бы помощь я вам ни оказала, она того не стоит. И получится, что я окажусь у вас в долгу. — Она поймала мою руку и вложила дудочки обратно мне в ладонь: — Нет уж, лучше вы оставайтесь моим должником! — Она внезапно расплылась в улыбке. — Будете обязаны мне за услугу!

Вокруг сделалось заметно тише. Я огляделся, растерявшись оттого, что совсем забыл, где нахожусь. Денна прижала палец к губам и указала за перила, вниз, на сцену. Мы подступили к перилам и увидели внизу белобородого старика, открывающего футляр странной формы. Увидев, что у него в руках, я изумленно втянул в себя воздух.

— Что это такое? — спросила Денна.

— Старинная придворная лютня! — ответил я, не в силах скрыть своего изумления. — Никогда такой раньше живьем не видел!

— Это лютня?! — спросила Денна беззвучно, одними губами. — Я двадцать четыре струны насчитала. Как же на ней играть-то? На иных арфах и то меньше!

— Ну, вот такие были лютни много лет назад, до того как изобрели металлические струны и научились крепить длинный гриф. Невероятно! В этой лебединой шейке больше инженерных расчетов, чем в трех больших соборах…

Я смотрел, как старик пригладил бороду, чтоб не мешала, и поудобней устроился на сиденье.

— Надеюсь, он настроил ее до того, как поднялся на сцену, — вполголоса добавил я. — А не то придется ждать целый час, пока он будет вертеть колки. Отец говаривал, что в старину менестрели по два дня натягивали струны и по два часа настраивались, чтобы извлечь из придворной лютни две минуты музыки.

Старику потребовалось всего минут пять, чтобы настроиться. А потом он заиграл.

Мне стыдно признаться, но я совершенно не помню, что он играл. Несмотря на то что я еще никогда не видел придворной лютни, а тем более не слышал, как на ней играют, все мои мысли вертелись вокруг Денны, и ничего другого я воспринимать был не в состоянии. Мы стояли рядом, облокотясь на перила балкона, и я то и дело украдкой поглядывал на нее краешком глаза.

Она обращалась на «вы», не называла меня по имени и не упоминала о нашем предыдущем знакомстве в обозе Роэнта. Значит, она меня не помнит. Ну, наверное, и неудивительно, что она позабыла оборванного мальчишку, с которым была знакома всего несколько дней в дороге. И все же я был несколько уязвлен: ведь я-то лелеял мысли о ней все эти месяцы! Однако сейчас не было возможности напомнить ей о знакомстве, не выставив себя глупцом. Лучше уж начать все заново и надеяться, что во второй раз я окажусь более запоминающимся.

Песня окончилась прежде, чем я это осознал, и я изо всех сил принялся аплодировать, возмещая свое невнимание.

— А я было подумала, будто вы удвоили припев по ошибке, — сказала мне Денна, когда аплодисменты стихли. — Мне просто не верилось, что вы хотите, чтобы песню подхватила какая-то незнакомка. Я никогда не видела, чтобы так делали, разве что вечерами у костра…

Я пожал плечами:

— Мне все говорили, что здесь выступают лучшие музыканты. — Я взмахнул рукой в ее сторону. — И я положился на то, что уж кто-нибудь да знает партию Алойны!

Она вскинула бровь.

— Ну, вы едва не промахнулись, — сказала она. — Я все ждала, когда вступит кто-нибудь еще. Сама вступать я все-таки побаивалась…

Я посмотрел на нее озадаченно:

— Отчего же? У вас чудный голос.

Она сделала застенчивую гримаску:

— Ну, я же всего два раза слышала эту песню. И не была уверена, что помню ее целиком.

— Два раза?!

Денна кивнула:

— Но второй раз был всего оборот назад. Одна пара исполняла ее на торжественном обеде в Аэтнии, на котором я присутствовала.

— Вы серьезно? — недоверчиво переспросил я.

Она тряхнула головой, словно я поймал ее на безобидном вранье. Черные волосы упали ей на лицо, и она рассеянно смахнула их в сторону.

— Ну ладно, предположим, я еще слышала, как эти двое репетировали перед обедом…

Я покачал головой, не веря своим ушам:

— Потрясающе! Там же ужасно сложная мелодия. А уж запомнить все слова… — Некоторое время я молча дивился, качая головой. — У вас невероятные уши.

— Ну, вы не первый, кто это говорит, — лукаво заметила Денна. — Однако вы, пожалуй, первый, кто это говорит, действительно глядя на мои уши! — Она многозначительно взглянула в мою сторону.

Я обнаружил, что отчаянно краснею, как вдруг услышал за спиной знакомый голос.

— Ах, вот ты где!

Обернувшись, я увидел Совоя, своего высокого, смазливого приятеля, моего сообщника по симпатии для продолжающих.

— Ну да, я тут, — сказал я, удивленный тем, что он отправился меня разыскивать. И вдвойне удивленный тем, что ему хватило глупости помешать мне, когда я разговариваю наедине с девушкой.

— Да мы все тут! — Совой улыбнулся мне, прошел мимо и непринужденно приобнял Денну за талию. Он взглянул на нее с напускной суровостью. — Я там рыскаю по нижним ярусам, пытаюсь отыскать твоего певца, а вы оба прячетесь тут, как закадычные друзья!

— Мы случайно повстречались, — ответила Денна, положив руку поверх его руки, лежавшей у нее на бедре. — Я же знала, что ты должен был вернуться, хотя бы за своей выпивкой!

Она кивнула на соседний столик. Столик был пуст, но на нем стояла пара бокалов с вином.

Они вместе развернулись и рука об руку направились к своему столику. Денна оглянулась на меня через плечо и повела бровями — как будто плечами пожала. Я понятия не имел, что это должно означать.

Совой жестом пригласил меня присоединиться к ним и выдвинул свободный стул, чтобы мне было куда сесть.

— Мне просто не верилось, что это ты там внизу, — сказал он мне. — Я подумал было, что это твой голос, но…

Он жестом напомнил, что мы не где-нибудь, а в «Эолиане».

— Третий ярус — уютное убежище для юных влюбленных, но вот вид на сцену отсюда оставляет желать лучшего. А я и не знал, что ты играешь.

Он обвил длинной рукой плечи Денны и улыбнулся своей обаятельной улыбкой.

— Ну, время от времени, — небрежно сказал я, садясь за стол.

— Повезло тебе, что нынче вечером я решил, что мы пойдем развлекаться в «Эолиан», — сказал Совой. — Иначе бы тебе подпевало только эхо да сверчки.

— Стало быть, я твой должник! — сказал я ему с почтительным поклоном.

— Можешь со мной сквитаться: в следующий раз, как сядем играть в уголки, возьми в партнеры Симмона, — ответил он. — Тогда это ты окажешься в проигрыше, когда этот олух заявит высокую карту с одной парой.

— По рукам, — сказал я. — Хотя это прискорбно!

Я обернулся к Денне:

— Ну а вы? Я вам чрезвычайно обязан — чем я могу отплатить? Просите все, что угодно, — и оно ваше, если это в моих силах.

— В ваших силах? — шутливо переспросила она. — Ну а на что же вы способны, не считая того, что вы играете так прекрасно, что сам Тейлу и все ангелы его расплакались бы, слушая вас?

— Пожалуй, я способен на все, — легкомысленно ответил я. — Если вы меня об этом попросите.

Она рассмеялась.

— Опасно говорить женщинам такие вещи! — заметил Совой. — Тем более этой женщине. Она же потребует от тебя принести ей листок с поющего дерева на краю земли!

Она откинулась на спинку стула и устремила на меня коварный взгляд.

— Листок с поющего дерева… — задумчиво повторила она. — А приятно, должно быть, его иметь! Принесете, если я попрошу?

— Принесу, — ответил я и с изумлением обнаружил, что говорю правду.

Она как будто всерьез призадумалась, потом шутливо покачала головой:

— Нет, не могу же я отправить вас в такую даль! Придется попросить вас об услуге в другой раз.

Я вздохнул:

— Так я, значит, остаюсь вашим должником…

— О нет! — вскричала она. — И вновь в печали он, мой Савиен…

— Я в печали оттого, что боюсь так никогда и не узнать вашего имени. Так и буду про себя называть вас «Фелуриан», — сказал я. — Но это может привести к неприятной путанице…

Она взглянула на меня оценивающе:

— Фелуриан? Я, пожалуй, была бы польщена, если бы не думала, что вы лжете.

— Лгу, я?! — возмутился я. — Когда я вас увидел, моя первая мысль была: «Фелуриан! О, что я натворил! Зачем впустую тратил время я, ища себе подобных поклоненья? И если только вспомнить все мгновенья, что я столь безоглядно расточил, истратить их я б мог куда умней, в сиянье ярче светлых летних дней!»

Она улыбнулась:

— Вы не только лжец, вы еще и вор! Вы это украли из третьего действия «Деоники».

Она еще и «Деонику» знает?

— Виноват! — как ни в чем не бывало признался я. — Но это еще не значит, что это неправда!

Она улыбнулась Совою и снова обернулась ко мне:

— Лесть — вещь приятная, однако же лестью вы моего имени не вызнаете! Совой упоминал, что вы с ним учитесь в университете, а это значит, что вы имеете дело с темными силами, которые лучше бы оставить в покое. Получив мое имя, вы обретете надо мной чудовищную власть!

Ее губы были сложены в серьезную мину, однако в уголках ее глаз и в наклоне головы играла улыбка.

— Ну, еще бы! — ответил я, не менее серьезно. — Но я могу предложить вам сделку. Я в ответ дам вам свое имя! И тогда я тоже окажусь в вашей власти.

— Вы мне пытаетесь продать мою же собственную рубашку, — возразила она. — Ваше имя известно Совою. И, даже если он мне его пока не сказал, я могу его узнать в мгновение ока!

— И то верно! — сказал Совой, явно обрадовавшись, что мы вспомнили о его присутствии. Он взял ее руку и поцеловал ей запястье.

Я только рукой махнул.

— Он может вам его сказать, — возразил я. — Но дать его вам могу только я!

Я положил ладонь на стол.

— Так что предложение остается в силе. Мое имя в обмен на ваше. Идет? Или вы хотите, чтобы я вынужден был всегда думать о вас как об Алойне и никогда — как о вас самой?

Ее глаза весело сверкнули.

— Ну хорошо, — сказала она, — но, чур, вы первый!

Я подался вперед, сделав ей знак поступить так же. Она отпустила руку Совоя и подставила мне ухо. И я со всей должной суровостью прошептал ей на ухо: «Квоут!» От нее слабо пахло цветами — это, должно быть, были духи, — но, помимо этого, там присутствовал и ее собственный запах: от нее пахло зеленой травой и дорогой после короткого весеннего дождика.

Потом она снова откинулась на спинку своего стула и как будто призадумалась.

— Квоут… — сказала она наконец. — Да, вам идет. Квоут…

Глаза у нее искрились, как будто она знала какой-то потаенный секрет. Она произнесла мое имя медленно, словно пробуя его на вкус, и кивнула, отвечая собственным мыслям.

— А что оно значит?

— О-о, многое! — ответил я, изо всех сил подражая тону Таборлина Великого. — Однако же вам меня не сбить! Я уплатил свою цену, и теперь я в вашей власти. Назовете ли вы мне свое собственное имя, чтобы я мог звать вас по имени?

Она улыбнулась и снова подалась вперед. Я поступил так же. Я повернул голову вбок и почувствовал, как выбившаяся прядь ее волос коснулась меня.

— Дианне! — ее теплое дыхание перышком коснулось моего уха. — Дианне!

Мы оба опустились на свои сиденья. Видя, что я молчу, она спросила:

— Ну?

— Я запомнил его, — заверил я. — Не хуже своего собственного.

— Ну так назовите его!

— Я хотел бы его приберечь, — с улыбкой объяснил я. — Такими дарами, как этот, разбрасываться не годится.

Она смотрела на меня.

Я сдался.

— Дианне, — повторил я. — Дианне. Вам тоже идет.

Мы сидели, не сводя глаз друг с друга, но тут я заметил, что Совой смотрит на меня весьма недвусмысленным взглядом.

— Ну, мне, пожалуй, стоит вернуться вниз, — сказал я, поспешно вставая из-за стола. — Мне надо встретиться с важными людьми…

Про себя я скорчился, осознав, как неловко это прозвучало, но я не мог придумать менее неловкого способа взять эти слова обратно.

Совой встал и пожал мне руку — ему явно не терпелось от меня избавиться.

— Ты хорошо выступил, Квоут! Ну, до встречи.

Я обернулся к Денне и увидел, что она тоже встала. Она встретилась со мной взглядом и улыбнулась:

— Надеюсь тоже с вами увидеться. — Она протянула мне руку.

Я ответил ей своей лучшей улыбкой.

— Надеяться не вредно!

Я хотел, чтобы вышло остроумно, но, едва я это произнес, как фраза показалась мне хамской. Надо было уходить, пока я не выставил себя еще большим ослом. Я поспешно пожал ей руку. Рука была чуть прохладная на ощупь. Мягкая, нежная и сильная. Целовать ей руку я не стал: Совой был мой друг, с друзьями так не поступают.

Глава 59

Зная все это

Долго ли, коротко ли, а я все-таки напился — не без помощи Деоха и Вилема.

Так и вышло, что трое студентов нетвердой стопою возвращались к себе в универ. Взгляните, вот они идут, слегка пошатываясь. Вокруг все тихо, и, когда колокол на башне отбивает поздний час, это не столько нарушает тишину, сколько подчеркивает ее. Сверчки тоже чтят тишину. Их стрекотанье — словно аккуратные стежки в ее ткани, такие мелкие, что они почти незаметны.

Ночь окутывает их теплым бархатом. Звезды, бриллианты, пылающие в безоблачном небе, делают дорогу у них под ногами серебристо-серой. Университет и Имре суть два сердца понимания и искусства, могущественнейшие на все четыре конца цивилизованного мира. Здесь же, на дороге между ними, нет ничего: лишь старые деревья да высокая трава, клонящаяся на ветру. Ночь идеальна на свой, дикий, лад — она почти пугающе прекрасна.

Трое юношей: один черноволосый, один светловолосый, один — за неимением лучшего слова — огненный, — не обращают внимания на ночь. То есть, может быть, отчасти и обращают, но они молоды, пьяны и заняты тем, что в глубине души уверены: они никогда не состарятся и не умрут. Еще они знают, что они друзья и у них есть общая любовь, которая никогда их не покинет. Юноши знают еще много разных вещей, но ничто из них не выглядит столь важным, как это. Может, они и правы.

Глава 60

Удача

На следующий день я явился на экзаменационную жеребьевку с первого в своей жизни похмелья. Я чувствовал себя усталым, меня подташнивало. Я встал в самую короткую очередь, пытаясь не слушать гам сотен студентов, которые сновали вокруг, покупали, продавали, торговались и ныли из-за выпавших им жребиев.

— Квоут, сын Арлидена, — сказал я, когда, наконец, подошла моя очередь. Скучающая женщина записала мое имя, и я вытащил плашку из бархатного черного мешочка. На плашке значилось: «Хаэтен, полдень». Через пять дней, времени на подготовку полно!

Но, когда я уже хотел было вернуться в «конюшни», в голову мне пришла идея. А нужно ли мне вообще готовиться? А главное, много ли толку мне будет от той подготовки, если я не могу пользоваться архивами?

Хорошенько это обдумав, я вскинул над головой руку с оттопыренными средним и большим пальцами, давая знать, что мне выпало время через пять дней и я готов его продать.

Вскоре ко мне подошла незнакомая студентка.

— Четвертый день, — сказала она, показывая свой жребий. — Готова поменяться за йоту.

Я покачал головой. Девушка пожала плечами и отошла.

Ко мне подошел Гальвен, ре-лар из медики. Он поднял указательный палец, давая понять, что у него время на сегодня, после полудня. Судя по кругам у него под глазами и озабоченному выражению лица, вряд ли он был готов сдавать экзамены прямо сегодня.

— Пять йот, идет?

— Я на талант рассчитывал…

Он кивнул, крутя в пальцах свою плашку. Это была справедливая цена. Сдавать экзамены в первый день никому неохота.

— Ну, может, попозже… Я похожу, поспрашиваю сначала.

Провожая его взглядом, я удивлялся тому, насколько все может измениться всего за один день. Еще вчера пять йот для меня были все равно, что все сокровища мира. Но сегодня мой кошелек заметно потяжелел…

Я погрузился в невнятные размышления о том, сколько же денег я вчера заработал, когда увидел идущих в мою сторону Вилема и Сима. Смуглая сильдийская физиономия Вила выглядела бледноватой. Видимо, вчерашняя пьянка сказалась и на нем тоже.

Ну а Сим был светел и радостен, как всегда.

— Угадай-ка, кто вытянул жребии на сегодня после обеда?

Он кивнул мне за спину.

— Амброз и еще несколько его дружков! Я начинаю думать, что справедливость во вселенной все же существует.

Я обернулся, вглядываясь в толпу, и услышал голос Амброза прежде, чем увидел самого Амброза.

— …Из одного и того же мешка, эти засранцы просто не потрудились как следует перетасовать жребии! Безобразие, всю эту лавочку следует прикрыть и начать жеребьевку заново…

Амброз вместе с несколькими расфуфыренными приятелями шел через толпу, высматривая поднятые руки. Подойдя шагов на десять, Амброз, наконец, опустил глаза и сообразил, что рука, к которой он направляется — моя.

Он застыл как вкопанный, насупился, потом внезапно разразился лающим хохотом:

— Бедный малый, времени куча, а потратить его нельзя! Что, Лоррен до сих пор тебя не пускает, а?

— Нашла коза на камень… — устало вздохнул Вилем у меня за спиной.

Амброз ухмыльнулся:

— Знаешь что? Я дам за твой жребий полпении и старую рубашку в придачу. Чтоб тебе было во что переодеться, когда пойдешь стирать свою рубаху в речке!

Стоявшие позади него дружки захихикали, меряя меня взглядом.

Я смотрел на Амброза как ни в чем не бывало, не желая доставлять ему удовольствие. По правде сказать, я весьма болезненно воспринимал то, что у меня всего две рубахи, которые за две четверти непрерывной носки изрядно поизносились. Сильно поизносились. И, более того, я действительно стирал их в речке: денег на прачечную у меня тоже не было.

— Обойдусь, — непринужденно ответил я. — У твоих рубашек, на мой вкус, подолы чересчур ярко раскрашены.

Я подергал перед своей рубашки, давая понять, о чем идет речь. Несколько стоявших поблизости студентов расхохотались. Я услышал, как Сим вполголоса сказал Вилу:

— А я что-то не понял…

— Он имеет в виду, что у Амброза… — Вил запнулся. — Эдамете тасс… Болезнь такая, которой от шлюх заражаются. От нее у тебя течет…

— Ага, ага, — поспешно сказал Сим. — Я все понял. Фу-у! И еще Амброз, как назло, в зеленом…

Амброз тем временем заставил себя рассмеяться над моей шуткой вместе со всеми.

— Ну что ж, что заслужил, то и получил! — сказал он. — Ладно, беднякам нужны деньги.

Он достал кошелек и встряхнул его.

— Сколько же ты хочешь?

— Пять талантов, — ответил я.

Он принялся было развязывать кошелек, да так и застыл, глядя на меня. Цена была безбожная. Кое-кто из зевак тыкал друг друга локтями, явно надеясь, что я сумею каким-то образом вытянуть из Амброза в несколько раз больше, чем стоит мой жребий на самом деле.

— Прошу прощения, — добавил я. — Тебе пересчитать?

Все знали, что на прошлых экзаменах Амброз провалился на арифметике.

— Пять — это смехотворно, — возразил он. — Тебе повезет, если ты получишь хотя бы один так поздно.

Я заставил себя небрежно пожать плечами.

— Я соглашусь на четыре.

— Ты согласишься на один! — настаивал Амброз. — Я же не дурак.

Я глубоко вздохнул — и выпустил воздух, смирившись.

— Ну, я не знаю, может быть, я могу рассчитывать хотя бы на… один и четыре? — спросил я так жалостно, что самому противно сделалось.

Амброз ухмыльнулся акульей ухмылкой.

— Знаешь, что я тебе скажу, — великодушно решил он, — я готов дать один и три. Я не против иногда заняться благотворительностью.

— Спасибо, сэр! — смиренно проблеял я. — Я ценю вашу щедрость!

Я ощутил разочарование толпы оттого, что я вдруг принялся плясать на задних лапках перед Амброзовыми денежками.

— Да ладно, пустяки, — самодовольно сказал Амброз. — Всегда рад помочь нуждающимся.

— Винтийской монетой это будет два нобля, шесть битов, два пенни и четыре шима!

— Я и сам могу пересчитать! — отрезал он. — Я с детства путешествовал по свету с отцовской свитой. Я знаю, почем деньги.

— Да-да, конечно! — я потупился. — Экий я олух…

Я с любопытством посмотрел на него:

— А вы, значит, и в Модеге бывали?

— Ну конечно, — рассеянно ответил Амброз, роясь в кошельке в поисках нужных монет. — Я бывал даже при дворе верховного короля в Кершаене. Дважды.

— А что, правда, будто модеганские аристократы считают, будто высокорожденному торговаться позорно? — спросил я с невинным видом. — Я слышал, будто это считается верным знаком, что либо у человека течет в жилах кровь простолюдина, либо он в действительно отчаянном положении…

Амброз поднял голову и посмотрел на меня, перестав отсчитывать выкопанные из кошелька монеты. Глаза у него сузились.

— Потому что, если это правда, вы чрезвычайно добры, опустившись на мой уровень всего лишь ради удовольствия чуть-чуть поторговаться! — Я широко улыбнулся ему. — Нам-то, руэ, только дай: за каждый шим биться будем!

По толпе вокруг нас прокатился смешок. Она успела разрастись до нескольких десятков человек.

— Дело же совсем не в этом!.. — сказал Амброз.

Я изобразил чрезвычайную озабоченность:

— Ох, милорд, простите, милорд! А я и не знал, что у вас тяжелые времена… — Я подошел к нему поближе, протягивая свою плашку: — Нате, берите всего за полпенни! Я ведь и сам не против иногда заняться благотворительностью.

Я стоял прямо напротив и совал ему плашку:

— Прошу вас, возьмите, я настаиваю! Всегда рад помочь нуждающимся.

Амброз свирепо уставился на меня.

— Подавись ты своим жребием! — вполголоса прошипел он. — Вспомнишь еще об этом, когда будешь жрать бобы и мыться в речке! Я еще буду здесь в тот день, когда ты уйдешь из университета, не имея в карманах ничего, кроме рук!

Он развернулся и пошел прочь, воплощение оскорбленного достоинства.

В толпе послышались разрозненные аплодисменты. Я принялся раскланиваться во все стороны.

— Ну, во что ты это оценишь? — спросил Вил у Сима.

— Два в пользу Амброза. Три в пользу Квоута.

Сим посмотрел на меня:

— Не лучшая твоя работа, надо сказать.

— Не выспался я сегодня, — признал я.

— Каждая такая выходка делает конечный счет, по которому придется платить, куда больше! — предупредил Вил.

— А что мы можем сделать? Только цапаться друг с другом, — сказал я. — Магистры об этом позаботились. Стоит нам выкинуть что-нибудь из ряда вон выходящее — и нас тут же исключат за поведение, неподобающее члену арканума. А почему, вы думаете, я не превратил его жизнь в ад?

— Тебе лень? — предположил Вил.

— О, лень — одно из главных моих достоинств! — беспечно ответил я. — Не будь я так ленив, я бы мог потрудиться перевести «эдамете тасс» и ужасно обидеться, обнаружив, что это означает «эдемский насморк».

Я снова поднял руку с оттопыренными большим и средним пальцами.

— А так я предположу, что оно переводится прямо на научное название болезни: «немсеррия», что позволит мне избежать ненужных трений с друзьями.

В конце концов я продал свой жребий отчаявшемуся ре-лару из фактной по имени Джаксим. Я выторговал у него шесть йот и услугу, которую назову позже.

Экзамены я сдал не намного хуже, чем следовало ожидать, учитывая, что я не мог заниматься по книгам. Хемме по-прежнему был настроен против меня. Лоррен относился холодно. Элодин сидел, уронив голову на стол, — он, похоже, спал. Плату мне назначили ровно в шесть талантов, что поставило меня в интересное положение…

Долгая дорога, ведущая в Имре, была практически безлюдна. Солнце светило сквозь ветви деревьев, ветер нес легкий намек на грядущие осенние холода. Первым делом я направился в «Эолиан», забрать свою лютню. Накануне Станхион настоял, чтобы я оставил ее у них, опасаясь, как бы я не разбил ее по пьяни.

Подходя к «Эолиану», я увидел Деоха, который прохлаждался у входа, катая монету по костяшкам кулака. Увидев меня, он улыбнулся:

— Привет! Я думал, вы с приятелями в конце концов очутитесь в реке, так вас шатало, когда вы уходили!

— Нас шатало в разных направлениях, — объяснил я. — Так что мы скомпенсировались.

Деох расхохотался:

— Ваша дама тут, у нас!

Я постарался скрыть, что краснею. И откуда только он знает, что я надеялся найти здесь Денну?

— Не знаю, могу ли я называть ее своей дамой…

В конце концов, Совой все-таки мой друг…

Он пожал плечами:

— Да называйте как хотите, Станхион ее за стойкой спрятал. Пойду заберу, пока он не обнаглел и не принялся ее терзать…

Я ощутил прилив ярости и еле-еле проглотил горячие слова, готовые сорваться с языка. «Моя лютня! Это он о моей лютне!» Я проворно шмыгнул внутрь, подозревая, что моего лица Деоху сейчас лучше не показывать.

Я побродил по всем трем ярусам «Эолиана», но Денны нигде не было. Зато я наткнулся на графа Трепе, который с энтузиазмом пригласил меня к столу.

— Не знаю, сумею ли я уговорить вас как-нибудь побывать у меня в гостях? — смущенно спросил Трепе. — Я подумывал устроить небольшой званый ужин, и я знаю нескольких людей, которые были бы рады с вами познакомиться. — Он подмигнул. — Слухи о вашем выступлении уже расходятся!

Я ощутил легкую тревогу. Но я знал, что необходимость тереться локтями со знатью — зло неизбежное.

— Почту за честь, милорд!

Трепе поморщился:

— Вам обязательно называть меня «милордом»?

Бродячему актеру нельзя без дипломатии, а дипломату нельзя без титулов и рангов.

— Этикет, милорд! — я развел руками.

— Да плюньте вы на этот этикет! — капризно сказал Трепе. — Этикет — это набор правил, которые людям нужны для того, чтобы публично хамить друг другу. Я родился Деннаисом, потом стал Трепе и уж только потом — графом.

Он умоляюще взглянул на меня:

— Можно просто Денн?

Я замялся.

— Ну, хотя бы тут! — взмолился он. — Когда мне тут начинают тыкать в нос моей знатностью, я себя чувствую сорняком на клумбе!

Я успокоился.

— Ну, Денн, если вас это порадует…

Он так покраснел, будто я сделал ему комплимент, и перешел на «ты».

— Ну, расскажи же мне немного о себе. Где ты остановился?

— На том берегу, — уклончиво отвечал я. Койки в «конюшнях» — не самое престижное место обитания. Когда Трепе озадаченно уставился на меня, я пояснил:

— Я в университете учусь.

— В университете? — переспросил он, явно озадаченный. — А там что, стали учить музыке?

Я чуть не расхохотался от одной мысли.

— Нет-нет! Я член арканума.

Я тут же пожалел о том, что это сказал. Он отодвинулся подальше и посмотрел на меня с опаской:

— Ты что, чародей?

Я замахал рукой:

— Нет-нет! Я только учусь. Ну, там, знаете, грамматика, математика…

Я выбрал две самых безобидных области знаний, которые пришли мне в голову, и он вроде бы поуспокоился.

— Я, видимо, просто подумал, будто ты… — Он не договорил и потряс головой. — А зачем тебе там учиться?

Вопрос застал меня врасплох.

— Ну, я… мне всегда хотелось. Столько всего можно узнать!

— Но зачем тебе все это? Ну, то есть… — Он замялся, не находя слов. — Ты же так играешь… Твой покровитель наверняка хочет от тебя, чтобы ты целиком посвятил себя музыке…

— Да нет у меня покровителя, Денн, — ответил я с застенчивой улыбкой. — Хотя, надо сказать, я был бы совсем не против…

Его реакция была совсем не такой, как я ожидал:

— Вот же невезенье, гори я огнем! — Он с размаху хлопнул ладонью по столу.

— А я-то думал, что кто-то секретничал и прятал тебя! Черт, черт, черт!!! — на каждом слове он бил кулаком по столу.

Кое-как взяв себя в руки, он посмотрел на меня:

— Прошу прощения. Я просто… — Он разочарованно махнул рукой и вздохнул. — Знаешь, как говорится: «При одной жене ты счастлив, при двух устаешь…»

Я кивнул:

— «Три будут ненавидеть друг друга…»

— «…А четыре возненавидят тебя», — закончил Трепе. — Ну так вот, к покровителям и их музыкантам все то же самое относится вдвойне. А я только что взял себе третьего, бедствующего флейтиста!

Он вздохнул и покачал головой:

— Они скандалят, как коты в мешке, все тревожатся, что их обойдут вниманием. Кабы знать, что появишься ты, я бы обождал!

— Ну, Денн, вы мне льстите.

— Нет, не льщу. Я просто браню себя. — Он вздохнул и посмотрел на меня виновато. — Хотя это несправедливо. Сефран — хороший музыкант. Все они хорошие и тревожатся из-за меня, будто и вправду жены. — Он развел руками.

— Если я попытаюсь притащить еще и тебя, на меня ополчатся все демоны ада. Мне и так уж пришлось выкручиваться из-за вчерашнего небольшого подарка, что я тебе вручил…

— Так я у вас теперь вроде любовницы? — ухмыльнулся я.

Трепе хмыкнул:

— Ну, давай не будем заходить так далеко с этой аналогией! Лучше уж я буду твоей свахой. Помогу тебе отыскать настоящего покровителя. Я знаю всех знатных или богатых людей на пятьдесят миль в округе, вряд ли это будет так сложно.

— Вы меня очень обяжете, — честно сказал я. — А то общественные отношения по эту сторону реки для меня темный лес.

И тут меня осенило.

— Да, кстати! Я тут вчера вечером познакомился с одной юной дамой и так и не сумел про нее толком ничего разузнать. Если вам знаком весь город…

Я сделал многозначительную паузу.

Он посмотрел на меня понимающе:

— Ага, ясно!

— Не-не-не! — запротестовал я. — Это та девушка, что пела вместе со мной. Моя Алойна. Я просто надеялся ее отыскать, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение.

У Трепе был такой вид, словно он не очень-то мне поверил, но спорить не собирается.

— Ну ладно, и как же ее зовут?

— Дианне.

Трепе, похоже, ждал дальнейших подробностей.

— Это все, что я о ней знаю.

Трепе фыркнул:

— Ну а как она выглядела? Если не можешь рассказать, можешь ее воспеть.

Я почувствовал, что краснею.

— Черные волосы примерно вот досюда, — я указал рукой чуть пониже плеч. — Молодая, светлокожая.

Трепе смотрел на меня выжидающе.

— Хорошенькая…

— Понятно… — задумчиво протянул Трепе, потирая губы. — А «талантовые дудочки» у нее есть?

— Не знаю. Может быть.

— Она в городе живет?

Я снова пожал плечами, — не знаю, мол, — чувствуя себя все более глупо.

Трепе рассмеялся:

— Нет, этого мне будет маловато… — Он посмотрел мне за спину: — Постойте, а вот же Деох! Если уж кто и способен углядеть вашу девушку, так это он.

Трепе вскинул руку:

— Деох!

— Ну, на самом деле, это не так уж важно… — заторопился я. Однако Трепе не обратил на меня внимания и жестом подозвал широкоплечего здоровяка к нашему столику.

Деох подошел размашистым шагом и оперся на столик:

— Чем могу служить?

— Да вот, наш юный певец хочет разузнать о даме, с которой познакомился вчера вечером.

— Ну, я не удивлен: вчера тут собрался целый цветник красоток. И кое-кто из них про вас расспрашивал! — Он подмигнул мне. — Так кто же из них вам приглянулся?

— Да нет, не о том речь! — возразил я. — Речь о той, что пела со мной вторым голосом. У нее чудный голос, и я надеялся ее отыскать, чтобы попробовать составить дуэт.

— И я, кажется, даже знаю, о какой песне идет речь! — он расплылся в многозначительной ухмылке.

Я почувствовал, что отчаянно краснею, и вновь принялся отнекиваться.

— Да бросьте вы, я буду держать язык за зубами! Даже Станхиону ничего не скажу — рассказать ему, это все равно что рассказать всему городу. Он, когда хлебнет, делается болтлив, как школьница!

Он посмотрел на меня выжидательно.

— Она такая стройная, с глубокими, кофейного цвета глазами, — сказал я прежде, чем подумал, как это должно звучать. И прежде чем Трепе или Деох успели пошутить на этот счет, торопливо добавил: — Ее зовут Дианне.

— Ага! — Деох медленно кивнул, отвечая своим мыслям, и его улыбка сделалась несколько кривоватой. — Пожалуй, я мог бы догадаться…

— Она здешняя? — спросил Трепе. — Я, кажется, ее не знаю.

— Ну да, вы бы ее запомнили, — сказал Деох. — Но нет, по-моему, она не из города. Я ее вижу время от времени. Она путешествует: то появится, то снова исчезнет. — Он потер затылок и улыбнулся мне озабоченно. — Не знаю, как вам ее отыскать. И будьте осторожней, молодой человек, она похитит ваше сердце. Мужчины падают пред нею, как колосья под серпом.

Я пожал плечами, как будто бы ничего подобного мне и в голову не приходило, и был чрезвычайно рад, когда Трепе перевел разговор на сплетни по поводу одного из местных советников. Я посмеивался над их перепалкой, пока не допил свою кружку, потом попрощался и расстался с ними.

Полчаса спустя я стоял на лестнице под дверью Деви, стараясь не обращать внимания на вонь тухлятины из мясной лавки этажом ниже. Я в третий раз пересчитал деньги, размышляя о том, как поступить. Я мог выплатить весь долг целиком и вдобавок оплатить учебу, но тогда бы я остался без гроша. А у меня имелись и другие долги, и, как мне ни хотелось вывернуться из-под каблука Деви, мне совсем не улыбалось начать четверть без единой монеты в кармане. Внезапно распахнулась дверь, я вздрогнул. Деви с опаской выглянула через узкую щелочку, потом узнала меня и просияла.

— Ты чего тут прячешься? — спросила она. — Благородные люди, как правило, стучат.

Она отворила дверь, впуская меня в комнату.

— Да просто прикидывал, как поступить, — сказал я, пока она запирала за мной дверь на засов. В комнате Деви все было, считай, по-прежнему, за исключением того, что пахло сегодня не лавандой, а корицей. — Надеюсь, я не доставлю тебе больших неудобств, если в этой четверти выплачу только проценты?

— Ничуть, ничуть! — любезно отвечала Деви. — Я предпочитаю рассматривать это как капиталовложение. — Она указала мне на стул. — К тому же это означает, что я снова с тобой увижусь. Ты просто не представляешь, как редко у меня кто-то бывает!

— Вероятно, дело не столько в тебе, сколько в твоем местожительстве, — заметил я.

Она наморщила носик:

— Да я знаю! Поначалу я поселилась здесь потому, что это было дешево. Ну а теперь предпочитаю оставаться здесь, потому что клиенты уже знают, где меня искать.

Я положил на стол два таланта и подвинул их в ее сторону:

— Можно один вопрос?

Она бросила на меня оживленно-коварный взгляд:

— Неприличный?

— Отчасти да, — сознался я. — На тебя никто ни разу не пытался донести?

— Так-так, — она подалась вперед. — Это можно понять по-разному…

Она вскинула бровь и уставилась на меня льдисто-голубым глазом:

— Ты угрожаешь или просто любопытствуешь?

— Любопытствую! — поспешно ответил я.

— Давай так, — она кивнула на мою лютню. — Сыграй мне песенку, и я скажу тебе правду.

Я улыбнулся, расстегнул футляр и достал свою лютню.

— Что тебе сыграть?

Она поразмыслила с минуту:

— «Прочь из города, лудильщик», знаешь?

Я сыграл, легко и бегло. Она с энтузиазмом подхватила припев и под конец улыбалась и хлопала в ладоши, как девчонка.

Задним числом я понимаю, что она и была девчонка. Тогда-то она для меня была женщиной, старше меня, опытной и уверенной в себе. Мне же еще и шестнадцати не исполнилось.

— Один раз, — ответила она, когда я убрал лютню. — Два года назад молодой и знатный э-лир решил, что чем платить долг, лучше уведомить констебля.

Я поднял взгляд на нее:

— И?

— Ну и все, — она беспечно пожала плечами. — Пришли, расспросили меня, обыскали комнату. Ничего противозаконного не нашли, разумеется.

— Разумеется.

— А на следующий день молодой господин рассказал констеблю всю правду. Он это сочинил, потому что я отвергла его романтические заигрывания. — Она ухмыльнулась. — Констебль не счел это забавным, и молодого господина оштрафовали за клевету в адрес уважаемой горожанки.

Я улыбнулся помимо своей воли:

— Ну, не могу сказать, что мне так уж…

Я осекся, впервые кое-что заметив. Я указал на полку.

— Это что у тебя, никак «Основа всего сущего» Малкафа?

— О да! — гордо сообщила она. — Он у меня недавно. В счет части долга. — Она указала на полку. — Пожалуйста!

Я подошел и снял книгу с полки:

— Эх, была бы у меня эта книжка, я бы знал ответ на один из вопросов сегодняшнего экзамена…

— А я-то думала, в твоем распоряжении все архивы… — сказала она глухим от зависти голосом.

Я покачал головой.

— Меня выставили, — сказал я. — В архивах я провел ровным счетом два часа, и половину этого времени меня вышвыривали оттуда за ухо.

Деви медленно кивнула:

— Ну да, я слышала, но никогда ж не знаешь, какие слухи правда, какие нет. Стало быть, мы с тобой вроде как в одной лодке…

— Ну, я бы сказал, что ты в несколько лучшем положении, — возразил я, окидывая взглядом ее книжный шкаф. — Вон, у тебя тут и Теккам, и «Гербарика»…

Я просматривал названия, ища что-нибудь, где могли бы содержаться сведения про амир или чандриан, но ничего особо многообещающего не нашел.

— О, и «Брачные повадки дракка обыкновенного» у тебя тоже есть… Я как раз ее читал, когда меня выпнули.

— Новейшее издание! — горделиво сообщила она. — С новыми гравюрами и разделом, посвященным фаэн-мойтэ.

Я погладил корешок книги и отошел:

— Прекрасное собрание!

— Ну, — поддразнила она меня, — если обещаешь хорошенько мыть руки, можешь иногда заходить ко мне почитать. А если будешь приходить с лютней и играть мне, я, возможно, даже разрешу тебе одолжить книгу-другую при условии, что ты обещаешь вернуть их вовремя. — И она победоносно улыбнулась мне. — Нам, изгоям, следует держаться заодно!

Весь долгий путь до универа я размышлял о том, заигрывает со мной Деви или просто держится дружелюбно. Пройдя три мили, я так и не пришел ни к чему похожему на решение. Я об этом упоминаю затем, чтобы прояснить один вопрос. Я был умник, будущий герой с аларом прочней рамстонской стали. Однако прежде всего я был просто пятнадцатилетний мальчишка. И, когда речь шла о женщинах, я был беспомощен, как заблудившийся ягненок.

Килвина я нашел в его кабинете. Он гравировал руны на стеклянном полушарии для еще одной висячей лампы. Я тихонько постучался в открытую дверь.

Он взглянул на меня:

— А, э-лир Квоут. Вы выглядите лучше.

Я не сразу вспомнил, что речь идет о том, как он три оборота назад отстранил меня от работы в фактной по наущению Вилема.

— Спасибо, сэр. Я и чувствую себя лучше.

Он слегка склонил голову набок.

Я протянул руку за своим кошельком:

— Я хотел бы вернуть вам долг.

Килвин крякнул.

— Вы мне ничего не должны. — И отвернулся к столу, к своей работе.

— Ну, не вам, так мастерской, — настаивал я. — Я же уже довольно долго пользовался вашей снисходительностью. Сколько я должен за материалы, которые использовал во время занятий с Манетом?

Килвин, не отрываясь от работы, ответил:

— Один талант, семь йот, три драба.

Этот точный ответ поразил меня: он ведь даже не потрудился заглянуть в журнал на складе. Страшно было подумать, сколько сведений хранит в голове этот человек, смахивающий на медведя. Я достал нужную сумму из кошелька и выложил деньги на относительно свободный край стола.

Килвин покосился на деньги:

— Э-лир Квоут, я надеюсь, вы их добыли честным путем?

Он говорил так серьезно, что я поневоле улыбнулся:

— Я заработал их вчера в Имре, игрой на лютне.

— Что, на том берегу так хорошо платят за музыку?

Я, не переставая улыбаться, небрежно пожал плечами:

— Ну, не знаю, удастся ли мне так хорошо зарабатывать каждый вечер… В конце концов, я же впервые выступал.

Килвин издал нечто среднее между фырканьем и пыхтеньем и снова перевел взгляд на свою работу.

— Это вы от Элксы Дала гордынькой заразились.

Он тщательно провел черту по стеклу.

— Я правильно понимаю, что больше вы по вечерам у меня работать не будете?

Я был так ошарашен, что у меня перехватило дыхание:

— Да я… Да что вы… Да я же затем и пришел, чтобы с вами поговорить…

«Поговорить о том, чтобы вернуться к работе в мастерской». Бросить работать на Килвина — да мне такое и в голову не приходило!

— Ну, ваша музыка явно приносит больше дохода, чем здешняя работа, — Килвин бросил многозначительный взгляд на деньги на столе.

— Но мне же хочется тут работать! — жалобно воскликнул я.

Лицо Килвина расплылось в широкой белозубой улыбке:

— Хорошо! Мне бы не хотелось уступать вас тому берегу. Музыка — вещь хорошая, однако металл долговечней. — Он стукнул по столу двумя массивными пальцами, подчеркивая свою мысль. Потом рукой, в которой держал недоделанную лампу, шуганул меня к двери: — Ступайте. Да не опаздывайте на работу, а то я вас еще целую четверть продержу на полировке бутылок и растирании руды!

Уходя, я размышлял над тем, что сказал Килвин. Это были первые его слова, с которыми я не мог согласиться. «Металл ржавеет, — думал я, — а вот музыка! Музыка вечна».

Кто из нас был прав — время покажет.

Уйдя из фактной, я направился прямиком в «Лошадь и четверку» — пожалуй, лучший трактир на этом берегу. Трактирщиком там был лысый, дородный дядька по имени Кэверин. Я показал ему свои «талантовые дудочки» и минут пятнадцать приятно поторговался.

Сошлись на том, что я играю три вечера в оборот и получаю за это номер и стол бесплатно. Кормили в «Четверке» превосходно, а номер оказался целой квартиркой: спальня, прихожая и гостиная. Огромный шаг вперед, после койки-то в «конюшнях»!

Но главное, мне обещали еще и два серебряных таланта каждый месяц. Для человека, который прожил в нищете столько, сколько я, — безумные деньги! И это не считая подарков и чаевых, которые будут мне оставлять богатые посетители…

Играя здесь, работая в фактной, да еще с богатым покровителем в перспективе, мне уж больше не придется существовать впроголодь! Я смогу купить себе все, в чем так отчаянно нуждаюсь: вторую смену одежды, приличные перья, бумагу, новые башмаки…

Если вы никогда не жили в беспросветной нищете, вам, наверное, просто не понять, какое облегчение я испытывал. Я же месяцами ждал, когда прилетит второй сапог, зная, что любая мелкая катастрофа способна погубить меня окончательно. А теперь мне больше не придется день за днем тревожиться из-за платы за следующую четверть или о том, как выплатить проценты Деви! Мне больше не грозит быть изгнанным из университета!

Я отлично поужинал стейком из дичи с листовым салатом и тарелкой томатного супа с изысканными приправами. Еще подавали свежие персики, сливы и белый хлеб с нежным сливочным маслом. А потом, хотя я и не просил, мне налили несколько бокалов великолепного темного винтийского вина.

После этого я удалился к себе в комнаты и уснул как убитый, затерявшись на просторах своей новой пуховой перины.

Глава 61

«Баран, баран»

Теперь, когда экзамены остались позади, до начала осенней четверти делать мне было особо нечего. Свободные дни я проводил отсыпаясь, работая в мастерской Килвина и вовсю наслаждаясь новообретенной роскошью «Лошади и четверки».

Кроме того, я проводил немало времени на дороге в Имре и обратно. Обычно я ходил туда под предлогом навестить Трепе или пообщаться со своими товарищами-музыкантами в «Эолиане». Однако же на самом деле я все надеялся встретить Денну.

Но все мои труды закончились ничем. Она как будто исчезла из города. Я порасспрашивал тех немногих, на чье молчание мог рассчитывать, но все они знали не больше Деоха. Я подумывал было спросить о ней у Совоя, но решил, что это плохая идея.

После шестого бесплодного похода в Имре я решил оставить поиски. После девятого я убедил себя, что впустую теряю драгоценное время. После четырнадцатого окончательно осознал, что мне ее не найти. Она и в самом деле уехала. Снова.

Во время очередного тщетного похода за Денной в «Эолиан» я получил от графа Трепе тревожные известия. По всей видимости, Амброз, первородный сын богатого и влиятельного барона Джакиса, трудился как пчелка в высшем свете Имре. Он сеял слухи, угрозы и в целом сумел настроить против меня местную знать. Помешать мне добиться уважения своих товарищей-музыкантов он не мог, зато, по всей видимости, помешать мне найти богатого покровителя было вполне в его силах. Я впервые начал понимать, сколько бед может принести Амброз такому человеку, как я.

Трепе извинялся и грустил, я же кипел негодованием. Вместе мы неблагоразумно налились вином и ненавистью к Амброзу Джакису. Через некоторое время Трепе вызвали на сцену, где он спел весьма ядовитые куплеты собственного сочинения про одного советника из Тарбеана. Куплеты встретили громким смехом и бурными аплодисментами.

Ну а отсюда был всего один шаг до того, чтобы сложить песенку про Амброза. Трепе был матерый сплетник, специалист по грязным намекам, ну а я всегда умел сочинять прилипчивые мотивчики. У нас ушло меньше часа на то, чтобы сложить наш шедевр, который мы любовно окрестили «Баран, баран».

На первый взгляд, это была похабная песенка о баране, который задумал сделаться арканистом. Наш безумно тонкий каламбур на титул Амброзова папеньки был ближайшим намеком на Амброза, который мы себе позволили. Однако же любой, у кого есть капля мозгов, сразу бы понял, в чей огород камушек.

На сцену мы с Трепе поднялись уже довольно поздно, и наклюкаться до изумления успели не мы одни. Большая часть публики приняла песню с громовым хохотом и бурными аплодисментами и требовала повторить на бис. Мы повторили, припев подхватили все.

Секрет успеха песенки был в ее простоте. Ее можно было насвистывать или мурлыкать себе под нос. Сыграть ее можно было тремя пальцами, а запомнить — любому, у кого есть хоть одно ухо. Она была прилипчивая, вульгарная и гадкая. По универу она разнеслась, как степной пожар.

Я отворил входную дверь архивов и вошел в вестибюль, выжидая, пока глаза привыкнут к красноватому свету симпатических ламп. Воздух был сухой и прохладный, насыщенный запахом пыли, кожи и старых чернил. Я втягивал его в себя, словно голодающий возле пекарни.

За столом сидел Вилем. Я знал, что сегодня работает он. Амброза в здании не было.

— Я с магистром Лорреном поговорить пришел, — поспешно объяснил я.

Вилем успокоился.

— У него сейчас посетитель. Возможно, придется подождать…

Дверь позади стола отворил высокий худой сильдиец. В отличие от большинства сильдийцев, он был чисто выбрит и волосы носил длинными, собранными в хвост. На нем были аккуратно зачиненные охотничьи штаны, выгоревший дорожный плащ и высокие сапоги, все запыленное с дороги. Закрывая за собой дверь, он машинально придержал рукоять меча, чтобы тот не ударился ни о стену, ни о стол.

— Теталиа ту киауре эдан а’сиат! — сказал он по-сиарски, хлопнув Вилема по плечу и выбираясь из-за стола. — Ворелан туа тетам.

Вил улыбнулся в ответ, что с ним бывало нечасто, и пожал плечами.

— Лхинсатва. Туа кверейн.

Сильдиец рассмеялся. Когда он вышел из-за стола, я увидел, что, кроме меча, у него еще и длинный нож. Тут, в архивах, он выглядел так же неуместно, как овца при королевском дворе. Однако вел он себя спокойно и уверенно, словно чувствовал себя вполне в своей тарелке.

Увидев меня, он остановился и слегка склонил голову набок:

— Сиаэ циен?

Этого языка я не знал.

— Прошу прощения?

— Ой, извините, — ответил он, перейдя на безупречный атуранский. — Вы похожи на иллийца. Я обманулся из-за рыжих волос. — Он пригляделся пристальнее. — Но ты ведь не иллиец, верно? Ты из руэ! — Он шагнул вперед и протянул мне руку: — Одна семья!

Я пожал ему руку не раздумывая. Рука была тверда, как скала, а смуглая сильдийская кожа была еще темнее обычного от загара, подчеркивая несколько бледных шрамов на костяшках и предплечьях.

— Одна семья… — повторил я, слишком изумленный, чтобы сказать что-то еще.

— Наших родичей тут нечасто встретишь, — непринужденно сказал он, проходя мимо меня к входной двери. — Я бы задержался перекинуться новостями, но не могу: мне до заката надо попасть в Ивсдаун, не то на корабль опоздаю.

Он отворил дверь, и в вестибюль хлынул солнечный свет.

— Я тебя разыщу, как снова буду в здешних краях, — сказал он, махнул рукой и скрылся.

Я обернулся к Вилему:

— Кто это был?

— Один из Лорреновых гиллеров, — сказал Вил. — Виари.

— Это скриб?! — недоверчиво переспросил я, вспоминая бледных, тихих студентов, которые работали в архивах, разбирая, описывая и принося книги.

Вил покачал головой:

— Он занимается новыми приобретениями. Они привозят новые книги со всего света. Скупщики — совсем другая порода.

— Я так и понял, — сказал я, оглянувшись на дверь.

— Собственно, Лоррен с ним и разговаривал, так что ты можешь войти, — сказал Вил, поднимаясь и отворяя дверь позади массивного деревянного стола. — До конца коридора. У него на двери медная табличка. Я бы тебя проводил, да у нас рук не хватает. А уйти с поста я не могу.

Я кивнул и пошел по коридору. Я улыбнулся, услышав, как Вил вполголоса мурлычет мотивчик «Баран, баран». Потом дверь позади меня глухо захлопнулась, и в коридоре воцарилась тишина — было слышно только мое собственное дыхание. К тому времени как я дошел до нужной двери, ладони у меня сделались липкими от пота. Я постучался.

— Войдите! — откликнулся изнутри Лоррен. Голос у него был, как пластина гладкого серого шифера: без малейшего признака эмоций.

Я отворил дверь. Лоррен сидел за огромным полукруглым столом. Вдоль стен, от пола до потолка, высились книжные шкафы. Не было видно ни кусочка стены, хотя бы с ладонь размером: сплошные книги.

Лоррен смотрел холодно. Он даже сидя все равно был ростом почти с меня.

— Доброе утро.

— Господин магистр, я знаю, что мне запрещено бывать в архивах, — поспешно сказал я. — Надеюсь, я не нарушил запрет, явившись к вам?

— Нет, если вы явились по уважительной причине.

— У меня тут кое-какие деньги завелись, — сказал я, вытаскивая кошелек. — И я надеялся выкупить свой экземпляр «Риторики и логики».

Лоррен кивнул и встал. Высокий, бритый, в черной магистерской мантии, он напоминал мне «молчаливого доктора» — загадочного персонажа, присутствующего во многих модеганских пьесах. Я с трудом сдержал дрожь, стараясь не думать о том, что появление доктора всегда сулит катастрофу в следующем акте.

Лоррен подошел к одной из полок и достал оттуда небольшую книжицу. Я с первого взгляда узнал, что это моя. На обложке виднелось темное пятно: она как-то раз промокла во время грозы в Тарбеане.

Я принялся возиться с завязками кошелька, с удивлением обнаружив, что руки у меня немного дрожат.

— Два серебряных пенни, насколько я помню?

Лоррен кивнул.

— Можно, я что-нибудь добавлю? Если бы вы ее не выкупили, я бы навсегда ее лишился. Не говоря уже о том, что это позволило мне поступить в университет…

— Двух серебряных пенни будет довольно.

Я выложил монеты на стол. Они при этом слегка звякнули — свидетельство того, что руки у меня дрожали. Лоррен протянул мне книгу, и я вытер вспотевшие руки о рубашку, прежде чем ее взять. Я открыл книгу на надписи Бена и улыбнулся.

— Спасибо, что позаботились о ней, магистр Лоррен. Она для меня бесценна.

— Одной книгой больше — невелика забота, — ответил Лоррен и сел. Я выждал, думая, что он скажет что-нибудь еще. Он ничего не сказал.

— Я… — у меня перехватило горло. Я сглотнул. — Я еще хотел сказать, что очень сожалею… — Я запнулся при мысли о том, чтобы упомянуть открытый огонь в архивах, и неуклюже закончил: — О том, что я тогда сделал.

— Ваши извинения приняты, Квоут, — и Лоррен снова опустил глаза в книгу, которую читал, когда я вошел. — До свидания.

Я сглотнул еще раз, пытаясь пересилить сухость во рту:

— Кроме того, я хотел бы знать, когда я могу надеяться снова получить доступ в архивы.

Лоррен посмотрел на меня:

— Вас застигли, когда вы подошли к моим книгам с живым огнем, — сказал он, и его голос слегка окрасился чувством, как шиферно-серые тучи окрашиваются светом алого заката.

Все тщательно заготовленные уговоры вылетели у меня из головы.

— Магистр Лоррен! — взмолился я. — Меня высекли в тот день, я был слегка не в себе! Амброз…

Лоррен оторвал от стола длиннопалую руку и поднял ее в мою сторону, ладонью вперед. Этот выверенный жест заставил меня умолкнуть быстрей любой пощечины. Лицо его было невыразительно, как белая страница.

— И кому я должен верить? Ре-лару, проучившемуся три года, или э-лиру, проучившемуся два месяца? Своему скрибу или незнакомому студенту, обвиненному в неосторожном использовании симпатии?

Мне отчасти удалось взять себя в руки.

— Я понимаю ваше решение, магистр Лоррен. Но могу ли я сделать хоть что-то, чтобы заслужить право вновь пользоваться архивами? — спросил я, не в силах полностью изгнать из своего голоса следы отчаяния. — По чести сказать, я бы предпочел, чтобы меня снова высекли, чем провести еще целую четверть без доступа в архивы. Я готов отдать вам все деньги, что у меня есть, хотя это не так много. Я готов многие часы отработать скрибом, без оплаты, только ради того, чтобы доказать вам, на что я способен. Я знаю, что во время экзаменов у вас не хватает людей…

Лоррен смотрел на меня. В его невозмутимых глазах проглянуло нечто похожее на любопытство. Я невольно почувствовал, что мои мольбы возымели эффект.

— А все это, вместе взятое?

— Все это, вместе взятое, — с жаром ответил я — в душе у меня неудержимо воспрянула надежда, — все это, вместе взятое, и любое наказание, какого вы потребуете!

— Для того чтобы отменить запрет, мне требуется лишь одно, — сказал Лоррен.

Я приложил все усилия, чтобы не расплыться в маниакальной улыбке.

— Что угодно!

— Проявите терпение и благоразумие, которых вам пока что недостает, — в лоб ответил Лоррен и снова уткнулся в книгу, что лежала раскрытой у него на столе. — До свидания.

На следующий день один из Джеймисоновых посыльных разбудил меня от крепкого сна в моей просторной кровати в «Лошади и четверке». Он уведомил меня, что мне следует быть «на рогах» за четверть часа до полудня. Меня обвинили в поведении, не подобающем члену арканума. Амброз наконец прослышал о моей песенке.

Следующие несколько часов у меня слегка подводило живот. Именно то, чего я надеялся избежать: возможность для Амброза и Хемме свести со мной счеты. Более того, теперь Лоррен наверняка будет обо мне еще худшего мнения, независимо от того, чем завершится разбирательство.

В Дом магистров я пришел заранее и с облегчением обнаружил, что атмосфера тут куда менее напряженная, чем в тот раз, когда я побывал «на рогах» за наведение порчи на Хемме. Арвил и Элкса Дал мне улыбнулись. Килвин кивнул. Я убедился, что среди магистров у меня имеются и друзья, в противовес врагам, которых я нажил.

— Ну хорошо! — отрывисто сказал ректор. — У нас десять минут до начала экзаменов. Выбиваться из графика мне не хочется, так что приступим прямо сейчас.

Он окинул взглядом прочих магистров, все кивнули.

— Ре-лар Амброз, изложите свое дело! Постарайтесь уложиться в одну минуту.

— Я предоставил вам текст песни! — с жаром заявил Амброз. — Это клевета! Она порочит мое доброе имя. Подобное поведение постыдно для члена арканума! — Он сглотнул, стиснул зубы. — У меня все.

Ректор обернулся ко мне:

— Вы можете что-нибудь сказать в свою защиту?

— Это полная безвкусица, господин ректор, но я не рассчитывал, что она так разойдется. На самом деле я ее и спел-то всего один раз…

— Что ж, справедливо.

Ректор опустил взгляд на листок бумаги, что был у него в руках:

— Ре-лар Амброз, вы баран?

Амброз вытянулся и напрягся.

— Нет, сэр, — ответил он.

— А склонны ли вы, — и он зачитал с листа: — «кончать, не успевши начать»?

Кое-кому из магистров стоило немалого труда сдержать улыбку. Элодин улыбнулся, не скрываясь.

Амброз покраснел:

— Нет, сэр!

— Тогда, увы, не вижу, в чем проблема, — коротко сказал ректор и выпустил бумагу, позволив ей упасть на стол. — Предлагаю заменить обвинение в неподобающем поведении на «недостойное озорство».

— Поддерживаю! — сказал Килвин.

— Все «за»?

Все подняли руки, кроме Хемме и Брандера.

— Предложение принято. Наказание назначается в форме официального письменного извинения в адрес…

— Бога ради, Артур! — перебил Хемме. — Пусть извинится хотя бы публично!

Ректор зыркнул на Хемме, потом пожал плечами:

— Официального письменного извинения, которое должно быть принесено публично до начала осенней четверти. Все «за»?

Руки подняли все.

— Предложение принято.

Ректор облокотился на стол и подался вперед, глядя на Амброза:

— Ре-лар Амброз, в будущем прошу вас воздержаться от того, чтобы отнимать у нас время пустопорожними обвинениями.

Я буквально осязал исходящую от Амброза ярость. Это было все равно что стоять рядом с костром.

— Хорошо, сэр.

Но прежде чем я успел исполниться самодовольства, ректор обернулся ко мне:

— А вы, э-лир Квоут, будьте любезны в будущем вести себя достойнее!

Его суровая отповедь была слегка подпорчена тем, что сидящий рядом с ним Элодин жизнерадостно мурлыкал мотивчик «Барана».

Я потупился, изо всех сил стараясь сдержать улыбку.

— Хорошо, сэр.

— Можете идти.

Амброз развернулся на каблуках и вихрем рванулся к дверям, но прежде, чем он успел переступить порог, Элодин в голос запел:

Вот породистый баран, видно по походке!

Покатайтесь-ка на нем, парни и молодки!

Мысль о том, чтобы приносить публичные извинения, изрядно меня бесила. Но, как говорится, лучшая месть — быть счастливым. Так что я решил не обращать внимания на Амброза и вовсю наслаждаться своим новым роскошным житьем в «Лошади и четверке».

Однако мстить мне удалось всего два дня. На третий день в «Лошади и четверке» появился новый владелец. Низенький и жизнерадостный Кэверин сменился высоким и тощим дядькой, который сообщил мне, что в моих услугах более не нуждаются. Мне было велено освободить номер до наступления темноты.

Неприятно, конечно, но я знал на этом берегу как минимум четыре-пять трактиров ничуть не хуже «Лошади и четверки», которые с радостью приняли бы на службу музыканта с «талантовыми дудочками».

Однако хозяин «Остролиста» отказался со мной разговаривать. «Белый олень» и «Королевская корона» были вполне довольны своими нынешними музыкантами. В «Золотом пони» я проторчал целый час, пока не сообразил, что меня вежливо игнорируют. К тому времени как меня выставили из «Царственного дуба», я уже кипел.

Это все Амброз! Я понятия не имел, как он это сделал, но знал, что это он. Может, денег дал, а может, пустил слух, что трактир, который возьмет на службу некоего рыжего музыканта, лишится изрядного количества богатых и знатных клиентов…

И я принялся шерстить остальные трактиры на этом берегу. Все заведения высшего разряда меня уже отвергли, однако оставалось еще немало приличных мест. За следующие несколько часов я успел ткнуться в «Отдых пастуха», «Кабанью голову», «Собаку под стеной», «Посохи» и «Накидку». Амброз был чрезвычайно дотошен: ни одно заведение мною не заинтересовалось.

К тому времени как я дошел до трактира Анкера, уже смеркалось, и единственное, что мешало мне сдаться, была незамутненная черная ярость. Я твердо решился попытать счастья в каждом трактире на этом берегу, прежде чем смириться и снова уплатить за койку и талоны на питание.

Когда я зашел в трактир, Анкер стоял на приставной лестнице и приколачивал на место длинную доску кедровой обшивки. Когда я подошел к лестнице, он посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

— А-а, так это ты!

— Прошу прощения? — озадаченно переспросил я.

— Да заходил тут один и сказал, что, если я найму некоего рыжего парня, это сулит мне кучу неприятностей.

Он кивнул на мою лютню:

— О тебе, сталбыть, речь шла.

— Ну, понятно, — сказал я, поправляя на плече ремень от футляра. — Не стану отнимать у вас время.

— А ты покамест его не отнимаешь, — возразил трактирщик, спускаясь с лестницы и отряхивая руки о рубаху. — Музыка-то нам тут и впрямь бы не помешала.

Я посмотрел на него испытующе:

— А не боитесь?

Он сплюнул:

— К черту этих засранцев, что думают, будто за деньги можно купить и солнце с неба.

— Ну, данный конкретный засранец, возможно, может себе это позволить, — угрюмо заметил я. — И луну вдобавок, если ему потребуется комплект на подставочки.

Анкер пренебрежительно фыркнул:

— Да ни черта он мне не сделает! Такие, как он, у меня все равно не бывают, так что лавочку он мне не испортит. А трактир мой собственный, так что он не может его перекупить и уволить меня, как бедолагу Кэверина…

— А что, «Лошадь и четверку» кто-то перекупил?

Анкер пристально посмотрел на меня:

— А то ты не знал?

Я медленно покачал головой, не спеша переваривая эту информацию. Амброз перекупил «Лошадь и четверку» только затем, чтобы мне насолить и выкурить меня с теплого места. Не-ет, для этого он слишком хитер! По всей вероятности, он одолжил денег приятелю и выдал это за капиталовложение.

Во сколько же это обошлось? В тысячу талантов? В пять тысяч? Я даже приблизительно не знал, сколько стоит такой трактир, как «Лошадь и четверка». Еще тревожней выглядело то, как быстро он это провернул.

Это заставило меня осознать истинное положение вещей. Нет, я знал, что Амброз богат, но, честно скажем, по сравнению со мной богат был кто угодно. Мне даже в голову не приходило задуматься о том, насколько он богат и как он может использовать это против меня. Я получил урок на тему, какое влияние может пустить в ход богатый баронский наследник.

Я впервые порадовался тому, что в университете существует строгий кодекс поведения. Уж если Амброз готов пойти на такое, я мог только догадываться, что бы он предпринял, не ограничивай его необходимость соблюдать приличия хотя бы внешне.

Из задумчивости меня вырвала молодая женщина, которая высунулась из дверей трактира.

— Пропади ты пропадом, Анкер! — крикнула она. — Я не собираюсь тут надрываться, пока ты стоишь и задницу чешешь! Иди сюда!

Анкер что-то буркнул себе под нос, взял лестницу и спрятал ее за угол, в проулок.

— А что ты ему сделал-то, парню этому? Мамашу его трахнул?

— Ну, вообще-то песню про него сочинил.

Анкер отворил дверь трактира. На улицу выплеснулся ровный гул голосов.

— А любопытно было бы послушать, что за песня такая! — ухмыльнулся он. — Зашел бы, спел бы, что ли?

— Ну, если вы уверены… — сказал я, еще не веря в свою удачу. — Неприятности же будут…

— Неприятности! — хмыкнул он. — Да что ты понимаешь в неприятностях, малый? У меня бывали неприятности, когда тебя еще на свете не было.

Он развернулся в мою сторону, все еще стоя на пороге:

— У нас тут давно не было постоянной музыки. Не могу сказать, что мне это по душе. В настоящем кабаке должна быть музыка!

Я улыбнулся:

— Не могу с вами не согласиться.

— Правду сказать, я бы тебя взял хотя бы затем, чтобы натянуть нос этому богатому хмырю, — сказал Анкер. — Но если ты еще и играть умеешь, хоть чуть-чуть…

Он распахнул дверь настежь, давая понять, что это приглашение. Из трактира пахнуло опилками, честным трудовым потом и свежевыпеченным хлебом.

К ночи мы уже обо всем договорились. Я обязался играть четыре вечера каждый оборот, и получал за это каморку на третьем этаже и обещание, что, если я окажусь поблизости во время завтрака, обеда или ужина, мне нальют и наложат всего, что есть в котле. Скажем прямо: Анкер приобретал услуги талантового музыканта по бросовой цене, но я был более чем рад заключить эту сделку. Что угодно, только бы не возвращаться назад в «конюшни», к молчаливому пренебрежению моих соседей.

Потолок моей комнатушки был скошен на две стороны, отчего она выглядела еще меньше, чем была. Она выглядела бы загроможденной, не будь там так мало мебели: столик, деревянный стул, да полочка над столом. Кровать была жесткая и такая же узкая, как любая койка в «конюшнях».

Я поставил на полку над столом свою слегка потрепанную «Риторику и логику». Футляр с лютней уютно притулился в уголке. В окно были видны огни универа, немигающие в прохладном осеннем воздухе. Я был дома.

Оглядываясь назад, я считаю, мне повезло, что я очутился именно у Анкера. Да, публика там была не столь богатая, как в «Лошади и четверке». Зато там меня ценили так, как аристократы не ценили никогда.

И хотя мой номер в «Лошади и четверке» был роскошен, зато в моей конурке у Анкера было уютно. Давайте я поясню на примере башмаков. Вам не нужны самые большие башмаки. Вам нужны башмаки, которые вам по ноге. Со временем эта комнатенка у Анкера сделалась для меня домом, как ни одно другое место на свете.

Однако в тот момент я был в ярости от того, во что мне обошелся Амброз. Поэтому, когда я уселся писать свое публичное извинение, оно буквально истекало ядовитой искренностью. То было произведение искусства. Я бил себя в грудь, терзаемый раскаянием. Я стенал и скрежетал зубами, думая о том, что очернил своего товарища-студента. Я включил в него также полный текст песни, включая два новых куплета и ноты с мелодией и аккомпанементом. Под конец я чрезвычайно подробно извинился за каждый вульгарный, мелочный намек, присутствующий в песенке.

Затем я извел четыре драгоценных йоты своих личных денег на бумагу и чернила и обратился к Джаксиму за услугой, которую тот мне обещал, когда я продавал ему свой жребий на более поздний день экзаменов. У него был приятель, работающий в печатне, и с его помощью мы распечатали мои извинения в ста экземплярах.

И в ночь накануне начала осенней четверти мы с Вилом и Симом расклеили их на всех плоских поверхностях, какие только нашли по обе стороны реки. Мы использовали замечательный алхимический клей, который Симмон сварил специально для такого случая. Это вещество размазывалось, как краска, а высохнув, становилось прозрачным, как стекло, и прочным, как сталь. Отлепить мои бумажки можно было не иначе, как при помощи молотка и зубила.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это было так же глупо, как дразнить злого быка. И, если так подумать, я бы сказал, что именно данная конкретная выходка стала главной причиной, отчего Амброз в конце концов попытался меня убить.

Глава 62

По воле ветра

Повинуясь настоятельным советам сразу из нескольких источников, в этой четверти я ограничился всего тремя областями знаний. Я изучал симпатию для продолжающих с Элксой Далом, дежурил в медике и продолжал ходить в учениках у Манета. Скучать мне не приходилось, однако же и надрываться тоже, не то что в прошлой четверти.

Артефакцию я изучал куда более упорно, чем все остальное. Поскольку мои поиски покровителя зашли в тупик, я понимал, что мои лучшие шансы встать наконец на ноги — это сделаться артефактором. В данный момент я работал на Килвина, и мне поручали относительно черную работу, стоившую относительно небольших денег. Но, когда я завершу свое ученичество, станет лучше. А главное, я смогу разрабатывать свои собственные идеи и продавать свои изобретения, получая проценты!

Если только… Если только я смогу вовремя расквитаться с Деви. Если только я каким-то образом сумею наскрести денег на оплату обучения. Если только я сумею завершить обучение у Манета, не убившись и не покалечившись: работа в фактной была довольно опасной…

В мастерской собралось человек сорок-пятьдесят, поглазеть на новинку. Некоторые расселись на каменные столы, чтобы лучше видеть, человек десять студентов собрались на железных мостках между потолочных балок, среди висячих ламп Килвина.

Я увидел наверху Манета. Не заметить его было трудно: втрое старше всех прочих студентов, с буйной гривой и седеющей бородой. Я поднялся по лестнице и подошел к нему. Он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

— Ты что тут делаешь? — спросил я. — Я-то думал, это все для молокососов, которые ничего подобного прежде не видели.

— Ну, я сегодня решил поиграть в добросовестного наставника, — пожал плечами Манет. — А кроме того, тут и впрямь будет, на что поглядеть — хотя бы на физиономии присутствующих.

На одном из тяжелых рабочих столов стоял массивный цилиндрический бак, фута четыре в высоту и два в поперечнике. Бак был запаян наглухо без видимых следов сварки, и металл отливал особым тусклым блеском, наводившим на мысль, что это не обычная сталь.

Я принялся глазеть по сторонам и с изумлением увидел в толпе Фелу, которая ждала начала вместе с остальными студентами.

— А я и не знал, что Фела тут работает, — сказал я Манету.

Манет кивнул:

— Работает, работает! Четверти две уже, что ли…

— Даже странно, как я не заметил, — задумчиво сказал я, наблюдая, как она разговаривает с другой женщиной в толпе.

— Да, и как это ты не заметил? — сказал Манет с негромким, многозначительным смешком. — Но она тут нечасто бывает. Она занимается лепкой и работает с изразцами и стеклом. Она здесь ради оборудования, а не ради сигалдри.

Колокол на башне пробил час, и Килвин огляделся, обводя взглядом лица присутствующих. Я ни на миг не усомнился, что он мысленно отметил всех, кого сегодня не было.

— Эта вещь будет в течение нескольких оборотов стоять у нас в мастерской, — сообщил он, указывая на металлический бак. — Почти десять галлонов взрывоопасного растворителя «регим игнаул нератум».

— Он единственный, кто его так называет, — негромко заметил Манет. — Это костная смола.

— Костная смола?

Он кивнул:

— Едкая щелочь. Капнешь на руку — секунд за десять до кости разъест.

На глазах у собравшихся Килвин надел толстую кожаную перчатку и отлил с унцию темной жидкости из металлической емкости в стеклянный пузырек.

— Перед тем как переливать, пузырек следует остудить, поскольку это вещество кипит при комнатной температуре. — Он быстро заткнул пузырек и показал всем присутствующим. — Пользуйтесь герметичными крышками, поскольку жидкость чрезвычайно летуча. В газообразном состоянии она обладает поверхностным натяжением и вязкостью наподобие ртути. Ее пары тяжелее воздуха и не развеиваются. Они собираются вместе.

И Килвин, не говоря худого слова, бросил пузырек в ближайший горн. Раздался звон бьющегося стекла. С высоты мне было видно, что горн, по-видимому, нарочно вычистили для этой демонстрации. Он был пуст — просто неглубокий колодец из голого камня.

— Жалко все-таки, что он не умеет устраивать настоящих представлений, — вполголоса сказал мне Манет. — Вот Элкса Дал бы на его месте так развернулся!

Мастерская наполнилась пронзительным треском и шипением: темная жидкость нагрелась на камнях горна и закипела. Отсюда, с высоты, я хорошо видел, как горн медленно заполняется густым маслянистым дымом. Он вел себя совсем не как обычный туман или дым. Не расплывался по краям. Он собирался в лужицу и висел маленьким черным облачком.

Манет хлопнул меня по плечу, я обернулся к нему — и как раз вовремя: облачко полыхнуло ослепительной вспышкой. Со всех сторон раздались испуганные возгласы — очевидно, большинство присутствующих были застигнуты врасплох. Манет ухмыльнулся и заговорщицки подмигнул.

— Спасибо! — сказал я и снова отвернулся и посмотрел вниз. На поверхности тумана плясали острые языки пламени, окрашенные в яркий натриево-оранжевый цвет. Увеличение температуры заставило черный туман кипеть все быстрее, он все раздувался и раздувался, и вот уже пламя лизало верхнюю часть горна, который был по пояс высотой. Даже отсюда, с мостков, на которых я стоял, я слегка ощущал лицом жар пламени.

— А эта чертовщина как называется? — тихо спросил я у Манета. — Огненный туман?

— Можно и так, — сказал он. — Килвин же, вероятно, назвал бы это самовоспламенением под влиянием контакта с атмосферным воздухом.

Пламя дрогнуло — и внезапно угасло. Мастерская наполнилась кислым запахом раскаленного камня.

— Помимо того что это вещество чрезвычайно едкое, — сказал Килвин, — в газообразном состоянии оно легко воспламеняется. Достаточно нагревшись, оно вспыхивает от соприкосновения с воздухом. Выделяющаяся при этом теплота может запустить каскадную экзотермическую реакцию.

— Каскадное адское пламя, — сказал Манет.

— Ты прямо как хор на сцене, — тихо заметил я, стараясь сохранять серьезное лицо.

Килвин указал на бак:

— Эта емкость устроена таким образом, чтобы держать вещество в холоде и под давлением. Пока она находится в мастерской, будьте осторожны. Старайтесь не подвергать ее избыточному нагреванию.

С этими словами Килвин повернулся и ушел к себе в кабинет.

— И все? — спросил я.

Манет пожал плечами:

— А чего тебе еще? Килвин сюда пускает только тех, кто достаточно осторожен, а теперь все знают, какие меры предосторожности требуются.

— А зачем эту штуку вообще сюда притащили? — спросил я. — Для чего она?

— Новичков запугивать! — ухмыльнулся Манет.

— А более практический смысл у нее есть?

— Страх куда как практичен, — сказал он. — Но с ее помощью еще можно изготавливать излучатели для симпатических ламп другого типа. Они дают голубоватый свет вместо обычного красного. Не такой неприятный для глаз. Бешеных денег стоят!

Я посмотрел вниз, в мастерскую, но Фелы в водовороте тел не увидел. Я снова обернулся к Манету:

— Не хочешь еще немного поиграть в добросовестного наставника и показать мне, как это делается?

Он рассеянно пропустил свою буйную шевелюру сквозь пальцы и пожал плечами:

— Пожалуйста!

В тот же вечер, играя у Анкера, я приметил красивую девушку, сидевшую в глубине зала за одним из переполненных столиков. Девушка была ужасно похожа на Денну, но я понимал, что это просто мое воображение. Я так надеялся увидеть ее снова, что то и дело замечал ее краем глаза…

Но, приглядевшись, я понял правду.

Это и в самом деле была Денна! Она, вместе с половиной Анкеровых посетителей, подпевала «Дочерям погонщика». Увидев, что я смотрю в ее сторону, она мне помахала.

Ее появление настолько застигло меня врасплох, что я совершенно забыл, что делают мои пальцы, и песня развалилась на ходу. Все расхохотались, я торжественно раскланялся, пряча смущение. С минуту меня подбадривали и освистывали в равной степени, радуясь моему промаху больше, чем самой песне. Такова уж человеческая природа.

Я дождался, пока на меня перестанут обращать внимание, и как бы между делом пробрался туда, где сидела Денна.

Она встала, чтобы поздороваться.

— Я прослышала, что ты играешь на этом берегу, — сказала она, непринужденно перейдя на ты. — Не представляю, как тебе удается работать, если ты сбиваешься каждый раз, как тебе подмигнула девушка!

Я слегка покраснел:

— Такое нечасто случается.

— Тебе нечасто подмигивают или ты нечасто сбиваешься?

Я не нашелся, что ответить, почувствовал, что краснею еще сильнее, и она рассмеялась.

— Ты долго еще играть будешь? — спросила она.

— Ну, не так долго, — соврал я: я должен был Анкеру еще не меньше часа.

Она просияла:

— Здорово! Тогда уйдем отсюда вместе, ладно? Мне нужна компания для прогулки.

Не веря своему счастью, я отвесил ей поклон.

— Ну конечно, всегда пожалуйста! Сейчас, я только закончу…

Я пробрался к стойке, где Анкер с двумя служанками суетились, разливая напитки.

Его внимание мне привлечь не удалось, и я дернул его за фартук, когда он пробегал мимо. Анкер резко остановился, едва не опрокинув поднос с кружками на чей-то столик.

— Зубы Господни, парень! Чего тебе?

— Анкер, мне надо уйти. Я сегодня не могу играть до закрытия.

Лицо у него вытянулось.

— Слушай, такую прорву народа за спасибо не соберешь! Если не будет песен или еще каких развлечений, они все разойдутся.

— Я сыграю еще одну песню. Длинную. Но после этого мне надо будет уйти. — Я посмотрел на него умоляюще. — Я отработаю, честное слово!

Он взглянул на меня пристальней:

— Неприятности, что ли?

Я замотал головой.

— Девица, сталбыть.

Он обернулся на голоса, требующие выпивки, и махнул на меня рукой:

— Ладно, иди. Только смотри: чтоб песня была хорошая, длинная. И ты мне должен будешь!

Я вышел вперед и хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Как только в трактире сделалось относительно тихо, я заиграл. К третьему аккорду все поняли, что это будет «Лудильщик да дубильщик». Самая старая песня на свете. Я отнял руки от лютни и принялся прихлопывать в ладоши. Вскоре все уже отбивали ритм в унисон: кто топал ногами, кто стучал кружкой по столу.

Грохот был оглушителен, но он стих, когда я запел первый куплет. Потом я заставил зал подхватить припев: все подпевали, многие на свои слова, многие и на свою мелодию. Закончив второй куплет, я перешел к ближайшему столику и снова заставил зал подхватить припев.

Потом я выжидательно указал сидящим за столом, чтобы они спели следующий куплет сами. Им потребовалась пара секунд на то, чтобы понять, чего от них хотят, однако всеобщее ожидание заставило одного из наиболее нетрезвых студентов спеть куплет самому. Его вознаградили оглушительными аплодисментами и криками. Потом, после того как все вместе снова спели припев, я перешел к другому столику и повторил этот трюк.

Вскоре люди начали брать инициативу на себя и принимались петь свой куплет, едва закончится припев. Мало-помалу я добрался до Денны, сидевшей возле выхода, и мы вместе выскользнули в ранние вечерние сумерки.

— Ловко придумано, — заметила она, когда мы пошли прочь от кабака. — Как ты думаешь, надолго их хватит?

— Ну, все зависит от того, насколько проворно Анкер будет разливать напитки!

Я остановился у входа в переулок между Анкеровым трактиром и соседней пекарней.

— Извини, я на минуточку, мне надо лютню оставить.

— Тут, в переулке? — удивилась она.

— Нет, у меня в комнате.

И я, легко ступая, проворно вскарабкался на стену. Правой ногой на кадку с дождевой водой, левой на подоконник, левой рукой за железную водосточную трубу — и вот я уже на карнизе второго этажа. Отсюда я перемахнул на крышу пекарни и улыбнулся, когда Денна изумленно ахнула. Я немножко прошелся наверх и перемахнул обратно, на Анкеров карниз третьего этажа. Подцепил шпингалет на своем окне, сунулся внутрь, бережно опустил лютню на кровать и спустился обратно тем же путем, каким поднимался.

— Что, Анкер берет с тебя пенни всякий раз, как ты поднимаешься по лестнице? — поинтересовалась Денна, когда я был уже почти на земле.

Я спрыгнул с кадки и отряхнул руки о штаны.

— Я, бывает, прихожу и ухожу в неурочные часы, — непринужденно пояснил я, пристраиваясь, чтобы идти с ней в ногу. — Я правильно понимаю, что ты ищешь джентльмена, с которым можно было бы погулять вечерком?

Ее губы растянулись в улыбке, она искоса взглянула на меня:

— Правильно.

— Какая жалость! — вздохнул я. — Я ничуть не джентльмен.

Улыбка сделалась шире:

— Ничего, ты достаточно похож.

— Однако не собираюсь становиться еще более похожим!

— Ну так что, пойдем гулять-то?

— Я бы с превеликим удовольствием! Но… — Я замедлил шаг, и моя улыбка сменилась серьезным выражением лица: — А как же Совой?

Губы у нее стянулись в ниточку:

— А что Совой? Он меня застолбил, что ли?

— Ну, не то чтобы… Однако же существуют определенные правила…

— Джентльменское соглашение? — ядовито осведомилась она.

— Скорее воровской кодекс чести, если угодно.

Она посмотрела мне в глаза.

— Квоут, — сказала она очень серьезно, — укради меня!

Я поклонился и сделал широкий жест навстречу миру:

— Как прикажете!

И мы пошли дальше. Сияла луна, дома и лавки вокруг выглядели бледными, отмытыми добела.

— Кстати, а как там Совой-то? Я его что-то давно не видел.

Она только рукой махнула:

— Я тоже. Хотя не сказать, чтобы он не пытался со мной увидеться.

Я несколько воспрянул духом:

— В самом деле?

Она закатила глаза:

— Розы! Ей-богу, вы, мужчины, все учитесь ухаживать по одной и той же зачитанной книжонке! Да, цветы — это прекрасно, хороший подарок для дамы. Но почему именно розы, именно алые и непременно из оранжереи — если они, конечно, могут себе это позволить?

Она обернулась ко мне:

— Вот ты, когда видишь меня, думаешь о розах?

Мне хватило ума с улыбкой покачать головой.

— Ну а о чем тогда? Что ты видишь, если не розу?

Попался! Я смерил ее взглядом, словно пытаясь решить.

— Ну-у, — медленно протянул я, — ты уж прости нас, мужчин… Понимаешь, не так-то это просто — выбрать цветок, который был бы под пару девушке, извиняюсь за выражение…

Она поморщилась:

— «Выбрать цветок»! Ладно уж, прощу на этот раз.

— Проблема в чем: когда даришь девушке цветы, твой выбор определяется многими факторами. Мужчина может подарить тебе именно розу, потому что считает тебя прекрасной как роза, или потому что ему нравится их форма, или оттенок, или их лепестки, нежные, как твои губы. Розы дорого стоят — возможно, он с помощью дорогого подарка хочет показать, как ты ему дорога.

— О, как ты их защищаешь, эти розы! — сказала она. — Но факт остается фактом: я их не люблю. Выбери другой цветок, который бы мне подошел.

— Но как же выбрать? Ведь когда мужчина дарит тебе розу, ты, возможно, видишь совсем не то, на что он рассчитывал. Ты можешь подумать, будто он считает тебя изящной или хрупкой. Возможно, тебе не нравятся поклонники, которые видят в тебе только нежность — и ничего более. Возможно, стебель колючий — и ты решишь, что он думает, будто ты ранишь неосторожную руку. Но, если он обрежет шипы, ты можешь решить, что он не любит тех, кто способен постоять за себя. Есть так много способов истолковать обычную розу! — сказал я. — Что же делать осмотрительному мужчине?

Она взглянула на меня косо:

— Ну, если этот мужчина — ты, он, по всей видимости, примется плести словеса в надежде, что вопрос как-нибудь забудется.

Она склонила голову набок:

— Так вот, я не забыла. Какой же цветок ты выбрал бы для меня?

— Ладно, дай подумать.

Я окинул ее взглядом, потом отвернулся:

— Ну, давай по списку. Одуванчик подошел бы: он яркий, и ты тоже яркая. Но одуванчик слишком обыденный, а ты существо необычное. С розами мы разобрались и отвергли их. Белладонна? Нет. Крапива? Быть может!

Она скорчила возмущенную рожицу и показала мне язык.

Я прижал палец к губам, словно в раздумьях:

— Да, ты права: крапива тебе не идет, если не считать твоего языка.

Она надулась и скрестила руки на груди.

— Овсюг! — воскликнул я, заставив ее рассмеяться. — Ты дикая, как и он, но он чересчур мал и скромен. Поэтому, как и по другим, — я кашлянул, — более очевидным причинам, от овсюга мы откажемся.

— А жаль! — сказала она.

— Вот, ромашка хороший цветок, — гнул я свою линию, не давая ей себя сбить. — Высокий и стройный, растет при дороге. Веселый и крепкий цветок, отнюдь не хрупкий. Ромашка полагается только на себя самое. Пожалуй, она бы вам подошла… Однако пойдем дальше. Ирис? Аляповатый. Чертополох? Чересчур надменный. Фиалка слишком мимолетна. Триллиум? Хм, а что, вариант. Красивый цветок. Не требует особого ухода. Поверхность лепестков…

Тут я совершил самый дерзкий поступок в своей молодой жизни: коснулся ее шеи кончиками пальцев.

— …Достаточно гладкая, чтобы быть под стать твоей коже — ну, почти. Но он чересчур близок к земле!

— Экий букет ты мне собрал… — негромко сказала Денна. Она машинально подняла руку и дотронулась до шеи в том месте, где я ее коснулся, — подержалась немного и уронила руку.

Добрый это знак или дурной? Чего она хотела: смахнуть мое прикосновение или, наоборот, запечатлеть его подольше? Я сильнее прежнего исполнился неуверенности и решил продолжать, не совершая больше столь рискованных поступков. Я остановился:

— Селас!

Она остановилась, обернулась, посмотрела на меня:

— И после всего этого ты выбрал цветок, которого я не знаю? Что это за селас такой? И почему?

— Это темно-красные цветы, которые растут на мощных лозах. Листья у селаса темные и нежные. Лучше всего он растет в тени, но сам цветок находит случайные солнечные лучи и распускается именно там.

Я посмотрел на нее.

— Это тебе подходит. Ты сама — тень и свет одновременно. Селас растет в чаще леса и в садах встречается редко, потому что лишь самые искусные садовники способны вырастить его, не навредив. У него чудесный аромат, его многие ищут, но находят немногие.

Я помолчал, подчеркнуто окинул ее взглядом:

— Да, раз уж меня заставили выбирать, я выбираю селас.

Она посмотрела на меня. Отвернулась.

— Ты обо мне слишком хорошо думаешь.

Я улыбнулся:

— Может, это ты думаешь о себе слишком плохо?

Она поймала отблеск моей улыбки и просияла в ответ:

— Нет, раньше ты был ближе к истине. Ромашки, милые и нежные. Ромашки — вот путь к моему сердцу!

— Я это запомню.

Мы пошли дальше.

— Ну а мне бы ты какой цветок принесла? — поддел я, надеясь застать ее врасплох.

— Цветок ивы, — сказала она, ни секунды не колеблясь.

Я задумался на добрую минуту.

— А что, у ивы есть цветы?

Она отвела взгляд куда-то в сторону, поразмыслила.

— Да нет, не думаю.

— Стало быть, это большая редкость! — хмыкнул я. — А почему именно ивы?

— Ты напоминаешь мне иву, — тут же ответила она. — Сильный, с цепкими корнями и скрытный. Когда налетает буря, ты легко поддаешься ее порывам, но сдвигаешься не дальше, чем сам того хочешь.

Я вскинул руки, словно обороняясь.

— Хватит с меня добрых слов! — запротестовал я. — Ты стремишься подчинить меня своей воле, но нет, не выйдет! Твоя лесть для меня не более чем ветер!

Она некоторое время смотрела на меня, как бы желая удостовериться, что я все сказал.

— И ива, более чем какое бы то ни было дерево, — добавила она, изогнув в улыбке свои изящные губы, — движется по воле ветра!

Звезды говорили мне, что прошло пять часов. Но мне казалось, будто время, до тех пор как мы пришли к «Дубовому веслу», где она жила в Имре, пролетело как один миг. В дверях наступил момент, показавшийся мне часом, когда я думал ее поцеловать. По дороге, пока мы шли и болтали, эта мысль искушала меня раз десять: когда мы остановились на Каменном мосту, полюбоваться рекой в лунном свете, под липой в одном из парков Имре…

Каждый раз я чувствовал, как между нами нарастает какое-то напряжение, почти физически осязаемое. Когда она искоса поглядывала на меня со своей загадочной улыбкой, когда склоняла голову набок, когда разворачивалась ко мне лицом, мне каждый раз казалось, будто она надеется, что я сделаю… что-нибудь. Обовью ее рукой? Поцелую? Ну откуда мне было знать? Разве можно знать наверняка в таком деле?

Я и не знал. И потому воспротивился ее притяжению. Я не хотел заходить чересчур далеко, не хотел оскорбить ее или поставить себя в неловкое положение. И к тому же предупреждение Деоха вселило в меня неуверенность. Кто знает, вдруг то, что я чувствую, — не более чем природное обаяние Денны, ее шарм.

Как и все юнцы моего возраста, я был круглым дураком, когда речь шла о женщинах. Разница между мною и остальными состояла в том, что я болезненно сознавал свое невежество, в то время как прочие, тот же Симмон, просто тыкались наугад, выставляя себя на посмешище со своими неуклюжими заигрываниями. Я же не мог представить себе ничего хуже, чем повести себя с Денной как-нибудь не так, чтоб она потом смеялась над моими потугами. Больше всего на свете ненавижу делать что-нибудь плохо.

И потому я простился с ней и проводил ее взглядом, когда она скрылась в дверях черного хода «Дубового весла». Я перевел дух и с трудом удержался, чтобы не расхохотаться или не запрыгать. Я был так полон ею, запахом ветра в ее волосах, звуком ее голоса, тем, как лунный свет отбрасывает тени на ее лицо…

Потом мои ноги мало-помалу опустились на землю. И, не успев сделать и шести шагов, я сдулся, как парус, когда ветер уляжется. Я брел назад через город, мимо спящих домов и темных трактиров, и на протяжении трех кратких вздохов колебался от восторга до сомнения и обратно.

Я же все испортил! Все, что я говорил, все, что казалось мне таким остроумным, было на самом деле самыми ужасными глупостями, какие только можно вообразить. И вот она вернулась домой и вздохнула с облегчением, что наконец-то от меня избавилась.

Но она же улыбалась! Смеялась!

Нет, она не вспомнила нашего первого знакомства по дороге из Тарбеана. Я не мог произвести на нее такого уж большого впечатления.

«Укради меня», — сказала она.

Надо было быть посмелей и все-таки поцеловать ее напоследок. Нет, надо было быть осмотрительней. Я слишком много болтал. Я совсем ничего не сказал…

Глава 63

Гулять и болтать

Вилем с Симмоном уже наполовину доели свой обед, когда я появился на нашем обычном месте во дворе.

— Прошу прощения, — сказал я, ставя лютню на мостовую возле скамьи, — пришлось задержаться, я торговался.

Я ходил на тот берег, покупать драхму живого серебра и мешочек морской соли. Морская соль обошлась недешево, но я в кои-то веки не считался с расходами. Если удача мне улыбнется, я скоро продвинусь в фактной, а значит, и моим денежным неурядицам придет конец.

Придя за покупками в Имре я, помимо всего прочего, чисто случайно прошел мимо трактира, где остановилась Денна, однако ее не было ни там, ни в «Эолиане», ни в парке, где мы присели поболтать вчера вечером. Но все равно, настроение у меня было прекрасное.

Я положил футляр с лютней на бок и открыл его, чтобы новые струны погрелись на солнышке и получше растянулись. Потом уселся на каменную скамью у столба рядом с друзьями.

— Ну, и где же ты был вчера вечером? — нарочито небрежно осведомился Симмон.

Я только теперь вспомнил, что мы втроем договаривались вчера встретиться с Фентоном, чтобы поиграть в уголки. Но я увидел Денну, и все это начисто вылетело у меня из головы.

— Господи, Сим, прости, пожалуйста! Долго вы меня ждали?

Он посмотрел на меня.

— Простите меня! — повторил я, надеясь, что выгляжу настолько же виноватым, как себя чувствую. — Я забыл.

Сим ухмыльнулся и передернул плечами:

— Да ладно, велика беда! Когда мы сообразили, что ты не появишься, мы пошли в «Библиотеку» пить и глазеть на девиц.

— А Фентон разозлился?

— Ужасно, — спокойно сообщил Вилем, наконец вступив в разговор. — Обещался надрать тебе уши в следующий раз, как увидит.

Сим улыбнулся шире:

— Он тебя назвал безголовым э-лиром, мол, никакого почтения к старшим.

— И еще строил предположения относительно твоего происхождения и сексуальных связей с разными животными, — добавил Вилем с каменным лицом.

— «В тейлинской сутане»! — пропел Симмон с набитым ртом. Он расхохотался и поперхнулся. Я постучал его по спине.

— А где ты был-то? — спросил Вилем, пока Сим откашливался. — Анкер сказал, что ты рано ушел.

Мне почему-то не хотелось говорить о Денне.

— Встретил одного человека.

— Поважней нашего? — осведомился Вилем ровным тоном, который мог сойти за сухую иронию, а мог и за упрек.

— Ну, девушку, — сознался я.

Он вскинул бровь:

— Ту самую, за которой ты все гонялся?

— Да ни за кем я не гонялся! — возразил я. — Она меня сама нашла, у Анкера.

— Хороший знак, — сказал Вилем.

Симмон закивал с умным видом, потом взглянул на меня с игривым блеском в глазах.

— Ну что, попели? — он ткнул меня локтем и многозначительно повел бровями. — Дуэтом?

Он выглядел таким дурашливым, что я даже не обиделся.

— Да нет, не пели. Она просто хотела, чтобы ее кто-нибудь проводил домой.

— Домой проводил? — многозначительно переспросил Симмон и снова повел бровями.

На этот раз мне это показалось уже не таким забавным.

— Темно было, — серьезно пояснил я. — И я составил ей компанию до Имре.

— У-у! — разочарованно протянул Сим.

— Ты ушел от Анкера рано, — медленно произнес Вил. — Мы тебя ждали час. Тебе что, два часа надо, чтобы сходить до Имре и обратно?

— Ну, мы еще погуляли, — сознался я.

— И сколько ж вы гуляли? — спросил Симмон.

— Ну, несколько часов.

Я отвел глаза:

— Ну, шесть.

— Шесть часов? — переспросил Сим. — Слушай, в конце концов, я имею право на кое-какие подробности, после того как два оборота выслушивал, как ты о ней талдычишь!

Я начал злиться:

— Да не талдычил я о ней! Ну, гуляли мы. Разговаривали.

— Да ладно! — усомнился Сим. — Шесть часов подряд?

Вилем похлопал Симмона по плечу:

— Он правду говорит.

Симмон оглянулся на него:

— А ты откуда знаешь?

— Когда он врет, у него тон куда более искренний.

— Слушайте, если вы двое пару минут помолчите, я вам все расскажу! Идет?

Они кивнули.

Я опустил глаза, пытаясь собраться с мыслями, но мысли упорно не желали выстраиваться во что-то упорядоченное.

— Мы пошли обратно в Имре, кружным путем. Постояли на Каменном мосту. Зашли в пригородный парк. Посидели у реки. Разговаривали мы… да так, ни о чем на самом деле. О том, где мы бывали. О песнях…

Я сообразил, что несу ерунду, и заткнулся. Следующую свою фразу я тщательно обдумал.

— Я подумывал о том, чтобы не только гулять и болтать, но…

Я запнулся. Я не знал, что говорить.

Оба они помолчали.

— Ну ничего себе! — восхитился Вилем. — Могучий Квоут повержен женщиной!

— Если бы я тебя не знал, я бы подумал, что ты струсил, — сказал Симмон не вполне серьезно.

— Ну да, ты прав, я струсил, — вполголоса ответил я, нервно вытирая ладони о штаны. — Ты бы и сам струсил, если бы встретился с ней. Мне стоит немалого труда сидеть тут, вместо того чтобы побежать в Имре, надеясь увидеть ее в окне лавки или повстречать на улице.

Я неуверенно улыбнулся.

— Ну так беги! — Симмон улыбнулся и слегка толкнул меня. — С Богом! Кабы я был знаком с такой женщиной, уж я бы не стал тут обедать с двумя такими, как вы.

Он смахнул челку с глаз и еще раз толкнул меня свободной рукой:

— Ступай!

Я остался на месте.

— Не так-то это просто.

— Да у тебя вечно все непросто, — буркнул Вилем.

— Да все проще простого! — рассмеялся Симмон. — Ступай и скажи ей хотя бы часть того, что сказал нам.

— Ага, щас! — ответил я с угрюмым сарказмом. — Можно подумать, это так же легко, как песенку спеть. А потом, я же не знаю, захочет ли она это слышать. Она же такая, особенная… Зачем я ей?

Симмон уставился на меня:

— Она же пришла тебя разыскивать! Явно ты ей зачем-нибудь да нужен.

Все ненадолго умолкли, и я поспешил сменить тему, пока была возможность:

— Манет мне разрешил взяться за свое первое самостоятельное изделие.

— Что, уже? — Сим взглянул на меня с тревогой. — А Килвин согласие даст? Он не сторонник тех, кто срезает углы.

— А я никаких углов не срезал, — сказал я. — Я просто все быстро схватываю.

Вилем насмешливо фыркнул, и Сим заговорил, пока мы не сцепились:

— И с чего ты начнешь? С симпатической лампы?

— Все начинают с лампы, — сказал Вилем.

Я кивнул:

— Я хотел взяться за что-нибудь другое, жар-винт, например, но Манет мне посоветовал остановиться на лампе.

Колокол на башне пробил четыре. Я встал и застегнул футляр с лютней, собираясь идти на занятия.

— Сказал бы ты ей, — заметил Симмон. — Если девушка тебе нравится, надо ей об этом сказать.

— Ну и как, сильно тебе это помогает? — раздраженно возразил я. С чего это именно Сим лезет ко мне с советами по поводу отношений? — Часто ли эта стратегия приносила плоды с точки зрения статистики в рамках твоего обширного опыта?

Мы с Симом сердито уставились друг на друга. Вилем подчеркнуто отвернулся. Я отвел взгляд первым, чувствуя себя виноватым.

— А потом, тут и говорить-то нечего, — пробормотал я. — Мне нравится проводить с ней время, и теперь я знаю, где она живет. А значит, я могу ее найти, когда захочу.

Глава 64

Девять в огне

На следующий день так уж сложилось, что мне снова понадобилось в Имре. Ну а раз уж я оказался по соседству, я зашел в «Дубовое весло».

Хозяин не знал ни «Денны», ни «Дианне», но у него действительно снимала комнату молодая и миловидная черноволосая девушка по имени Динна. Нет, сейчас ее нет, но, если мне угодно оставить записку… От предложения я отказался, довольный уже тем, что, раз я теперь знаю, где живет Денна, найти ее будет относительно просто.

Однако же в ближайшие два дня застать Денну в «Дубовом весле» мне все никак не удавалось. А на третий день хозяин мне сообщил, что Денна съехала посреди ночи, забрав все вещи и не уплатив по счету. Зайдя в несколько трактиров наугад и не обнаружив ее, я отправился назад в универ, не зная, то ли тревожиться, то ли сердиться.

Еще три дня, еще пять бесплодных походов в Имре. Ни Деох, ни Трепе о ней ничего не слышали. Деох мне сообщил, что ей вообще свойственно исчезать подобным образом и что разыскивать ее так же бесполезно, как звать домой кошку. Я понял, что это хороший совет, и пропустил его мимо ушей.

Я сидел в кабинете Килвина, делая вид, что совершенно спокоен, пока огромный лохматый магистр вертел в своих лапищах мою симпатическую лампу. Это был мой первый самостоятельный артефакторский проект. Я сам отливал пластины, сам полировал линзы. Я изготовил излучатель, не потравившись мышьяком. А главное, алар и замысловатая сигалдри, превратившие набор деталей в работающую ручную симпатическую лампу, были мои.

Если Килвин одобрит готовое изделие, он выставит его на продажу, и я получу часть денег в качестве комиссионных. А главное, я сделаюсь самостоятельным артефактором, хотя и начинающим. Мне доверят изготовлять изделия самостоятельно, у меня будет куда больше свободы. Это был серьезный шаг вперед в табели о рангах, шаг к тому, чтобы сделаться ре-ларом и, более того, обрести финансовую независимость.

Наконец он поднял глаза.

— Хорошая работа, э-лир Квоут, — сказал он. — Однако устройство несколько необычное.

Я кивнул:

— Я внес кое-какие изменения, сэр. Вот включите, и сами увидите…

Килвин издал негромкий звук, который мог сойти за смешок, а мог и за раздраженное хмыканье. Он поставил лампу на стол и обошел комнату, гася все лампы, кроме одной.

— Э-лир Квоут, знаете ли вы, сколько симпатических ламп взорвалось у меня в руках за все эти годы?

Я сглотнул и покачал головой:

— Сколько?

— Ни одной, — торжественно объявил он. — Потому что я всегда осторожен. Я всегда полностью уверен в том, что держу в руках. Вам следует научиться терпению, э-лир Квоут. Секунда в уме стоит девяти в огне.

Я потупился и напустил на себя пристыженный вид.

Килвин протянул руку и потушил оставшуюся лампу. Комната погрузилась в почти полную темноту. После небольшого ожидания ручная лампа вспыхнула отчетливым красноватым светом. Луч ударил в противоположную стену. Он был очень тусклый, не ярче свечки.

— Выключатель регулируемый, — поспешно объяснил я. — Это скорее реостат, чем выключатель.

Килвин кивнул:

— Хитро придумано. Большинство людей не стали бы возиться с таким устройством в маленькой лампе.

Свет сделался ярче, тусклее, снова ярче.

— Сигалдри сама по себе вполне хороша, — медленно произнес Килвин, ставя лампу на стол. — Однако у вашей линзы что-то не так с фокусом. Она не рассеивает свет.

Это была правда. Вместо того чтобы освещать всю комнату, как обычно, моя лампа озаряла только одну узкую полоску: угол рабочего стола и половину большой грифельной доски, стоящей у стены. Остальная часть комнаты оставалась в темноте.

— Это нарочно, — сказал я. — Свечные фонари такие тоже бывают, «бычий глаз» называются.

Килвин был не более чем массивной черной тенью по ту сторону стола.

— Да, э-лир Квоут, такие вещи мне знакомы, — его голос звучал несколько укоризненно. — Они используются в основном для всяких неблаговидных дел. Дел, о которые арканисту лучше не мараться.

— Я думал, ими моряки пользуются, — сказал я.

— Ими пользуются воры, — серьезно ответил Килвин. — Воры, и шпионы, и другой подобный люд, который не желает, чтобы кому-то сделалось известно, чем они занимаются в темные ночные часы.

Моя смутная тревога вдруг обострилась. Я-то рассматривал этот разговор в основном как формальность. Я знал, что я искусный артефактор, лучше многих, кто работает в мастерской Килвина куда дольше моего. А теперь я вдруг встревожился: а что, если я сделал ошибку и почти тридцать часов работы над лампой были потрачены впустую? Не говоря уже о том, что я вложил больше таланта своих собственных денег в материалы…

Килвин невнятно крякнул и что-то пробормотал себе в бороду. Полдюжины масляных ламп по всей комнате снова вспыхнули, залив помещение естественным светом. Я восхитился тем, как небрежно магистр использовал шестикратное связывание. Откуда он взял энергию — я даже не догадывался.

— Ну, просто все же всегда начинают с симпатической лампы, — сказал я, чтобы заполнить тишину. — И всегда все следуют одной и той же старой схеме. А я хотел сделать что-нибудь другое. Хотел проверить, сумею ли я изготовить что-то новое.

— Насколько я понимаю, вы хотели в первую очередь продемонстрировать свою чрезвычайную изобретательность, — будничным тоном произнес Килвин. — Вы хотели не просто завершить свой срок ученичества вдвое быстрее, чем обычно, но еще и принести мне лампу собственного изобретения, с новым, улучшенным, устройством. Будемте откровенны, э-лир Квоут. Изготовляя эту лампу, вы стремились доказать, что вы лучше обычных учеников, верно?

Говоря это, Килвин смотрел на меня в упор, и в его глазах, для разнообразия, не было видно его обычной рассеянности.

Во рту у меня пересохло. Килвин, с его лохматой бородищей и сильным акцентом, обладал умом твердым и острым, как алмаз. С чего мне взбрело в голову, будто ему можно солгать и это сойдет мне с рук?

— Да, конечно, магистр Килвин, — ответил я, отводя взгляд. — Я хотел произвести на вас впечатление. Но я думал, что это само собой разумеется…

— Не подлизывайтесь, — сказал он. — Напускное смирение на меня впечатления не произведет.

Я поднял голову и расправил плечи:

— Ну, магистр Килвин, в таком случае я и в самом деле лучше прочих. Я быстрее схватываю. Больше тружусь. Руки у меня более ловкие. Ум более пытливый. Однако я рассчитываю, что это вам и так известно, и говорить вам об этом мне ни к чему.

Килвин кивнул:

— Так-то лучше. И да, вы правы, мне это известно.

Он принялся включать и выключать лампу, направляя ее на разные предметы в комнате.

— И, честно говоря, ваше искусство действительно произвело на меня должное впечатление. Лампа сделана аккуратно. Руны весьма продуманные. Гравировка без изъянов. Толковая работа.

Похвала заставила меня зардеться от удовольствия.

— Но артефакция не сводится к навыкам и умениям, — сказал Килвин, поставив лампу на стол и растопырив свои ручищи по обе стороны от нее. — Продать ее я не могу. Она непременно окажется в дурных руках. И если какой-нибудь взломщик попадется с таким инструментом, это бросит тень на всех арканистов. Вы завершили свое ученичество и отличились как искусный мастер.

Я почувствовал себя увереннее.

— Однако ваша мудрость по-прежнему оставляет желать лучшего. Саму лампу мы, полагаю, пустим в переплавку…

— Вы хотите пустить в переплавку мою лампу?!

Я трудился над нею целый оборот и вложил в материалы практически все деньги, что у меня были. Я рассчитывал неплохо заработать, когда Килвин ее продаст, а теперь…

Лицо Килвина было твердым.

— Э-лир Квоут, мы все в ответе за то, чтобы оберегать репутацию университета. А если такой предмет попадет в дурные руки, это плохо скажется на всех нас.

Я изо всех сил пытался придумать, как его переубедить, но тут он махнул рукой, выпроваживая меня вон:

— Ступайте, порадуйте Манета хорошей новостью.

Я, приуныв, вышел в мастерскую. Меня встретили звуки сотни рук, деловито резавших дерево, тесавших камень и ковавших металл. В воздухе висела въедливая вонь кислот, горячего железа и пота. Манета я увидел в углу — он ставил тигель в печь. Я дождался, пока он закроет дверцу и отступит назад, утирая пот со лба рукавом рубашки.

— Ну что, как? — спросил он. — Ты прошел? Или мне еще целую четверть придется водить тебя за ручку?

— Да прошел я, прошел, — отмахнулся я. — Прав ты был насчет изменений. Ему не понравилось.

— А я тебе говорил, — сказал он без особого злорадства. — Ты ж не забывай, я тут дольше, чем любые десять студентов, вместе взятые. И когда я тебе говорю, что все магистры в глубине души консерваторы, это не пустые слова. Я-то знаю.

Манет рассеянно пригладил свою буйную седую бороду, следя за волнами жара, исходящими от кирпичной печи.

— Ну и как, что ты собираешься делать теперь, когда ты вольная пташка?

— Я подумывал изготовить партию излучателей для голубых ламп, — сказал я.

— Да, деньги неплохие, — протянул Манет. — Но дело рискованное.

— Ну ты же знаешь, я же осторожный! — заверил я.

— А риск есть риск, — возразил Манет. — Учил я одного парня лет десять тому назад, как же его звали-то? — Он потер лоб, потом пожал плечами. — Он ошибся, самую малость. — Манет резко щелкнул пальцами. — Но большего и не требуется. Обгорел сильно и лишился двух пальцев. Ну и артефактор из него после этого был так себе.

Я бросил взгляд на другой конец мастерской, на Каммара, одноглазого, лысого и покрытого шрамами.

— Идею понял.

Я опасливо размял руки, поглядывая на блестящую металлическую емкость. После демонстрации Килвина люди пару дней относились к ней с опаской, но вскоре она сделалась просто еще одним предметом оборудования. Правду сказать, в фактной было десять тысяч способов погибнуть, если не быть осмотрительным. И костная смола была просто новейшим, самым экзотическим методом убиться.

Я решил сменить тему:

— Можно спросить у тебя одну вещь?

— Валяй, — разрешил Манет, поглядывая на печь. — Ну, чего хотел-то?

Я закатил глаза:

— Слушай, а ты мог бы сказать, что знаешь универ не хуже любого другого?

Манет кивнул:

— Не хуже любого из ныне живущих. Со всеми его грязными мелкими тайнами.

Я понизил голос:

— Слушай, а вот ты мог бы при желании пробраться в архивы так, чтобы об этом никто не узнал?

Глаза у Манета сузились.

— Мог бы, — сказал он, — но не стал бы.

Я начал было что-то говорить, но он меня перебил, более чем раздраженно:

— Послушай, мой мальчик, мы об этом уже говорили, и не раз. Просто потерпи, и все. Дай Лоррену побольше времени, пусть остынет как следует. Прошла ведь всего одна четверть, или около того…

— Да уже целых полгода прошло!

Он покачал головой:

— Это тебе кажется, будто полгода — это уйма времени, потому что ты молод. Поверь мне, для Лоррена это все еще свежо. Лучше потрать еще четверть-другую, постарайся завоевать расположение Килвина, а потом попроси его замолвить за тебя словечко. Поверь мне, это сработает.

Я сделал самые что ни на есть щенячьи глаза:

— Ну, ведь ты мог бы хотя бы…

Манет твердо покачал головой:

— Нет и нет. Не покажу. Не подскажу. Не расскажу. И карту не нарисую.

Его лицо смягчилось, он положил руку мне на плечо, явно желая подсластить пилюлю бескомпромиссного отказа.

— Тейлу и его присные, ну куда ты так спешишь? Ты молод. У тебя в распоряжении вечность! — Он ткнул в меня пальцем: — А вот если тебя исключат, так это навсегда! А если тебя застукают в архивах, то исключат непременно.

Я сник.

— Ну да, наверное, ты прав…

— Ну да, ты прав, я прав, — сказал Манет и отвернулся, чтобы поглядеть на печь. — Все, беги себе. У меня от тебя язва.

Я побрел прочь, сердито размышляя о совете Манета и о том, о чем он ненароком проговорился. В целом я понимал, что совет хорош. Если я буду хорошо себя вести еще пару четвертей, рано или поздно меня допустят в архивы. Это был простой и надежный путь к тому, чего я хотел.

Увы, я не мог себе позволить запастись терпением. Я болезненно сознавал тот факт, что, если я не отыщу способа заработать как можно больше денег и как можно быстрее, эта четверть станет для меня последней. Нет. Терпение для меня не выход.

По пути к выходу я заглянул в кабинет Килвина и увидел, что он сидит за столом, рассеянно включая и выключая мою лампу. Взгляд у него снова сделался отстраненным, и я не сомневался, что могучая махина его мозга сейчас думает о полудюжине вещей одновременно.

Я постучал в дверной косяк, чтобы привлечь его внимание:

— Магистр Килвин!

Он не обернулся.

— Да?

— А можно мне самому купить эту лампу? — спросил я. — Я бы мог пользоваться ею, чтобы читать по ночам. А то до сих пор деньги на свечи трачу.

Я подумал, не стоит ли еще поломать руки, и решил, что лучше не надо. Чересчур театрально выйдет.

Килвин надолго задумался. Лампа у него в руке негромко щелкнула — он включил ее снова.

— Вы не можете купить того, что сделали своими руками, — сказал он. — Время ваше, материалы ваши.

И протянул лампу мне.

Я шагнул было в комнату, чтобы ее взять, но тут Килвин отвел руку и посмотрел мне в глаза.

— Я должен уточнить один момент, — серьезно сказал он. — Никому ее не продавайте и не отдавайте на подержание. Даже тем, кому доверяете. Если она потеряется, рано или поздно она непременно попадет в дурные руки и ее используют для того, чтобы тайком творить в темноте бесчестные деяния.

— Даю вам честное слово, магистр Килвин! Никто не будет ею пользоваться, кроме меня.

Выходя из мастерской, я изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица. Однако в глубине души я ухмылялся широкой, довольной ухмылкой. Манет сказал мне именно то, что мне было надо знать. Другой вход в архивы существует. Потайной вход. Ну а раз он существует, значит, я его отыщу!

Глава 65

Искра

Я заманил Вила с Симом в «Эолиан», посулив угостить их выпивкой на халяву — единственная щедрость, какую я мог себе позволить.

Видите ли, хоть вмешательство Амброза и не давало мне найти себе богатого покровителя-аристократа, однако же оставалось еще множество обычных любителей музыки, которые покупали мне куда больше напитков, чем я мог употребить в одиночку.

Из этой ситуации было два простых выхода. Во-первых, я мог спиться, во-вторых, использовать ухищрение, существующее с тех времен, как на свете появились кабаки и музыканты. Слушайте внимательно, я сейчас приподниму завесу, скрывающую давний секрет менестрелей.

Вот, предположим, сидите вы в трактире. Слушаете, как я играю. Смеетесь, плачете, в общем, восхищаетесь моим искусством. Потом вам хочется как-то выразить свое одобрение, но у вас нет столько денег, чтобы вручить мне увесистый кошелек, как это делают зажиточные купцы или дворяне. Поэтому вы предлагаете угостить меня выпивкой.

Но выпивкой меня уже угощали. А может, и не раз. А может, я хочу сохранить ясную голову. И что же мне делать, отказываться? Да нет, конечно! Зачем же добру пропадать? Кроме того, вы, скорее всего, почувствуете себя уязвленным.

Поэтому я любезно соглашаюсь и прошу у буфетчика грейсдельского меду. Или соунтена. Или какого-нибудь белого вина особого урожая.

Дело не в названии. Дело в том, что на самом деле такого напитка не существует. И буфетчик наливает мне воды.

Вы платите за напиток, я вас любезно благодарю, и все расходятся довольные. Потом буфетчик, заведение и музыкант делят выручку на троих.

Более того, в некоторых особо утонченных питейных заведениях можно записать выпивку на свой счет, вроде кредита на будущее. Вот и в «Эолиане» можно было так делать.

Вот почему я, невзирая на то, что прозябал в бедности, мог себе позволить принести на столик, за которым ждали меня Вил с Симом, целую бутылку черного скаттена.

Пока я садился за стол, Вил одобрительно окинул бутылку взглядом:

— По какому поводу шикуем?

— Килвин одобрил мою симпатическую лампу. Так что перед вами — новоиспеченный мастер-артефактор арканума! — сообщил я с долей самодовольства. Большинство студентов ходили в учениках четверти три-четыре. Про то, что с лампой вышло не все гладко, я предпочел умолчать.

— Давно пора, — сухо заметил Вил. — Сколько времени тебе на это потребовалось, почти три месяца? Люди начали поговаривать, что ты, мол, уже не тот.

— Я думал, вы за меня порадуетесь, — сказал я, отковыривая сургуч с пробки. — Возможно, я, наконец-то, перестану считать каждый пенни.

Сим хмыкнул.

— Ну, на выпивку тебе все же хватает! — заметил он.

— Пью за то, чтобы тебе и дальше сопутствовал успех в работе артефактора, — сказал Вил, пристукнув по столу почти опустевшим стаканом. — Авось ты нас еще не раз угостишь в будущем!

— Ну и опять же, — сказал я, распечатывая бутылку, — всегда есть шанс, что я сумею напоить тебя настолько, что в один прекрасный день ты все же пустишь меня в архивы, когда будешь дежурить на входе!

Говоря это, я старательно сохранял шутливый тон и мельком взглянул в его сторону, проверяя реакцию.

Вил медленно отхлебнул, не глядя мне в глаза:

— Не могу.

В животе у меня сделалось кисло от разочарования. Я махнул рукой, словно мне не верилось, что он принял мою шутку всерьез.

— Да знаю, знаю!..

— Я об этом подумывал, — перебил меня Вилем. — Учитывая, что наказан ты незаслуженно и я знаю, как это тебя огорчает.

Он отхлебнул еще вина.

— Лоррен периодически кого-нибудь выставляет из архивов. На несколько дней — тех, кто слишком громко болтал в усыпальне. На несколько недель — за небрежное обращение с книгами. Но вообще запретить вход в архивы — совсем другое дело. Такого несколько лет не случалось. Об этом все знают. И если тебя кто-нибудь увидит… — Он покачал головой. — Я лишусь своей должности скриба. И нас обоих могут исключить.

— Да не казнись ты так, — сказал я. — Сам факт, что ты об этом думал, уже многое значит…

— Что-то мы все чересчур расчувствовались, — перебил Сим, пристукнув стаканом по столу. — Откупоривай уже эту бутылку, и давайте-ка выпьем за то, чтобы Килвин впечатлился успехами Квоута и поговорил с Лорреном, чтобы тот отменил свой запрет!

Я улыбнулся и принялся вкручивать штопор в пробку.

— У меня есть идея получше, — возразил я. — Голосую за то, чтобы выпить за пожизненное смятение и угнетение некоего Амброза Джакиса!

— Ну, тут мы, я думаю, все «за», — ответил Вил, поднимая стакан.

— Боже великий! — вполголоса произнес Симмон. — Вы только поглядите, что Деох добыл!

— А что такое? — спросил я, сосредоточась на том, чтобы вытянуть пробку, не разломав.

— Он снова ухитрился завладеть самой красивой женщиной из присутствующих! — проворчал Сим с несвойственной ему угрюмостью. — За такое человека поневоле возненавидишь!

— Ну, Сим, твои вкусы по части женщин в лучшем случае сомнительны.

Пробка вылетела с приятным чпоканьем, и я торжествующе продемонстрировал ее своим товарищам. Они не обратили на меня внимания: их взгляды были прикованы к дверям.

Я обернулся, посмотрел, помолчал.

— Это же Денна!

Сим оглянулся на меня:

— Денна?

Я нахмурился:

— Ну, Дианне. Денна. Та самая, про кого я вам тут рассказывал. Та девушка, что пела со мной. У нее много разных имен. Не знаю почему.

Вилем пристально посмотрел на меня.

— Вот это и есть твоя девушка? — переспросил он крайне недоверчиво.

— Девушка Деоха, — мягко уточнил Симмон.

Да, похоже, так оно и было. Мускулистый красавец Деох разговаривал с нею со своей обычной непринужденностью. Денна смеялась, небрежно обвив его рукой. Я смотрел, как они болтают, и грудь у меня наливалась свинцовой тяжестью.

Но тут Деох обернулся и указал пальцем. Она посмотрела туда, куда он указывал, встретилась со мной взглядом и просияла улыбкой. Я улыбнулся в ответ, чисто машинально. Сердце у меня забилось снова. Я махнул ей рукой. Она перебросилась парой слов с Деохом и принялась пробираться к нам через толпу.

Я поспешно отхлебнул скаттена. Симмон повернулся и взглянул на меня недоверчиво и едва ли не благоговейно.

Я привык куда чаще видеть Денну в простой дорожной одежде. Но сегодня на ней было темно-зеленое платье, оставляющее обнаженными руки и плечи. Она была ослепительна. И знала это. Она улыбалась.

Когда она подошла, мы, все трое, встали.

— Я надеялась застать тебя здесь, — сказала она.

Я слегка поклонился:

— Я тоже надеялся, что ты меня застанешь! А эти двое — мои лучшие друзья. Симмон, — Сим солнечно улыбнулся и смахнул челку с глаз, — и Вилем, — Вил кивнул.

— Это Дианне.

Она опустилась на стул.

— Можно на «ты». Ну и что же привело такую компанию замечательных молодых людей нынче вечером в этот город?

— Мы замышляем погибель наших врагов! — сообщил Симмон.

— Ну и кое-что отмечаем, — поспешно добавил я.

Вилем приветственно поднял стакан:

— Да падут все наши враги!

Мы с Симмоном последовали было его примеру, но я остановился, сообразив, что у Денны-то стакана нет.

— Ой, извини, — сказал я. — Можно угостить тебя вином?

— Я надеялась, что ты угостишь меня ужином, — сказала она. — Однако мне было бы неудобно разлучать тебя с друзьями.

Я принялся лихорадочно соображать, как бы так потактичнее выпутаться…

— Ты исходишь из предположения, что он нам тут нужен, — с каменным лицом сказал Вилем. — Однако ты окажешь нам услугу, если заберешь его с собой.

Денна подалась вперед, уголки розовых губ приподнялись в улыбке:

— В самом деле?

Вилем кивнул с серьезным видом:

— Он пьет еще больше, чем болтает.

Она бросила на меня насмешливый взгляд:

— Что, так много?

— А потом, — встрял простодушный Сим, — если он упустит возможность побыть с тобой, он же будет дуться несколько дней подряд! Так что, если ты оставишь его нам, все равно от него никакого проку не будет.

Мне сделалось жарко и отчаянно захотелось удавить Сима. Денна рассмеялась нежным смехом:

— Ну, тогда, пожалуй, лучше мне его забрать!

Она встала — точно ветка ивы качнулась на ветру — и протянула мне руку. Я ее взял.

— До свидания, Вилем, до свидания, Симмон, надеюсь, что до скорого!

Они помахали нам, и мы с Денной принялись пробираться к двери.

— Приятные ребята, — сказала она. — Вилем — камень в глубокой воде. А Симмон — как мальчишка, плещущийся в ручейке.

Ее описание заставило меня рассмеяться.

— Да, лучше и не опишешь! Ты что-то говорила насчет ужина?

— Я соврала, — легко и весело ответила она. — А вот от предложенного тобою вина я бы и впрямь не отказалась.

— Как насчет «Кранов»?

Она сморщила нос:

— Слишком много старичья, слишком мало зелени! Сегодня приятный вечер, хорошо посидеть на воздухе.

Я указал на дверь:

— Что ж, веди!

Она пошла вперед. Я нежился в ее отраженном свете и в завистливых взглядах мужчин. Когда мы уходили из «Эолиана», даже у Деоха был такой вид, будто ему немного завидно. Однако, проходя мимо, я заметил в его глазах что-то еще. Печаль? Жалость?

Мне было не до этого. Я был с Денной!

Мы купили каравай черного хлеба и бутылку авеннийского земляничного вина. Потом нашли укромный уголок в одном из множества городских садов, разбросанных по всему Имре. На улицах вокруг нас кружила первая осенняя листва. Денна сбросила туфельки и танцевала в сумерках, наслаждаясь травой под босыми ногами.

Мы сперва сели на скамейке под большой раскидистой ивой, потом встали со скамейки и устроились поудобнее — на земле у подножия дерева. Хлеб был вязкий и темный, мы отламывали по кусочку, и нам было чем занять руки. Вино было сладкое и легкое, и после того как Денна поцеловала бутылку, ее губы целый час оставались влажными.

Вечер имел горьковатый привкус последнего теплого вечера в этом году. Мы болтали обо всем на свете и ни о чем, и все это время я задыхался от ее близости, от того, как она двигается, от звуков ее голоса, колеблющего осенний воздух.

— Какой у тебя сейчас был отстраненный взгляд, — сказала она. — О чем ты думал?

Я пожал плечами, выигрывая время, чтобы поразмыслить. Не мог же я ответить ей правду. Я понимал, что наверняка каждый из мужчин осыпает ее комплиментами, заваливает ее лестью, более приторной, чем розы. Я избрал более тонкий путь.

— Один магистр в университете как-то раз сказал мне, что существуют семь слов, которые заставят женщину в тебя влюбиться. — Я нарочито небрежно пожал плечами. — Я размышлял о том, что это за слова.

— Ты поэтому так много болтаешь? Надеешься ненароком наткнуться на те самые слова?

Я открыл было рот, чтобы возразить. Потом заметил, как искрятся у нее глаза, и стиснул губы, стараясь не покраснеть от смущения. Она коснулась моей руки.

— Только не вздумай замолчать ради меня, Квоут! — мягко сказала она. — Мне будет не хватать звука твоего голоса. — Она отхлебнула вина. — А потом, можешь больше не гадать. Ты сказал их мне, когда мы встретились впервые. Ты сказал: «Я думал о том, зачем ты здесь». — Она небрежно махнула рукой. — И с той минуты я была твоя!

Я мгновенно вспомнил нашу первую встречу в обозе Роэнта. Я был ошеломлен.

— А я и не думал, что ты помнишь!

Она перестала отколупывать от каравая кусок хлеба и с недоумением взглянула на меня:

— Что я помню?

— Ну, меня. Наше знакомство в обозе у Роэнта.

— Ну что ты! — поддела она. — Как же я могла забыть рыжего парня, который бросил меня ради университета?

Я был так ошарашен, что даже не сказал ей, что я ее вовсе не бросал. Это же не называется «бросил».

— Ты об этом ни разу не упоминала.

— Так и ты тоже, — возразила она. — Может, я думала, что ты меня забыл.

— Забыть? Тебя? Да как я мог!

На это она улыбнулась, однако опустила глаза.

— Ты бы удивился, как много может забыть мужчина, — сказала она, но тут же сменила тон на более беспечный: — А с другой стороны, почему бы и нет? Не сомневаюсь, тебе тоже многое случалось забыть, ведь и ты тоже мужчина!

— Я помню твое имя, Денна. — Мне было приятно произнести это имя, обращаясь к ней. — А зачем ты взяла себе новое имя? Или ты просто назвалась Денной тогда, по дороге в Анилен?

— Денна… — вполголоса повторила она. — А я ее почти и забыла. Глупая была девчонка.

— Она была как распускающийся цветок.

— Мне кажется, будто я перестала быть Денной много лет назад…

Она потерла свои голые плечи и огляделась, как будто ей вдруг сделалось не по себе от того, что кто-то может застать нас здесь.

— Так может, мне звать тебя Дианне? Тебе так больше нравится?

Ветер колыхнул свисающие ветви ивы, она склонила голову набок, глядя на меня. Ее волосы колыхнулись вслед за ветвями ивы.

— Ты хороший. Наверное, мне больше нравится, чтобы ты звал меня Денной. Когда ты это говоришь, это звучит иначе. Нежно.

— Денна так Денна, — твердо ответил я. — А кстати, что произошло в Анилене?

Листок спорхнул вниз и опустился ей на волосы. Она рассеянно смахнула его.

— Ничего приятного, — ответила она, избегая моего взгляда. — Впрочем, ничего такого, чего не следовало бы ожидать.

Я протянул руку, она передала мне каравай.

— Ну, я рад, что ты вернулась, — сказал я. — Моя Алойна.

Она фыркнула, совершенно не по-дамски.

— Ну, знаешь ли, если кто из нас и Савиен, так это я! Это же я вернулась, чтобы отыскать тебя, — напомнила она. — Уже два раза!

— Я тебя ищу! — возразил я. — Просто у меня почему-то не получается тебя находить.

Она театрально закатила глаза.

— Вот если бы ты подсказала мне благоприятное время и место, где тебя искать, тогда было бы совсем другое дело… — Я не договорил, превратив фразу в вопрос. — Может, завтра?

Денна искоса взглянула на меня и улыбнулась.

— Ты всегда так осторожен! — сказала она. — Никогда еще не видела, чтобы мужчина вел себя так осмотрительно.

Она посмотрела мне в лицо так, словно это была загадка, которую она надеялась разрешить.

— Я думаю, что благоприятным временем будет завтра в полдень. В «Эолиане».

Я ощутил лучистое тепло от мысли, что увижу ее снова.

— «Я думал о том, зачем ты здесь», — задумчиво повторил я вслух, вспоминая тот разговор, казавшийся таким давним. — А потом ты сказала, что я врун!

Она подалась вперед и коснулась моей руки, как бы в утешение. От нее пахло земляникой, и губы ее были опасно-алыми, даже при свете луны.

— Вот как хорошо я тебя знала, уже тогда!

Мы проболтали весь долгий вечер. Я все ходил вокруг да около, не говоря прямо о том, что чувствую, — мне не хотелось быть чересчур дерзким. Я думал, что и она ведет себя так же, но наверняка сказать было нельзя. Мы как будто танцевали один из тех замысловатых модеганских придворных танцев, в которых партнеры стоят буквально в нескольких дюймах друг от друга, но, если они достаточно искусны, никогда не соприкасаются.

Вот так и наш разговор. Но мало того что нам недоставало прикосновений, которые могли бы указать нам путь, — казалось, мы были еще и на удивление глухи. И потому мы танцевали очень осторожно, не будучи уверены, под какую музыку танцует другой, — а быть может, другой и вовсе не танцует?

Деох стоял на страже у дверей, как и всегда. Увидев меня, он помахал.

— А, господин Квоут! Боюсь, с друзьями своими вы разминулись.

— Ну, я так и думал. Давно они ушли-то?

— Где-то с час как.

Он вытянул руки над головой, поморщился и уронил их с усталым вздохом.

— Сильно они расстроились, что я их бросил?

Он ухмыльнулся:

— Не так чтобы очень. Они тоже сумели подцепить пару красоток. Хотя, конечно, до вашей тем далеко!

Он замялся, словно ему было неловко, потом медленно заговорил, как будто тщательно подбирая слова.

— Послушай, сы… Квоут. Я знаю, не мое это дело и надеюсь, что ты меня поймешь правильно… — Он отвел взгляд и вдруг сплюнул. — А, черт! Не мастер я такие разговоры вести.

Он снова посмотрел на меня и продолжал, делая невнятные жесты:

— Понимаешь, женщины — они как огонь, как пламя. Есть женщины — как свечки, яркие и дружелюбные. Есть как искры, как угольки, как светлячки, за которыми гоняешься летней ночью. Есть женщины — как походный костер: свет и тепло на одну ночь, готовые к тому, чтобы расстаться поутру. Есть женщины — как домашний очаг: вроде и посмотреть не на что, но в глубине у них теплый ровный жар, который будет греть тебя долго-долго.

А Дианне… Дианне — она как сноп искр, брызжущих от стального лезвия, которое Господь поднес к точилу. Не хочешь, а смотришь, не хочешь, а жаждешь ее. Можно даже поднести руку и дотронуться. Но удержать ты ее не удержишь. Она разобьет тебе сердце…

Вечер был слишком свеж в моей памяти, чтобы я мог принять предупреждение Деоха всерьез. Я улыбнулся.

— Деох, пусть сердцу моему порой и тяжело, оно куда прочнее, чем стекло. И, нанеся удар, она узрит: оно как медь, железо и гранит, как золото и адамант, что слиты воедино. Не думай, будто я бесславно сгину, как вспугнутый олень, что замер средь лесов, заслыша грозный зов охотничьих рогов. Пускай она сама остережется: ударь она хоть раз — и сердце отзовется, как колокол, и так призывно прозвенит, что вмиг она ко мне на крыльях прилетит!

Мои слова застигли Деоха врасплох, и он удивленно рассмеялся.

— Господи, как же ты отважен! — он покачал головой. — И как же ты молод. Хотел бы я быть таким же отважным и юным, как ты.

Он повернулся, чтобы уйти в «Эолиан», по-прежнему улыбаясь.

— Ну, спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Деох хотел бы быть похожим на меня? Вот это здорово, ничего подобного мне еще не говорили!

Однако же еще лучше было то, что дни бесплодных поисков Денны подошли к концу. Завтра в полдень в «Эолиане» — «поедим, поболтаем, погуляем», как она выразилась. Эта мысль переполняла меня головокружительным восторгом.

Как же я был молод! Как же глуп. Как же мудр.

Глава 66

Взрывчатое вещество

На следующее утро я проснулся рано, весь на взводе от мыслей о том, что буду обедать с Денной. Понимая, что пытаться снова заснуть бесполезно, я отправился в фактную. После того как я вчера сорил деньгами, у меня в кармане оставалось ровно три пенни, и я спешил воспользоваться своим новообретенным статусом.

Обычно я работал в фактной вечерами. По утрам она выглядела совершенно иначе. Там было всего человек пятнадцать-двадцать, работающих над своими личными проектами. По вечерам народу, как правило, бывало вдвое больше. Килвин, как всегда, сидел у себя в кабинете, но атмосфера была более спокойная: деловитая, но не суматошная.

Я даже заметил в углу мастерской Фелу: она неторопливо обтесывала кусок обсидиана размером с большой каравай. Неудивительно, что раньше я ее тут не встречал, раз она имеет обыкновение приходить в мастерскую в такую рань.

Невзирая на предупреждение Манета, я решил для начала все-таки взяться за партию излучателей для голубых ламп. Работа опасная, она требовала использования костной смолы, зато этот товар быстро разойдется, а процесс изготовления потребует всего-то четыре-пять часов кропотливого труда. Мало того что я управлюсь вовремя, чтобы успеть пообедать с Денной в «Эолиане», я, может, еще и сумею вытрясти из Килвина небольшой аванс, чтобы иметь в кошельке хоть немного денег, когда пойду с ней встречаться.

Я собрал нужные инструменты и устроился под одним из вытяжных шкафов у восточной стены. Место я выбрал рядом со смывателем: одним из пятисотгаллоновых баков из стекла удвоенной прочности, что стояли по всей мастерской. Если прольешь на себя что-нибудь опасное, работая под вытяжкой, просто поворачиваешь кран и смываешь это струей холодной воды.

Разумеется, если быть осторожным, смыватель мне не потребуется. Но все равно, хорошо, когда такая вещь есть под рукой, просто на всякий случай.

Настроив вытяжку, я подошел к столу, на котором стояла костная смола. Я, конечно, знал, что эта штука ничем не опаснее камнерезки или колеса спекателя, все равно блестящий металлический бак меня почему-то тревожил.

А сегодня он выглядел как-то не так. Я указал на это одному из артефакторов поопытнее, который как раз проходил мимо. У Джаксима был изможденный вид, свойственный любому артефактору, занятому каким-то крупным проектом: как будто он не хочет ложиться спать, пока не закончит.

— А что, он так и должен быть весь в инее? — спросил я, указывая на бак со смолой. По краям бака топорщились пучки нежных ледяных иголочек, похожие на миниатюрные кустики. И от металла ощутимо несло холодом.

Джаксим уставился на бак и пожал плечами.

— Лучше переохладить, чем недоохладить! — невесело хмыкнул он. — А то раз-раз, и бабах!

Мне ничего не оставалось, как согласиться. Наверное, это все оттого, что по утрам в мастерской прохладнее обычного. Все печи для обжига пока не горели, и большая часть горнов тоже стояла пустой и холодной.

Я действовал аккуратно, мысленно повторяя в голове все этапы процедуры слива смолы, чтобы убедиться, что ничего не забыл. Рядом с баком было так холодно, что у меня пар шел изо рта. Вспотевшие руки примерзали к баку, как язык любопытного ребенка прилипает к ручке насоса в зимнюю стужу.

Я отлил примерно унцию густой маслянистой жидкости в герметичный пузырек и торопливо завинтил крышку. Потом вернулся к вытяжке и принялся готовить материалы. После десяти минут напряженной возни я начал длительный, щепетильный процесс подготовки и заправки набора голубых излучателей.

Два часа спустя меня отвлек чей-то голос за спиной. Голос был не особенно громкий, но в нем была та серьезная нотка, которой в фактной пренебрегать не следует.

Голос произнес:

— Боже мой…

Из-за своего нынешнего занятия первым делом я посмотрел на бак с костной смолой. И облился холодным потом, увидев, как черная жидкость сочится из одного угла, стекает по ножке стола и собирается в лужицу на полу. Толстая деревянная ножка была уже разъедена начисто, и я услышал негромкий хлопок и потрескивание: собравшаяся на полу жидкость начала закипать. Я мог думать только об одном: предупреждении Килвина в ходе демонстрации. «Помимо того, что это вещество чрезвычайно едкое, в газообразном состоянии оно вспыхивает от соприкосновения с воздухом…»

Не успел я обернуться, как ножка подломилась, и стол начал крениться. Блестящий металлический бак опрокинулся. Металл оказался настолько переохлажден, что, когда бак ударился о каменный пол, он не просто треснул или помялся — он разбился вдребезги, как стекло. И галлоны темной жидкости расплескались по полу мастерской. Помещение наполнилось резким потрескиваньем и бульканьем: костная смола расползлась по теплому каменному полу и начала закипать.

Давным-давно хитроумный строитель, проектировавший фактную, разместил в полу мастерской пару десятков сточных отверстий, чтобы удобнее было прибираться и ликвидировать всякие утечки. Более того, пол здесь был не ровный, а покатый, чтобы все, пролитое на пол, направлялось к этим стокам. В результате, как только бак разбился, пролитая маслянистая жидкость поползла в двух разных направлениях, к двум отверстиям в полу. И в то же время она продолжала кипеть, образуя густые, стелющиеся по полу облачка, темные, как смола, едкие и готовые вот-вот вспыхнуть.

И Фела, работавшая в одиночестве за отдельным столом в углу мастерской, очутилась в ловушке между двух растекающихся рукавов черного тумана. Она застыла в шоке, приоткрыв рот от ужаса. Она была удобно одета для работы в мастерской: в легких брюках и тоненькой льняной блузке, с рукавами, собранными у локтей. Длинные черные волосы девушки были собраны в хвост, но все равно свисали почти до пояса. Она должна была вспыхнуть, как факел.

Помещение мало-помалу заполнялось отчаянными воплями: люди сообразили, что происходит. Кто выкрикивал приказы, кто просто вопил от ужаса. Они суетились, роняя инструменты и опрокидывая недоделанные изделия.

А Фела не кричала и на помощь не звала — а потому никто, кроме меня, и не замечал, какая опасность ей грозит. Судя по результатам Килвиновой демонстрации, менее чем через минуту вся мастерская должна была превратиться в море пламени и едкого тумана. Времени не было…

Я бросил взгляд на полуоконченные изделия на соседнем рабочем столе, подыскивая что-нибудь, что могло пригодиться. Нет, ничего: россыпь базальтовых глыб, мотки медной проволоки, стеклянное полушарие с неоконченной рунической надписью, которому, вероятно, предстояло сделаться очередной Килвиновой лампой…

И вдруг я понял, что делать. Схватив стеклянное полушарие, я с размаху разбил его о базальтовую глыбу. Стекло разлетелось вдребезги, в руке у меня остался тонкий, кривой осколок с ладонь величиной. Свободной рукой я схватил со стола свой плащ и бросился прочь от вытяжки.

Я прижал большой палец к острой грани осколка, испытал противное тянущее ощущение, сменившееся острой болью. Так, кровь пошла; я мазнул большим пальцем по стеклу и произнес связывание. Встав напротив смывателя, я бросил осколок на пол, сосредоточился и топнул по нему ногой, раздробив стекло подошвой.

Меня пронзило холодом, подобного которому я никогда прежде не испытывал. Не обычным холодом, от которого мерзнут кожа и конечности в зимний день. Холод сотряс мое тело, точно удар грома. Я ощутил его на языке, в легких, в печени.

Однако я добился, чего хотел. Стекло удвоенной прочности, из которого был изготовлен смыватель, покрылось паутинкой трещин, я зажмурился — и оно лопнуло. Пятьсот галлонов воды огромным кулаком ударили меня в грудь, отшвырнули на шаг и промочили насквозь. И я бросился вперед, лавируя меж столов.

Как ни проворен я был, я все же оказался недостаточно проворен. В углу мастерской ослепительно полыхнуло оранжевым: туман начал воспламеняться, выбрасывая вверх странные, угловатые языки багрового пламени. Пламя разогреет оставшуюся смолу, она закипит еще активнее… Больше тумана — больше огня — больше жара…

Я бежал, а пламя ширилось. Оно распространялось по двум рукавам, которыми костная смола стекала в стоки. Языки огня взметывались вверх с ужасающей свирепостью, образуя две огненных завесы, надежно отгородивших дальний угол мастерской. Пламя было уже с меня ростом, и все росло и росло.

Фела выбралась из-за верстака и побежала вдоль стены в сторону одного из отверстий в полу. Поскольку костная смола стекала в решетку, у самой стены образовался проход, свободный от пламени и тумана. Фела уже готова была проскользнуть в него, как вдруг черный туман повалил из-под самой решетки. Девушка коротко, испуганно вскрикнула и отшатнулась. Туман вспыхивал, поднимаясь вверх, окутывая все вокруг клубящимся морем огня.

Я наконец миновал последний стол. Не останавливаясь, я задержал дыхание, зажмурился и перемахнул через туман, не желая, чтобы жуткая едучая субстанция попала мне на ноги. Руки и лицо мне опалило жаром, но мокрая одежда спасла меня от огня и ожогов.

Поскольку глаза у меня были зажмурены, приземлился я неудачно, ушибившись бедром о каменный угол стола. Не обращая внимания на боль, я кинулся к Феле.

Она отступала от огня в сторону внешней стены мастерской. Теперь она смотрела на меня, вскинув руки, словно пыталась защититься.

— Опусти руки! — крикнул я, подбегая к ней и обеими руками разворачивая мокрый насквозь плащ. Не знаю, услышала ли меня Фела за ревом пламени, но, как бы то ни было, она меня поняла. Она опустила руки и шагнула навстречу плащу.

На последних шагах я оглянулся назад и обнаружил, что пламя разрастается еще стремительней, чем я ожидал. Туман стелился по полу слоем в фут глубиной, черный, как смола. Пламя было таким высоким, что я даже не мог заглянуть на ту сторону, не говоря уж о том, чтобы хотя бы прикинуть, насколько широка огненная стена.

Прежде чем закутать Фелу плащом, я приподнял его повыше, так, чтобы полностью спрятать ее голову.

— Я тебя понесу! — крикнул я, заматывая ее в плащ. — А то у тебя ноги сгорят, если ты попытаешься пройти сквозь огонь!

Она что-то ответила, но слои мокрой ткани заглушили ее голос, и я все равно бы ничего не разобрал за ревом пламени.

Я вскинул ее — не на руках, перед собой, как какой-нибудь сказочный Прекрасный Принц, а на плечо, как мешок картошки. Ее бедро сильно уперлось мне в плечо, и я бросился в огонь. В грудь ударил жар, я вскинул свободную руку, чтобы защитить лицо, молясь, чтобы мокрые штаны хотя бы отчасти спасли мои ноги от едкого, жгучего тумана.

Непосредственно перед тем как войти в пламя, я набрал полную грудь воздуха, но воздух оказался острым и кислым. Я рефлекторно закашлялся и снова глотнул обжигающего воздуха, входя в огонь. Я почувствовал резкий холод тумана в районе щиколоток, а потом меня окутало пламенем. Я бежал, кашляя, задыхаясь, вновь и вновь глотая ядовитый воздух. Голова кружилась, во рту появился аммиачный привкус. Какая-то отстраненная, рациональная часть моего сознания подумала: «Ну правильно, чтобы оно было летучим».

И все.

Когда я очнулся, первым делом в голову мне пришло совсем не то, что вы могли бы подумать. Но, с другой стороны, не так уж это и удивительно, если вы вспомните себя в молодости.

— Сколько времени?! — вскинулся я.

— Первый колокол после полудня, — ответил женский голос. — Только не вздумай вставать!

Я бессильно рухнул на кровать. Час назад я должен был встретиться с Денной в «Эолиане»…

Глубоко несчастный, с кислым, тянущим ощущением под ложечкой, я огляделся по сторонам. Отчетливый антисептический привкус воздуха говорил о том, что я где-то в медике. Койка говорила о том же: достаточно удобная, чтобы на ней спать, но не настолько удобная, чтобы на ней захотелось разлеживаться.

Повернув голову, я увидел знакомые ярко-зеленые глаза, обрамленные коротко стриженными светлыми волосами.

— А-а! — я успокоился и опустил голову на подушку. — Привет, Мола!

Мола стояла у одного из высоких столов, тянущихся вдоль стен палаты. Традиционная темная одежда работающих в медике заставляла ее бледное лицо казаться еще бледнее.

— Привет, Квоут, — ответила она, не переставая заполнять отчет о ходе лечения.

— Я слышал, тебя наконец повысили до эль-те? — сказал я. — Поздравляю! Все знают, что ты уже давно этого заслуживала.

Она подняла глаза, бледные губы слегка растянулись в улыбке:

— Я смотрю, твоим золотым устам пламя не повредило. — Она положила перо. — А в остальном ты как себя чувствуешь?

— Ну, ноги не болят, но онемели, так что, по-видимому, я их обжег, но вы с этим уже что-то сделали. — Я приподнял покрывало, заглянул под него, потом аккуратно опустил его на место.

— Ну, и кроме того, я чувствую себя совершенно раздетым.

Тут я ощутил прилив паники:

— А Фела как? С ней все в порядке?

Мола серьезно кивнула и подошла поближе к кровати.

— У нее пара ушибов, после того как ты ее уронил, и лодыжки слегка обожжены. Однако она отделалась куда легче твоего.

— А все остальные, кто был в фактной?

— На удивление хорошо, с учетом обстоятельств. Несколько термических и химических ожогов. Один случай отравления металлом, но не особо серьезный. Обычно при пожаре наибольший вред причиняет дым, но от той штуки, что там у вас горела, дыма, похоже, не было.

— Там было нечто вроде паров аммиака. — Я сделал на пробу несколько глубоких вдохов. — Однако легкие у меня, похоже, не обожжены, — с облегчением сообщил я. — Я успел сделать примерно три вдоха, прежде чем потерял сознание.

Тут в дверь постучали, и в щель просунулась голова Сима.

— Ты там не голый?

— В целом голый, — сказал я. — Но все опасные части прикрыты.

Вслед за Симом вошел Вилем. Ему явно было не по себе.

— Ну, ты уже не такой красный, как был, — сказал он. — Думаю, это хороший знак.

— Ноги у него поболят некоторое время, но до свадьбы заживет, — сказала Мола.

— Я тебе другую одежду принес, — радостно сообщил Сим. — А то та, в которой ты был, вся сгорела.

— Надеюсь, ты сумел выбрать что-то подходящее из моего обширного гардероба? — сухо поинтересовался я, чтобы скрыть свое смущение.

Сим только плечами пожал:

— Башмаков твоих так и не нашли, но другую пару у тебя в номере я отыскать не сумел.

— У меня нет другой пары, — ответил я, забирая у Сима вещи. — Ничего. Похожу босиком, не впервой.

Итак, это небольшое приключение не причинило серьезного вреда моему здоровью. Однако же прямо сейчас у меня болело все тело, с ног до головы. Руки и шея у меня обгорели, а на щиколотках остались небольшие химические ожоги после того, как мне пришлось идти вброд через огненный туман.

И все-таки, невзирая на все это, я, хромая, преодолел три мили до Имре, надеясь, вопреки всему, что Денна меня все еще ждет.

Пока я брел через двор ко входу в «Эолиан», Деох задумчиво меня изучал. Он подчеркнуто смерил меня взглядом.

— Господи, парень, ну и видок у тебя! Будто с лошади упал. А башмаки ты куда подевал?

— И тебе тоже доброе утро! — ядовито ответил я.

— Добрый день уже! — поправил Деох, многозначительно взглянув на солнце. Я начал было протискиваться мимо него, но он вскинул руку, остановив меня.

— Увы, она уже ушла.

— Ах, ч-черн… гори оно все огнем!

Я сник. Я так устал, что у меня не было сил даже выругаться по-настоящему.

Деох скроил сочувственную мину.

— Она про тебя расспрашивала, — сказал он мне в утешение. — И ждала довольно долго, почти целый час. Я еще никогда не видел, чтобы она так долго просидела на одном месте.

— Она ушла с кем-нибудь, да?

Деох опустил глаза, глядя на свои руки, игравшие с медным пенни, катавшие его туда-сюда по костяшкам.

— Ну, вообще-то она не из тех девушек, которые подолгу остаются одни… — Он взглянул на меня сочувственно. — Нескольких она отшила, но в конце концов ушла с каким-то. Я не думаю, что она и в самом деле с ним, если ты понимаешь, о чем я. Она искала покровителя, а этот как раз был подходящего сорта. Беловолосый, богатый, ну, знаешь таких.

Я вздохнул.

— Если ты ее вдруг увидишь, не мог бы ты ей передать… — Я запнулся, пытаясь придумать, как бы описать то, что произошло. — Ты не знаешь, как сказать «задержался в силу неотвратимых обстоятельств», только попоэтичнее?

— Пожалуй, знаю. И вдобавок еще опишу ей твой несчастный вид и босые ноги. Заложу надежный фундамент для будущих униженных оправданий.

Я поневоле улыбнулся:

— Спасибо!

— Хочешь, выпивкой угощу? — предложил он. — Для меня рановато, но ради друга я всегда могу сделать исключение.

Я покачал головой:

— Мне возвращаться надо. У меня еще дела.

Я дохромал до Анкера и обнаружил, что общий зал гудит: взбудораженная толпа обсуждала пожар в фактной. Не желая отвечать на расспросы, я пробрался за дальний столик в углу и попросил одну из служанок принести мне миску супа и хлеба.

Пока я ел, мой острый слух, привычный подслушивать, выхватывал из разговора куски историй, которые рассказывали люди. И только теперь, услышав об этом от других, я осознал, что именно совершил.

Я привык, чтобы обо мне говорили. Я уже упоминал, что сам нарочно выстраивал себе репутацию. Но это было другое дело: это случилось взаправду! Люди уже вышивали историю дополнительными подробностями и путались в деталях, однако суть оставалась прежней. Я спас Фелу, кинулся в огонь и вынес ее в безопасное место. Прямо как сказочный Прекрасный Принц.

Я впервые вкусил, каково это — быть героем. И мне это очень понравилось.

Глава 67

Дело в руках

Пообедав у Анкера, я решил вернуться в фактную и посмотреть, сильно ли она пострадала. Судя по подслушанным мною историям, пожар удалось ликвидировать сравнительно быстро. Если это правда, я, возможно, даже сумею закончить работу над голубыми излучателями. Ну а если нет, хоть плащ пропавший поищу.

Как это ни удивительно, большая часть фактной не пострадала вовсе. Но северо-восточный угол мастерской был практически уничтожен. Осталась лишь россыпь битого камня, стекла и пепла. Яркие пятна меди и серебра растеклись по треснутым столам и полу в тех местах, где разные металлы расплавились от жара.

Куда более пугающим, чем сами разрушения, оказалось то, что в мастерской не было ни души. Я еще ни разу не видел, чтобы в мастерской было пусто. Я постучался в кабинет Килвина, заглянул внутрь. Никого. Ну да, логично. Килвина нет, вот и некому уборку организовать.

На то чтобы доделать излучатели, потребовалось на несколько часов больше, чем я рассчитывал. Травмы мешали сосредоточиться, а с перевязанным большим пальцем рука сделалась немного неловкой. Как и почти всюду в артефакции, для этой работы требовалось две искусных руки. И даже такое мелкое неудобство, как забинтованный палец, создавало серьезные препятствия.

Однако мне все-таки удалось доделать излучатели безо всяких неприятных происшествий. Я как раз собирался их испытать, когда в коридоре послышались шаги Килвина. Тот бранился по-сиарски. Оглянувшись через плечо, я успел увидеть, как он входит в свой кабинет в сопровождении одного из гиллеров магистра Арвила.

Я закрыл вытяжной шкаф и направился к кабинету Килвина, внимательно глядя под ноги, чтобы не поранить босую подошву. В окно мне было видно, что Килвин размахивает руками, точно крестьянин, гоняющий ворон. Руки у него были обмотаны белыми бинтами чуть ли не по самые локти.

— Хватит! — сказал он. — Я и сам вылечусь!

Гиллер поймал Килвина за руку и принялся поправлять повязки. Килвин отобрал у него свои руки и поднял их повыше, так, чтобы тот не смог дотянуться.

— Лхинсатва! Я сказал «хватит», значит, хватит!

Тот что-то ответил так тихо, что я не расслышал, но Килвин снова замотал головой:

— Нет! И хватит с меня ваших зелий! Я и так слишком долго спал.

Килвин жестом позвал меня в кабинет:

— Э-лир Квоут! Мне надо с вами побеседовать.

Не зная, чего ожидать, я вошел в кабинет. Килвин бросил на меня угрюмый взгляд.

— Взгляните-ка, что я нашел после того, как пожар был потушен! — сказал он, указывая на ком черной ткани на своем рабочем столе. Килвин аккуратно приподнял ткань за уголок забинтованными пальцами, и я опознал обугленные останки своего плаща. Килвин резко встряхнул их, и наружу вывалилась моя ручная лампа, которая неуклюже упала на бок и покатилась по столу.

— Мы ведь с вами говорили о вашей воровской лампе не далее, как два дня назад! И вот сегодня я обнаруживаю ее валяющейся там, где любая сомнительная личность могла ее присвоить!

Он, насупясь, уставился на меня:

— Что вы можете сказать в свое оправдание?

Я разинул рот:

— Простите, магистр Килвин! Я… Меня же унесли…

Он, все так же хмурясь, бросил взгляд на мои ноги:

— А почему вы необуты? Даже э-лиру должно бы хватить ума на то, чтобы не расхаживать босиком в подобном месте! В последнее время вы ведете себя чересчур неосмотрительно. Я огорчен.

Я принялся было лихорадочно подыскивать оправдания, но тут угрюмое лицо Килвина внезапно расплылось в улыбке.

— Да что вы, что вы, я просто пошутил! — мягко сказал он. — Я вам очень благодарен за то, что вы сегодня спасли из огня ре-лара Фелу.

Он протянул было руку, чтобы похлопать меня по плечу, но вспомнил про повязки и передумал.

Я весь обмяк от облегчения. Взял в руки свою лампу, повертел ее. От огня она, похоже, не пострадала, и костная смола ее тоже не разъела.

Килвин достал небольшой мешочек и выложил его на стол.

— Все это тоже было у вас в плаще, — сказал он. — Очень много всего. Ваши карманы набиты, как мешок лудильщика.

— Я смотрю, вы в хорошем настроении, магистр Килвин, — осторожно заметил я. Интересно, что за обезболивающее дали ему в медике?

— Ну да! — жизнерадостно ответил он. — Знаете поговорку: «Чан ваэн эдан котэ»?

Я попытался было разобрать ее:

— «Семь лет»… А что значит «котэ»?

— «Раз в семь лет жди беды», — сказал он. — Поговорка старинная и в целом верная. И так уже два года лишних прошло.

Он указал забинтованной рукой на разгром в мастерской.

— И теперь, когда беда случилась, она оказалась довольно умеренной. Лампы мои не пострадали. Никто не погиб. А из всех мелких травм самыми серьезными оказались мои, как тому и следует быть.

Я бросил взгляд на его повязки. У меня засосало под ложечкой при мысли о том, что с искусными руками артефактора что-то могло случиться.

— Вы как, вообще? — осторожно спросил я.

— Ожоги второй степени, — сообщил Килвин, и отмахнулся от моего озабоченного возгласа прежде, чем я успел открыть рот. — Всего лишь волдыри. Больно, конечно, но руки не обгорели, и долговременная утрата подвижности мне не грозит.

Он недовольно фыркнул.

— И тем не менее работать в ближайшие три оборота мне будет очень и очень непросто.

— Если вам нужны всего лишь руки, магистр Килвин, я мог бы вам их одолжить.

Он уважительно кивнул в ответ:

— Это щедрое предложение, э-лир. Если бы дело было только в руках, я бы согласился. Но моя работа во многом связана с сигалдри того уровня, с которым э-лиру сталкиваться было бы… — он остановился, тщательно подбирая следующее слово, — неразумно.

— Ну, так повысьте меня до ре-лара, магистр Килвин, — с улыбкой ответил я. — Чтобы я мог лучше вам служить.

Он гулко хохотнул:

— Может, и повышу. Если вы будете работать так же хорошо, как и прежде.

Я предпочел сменить тему, чтобы не испытывать удачу сверх меры:

— А что было не так с баком-то?

— Переохладили, — сказал Килвин. — Металл был всего лишь внешним корпусом, защищающим стеклянную емкость внутри и поддерживающим пониженную температуру. Подозреваю, что сигалдри бака была нарушена, так что температура все понижалась и понижалась. И когда реагент замерз…

Я кивнул — я наконец-то все понял:

— Внутренняя емкость лопнула. Как замороженная бутылка пива. А потом реагент разъел металл внешнего бака.

Килвин кивнул.

— На данный момент Джаксим в большой у меня немилости, — сурово сообщил он. — Он говорил мне, что вы ставили ему это на вид.

— Я был уверен, что все здание сгорит дотла, — сказал я. — Просто не представляю, как вам удалось так легко все потушить.

— Легко? — переспросил он, слегка насмешливо. — Что быстро — это да. Но я не знал, что это было так уж легко.

— Но как же вам это удалось?

Он улыбнулся мне:

— Хороший вопрос. Ну а вы как думаете?

— Ну, я слышал, как один студент рассказывал, будто вы выбежали из своего кабинета и назвали имя огня, прямо как Таборлин Великий. Вы сказали: «Огонь, успокойся!» — и огонь повиновался вам.

Килвин расхохотался.

— Эта история мне нравится! — сказал он, широко ухмыляясь в бороду. — Но у меня есть к вам вопрос. Как вы прошли через огонь? Это вещество дает очень жаркое пламя. Как вам удалось не обжечься?

— Я облился из смывателя, магистр Килвин.

Вид у Килвина сделался задумчивый.

— Джаксим видел, как вы прыгнули в огонь всего через несколько секунд после того, как разлился реагент. Облиться из смывателя — это быстро, но не настолько.

— Увы, магистр Килвин, я его разбил. Мне казалось, что это единственный выход.

Килвин сощурился, глядя в окно кабинета, нахмурился, вышел, прошел на другой конец мастерской, к разбитому смывателю. Он опустился на колени и поднял забинтованными пальцами зазубренный осколок стекла:

— Э-лир Квоут, ради всего святого, как вам удалось разбить мой смыватель? — Его голос звучал так озадаченно, что я не выдержал и рассмеялся.

— Ну, магистр Килвин, если верить студентам, я раздробил его одним ударом своей могучей длани!

Килвин снова ухмыльнулся:

— Эта история мне тоже нравится, однако я в нее не верю.

— Более надежные источники утверждают, будто я воспользовался железным прутком с ближайшего стола.

Килвин покачал головой:

— Вы славный юноша, однако это стекло удвоенной прочности я изготовил своими руками. Даже здоровяк Каммар с кузнечным молотом не сумел бы его разбить. — Он выпустил осколок из рук и поднялся на ноги. — Пусть другие люди рассказывают, что хотят, но между собой давайте все-таки поделимся тайнами.

— Да нет тут никакой особой тайны, — сознался я. — Я же знаю руны для стекла удвоенной прочности. А что я могу создать, то могу и разрушить.

— Но откуда вы взяли источник? — спросил Килвин. — У вас же не было ничего под рукой, и взять было неоткуда за такой короткий промежуток…

Я показал забинтованный палец.

— Кровь? — он, похоже, удивился. — Использовать жар собственной крови — это довольно опрометчиво, э-лир Квоут. А как же лихорадка связывателя? А что, если бы у вас случился шок от переохлаждения?

— Ну, магистр Килвин, у меня особого выбора не было, — сказал я.

Килвин задумчиво кивнул.

— Весьма впечатляюще: расторгнуть то, что создано мной, с помощью одной только крови!

Он хотел было огладить бороду, обнаружил, что бинты мешают, и раздраженно нахмурился.

— Ну а вы, магистр Килвин? Как вам удалось остановить пожар?

— Увы, без помощи имени огня, — признался он. — Будь тут Элодин, все было бы куда проще. Но, поскольку имя огня мне не известно, пришлось обойтись своими собственными средствами.

Я осторожно взглянул на него: может, он опять шутит? Килвин имел обыкновение шутить с каменным лицом, так что временами определить бывало трудно.

— А Элодин знает имя огня?

Килвин кивнул.

— Кроме него, это имя в университете знают еще один или два человека, но Элодин владеет им лучше всех.

— Имя огня… — медленно повторил я. — И что, эти люди могли бы произнести это имя, и огонь подчинился бы им, как у Таборлина Великого?

Килвин снова кивнул.

— Но это же просто сказки! — возразил я.

Он взглянул на меня насмешливо:

— Ну а откуда эти сказки взялись? Как, по-вашему, а, э-лир Квоут? У каждой сказки есть глубокие корни где-то в реальном мире.

— Но что же это за имя? Как оно действует?

Килвин немного поколебался, потом пожал своими широкими плечами:

— Трудно объяснить на этом языке. На любом языке. Спросите Элодина — это он имеет обыкновение изучать такие вещи.

Я на собственном опыте знал, как много проку от Элодина.

— Ну, так и как же вы сумели остановить пожар?

— Никакой особой тайны тут нет, — ответил он. — Я был готов к подобному происшествию и держал у себя в кабинете небольшой пузырек этого вещества. Я использовал его как связь и вытянул теплоту из пролитого. Реагент остыл и перестал кипеть, а оставшийся туман быстро выгорел. Львиная доля реагента ушла в стоки, а тем временем Джаксим и прочие рассыпали известь и песок, чтобы справиться с тем, что осталось.

— Да не может быть! — сказал я. — Тут же была настоящая печка. Не могли вы отвести так много таумов теплоты. Куда бы вы ее дели?

— У меня стоял свободный жаропоглотитель как раз на этот случай. Пожар — как раз простейшая из неприятностей, к которым я готовился.

Я отмахнулся от этого объяснения:

— Все равно, не может такого быть! Там же было, наверное…

Я попытался вычислить, какое количество теплоты ему пришлось бы отвести, но сбился, не зная, с чего начинать.

— По моим прикидкам, порядка восьмисот пятидесяти миллионов таумов, — сказал Килвин. — Но для того чтобы узнать точнее, придется проверить ловушку.

У меня язык отнялся:

— Но… как?!

— Быстро! — он сделал многозначительный жест забинтованными руками. — Но не легко.

Глава 68

Прямо сквозь огонь

В следующий день я вступил босым, без плаща, погруженный в мрачные думы о своей жизни. Новизна роли героя быстро выветрилась в свете моего нынешнего положения. У меня остался один комплект драной одежды. Ожоги у меня были несерьезные, но непрерывно болели. Денег на обезболивающие у меня не было, на новую одежду — тоже. Я грыз горькую ивовую кору, и на душе у меня тоже было горько.

Нищета висела у меня на шее тяжелым камнем. Никогда еще я не осознавал настолько отчетливо всей пропасти между мной и остальными студентами. У любого, кто учился в универе, была страховка на случай падения. Родители Сима были атуранскими аристократами. Вил происходил из богатой купеческой семьи в Шальде. И если у них что-то шло не так, они могли занять денег, пользуясь положением своей семьи, или написать домой.

А я себе не мог позволить даже башмаки купить. И рубашка у меня осталась всего одна. И как я могу надеяться проучиться в университете все те годы, что потребуются мне, чтобы сделаться полноправным арканистом? И как я могу надеяться достичь более высокого ранга, не имея доступа в архивы?

К полудню я довел себя до такого угрюмого настроения, что за обедом огрызнулся на Сима, и мы устроили скандал, словно старые супруги. Вилем не вмешивался и из осторожности не поднимал глаз от своей тарелки. Наконец они, откровенно пытаясь меня развеселить, пригласили меня пойти завтра вечером на тот берег на «Три пенни за желание». Я согласился: мне говорили, что актеры ставят пьесу Фелтеми в изначальном виде, а не в одной из этих урезанных версий. Она как раз соответствовала моему настроению: черный юмор, трагизм и предательство.

После обеда я узнал, что Килвин уже распродал половину моих излучателей. Поскольку это должны были быть последние голубые излучатели, и новых некоторое время не будет, цена оказалась довольно высокой, и на мою долю пришлось чуть больше полутора талантов. Я подозревал, что Килвин нарочно чуть задрал цену, и это уязвило мою гордость, однако я был не в том положении, чтобы смотреть в зубы дареному коню.

Впрочем, даже это моего настроения не улучшило. Ну вот, теперь я мог купить себе башмаки и поношенный плащ. Если я буду вкалывать как собака до конца четверти, я, возможно, наскребу денег достаточно, чтобы вернуть проценты Деви и оплатить учебу. Но эта мысль меня не радовала. Я более чем когда-либо сознавал, насколько шатко мое положение. Я пребывал на волосок от катастрофы.

Настроение мое скатывалось все ниже и ниже. Я прогулял симпатию для продолжающих, чтобы сходить на тот берег, в Имре. Мысль о том, чтобы повидать Денну, была единственным, что могло хоть чуть-чуть меня порадовать. И мне же еще нужно было ей объяснить, почему я пропустил уговоренный обед.

По дороге в «Эолиан» я купил себе пару невысоких башмаков, удобных для ходьбы и достаточно теплых, с учетом надвигающейся зимы. В результате мой кошелек снова почти опустел. Выходя от сапожника, я угрюмо пересчитал монеты: три йоты один драб. Да у меня бывало больше денег, когда я жил на улицах Тарбеана!

— Ты сегодня вовремя, — сказал Деох, когда я подходил к «Эолиану». Тебя тут ждут!

Я поневоле расплылся в дурацкой улыбке, хлопнул его по плечу и вошел.

Но вместо Денны я увидел Фелу, в одиночестве сидящую за столом. Станхион стоял рядом и болтал с нею. Увидев меня, он махнул мне рукой и отправился на свой привычный табурет у стойки. Проходя мимо, он дружески похлопал меня по плечу.

Увидев меня, Фела вскочила и бросилась ко мне. На миг я подумал было, что она сейчас кинется ко мне в объятия, как будто мы встретившиеся вновь влюбленные в ходульной атуранской трагедии. Но она остановилась, немного не добежав, взмахнув своими черными волосами. Она была так же очаровательна, как всегда, но на высокой скуле у нее багровел здоровенный синяк.

— О нет! — воскликнул я, машинально вскидывая руку к своей скуле. — Это что, я тебя так уронил? Прости, пожалуйста!

Она недоверчиво уставилась на меня, потом расхохоталась:

— Это ты извиняешься за то, что вынес меня из огненного ада?

— Нет, только за то, что упал и уронил тебя. Это вышло чисто по глупости. Я забыл задержать дыхание и надышался дурным воздухом. А больше ты нигде не пострадала?

— Ну, другие места я тебе на людях показать не могу, — сказала она, слегка поморщившись, и передернула бедрами — надо сказать, это меня сильно отвлекло от темы.

— Ну, надеюсь, ничего серьезного?

Она скроила свирепую мину:

— Ну, знаешь ли! Я рассчитываю, что в следующий раз ты будешь поаккуратнее. Когда девушке спасают жизнь, она все-таки ожидает более любезного обращения.

— И то верно, — сказал я, успокаиваясь. — Будем считать, что это был пробный старт.

На миг между нами воцарилась тишина, и улыбка Фелы немного потускнела. Она было потянулась ко мне, потом замялась и уронила руку.

— Нет, Квоут, серьезно, я… Это был самый страшный момент в моей жизни. Всюду огонь, и… — Она потупилась и заморгала. — Я знала, что вот-вот погибну. Нет, правда, я все понимала. И стояла, как… как кролик какой-нибудь! — Она подняла голову, сморгнула слезы и снова просияла улыбкой, такой же ослепительной, как всегда. — И тут вдруг ты, прямо сквозь огонь! Это было самое потрясающее, что я видела в своей жизни. Это было, как… Ты когда-нибудь «Деонику» смотрел?

Я кивнул и улыбнулся.

— Это было, как будто Тарсус вырвался из ада! Ты прошел сквозь пламя, и я поняла, что все будет в порядке.

Она сделала полшага в мою сторону и коснулась моей руки. Я чувствовал тепло ее ладони сквозь рубашку.

— Я вот-вот должна была погибнуть… — Она осеклась, смутилась. — Ой, ну вот, я повторяюсь.

Я покачал головой:

— Неправда. Я же тебя видел. Ты искала выход.

— Нет. Я просто стояла столбом. Совсем как те глупые девчонки в сказках, которые читала мне маменька. Я их всегда терпеть не могла. Я спрашивала: «Ну почему она не вытолкнула ведьму в окно? Почему не подсыпала людоеду яду?»

Фела снова опустила голову, и ее волосы упали, закрывая лицо. Ее голос звучал все тише, тише, пока не превратился в шепот:

— «Почему она просто сидит и ждет, пока ее спасут? Почему бы ей не спастись самой?»

Я положил свою руку поверх ее руки, надеясь, что этот жест ее успокоит. И тут я кое-что заметил. Рука у Фелы не была тонкой и хрупкой, как я ожидал. Это была сильная, мозолистая рука скульптора, привычная к многочасовым трудам с молотком и резцом.

— Рука-то у тебя не девичья, — сказал я.

Она вскинула голову, посмотрела на меня, глаза у нее блестели от набежавших слез. Издала удивленный смешок, наполовину похожий на всхлип.

— У меня… что?

Я зарделся от смущения, сообразив, что я только что ляпнул, однако продолжал:

— Это не ручка какой-нибудь изнеженной принцессы, которая только и знает, что плести кружева и ждать принца, который ее спасет. Это рука женщины, которая сплетет веревку из собственных волос и спустится по ней, чтобы вырваться на волю, или убьет людоеда, когда тот уснет.

Я посмотрел ей в глаза.

— Это рука женщины, которая могла бы и сама выбраться из огня, если бы я не подоспел. Может, она и обожглась бы, но сумела бы спастись.

Я поднес ее руку к губам и поцеловал. Это выглядело сейчас наиболее уместным.

— Но все равно, я рад, что оказался рядом и сумел помочь.

Я улыбнулся.

— Так что, говоришь, как Тарсус?

Она вновь ослепила меня своей улыбкой:

— Как Тарсус, Прекрасный Принц и Орен Велсайтер в одном лице! — со смехом ответила она и стиснула мою руку. — Иди-ка взгляни. Я тебе кое-что приготовила.

Фела отвела меня к столику, за которым сидела, и протянула матерчатый сверток.

— Я спросила у Вила с Симом, что бы такое тебе подарить, и мне показалось, что это будет кстати…

Она умолкла и вдруг застеснялась.

Это был плащ. Цвета темно-зеленой листвы, из хорошей ткани, отличного покроя. Эту вещь явно не у старьевщика купили. Сам я себе такую одежду позволить никогда бы не смог.

— Я велела портному сделать много-много кармашков, — нервно сказала она. — Вил с Симом оба упомянули о том, что это важно.

— Какая прелесть! — сказал я.

Она снова просияла улыбкой.

— Мерок я не знала, пришлось заказывать наугад, — созналась она. — Давай поглядим, впору ли он тебе.

Она взяла у меня плащ, подступила вплотную и накинула его мне на плечи. Ее руки обвили меня чем-то очень похожим на объятия.

Я застыл, выражаясь словами Фелы, как кролик какой-то. Она была так близко, что я чувствовал ее тепло, а когда она нагнулась, чтобы поправить плащ у меня на плечах, одна из ее грудей задела мою руку. Я застыл неподвижно, словно статуя. Через плечо Фелы я видел, как ухмыляется Деох, глядя на нас через зал, со своего места у дверей.

Фела отступила назад, смерила меня критическим взглядом, снова подступила и поправила застежку на груди.

— Тебе идет, — сказала она. — Этот цвет подчеркивает цвет твоих глаз. Не то чтобы они в этом нуждались. Я за весь сегодняшний день не видела ничего зеленее. Будто кусочек весны.

Когда Фела отступила, чтобы полюбоваться своими трудами, я заметил знакомую фигурку, которая выскользнула из «Эолиана» через входную дверь. Денна! Я лишь мельком увидел ее профиль, однако узнал ее так же уверенно, как узнал бы собственные руки. Что она увидела, какие выводы сделала — об этом я мог только догадываться.

Первым моим порывом было броситься следом за ней. Объяснить, отчего я не пришел на свидание два дня тому назад. Извиниться. Дать понять, что женщина, которая только что меня обнимала, просто сделала мне подарок, ничего такого.

Фела расправила плащ у меня на плече и посмотрела на меня глазами, которые только что блестели от накипающих слез.

— Сидит идеально, — сказал я, взяв ткань двумя пальцами и отвернув ее в сторону. — Я, право, такого не достоин, и зря ты это, но все равно, спасибо тебе большое.

— Я хотела тебе показать, как я тобой дорожу. — Она снова коснулась моей руки. — Это все ерунда, на самом деле. Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится. Все, что угодно. Ты только скажи… — Она запнулась и посмотрела на меня вопросительно: — С тобой все в порядке?

Я бросил взгляд в сторону дверей. Денны уже нигде видно не было. Теперь ее не догонишь…

— Все нормально, — соврал я.

Фела угостила меня выпивкой, и мы некоторое время болтали о том о сем. Я с изумлением узнал, что она последние несколько месяцев работает с Элодином. Она кое-что для него ваяла, а он за это время от времени пытался ее чему-то учить. Фела закатила глаза. Он будил ее среди ночи и водил в заброшенный карьер к северу от города. Набивал ей туфли мокрой глиной и заставлял целый день так ходить. Он даже… — но тут она покраснела, потрясла головой и дальше рассказывать не стала. Мне было любопытно, но не хотелось ее смущать, и потому я не стал расспрашивать дальше. Мы сошлись на том, что Элодин полусумасшедший, а то и вовсе сумасшедший.

Все это время я сидел лицом к дверям, тщетно надеясь, что Денна вдруг вернется и я сумею ей объяснить, что к чему.

В конце концов, Фела пошла обратно в универ, на абстрактную математику. А я остался в «Эолиане», допивая свой бокал и стараясь не думать о том, как помириться с Денной. Я бы сейчас с удовольствием напился в зюзю, но на это у меня не было денег. Поэтому, когда начало садиться солнце, я медленно, прихрамывая, поплелся к себе на тот берег.

Только собравшись в свою очередную прогулку по крышам главного здания, я сообразил, что вытекает из того, что сказал мне Килвин. Если большая часть костной смолы ушла в канализацию…

Аури! Она ведь живет в подземельях под универом! Я со всех ног ринулся в медику, невзирая на то что ноги у меня болели. На полпути туда мне повезло: я повстречал идущую через двор Молу. Я закричал и замахал руками, чтобы привлечь ее внимание.

Мола встретила меня подозрительным взглядом:

— Ты мне что, никак серенады петь собрался?

Я застенчиво спрятал лютню за спину и замотал головой.

— Мне нужна помощь, — сказал я. — У меня есть знакомая, она, возможно, ранена…

Мола устало вздохнула:

— Тебе следует…

— Обратиться за помощью в медику я не могу.

Я позволил себе показать тревогу, которую испытывал.

— Ну пожалуйста, Мола! Это займет не больше получаса, честное слово. Только идти надо прямо сейчас. Я боюсь, что я уже опоздал.

Что-то в моем тоне убедило ее.

— А что с ней такое, с твоей знакомой?

— Возможно, ожоги, возможно, кислота, возможно, дым. Как у тех, кто пострадал от вчерашнего пожара в фактной. Возможно, даже хуже.

Мола устремилась вперед:

— Я схожу к себе в комнату за сумкой!

— Я подожду тут, если можно. — Я сел на ближайшую скамейку. — А то я тебя только задержу.

Я сидел, стараясь не обращать внимания на свои многочисленные ожоги и ушибы. Когда Мола вернулась, я повел ее к юго-западной стороне главного здания, туда, где возвышались три декоративных трубы.

— Вот, по ним можно забраться на крышу.

Она взглянула на меня с любопытством, но, видимо, предпочла пока оставить вопросы при себе.

Я принялся медленно взбираться по трубе, используя каменные выступы как ступеньки. Это был один из самых легких путей на крышу главного здания. Выбрал я его отчасти потому, что не был уверен, хорошо ли лазит Мола, отчасти же потому, что и сам я был не в лучшей форме из-за ожогов.

Мола залезла на крышу следом за мной. На ней по-прежнему была ее черная форма из медики, а сверху она накинула серый плащ, который прихватила из комнаты. Я пошел кружным путем, выбирая наиболее безопасные крыши. Ночь была безоблачная, узкий месяц озарял нам путь.

— Если бы я не знала, что такого быть не может, — сказала Мола, обходя высокую кирпичную трубу, — я бы подумала, что ты заманиваешь меня куда-то в укромный уголок с дурными намерениями.

— А с чего ты решила, что это не так? — шутливо поинтересовался я.

— Ну, ты не тот человек, — сказала Мола. — А потом, ты же еле ходишь. Если ты попытаешься сделать что-нибудь этакое, я просто столкну тебя с крыши.

— Не надо щадить мои чувства! — хохотнул я. — Даже если бы я и не был полукалекой, ты все равно бы запросто могла сбросить меня с крыши.

Я слегка споткнулся о незамеченный выступ, и едва не упал: мое пострадавшее тело реагировало не так проворно, как обычно. Я сел на какую-то приступку и немного выждал, пока не прошло мимолетное головокружение.

— Ты в порядке? — спросила Мола.

— Может быть, и нет. — Я поднялся на ноги. — Нам уже недалеко, это вон за той крышей, — сказал я. — Ты, пожалуй, лучше подожди пока тут и посиди тихо. На всякий случай.

Я вышел на карниз и посмотрел на зеленые изгороди и яблоню внизу. Света в окнах не было.

— Аури! — негромко окликнул я. — Аури, ты здесь?

Я ждал, с каждой секундой нервничая все сильнее.

— Ты не ранена?

Тишина. Я принялся браниться сквозь зубы.

Мола скрестила руки на груди:

— Ну ладно, по-моему, я уже достаточно долго ждала. Может, все-таки объяснишь, что к чему?

— Идем, я все объясню.

Я принялся осторожно спускаться по яблоне. Обойдя зеленую изгородь, я подошел к железной решетке. Оттуда тянуло аммиачной вонью костной смолы, слабо, но отчетливо. Я потянул за решетку, она приподнялась на несколько дюймов, потом за что-то зацепилась.

— Несколько месяцев назад я познакомился с одной девушкой, — сказал я, нервно шаря за решеткой. — Она живет тут, внизу. Я боюсь, что она могла пострадать. Из фактной в стоки ушло довольно много того реагента.

Мола помолчала.

— Ты не шутишь.

Я в темноте ощупывал решетку изнутри, пытаясь понять, как же Аури ее запирает.

— Что же это за человек такой, что она тут живет?

— Напуганный, — ответил я. — Человек, который боится громких звуков, и людей, и открытого неба. У меня ушел почти месяц на то, чтобы выманить ее из-под земли, не говоря уже о том, чтобы подойти достаточно близко и поговорить.

Мола вздохнула:

— Я присяду, если ты не против. — Она отошла к скамейке. — А то я весь день на ногах.

Я продолжал шарить за решеткой, но, как я ни старался, никакого запора так и не нашел. Я начал сердиться, ухватился за решетку и принялся дергать ее изо всех сил. Решетка гулко гремела, но не поддавалась.

— Квоут?

Я задрал голову и увидел на карнизе Аури: темный силуэт на фоне ночного неба, и легкие волосы, облаком парящие вокруг головы.

— Аури! — напряжение разом схлынуло, и я почувствовал себя слабым и вялым. — Где же ты была?

— Облака были, — как ни в чем не бывало ответила она, идя вдоль крыши к яблоне. — И я пошла тебя искать на самый верх. А сейчас луна выходит, и я вернулась.

Аури сбежала по стволу и остановилась как вкопанная, увидев на скамейке закутанную в плащ Молу.

— Я привел в гости друга, Аури, — сказал я как можно мягче. — Надеюсь, ты не против?

Она долго молчала.

— Он хороший?

— Это «она». Да, она хорошая.

Аури немного успокоилась и подошла на несколько шагов ближе ко мне.

— Я тебе принесла перышко с весенним ветром внутри, но, поскольку ты опоздал, — она сурово взглянула на меня, — на тебе вместо перышка монетку. — Она подала мне монетку на вытянутой руке, зажав ее между большим и указательным пальцами. — Она защитит тебя ночью. Ну, то есть насколько что-то вообще может защитить.

Монетка выглядела как атуранская покаянная денежка, но блестела серебром в лунном свете. Я никогда прежде не видел таких монет.

Я опустился на колени, открыл свой футляр с лютней и достал небольшой сверток.

— У меня тут помидоры, фасоль и еще кое-что особенное!

Я протянул ей мешочек, на который потратил почти все свои деньги два дня назад, до того, как начались все мои неприятности.

— Морская соль!

Аури взяла кожаный мешочек и заглянула внутрь.

— Ой, Квоут, как здорово! А кто там живет, в этой соли?

«Микроэлементы, — ответил я про себя. — Хром, базал, малий, йод… все, в чем нуждается твое тело, и чего оно, скорее всего, не получает из яблок, хлеба и прочего, что тебе удается раздобыть, когда я с тобой не вижусь».

— Рыбьи сны, — ответил я. — И песни моряков.

Аури удовлетворенно кивнула и села, расстелив тряпочку и разложив еду так же аккуратно, как всегда. Я смотрел, как она принялась кушать, макая в соль зеленую фасоль и откусывая по кусочку. Вроде бы она была цела и невредима, но при слабом свете луны наверняка сказать было трудно. Надо было все же удостовериться.

— Аури, с тобой все нормально?

Она с любопытством склонила голову набок.

— Был большой пожар. Горючая жидкость утекла в стоки. Ты ничего не видела?

— Ой, Боже милосердный, да! — сказала она, расширив глаза. — Она была повсюду, и все землеройки и енотики побежали кто куда, пытаясь выбраться наружу.

— А на тебя не попало? — спросил я. — Ты не обожглась?

Она покачала головой, улыбаясь лукавой детской улыбочкой:

— Ну что ты! Меня бы оно не догнало!

— Пожар был далеко от тебя? — спросил я. — Ты дыма не наглоталась?

— Зачем бы мне глотать дым? — Аури посмотрела на меня, как на дурачка. — Теперь все Подсветье как кошачьей мочой провоняло, — она наморщила носик. — Кроме Низов и Поддомов.

Я немного успокоился, однако тут заметил, что Мола принялась беспокойно ерзать на скамейке.

— Аури, можно, моя подруга подойдет к нам?

Аури застыла, не донеся фасолину до рта, потом успокоилась и резко кивнула, так, что ее легкие волосы взметнулись у нее над головой.

Я сделал знак Моле, она принялась медленно приближаться к нам. Мне было несколько не по себе: я не знал, как они встретятся. Сам я больше месяца осторожно выманивал Аури из подземелий под универом, где она жила. И я опасался, что, если Мола поведет себя неправильно, она спугнет Аури, та снова забьется под землю, и я ее уже никогда не найду.

Я указал в ту сторону, где стояла Мола:

— Это Мола, она мой друг.

— Здравствуй, Мола! — Аури подняла голову и улыбнулась. — У тебя солнечные волосы, как и у меня. Яблочка хочешь?

Мола старательно сохраняла невозмутимое выражение лица:

— Спасибо, Аури. С удовольствием.

Аури вскочила и отбежала к яблоне, нависающей над краем крыши. Потом бегом вернулась к нам. Волосы развевались у нее за спиной, точно знамя. Она протянула Моле яблоко.

— У него внутри желание, — буднично сообщила она. — Прежде чем кусать, убедись, что точно знаешь, чего хочешь.

Сказав так, она снова уселась и съела еще одну фасолину, тщательно пережевывая.

Мола долго смотрела на яблоко, потом, наконец, откусила.

После этого Аури проворно управилась со своим ужином и завязала мешочек с солью.

— А теперь играй! — возбужденно потребовала она. — Играй!

Я, улыбаясь, достал свою лютню и коснулся струн. По счастью, порезанный большой палец был у меня на левой руке, и неудобств причинял сравнительно немного.

Настраивая лютню, я посмотрел на Молу.

— Можешь уйти, если хочешь, — сказал я ей. — Мне бы не хотелось случайно спеть тебе серенаду!

— Нет-нет, не уходи! — Аури обернулась к Моле, лицо у нее было убийственно серьезным. — У него голос как буря, а руки его знают все тайны, что сокрыты в глубинах прохладной и темной земли!

Мола усмехнулась:

— Ну, ради такого, пожалуй, стоит остаться.

И я играл им обеим, а звезды у нас над головой продолжали свой размеренный круговорот.

— Почему ты никому не расскажешь? — спросила у меня Мола, пока мы возвращались обратно по крышам.

— По-моему, это никого не касается, — ответил я. — Если бы она хотела, чтобы люди знали, что она там живет, она бы им, наверное, сама сказала.

— Ну, ты же понимаешь, что я имею в виду! — рассердилась Мола.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — вздохнул я. — Ну, и что толку, если я расскажу? Ей же и там хорошо.

— Хорошо?! — недоверчиво переспросила Мола. — Она ходит в рубище, она живет впроголодь! Ей нужна помощь. Еда, одежда…

— Еду я ей ношу, — сказал я. — И одежду я ей тоже достану, как только… — Я замялся, не желая сознаваться в своей чудовищной нищете, по крайней мере так напрямую. — Как только смогу.

— Ну а зачем же ждать-то? Если бы ты просто рассказал кому-нибудь…

— Ага, щас! — ядовито ответил я. — Разумеется, Джеймисон так прямо и прибежит сюда с коробкой шоколаду и пуховой периной, как только узнает, что у него под универом живет заморенная полусумасшедшая студентка. Да ее просто запрут в Череповку, сама же знаешь.

— Ну, не обязательно… — Она даже не стала договаривать, понимая, что я говорю чистую правду.

— Мола, если сюда придут ее искать, она просто шмыгнет в подземелья, как кролик. Они ее только спугнут, а я потеряю возможность ей помогать хоть как-то.

Мола смерила меня взглядом. Руки у нее были сложены на груди.

— Ну ладно. Пока пусть будет так. Потом сводишь меня туда еще раз. Я ей принесу кое-что из своей одежды. Она ей будет великовата, но все лучше, чем то, в чем она сейчас ходит.

Я покачал головой:

— Не выйдет. Я ей уже принес поношенное платье пару оборотов назад. Она говорит, что носить чужую одежду — это грязно.

Мола удивилась:

— Она же не похожа на сильдийку. Просто ни капельки.

— Может, просто так воспитана.

— Тебе лучше?

— Ага, — соврал я.

— Ты дрожишь, — она протянула мне руку. — На, обопрись на меня.

Я плотнее закутался в свой новый плащ, взял ее за руку, и мы медленно пошли обратно к Анкеру.

Глава 69

Ветер и женская прихоть

Ближайшие два оборота мой новый плащ согревал меня во время прогулок в Имре. Я все пытался отыскать Денну, и все безуспешно. Просто так я на тот берег не ходил, у меня каждый раз бывало какое-нибудь дело: то книжку у Деви одолжить, то пообедать с Трепе, то поиграть в «Эолиане»… Но на самом деле я ходил ради Денны.

Килвин распродал все мои излучатели, и настроение у меня улучшалось по мере того, как заживали ожоги. У меня появились свободные деньги на такую роскошь, как мыло и вторая рубашка вместо той, которую я загубил. В тот день я отправился в Имре, чтобы купить базаловых опилок, которые мне требовались для нового изделия: большой симпатической лампы с двумя излучателями, которые я оставил себе. Я надеялся недурно на этом подзаработать.

Может показаться странным, что я ходил покупать себе материалы для артефакции на тот берег, но на самом деле торговцы, живущие возле универа, часто пользовались леностью студентов и задирали цены. А я предпочитал прогуляться, чтобы сэкономить пару пенни.

Управившись с делами, я пошел в «Эолиан». Деох дежурил на своем посту, привалившись к косяку.

— Я тут высматривал твою девушку, — сообщил он.

Я разозлился, что меня насквозь видно, и буркнул:

— Да какая она моя!

Деох закатил глаза:

— Ну ладно! Просто «ту девушку». Денну, Дианне, Дианэ… как бы она себя сейчас ни называла. Короче, ее тут ни слуху ни духу. Я даже порасспрашивал кой-кого — никто ее не видел уже целый оборот. Значит, она, скорее всего, уехала из города. За ней это водится. Чуть что — и нету.

Я постарался не выказывать своего разочарования.

— Да не стоило так беспокоиться, — сказал я. — Но все равно, спасибо.

— Да я не только ради тебя выспрашивал, — сознался Деох. — Я и сам к ней неравнодушен.

— В самом деле? — спросил я настолько невозмутимо, насколько мог.

— Да не смотри ты на меня так. Я тебе не соперник, — он улыбнулся кривой улыбочкой. — Во всяком случае не в этот раз. Может, я и не из университетских, однако же луну в ясную ночь разглядеть сумею. И мне хватает ума не совать руку в один огонь дважды.

Я изо всех сил старался не выказывать своих чувств — я был изрядно смущен. Обычно я не позволяю себе выставлять собственные эмоции напоказ.

— Так вы с Денной…

— Станхион мне до сих пор плешь проедает за то, что я пытался ухлестывать за девочкой вдвое меня моложе. — Он виновато пожал своими широкими плечами. — И тем не менее она мне до сих пор нравится. Сейчас она мне больше всего напоминает мою самую младшую сестренку.

— А ты давно с ней знаком? — с любопытством спросил я.

— Знаешь, парень, я бы не сказал, что я с нею прям уж так знаком. Ну а повстречался я с нею… года два назад, что ли? Да нет, не так давно — пожалуй, год с мелочью…

Деох зарылся обеими руками в свои белокурые волосы и выгнул спину, потягиваясь. Под рубашкой проступили мышцы на руках. Потом он расслабился, шумно выдохнув, и окинул взглядом почти пустой дворик.

— Ладно, народ повалит еще не скоро. Дашь старику повод присесть и пропустить стаканчик? — Он кивнул в сторону стойки.

Я посмотрел на Деоха: высокий, мускулистый, загорелый…

— Старику? Да у тебя ж еще все волосы и зубы целы! Сколько тебе, лет тридцать?

— Ничто не заставляет мужчину чувствовать себя старым сильнее, чем юная девушка.

Он положил руку мне на плечо:

— Пошли, выпьем.

Мы подошли к длинной стойке красного дерева, и он забормотал, разглядывая бутылки:

— Пиво память притупляет, бренд огнем воспламеняет, вина скорби утоляют… — Он остановился, оглянулся на меня, нахмурив лоб. — Что-то не припомню, как там дальше. Ты не помнишь?

— Никогда раньше не слышал, — ответил я. — Однако Теккам утверждает, что из всех видов спиртного одно только вино годится для воспоминаний. Он говорит, что хорошее вино проясняет разум и помогает сосредоточиться, делая при этом воспоминания более яркими и утешительными.

— Справедливо, — сказал он, порылся на полках, вытащил одну бутылку и поднес ее к лампе, глядя на просвет. — Давай тогда смотреть на нее в розовом свете, ладно?

Он взял два бокала и повел меня в отдельный закуток в углу зала.

— Так ты, значит, давно уже знаком с Денной, — вернулся я к теме, когда он налил нам по бокалу бледно-розового вина.

Деох привалился к стене.

— Общался время от времени. Не так уж часто, прямо скажем.

— И какой она была тогда?

Деох довольно долго обдумывал свой ответ, отнесясь к моему вопросу куда серьезнее, чем я ожидал. Он пригубил вино.

— Такой же, — ответил он наконец. — Ну, наверное, она была помладше, но не могу сказать, что она теперь выглядит старше. Меня всегда поражало, что она выглядит старше своих лет. — Он нахмурил брови. — Хотя нет, не то чтобы старше, а…

— Более зрелой? — предположил я.

Он покачал головой:

— Да нет. Не знаю я, как это сказать. Представь, что перед тобой большой дуб. Ты восхищаешься им не потому, что он старше других деревьев, не потому, что он выше. В нем просто есть нечто, чего в других, более молодых, деревьях нет. Сложность, солидность, значительность… — Деох раздраженно насупился. — Черт, это, пожалуй, худшее сравнение, которое когда-либо приходило мне в голову!

Я расплылся в улыбке:

— Приятно видеть, что я не единственный, кому не удается уловить ее суть!

— Да, она вообще довольно неуловимая, — согласился Деох и допил свой бокал. Он взял бутылку, легонько постучал ее горлышком о мой бокал. Я осушил его, и Деох снова налил нам обоим.

Он продолжал:

— Она и тогда была такой же непоседливой и неукротимой. Такой же хорошенькой, так же бросалась в глаза и заставляла останавливаться сердце. — Он снова пожал плечами. — Ну, как я и говорил, почти такой же. Чудный голос, легкая походка, острый язычок, восхищение мужчин и презрение дам в примерно равных количествах.

— Презрение? — переспросил я.

Деох посмотрел на меня так, будто не понимал, о чем я спрашиваю.

— Ну, женщины же Денну ненавидят, — сказал он так обыденно, словно повторял то, что мы оба давно знаем.

— Ненавидят? — эта мысль поставила меня в тупик. — За что?

Деох непонимающе уставился на меня, потом разразился хохотом.

— Боже милосердный, да ты и впрямь ничего не смыслишь в женщинах, да?

В другое время я бы ощетинился, услышав нечто подобное, но Деох говорил совершенно добродушно:

— Ну подумай сам. Она мила и очаровательна. Мужчины толпятся вокруг нее, точно олени во время гона… — Он махнул рукой. — Разумеется, женщинам это не по вкусу!

Я вспомнил то, что сказал Сим о Деохе меньше оборота назад: «Он снова ухитрился завладеть самой красивой женщиной из присутствующих! За такое человека поневоле возненавидишь!»

— Мне всегда казалось, что она довольно одинока, — заметил я. — Возможно, именно поэтому…

Деох серьезно кивнул:

— Отчасти это правда. Я никогда не видел ее в обществе других женщин, а с мужчинами ей везет не больше, чем… — Он запнулся, подбирая сравнение. — Чем… а, черт! — Он безнадежно вздохнул. — Ну, ты же знаешь, как говорится: подобрать удачную аналогию так же трудно, как… — Я напустил на себя задумчивый вид. — Как…

Я сделал неопределенный жест, словно хватал что-то.

Деох рассмеялся и подлил вина нам обоим. Я начал понемногу успокаиваться. Существуют особые товарищеские отношения, которые редко возникают иначе, как между мужчинами, которые сражались с одним и тем же врагом или были знакомы с одной и той же женщиной.

— Она и тогда так исчезала, да? — спросил я.

Он кивнул:

— Без предупреждения, возьмет и пропадет. Иногда на оборот. Иногда на несколько месяцев.

— «Нет ничего непостоянней ветра и женской прихоти», — процитировал я. Хотел философски, а вышло горько. — А почему, ты не знаешь?

— Я размышлял над этим, — философски ответил Деох. — Думаю, отчасти дело в ее натуре. Возможно, у нее просто в крови тяга к странствиям.

Когда я это услышал, мое раздражение несколько остыло. Раньше, еще в труппе, отец иной раз заставлял нас сниматься с места и уезжать из города, хотя вроде бы нас и принимали хорошо, и публика была щедра. Потом он мне иногда объяснял, в чем причина: констебль не так поглядел, молодухи городские вздыхали чересчур нежно…

А иной раз он делал это безо всяких причин. «Сынок, мы, руэ, созданы для странствий. И когда моя кровь шепчет, что пора в путь, я предпочитаю ей довериться».

— Но, по всей вероятности, в большинстве случаев у нее так обстоятельства складывались, — продолжал Деох.

— Обстоятельства? — с любопытством переспросил я. Она ни разу не говорила о своем прошлом, когда мы были вместе, ну а я всегда старался на нее не давить. Я понимал, каково это — не хотеть распространяться о своем прошлом.

— Ну, у нее же нет ни семьи, ни средств к существованию. Ни старых друзей, которые могли бы помочь ей выбраться из сложной ситуации, если понадобится.

— Ну, у меня тоже… — буркнул я. Вино настроило меня на угрюмый лад.

— Это все-таки разные вещи, — сказал Деох с легкой укоризной. — У мужчины масса возможностей найти свой путь в жизни. Ты вот в университете пристроился, а если нет, у тебя были бы другие варианты.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Ну а какие варианты доступны молоденькой красивой девушке без семьи, без наследства, без дома?

Он принялся загибать пальцы:

— Можно стать нищенкой или шлюхой. Можно сделаться любовницей какого-нибудь аристократа — другой кусок от того же каравая. А мы знаем, что наша Денна не согласится стать содержанкой или чьей-то подстилкой.

— Ну, есть же и другая работа, — сказал я и тоже принялся загибать пальцы. — Белошвейкой, ткачихой, служанкой…

Деох фыркнул и посмотрел на меня с отвращением:

— Послушай, парень, ну ты же не дурак! Ты же знаешь, что это за работа такая. И знаешь, что хорошенькую девушку без семьи все равно будут использовать так же, как шлюху, только что платить за труды станут меньше.

Я слегка покраснел, пристыженный его упреком, сильнее, чем в другое время, потому что на мне сказывалось выпитое. Губы и кончики пальцев у меня слегка онемели.

Деох снова наполнил наши бокалы.

— Не стоит смотреть на нее свысока оттого, что она идет, куда ветер дует. Ей приходится пользоваться любой возможностью, какая представится. Если ей представляется шанс куда-то поехать с людьми, которым нравится, как она поет, или с торговцем, который рассчитывает, что ее хорошенькое личико поможет распродать товар, кто может винить ее за то, что она снимается с места и уезжает из города? Ну, и если она малость приторговывает своим очарованием, я ее за это винить не стану. Молодые знатные люди ухаживают за ней, дарят подарки, платья, украшения…

Он пожал широкими плечами.

— Если она продает все это, чтобы было на что жить, ничего дурного тут нет. Это вещи, подаренные от чистого сердца и по доброй воле, и она имеет право делать с ними, что пожелает.

Деох пристально взглянул на меня.

— Но что ей делать, если какой-нибудь аристократ становится чересчур фамильярен? Или начинает злиться, не получив того, за что, по его мнению, уплачено? Куда ей деваться? Ни семьи, ни друзей, ни положения в обществе. У нее нет выбора. Либо отдаться ему, вопреки своей воле… — Лицо Деоха сделалось мрачно. — Либо уехать. Быстро уехать, пересидеть, дождаться более благоприятной погоды. Стоит ли удивляться, что ее поймать не легче, чем листок, гонимый ветром?

Он покачал головой, глядя в стол:

— Нет, не завидую я ее жизни. И судить ее я не возьмусь.

Он, похоже, несколько выдохся от этой тирады и был слегка смущен. Не глядя на меня, он сказал:

— И, при всем при том, я бы ей помог, если бы она мне разрешила. — Он поднял взгляд и опечаленно улыбнулся. — Однако она не из тех, кто позволяет себе быть кому-то обязанной. Ни капли. Ни на волосок. — Он вздохнул и поровну разлил последние капли из бутылки по нашим бокалам.

— Ты мне показал ее в новом свете, — честно сказал я. — Мне теперь стыдно, что я сам этого не увидел.

— Ну, у меня была фора, — беспечно ответил он. — Я с нею дольше знаком.

— И тем не менее — спасибо тебе! — сказал я, поднимая свой бокал.

Деох поднял свой.

— За Дианэ, — сказал он. — Прелестнейшую из прелестных.

— За Денну, исполненную очарования.

— Юную и несгибаемую.

— Светлую и ясную.

— Всем желанную, всегда одинокую.

— Такую мудрую и такую глупую, — сказал я. — Такую веселую и такую печальную.

— Боги отцов моих, — благоговейно сказал Деох, — сохраните ее вечно такой, какая она есть, недоступной моему пониманию и неуязвимой для бед!

Мы оба выпили и опустили бокалы.

— Давай возьму еще бутылку, — сказал я. Это должно было разом исчерпать мой здешний кредит, который я копил так долго, но Деох нравился мне все больше, и не угостить его в ответ было просто немыслимо.

— Ох, речки-камушки! — сказал он, растирая себе лицо. — Нет, не рискну. Еще одна бутылка — и мы с тобой еще до заката пойдем на речку вены себе резать.

Я махнул служанке.

— Ерунда! — возразил я. — Просто перейдем на что-нибудь другое, с чего меньше развозит.

Возвращаясь в универ, я и не заметил, что меня преследуют. Возможно, мои мысли были настолько заняты Денной, что ни для чего другого места там уже не оставалось. А может, я так долго прожил в культурном обществе, что мои рефлексы, нажитые в Тарбеане такой дорогой ценой, начали притупляться.

Ну, и ежевичный бренд тоже со счетов сбрасывать не стоит. Мы с Деохом еще долго сидели и разговаривали, и на двоих осушили полбутылки этого пойла. Остальное я прихватил с собой, поскольку знал, что Симмон его любит.

Впрочем, не важно, по какой причине я их не заметил. Результат-то все равно один. Я брел по тускло освещенному отрезку Ньюхолл-лейн, как вдруг меня огрели по голове каким-то тупым предметом и полубесчувственного уволокли в переулок.

Оглушен я был ненадолго, однако к тому времени, как я очнулся, рот мне зажимала тяжелая ладонь.

— Слышь, пацан, — забубнил мне в ухо стоявший у меня за спиной верзила, — у меня тут нож. Дернешься — прирежу, и дело с концом.

Я ощутил легкий укол в ребра под левой рукой.

— Искатель проверь, — велел он напарнику.

В темном переулке мне был виден только высокий силуэт. Человек склонил голову, посмотрел себе в руку.

— Не видно.

— Ну, так спичку зажги! Надо ж удостовериться.

Моя тревога сменилась паникой. Это не обычный уличный грабеж! Они мне даже карманы не обшарили. Это что-то еще…

— Да ясно же, что это он! Давай уж возьмемся за дело и покончим с этим. А то я замерз.

— Черта с два. Давай, проверь, пока он рядом. А то мы его уже дважды упускали. Не хотелось бы дать маху, как тогда в Анилене.

— Терпеть не могу всего этого, — сказал высокий, роясь в карманах, видимо, в поисках спичек.

— Дурак ты, — сказал тот, что сзади меня. — Оно ж так чище. И проще. Никаких тебе описаний, которые только с толку сбивают. Никаких имен. Не приходится беспокоиться, вдруг он переоденется. Следуешь за иголкой, находишь того, кто нужен, и дело в шляпе.

Их будничный тон привел меня в ужас. Это были профессионалы. Я внезапно осознал, что Амброз наконец-то принял меры, чтобы я больше не путался у него под ногами…

Секунду я лихорадочно соображал, а потом сделал единственное, что мне пришло в голову: выпустил из рук полупустую бутылку бренда. Бутылка разбилась о мостовую, в ночном воздухе внезапно разлился запах ежевики.

— Замечательно! — прошипел высокий. — Дай уж ему и в дверь позвонить, что ли!

Тот, что стоял у меня за спиной, крепче стиснул мою шею и резко меня тряханул — всего один раз. Как шкодливого щенка.

— Нечего тут! — сердито бросил он.

Я обмяк, надеясь усыпить его бдительность, затем сосредоточился и пробормотал связывание в мясистую ладонь верзилы.

— Теткины титьки! — отозвался верзила. — Если ты на стекло наступил, так это ты са-а-а-а-а!!!

Он испуганно заорал: лужа бренда, в которой мы стояли, внезапно вспыхнула.

Воспользовавшись тем, что мне удалось отвлечь верзилу, я вывернулся у него из рук. Однако я сделал это недостаточно проворно. Его нож прочертил у меня по ребрам яркую болезненную полосу, но я все-таки вырвался и помчался по переулку.

Впрочем, убежал я недалеко. Переулок кончался тупиком — высокой кирпичной стеной. Ни окон, ни дверей, спрятаться некуда, и на стенку не вскарабкаешься. Я очутился в ловушке.

Обернувшись, я увидел, что эти двое перекрыли выход из переулка. Более массивный яростно топал ногой, пытаясь затушить пламя.

У меня тоже горела левая нога, но мне было не до того. Небольшой ожог будет наименьшей из моих неприятностей, если я сию секунду что-нибудь не предприму. Я еще раз огляделся по сторонам, но в переулке, как назло, было очень чисто. Никакого более или менее крупного мусора, который можно было бы использовать как импровизированное оружие. Я принялся лихорадочно рыться в карманах плаща, отчаянно пытаясь придумать хоть что-нибудь. Куски медной проволоки — бесполезно. Соль — может, в глаза им ее швырнуть? Нет. Сушеное яблоко, перо, чернильница, камушек, веревочка, воск…

Верзила наконец затушил пламя, и оба не спеша направились в мою сторону. Отблески от лужи полыхающего бренда играли на лезвиях ножей.

Перерывая свои бесчисленные карманы, я наткнулся на какой-то комок, которого не помнил. А потом сообразил — это был мешочек базаловой стружки, которую я купил, чтобы изготовить симпатическую лампу.

Базал — это легкий серебристый металл, он входит в состав определенных сплавов, которые мне были нужны для изготовления лампы. Манет, наставник весьма добросовестный, дал себе труд подробно описать, какую опасность представляет каждый из материалов, который мы используем. Базал, если его достаточно раскалить, дает очень жаркое пламя.

Я торопливо развязал мешочек. Беда в том, что я не знал, получится у меня или нет. Свечной фитиль или алкоголь зажечь нетрудно. Нужна направленная вспышка, и все, они загорятся. А базал — дело другое. Ему, чтобы воспламениться, нужно большое количество жара. Потому я и не боялся носить его в кармане.

Те двое неторопливо приблизились еще на несколько шагов, и я метнул в воздух горсть базаловых стружек, рассыпая их широкой дугой. Я старался попасть поближе к их лицам, но особо на это не рассчитывал. Весу в стружках не было никакого, это было все равно что кидать горсть рыхлого снега.

Я поднес руку к пламени, что лизало мою ногу, и сфокусировал свой алар. Большая лужа горящего бренда за спиной у громил мигнула и угасла, переулок погрузился в кромешную тьму. Но теплоты все равно было недостаточно. С дерзостью отчаяния я дотронулся до своего окровавленного бока, сосредоточился и ощутил, как жуткий холод пронизал меня насквозь, когда я извлек дополнительную теплоту из собственной крови.

Во тьме переулка ослепительно полыхнуло белым. Я нарочно зажмурился, но даже сквозь веки вспыхнувший базал был пронзительно-ярок. Один из громил завопил, пронзительно и испуганно. Открыв глаза, я не увидел ничего, кроме пляшущих голубых призраков.

Вопль сменился глухим стоном. Я услышал удар: один из них споткнулся и упал. Высокий забормотал, перепуганно всхлипывая:

— Господи, Тарн, глаза, мои глаза! Я ослеп!

Пока я прислушивался к бормотанию, глаза привыкли к свету и мне сделались видны смутные очертания переулка. Я видел темные силуэты обоих громил. Один рухнул на колени, закрывая лицо руками, второй неподвижно распростерся на земле дальше по переулку. Похоже, он с разбегу врезался головой в торчащую из стены балку у выхода из переулка и потерял сознание. Остатки базала, рассыпанные по мостовой, догорали крохотными голубовато-белыми звездочками.

Того, что стоял на коленях, всего лишь ослепило вспышкой, но это не меньше чем на несколько минут — мне хватит времени, чтобы убраться прочь. Я медленно обогнул его, стараясь ступать как можно тише. И тут он снова подал голос. Сердце у меня подпрыгнуло.

— Тарн?! — Голос у него был пронзительный и перепуганный. — Я ослеп, Тарн, ей-богу, ослеп! Мальчишка поразил меня молнией!

Я увидел, как он опустился на четвереньки и принялся шарить руками по земле.

— Прав ты был, не надо было сюда ходить. Не стоит связываться с такими, как он, ничего из этого хорошего не выходит.

Молния… Ну да, конечно. Он же ничего не знает о настоящей магии. Это навело меня на мысль.

Я взял дыхание, заставил себя успокоиться.

— Кто послал тебя? — осведомился я, изо всех сил изображая Таборлина Великого. Вышло не так хорошо, как у моего отца, но тоже неплохо.

Здоровяк жалобно застонал и перестал шарить по земле.

— Ох, сэр! Пожалуйста, не надо…

— Я дважды спрашивать не стану! — сердито перебил его я. — Кто тебя послал, отвечай! И если ты мне солжешь, я об этом узнаю!

— Имени я не знаю! — торопливо ответил он. — Нам просто передали половинку монеты и волос. Никаких имен мы не знаем. Мы с ним даже не виделись. Клянусь!..

Волос. Та штука, которую они называют «искателем», по всей видимости, представляет собой некую разновидность поискового компаса. Сам я настолько сложных вещей изготавливать пока не умел, но основные принципы знал. Снабженная моим волосом, эта штука будет указывать в мою сторону, куда бы я ни сбежал.

— Если я еще хоть раз увижу кого-то из вас, я призову на вас нечто куда страшнее огня и молнии! — пригрозил я, пробираясь к выходу из переулка. Если я сумею завладеть этим их «искателем», мне не придется беспокоиться, что они снова меня выследят. Было темно, я был в капюшоне. Они, небось, даже не знают, как я выгляжу.

— Спасибо, сэр! — промямлил он. — Клянусь, вы нас больше никогда не увидите! Спасибо вам огромное…

Я посмотрел на упавшего громилу. На мостовой белела его рука, но в ней ничего не было. Я огляделся — может, он его обронил? Хотя, скорее всего, он его спрятал. Я, затаив дыхание, подошел поближе. Сунул руку ему под плащ, нащупывая карманы, но его плащ был придавлен телом. Я осторожно взял его за плечо, приподнял…

И тут он глухо застонал и сам по себе перевернулся на спину. Его рука бессильно шлепнулась на мостовую, ударившись о мою ногу.

Мне хотелось бы сказать, что я просто отступил на шаг, понимая, что высокий все еще не в себе и почти ничего не видит. Мне хотелось бы рассказать вам, что я остался невозмутим и сделал все, чтобы запугать их еще сильнее, или, по крайней мере, произнес на прощание нечто впечатляющее либо остроумное.

Но это была бы неправда. На самом деле я рванул прочь, точно вспугнутый олень. Я пронесся добрую четверть мили, прежде чем темнота и ослабленное вспышкой зрение меня подвели, я врезался в коновязь и мешком рухнул на землю. Ушибленный, окровавленный, полуослепший, я остался лежать на мостовой — и только тут сообразил, что никто за мной не гонится.

Я с трудом поднялся на ноги, браня себя за глупость. Если бы я не потерял головы, я мог бы отобрать у них поисковый компас и обеспечить себе безопасность. Ну а так придется принять другие меры предосторожности.

Я вернулся к Анкеру, но, когда я пришел, в окнах трактира света не было, и дверь была заперта. И вот, полупьяный и раненый, я полез в окно, подцепил шпингалет, потянул… Окно не открывалось.

Миновало не меньше оборота с тех пор, как я последний раз возвращался домой так поздно, что мне пришлось лезть в окно. Может, петли заржавели?

Я прислонился к стене, достал свою лампу и выставил ее на самый тусклый свет. И только тут я увидел, что в щели оконной рамы что-то торчит. Неужто Анкер забил мое окно?

Однако, пощупав, я обнаружил, что это не дерево. Это был листок бумаги, сложенный во много раз. Я вытащил его, и окно легко отворилось. Я залез внутрь.

Рубашка моя пропала, но, стащив ее с себя, я вздохнул с облегчением. Порез был не особенно глубокий: болезненный, неровный, но куда менее серьезный, чем след от кнута. И Фелин плащ тоже был порван — вот это меня огорчило. Но в целом заштопать плащ все же проще, чем собственную почку. Я мысленно положил себе поблагодарить Фелу за то, что она выбрала такую хорошую, плотную материю.

Однако со штопкой плаща придется обождать. Те двое вполне могли оправиться от страха, который я на них нагнал, и снова пуститься меня разыскивать.

Я выбрался в окно. Плащ я оставил дома, чтобы не запачкать его кровью. Я надеялся, что поздний час и моя природная скрытность помогут мне остаться незамеченным. Я даже предположить не мог, какие слухи пойдут, если кто-нибудь заметит, как я бегаю ночью по крышам, окровавленный и голый по пояс.

По дороге на крышу конюшни, что выходила в тот двор возле архивов, где меня секли, я набрал пригоршню листьев.

В тусклом свете луны я видел темные, бесформенные листья, которые гоняло ветром по серой мостовой. Я провел рукой по волосам, вытянул несколько выпавших волосков. Поковырял ногтями шов крыши, залитый варом, и прилепил волосок к листку. Я проделал это еще раз десять, пуская листья с крыши и глядя, как ветер подхватывает их и уносит прочь в сумасшедшем хороводе, кружащемся во дворе.

Я улыбнулся. Пускай теперь попробуют меня выследить, пытаясь разобраться в десятках противоречивых сигналов, что идут от листьев, разлетевшихся в десяти разных направлениях!

Я пришел именно в этот двор, потому что тут ветер вел себя странно. Я обратил на это внимание только тогда, когда начался осенний листопад. Опавшие листья выплясывали на мостовой сложный, хаотичный танец. То туда, то сюда — совершенно непредсказуемо.

Однажды обратив внимание на странные пируэты ветра, не замечать их было уже невозможно. На самом деле, если смотреть на это с крыши, это оказывало почти гипнотическое воздействие. Так же как текущая вода или пламя костра притягивают взгляд и заставляют смотреть, не отрываясь.

Той ночью, когда я наблюдал за ними, усталый и раненый, их кружение меня изрядно успокаивало. И чем больше я за ним следил, тем менее хаотичным оно представлялось. На самом деле, я начал чувствовать, что за потоками ветра во дворе кроется некий более глобальный замысел. И хаотичным это движение представлялось лишь потому, что оно было изумительно сложным. Более того, похоже, оно постоянно менялось. Это был узор, сотканный из меняющихся узоров. Это был…

— Как поздно ты занимаешься! — негромко произнесли сзади.

Разбуженный от своих грез, я напрягся, готовый спасаться бегством. Как это кому-то удалось забраться сюда так, что я и не заметил?

Это был Элодин. Магистр Элодин. На нем были залатанные штаны и свободная рубаха. Он лениво помахал мне и уселся на карнизе, скрестив ноги, так непринужденно, словно мы с ним выпивали в трактире.

Он посмотрел вниз, во двор:

— Сегодня он особенно хорош, верно?

Я сложил руки на груди, безуспешно пытаясь спрятать свою голую, окровавленную грудь. И только тут заметил, что кровь у меня на руках засохла. Сколько ж времени я просидел тут неподвижно, наблюдая за ветром?

— Магистр Элодин! — начал было я и остановился. Я понятия не имел, что можно сказать в такой ситуации.

— Да брось, тут все свои. Можешь звать меня просто по имени: Магистр.

Он лениво ухмыльнулся и снова устремил взгляд во двор.

Он что, не замечает, в каком я состоянии? Или просто делает вид, из вежливости? А может, он… Я покачал головой. С ним гадать бесполезно. Уж кому, как не мне, знать, что Элодин абсолютно чокнутый.

— Давным-давно, — непринужденно сообщил Элодин, не отводя глаз от двора внизу, — когда люди говорили по-другому, это называлось Квоян Хаель. Позднее его назвали «Вопрошальным залом», и студенты забавлялись тем, что писали вопросы на клочках бумаги и пускали их носиться по ветру. Говорили, будто ответ можно угадать в зависимости от того, в какую сторону улетит бумажка.

Он указал на проходы между серыми зданиями, ведущими прочь со двора:

— Да. Нет. Может быть. В другом месте. Скоро.

Он пожал плечами.

— Но это все было ошибочное мнение. Неверный перевод. Все думали, будто «квоян» — это древняя основа слова «кветентан» — «вопрос». А это не так. «Квоян» значит «ветер». На самом деле это место называется «Дом Ветра».

Я немного выждал, на случай, если он собирается сказать что-нибудь еще. Видя, что он больше ничего не скажет, я медленно поднялся на ноги.

— Это очень интересно, магистр… — я замялся, не будучи уверен, серьезно он говорил или шутил. — Но мне бы надо идти.

Элодин кивнул с отсутствующим видом и махнул мне рукой, то ли прощаясь, то ли дозволяя откланяться. А его глаза по-прежнему не отрываясь смотрели во двор, следя за ветром, вечно изменчивым.

Вернувшись домой, к Анкеру, я долго сидел на кровати в темноте, пытаясь решить, что делать. Мысли путались. Я устал, был ранен и еще не до конца протрезвел. Возбуждение, которое до сих пор заставляло меня держаться, мало-помалу схлынуло, а бок горел и чесался.

Я глубоко вздохнул и постарался сосредоточиться. До сих пор я действовал чисто инстинктивно, но теперь мне требовалось обдумать все как следует.

Могу ли я обратиться за помощью к магистрам? На миг надежда вспыхнула у меня в груди, но тут же угасла. Нет. У меня же нет доказательств, что за это в ответе Амброз. Более того, если я расскажу им все как было, мне придется сознаться, что я использовал симпатию, чтобы ослепить и обжечь напавших на меня. Самооборона самообороной, а то, что я сделал, это однозначно наведение порчи. Студентов исключали и за меньшее только ради того, чтобы не испортить репутацию университета.

Нет. Нельзя рисковать, чтобы меня за это исключили. А если пойти в медику, возникнет слишком много вопросов. Если я пойду туда, чтобы наложить швы, тотчас пойдут слухи, что я ранен. А значит, Амброз узнает, как близок он был к успеху. Нет уж, лучше создать впечатление, будто я ушел целым и невредимым.

Я понятия не имел, давно ли Амброзовы наемные убийцы меня преследуют. Один из них сказал: «Мы его уже дважды упускали». Значит, они могут знать, что я живу тут, у Анкера. Возможно, тут для меня небезопасно…

Я запер окно и задернул занавеску, прежде чем включить свою ручную лампу. В свете лампы стала видна забытая записка, которую я нашел в окне. Я развернул ее и прочел:

«Квоут!

Забираться сюда действительно так же интересно, как это выглядело в твоем исполнении. Однако отворить твое окно оказалось не так-то просто. Тебя не было дома. Надеюсь, ты не обидишься, что я одолжила бумаги и чернил, чтобы написать эту записку? Поскольку ты не играешь в общем зале и не почиваешь у себя в кровати, циничный человек мог бы и поинтересоваться, что ты делаешь так поздно и не затеваешь ли ты чего-то дурного. Увы, я вынуждена буду вернуться домой одна, не воспользовавшись твоим сопровождением и не имев удовольствия побыть в твоем обществе.

Мне не удалось с тобой встретиться в «Эолиане» в прошлое поверженье, однако, хотя я и была лишена твоего общества, мне повезло познакомиться с одним весьма любопытным человеком. Совершенно уникальная личность, и мне не терпится рассказать тебе о нем то немногое, что я могу рассказать. Когда встретимся снова.

Я сейчас снимаю номер в «Лебеде и кочке» (или «бочке»?), в Имре. Пожалуйста, навести меня до 23 числа этого месяца, чтобы мы все-таки пообедали вместе. Лучше поздно, чем никогда. После этого я уеду по делам.

Твой друг и ученица в ремесле форточника

Денна

Постскр. Можешь не беспокоиться, я не обратила внимания на то, какое у тебя ужасное постельное белье, и не изменила из-за этого своего мнения о тебе».

Сегодня было двадцать восьмое. Даты на письме не стояло, но, по всей вероятности, оно проторчало в окне минимум полтора оборота. Наверное, она оставила его всего через несколько дней после пожара в фактной.

Я мимоходом попытался решить, что я чувствую по этому поводу. Мне лестно, что она пыталась меня разыскать? Или я зол оттого, что только теперь обнаружил записку? А что касается этого ее «любопытного человека»…

Нет, прямо сейчас я был не в состоянии разбираться со всем этим: усталый, раненый и все еще немного нетрезвый. Вместо этого я наспех промыл свою неглубокую рану, насколько это было возможно сделать в умывальном тазу. Я бы, пожалуй, сам наложил несколько швов, но никак не мог изогнуться под нужным углом. Рана снова начала кровоточить, и я извел те обрывки испорченной рубашки, что были почище, чтобы сделать импровизированные бинты.

Кровь… У тех, кто пытался меня убить, по-прежнему был при себе поисковый компас, а на ноже наверняка осталась моя кровь. На крови поисковый компас будет действовать куда эффективнее, чем с волосом. Это означало, что, даже если они прежде не знали, где я живу, они все равно могут меня отыскать, невзирая на все принятые мною меры предосторожности.

Я принялся торопливо собирать все ценное в свою котомку, не зная, когда смогу без опаски вернуться сюда. Под стопкой бумаг нашелся маленький складной ножичек, про который я забыл — я выиграл его у Сима в уголки. В драке от него почти никакого проку не будет, но все-таки лучше, чем ничего.

Потом я взял лютню, плащ и прокрался вниз, на кухню, где мне посчастливилось отыскать пустой широкогорлый сосуд из-под велегенского вина. Удача была небольшая, однако же сейчас я и такой порадовался.

Я отправился на восток, перешел на тот берег, но в сам Имре не пошел. Вместо этого я свернул немного к югу, где на берегу широкой реки Омети притулились несколько причалов, захудалый трактир и кучка домишек. Это поселение служило портом Имре, но было слишком маленьким, чтобы иметь собственное название.

Я затолкал окровавленную рубашку в сосуд из-под вина и запечатал горлышко куском симпатического воска. Потом бросил сосуд в реку и проводил его взглядом, пока тот, подпрыгивая на волнах, медленно уплывал вниз по течению. Если они выслеживают меня по крови, им должно показаться, что я направляюсь на юг, прочь отсюда. Есть надежда, что они двинутся следом.

Глава 70

Знаки

На следующий день я внезапно проснулся рано утром. Я не знал точно, где нахожусь, знал только, что не там, где надо, и что что-то не так. Я скрываюсь. Меня кто-то преследует…

Я свернулся клубком в углу тесной комнатки. Я лежал на одеяле и кутался в плащ. Это трактир… Я понемногу начал вспоминать. Я снял комнатушку в Имре, в трактире неподалеку от порта.

Я поднялся на ноги, осторожно потянулся, чтобы не растревожить рану. Единственную дверь комнатки я задвинул комодом, а оконную раму завязал веревкой, чтобы ее нельзя было открыть, хотя окошко было таких размеров, что взрослый человек в него бы и не протиснулся.

Увидев свои предосторожности в прохладном голубоватом свете раннего утра, я несколько смутился. Я не помнил, почему я улегся спать на полу: из-за убийц или из-за клопов. Так или иначе, было ясно, что к тому времени, как лечь спать, соображал я не очень хорошо.

Я забрал котомку, лютню и спустился вниз. Мне нужно было кое-что продумать, но сперва позавтракать и помыться.

Невзирая на бурно проведенную ночь, встал я, считай, на рассвете, так что местная баня была свободна. Вымывшись и заново перевязав бок, я почти что почувствовал себя человеком. А после яичницы, пары сосисок и жареной картошки я, наконец, понял, что теперь могу обдумать ситуацию логически. Просто удивительно, насколько лучше думается на сытый желудок. Я сидел в дальнем углу припортового трактирчика и прихлебывал из кружки свежевыжатый яблочный сидр. Я уже не тревожился, что наемные убийцы вдруг выскочат из-за угла и нападут на меня. Однако все-таки сидел я спиной к стене, и так, чтобы хорошо видеть дверь.

Вчерашнее меня так сильно потрясло в основном из-за того, что я оказался к этому настолько не готов. В Тарбеане-то я постоянно жил в ожидании, что кто-нибудь попытается меня убить. А цивилизованная атмосфера университета внушила мне ложное ощущение безопасности. Год назад меня бы никто врасплох не застал! И нападение меня бы тогда уж точно не удивило.

Мои тарбеанские инстинкты, давшиеся мне дорогой ценой, побуждали меня бежать. Уйти из этого места. Оказаться как можно дальше от Амброза с его местью. Однако эта звериная часть меня заботилась лишь о безопасности. Никакого плана у нее не было.

А уйти я не мог. Я слишком многое сюда вложил. Мои занятия. Моя тщетная надежда отыскать покровителя и куда более серьезная надежда попасть наконец в архивы. Мои драгоценные друзья, столь немногочисленные. И Денна…

В трактир начали заходить матросы и портовые рабочие, пришедшие завтракать. Комната мало-помалу заполнялась ровным гулом голосов. Издали донесся слабый удар колокола, и мне пришло в голову, что через час начнется моя смена в медике. Если я не явлюсь, Арвил это заметит, а к таким вещам он был беспощаден. Я подавил порыв бегом броситься в универ. Все знали, что прогульщиков карают повышением платы за обучение в следующей четверти.

Чтобы чем-нибудь заняться, пока я обдумываю свое положение, я вытащил свой плащ, иголку и нитку. Вчерашний нож оставил на плаще прямой разрез в пару пядей шириной. Я принялся зашивать дыру, стараясь делать стежки помельче, чтобы было не так заметно.

Пока мои руки трудились, мысли разбегались в разные стороны. Можно ли встретиться с Амброзом лицом к лицу? Пригрозить ему? Вряд ли. Он же знает, что никаких серьезных обвинений я ему предъявить не смогу. Но, возможно, я сумею убедить кое-кого из магистров в том, что произошло на самом деле. Если Килвин услышит, что наемные убийцы использовали поисковый компас, он придет в ярость. И, возможно, Арвил…

— …И горит синим пламенем. И все мертвые, все до единого, раскиданы, как тряпичные куклы, и дом просто на глазах разваливается. Надо тебе сказать, я был очень рад убраться оттуда подобру-поздорову.

Мои привычные к подслушиванию уши выхватили этот обрывок разговора из общего трактирного гула, и я воткнул иголку себе в палец. Через несколько столов от меня двое сидели и пили пиво. Один высокий, лысеющий, второй пузатый, рыжебородый.

— Да ты как бабка старая! — расхохотался пузан. — Только и знаешь, что сплетни собирать.

Высокий угрюмо покачал головой:

— Я как раз был в кабаке, когда они явились с вестями. Там собирали народ с телегами, покойников вывозить. Вся свадьба мертвей мертвого. Больше тридцати человек зарезаны, точно свиньи, и ферма сгорела синим пламенем. И это еще не самое странное!..

Тут он понизил голос, и я не расслышал, что он сказал, за общим шумом.

В горле внезапно пересохло, я сглотнул. Медленно затянул последний узелок на своем плаще и отложил шитье. Обратил внимание на то, что из пальца идет кровь, рассеянно сунул палец в рот. Перевел дух. Отхлебнул сидра.

И подошел к столу, за которым сидели те двое.

— Прошу прощения, господа, вы, часом, не с верховий идете?

Они подняли глаза, явно раздраженные вмешательством. «Зря я сказал «господа», надо было сказать «мужики» или там «ребята». Лысый кивнул.

— Не из Марроу, случайно? — спросил я, наугад выбрав один из городков на севере.

— Нет, — ответил толстый. — Из Требона.

— О, это здорово! — сказал я, лихорадочно пытаясь выдумать правдоподобную ложь. — У меня родня в тех краях, я как раз думал их навестить…

На этом мое воображение иссякло. Как бы так его порасспросить о подробностях той истории, что я подслушал?

Ладони у меня вспотели.

— А что, к празднику урожая там еще готовятся, или я его уже пропустил? — неуклюже спросил я наконец.

— Там еще жнут, — ответил лысый и демонстративно развернулся ко мне спиной.

— А я слышал, там были какие-то неприятности, на свадьбе что-то не то…

Лысый обернулся в мою сторону:

— Ну, не знаю, что ты такое слышать мог. Потому как случилось это все прошлой ночью, а мы всего десять минут как причалили. — Он сурово взглянул на меня: — Не знаю, что такое ты продаешь, малый. Но я ничего покупать не собираюсь. Вали отсюда, а то получишь.

Я вернулся за свой стол, понимая, что я все безнадежно испортил. Я сел и положил руки на стол плашмя, чтобы они не тряслись. Множество людей зверски убиты. Синий огонь. Что-то странное…

«Чандрианы».

Чандрианы побывали в Требоне меньше суток назад.

Я допил сидр — скорее машинально, — потом встал и подошел к стойке.

Я быстро осознавал, что к чему. Теперь, столько лет спустя, у меня наконец-то появилась возможность хоть что-то узнать о чандрианах. Не просто случайное упоминание, расплющенное между страницами архивов. У меня был шанс своими глазами увидеть дела их рук. Может статься, подобной возможности вообще больше никогда не представится.

Но для этого надо было попасть в Требон как можно быстрее, пока воспоминания людей еще свежи. Прежде чем любопытные или суеверные местные жители уничтожат оставшиеся улики. Я не знал, что именно надеюсь найти, но, что бы я ни узнал о чандрианах, это будет больше, чем мне известно теперь. И если у меня есть шанс добыть полезные сведения, там нужно очутиться как можно скорее. Сегодня же.

Утренний наплыв посетителей не давал трактирщице ни секунды покоя, так что мне пришлось положить на стойку железный драб, чтобы заставить ее обратить на меня внимание. После того как я расплатился за отдельную комнату, завтрак и мытье, драб представлял собой солидную часть моего состояния, так что я придерживал его пальцем.

— Чего хотели? — спросила она, подойдя ко мне.

— Далеко ли отсюда до Требона? — спросил я.

— Это вверх по реке? Пара дней пути.

— Я не спрашивал, сколько времени туда ехать. Мне нужно знать, далеко ли это, — с нажимом повторил я.

— Ну чего вы так сразу? — сказала она, вытирая руки замызганным фартуком. — По реке это миль сорок или около того. Дорога может занять больше двух дней, в зависимости от того, баржой поедете или на ветроходке и какая погода будет.

— А если сушей? — спросил я.

— Да гори я огнем, откуда мне знать? — буркнула она и спросила: — Радд, до Требона сушей далеко ехать?

— Дня три-четыре, — ответил дядька с обветренным лицом, не поднимая глаз от кружки.

— Я ж спросила, далеко ли это! — рявкнула тетка. — Дальше, чем рекой?

— Намного дальше! Дорогой лиг двадцать пять будет. Да еще дорога трудная, все в гору.

Тело Господне, ну кто в наше время лигами меряет? В зависимости от того, откуда этот мужик родом, в «лиге» могло быть от двух до трех с половиной миль. Мой отец всегда говорил, что «лига» — это на самом деле не единица измерения, а просто способ, которым крестьяне переводят в цифры свои прикидки на глазок.

Однако же это дало мне представление, что до Требона — от пятидесяти до восьмидесяти миль пути на север. Пожалуй, стоит исходить из худшего варианта: минимум семьдесят миль.

Женщина за стойкой обернулась ко мне:

— Ну вот. Так чего вы хотели-то?

— Мне нужен мех для воды, если есть, или бутылка с водой, если нет. И еды какой-нибудь в дорогу. Колбасы вяленой, сыру, лепешек…

— Яблок? — добавила она. — Мне тут утром привезли отличные яблочки, «Румяная Дженни». Их хорошо в дорогу брать.

Я кивнул.

— Ну, и что там еще у вас есть, что недорогое и хорошо хранится.

— Ну, на один драб далеко не уедешь… — сказала она, бросив взгляд на стойку. Я тряхнул кошельком, и с изумлением обнаружил четыре драба и медный полупенни, про который совсем забыл. Да я, считай, богатей!

Она сгребла мои денежки и ушла на кухню. Я поборол мимолетный приступ паники оттого, что снова остался без гроша в кармане, и принялся мысленно перебирать все, что у меня есть с собой в котомке.

Она вернулась с двумя большими лепешками, кольцом твердой колбасы, пахнущей чесноком, маленькой головкой сыра, залитой воском, бутылкой воды, полдюжиной роскошных алых яблок и мешочком картошки и морковки. Я от души ее поблагодарил и запихал провизию к себе в котомку.

Семьдесят миль… Можно поспеть до вечера, если иметь хорошую лошадь. Но хорошие лошади денег стоят…

Я постучался в дверь Деви, вдыхая вонь тухлого сала. Постоял с минуту, преодолевая желание нетерпеливо переминаться с ноги на ногу. Я понятия не имел, будет ли Деви на ногах в такую рань, но мне пришлось рискнуть.

Деви приоткрыла дверь и улыбнулась, увидев меня:

— Ого, вот это приятный сюрприз! — Она отворила дверь пошире: — Входи, присаживайся!

Я улыбнулся ей своей лучшей улыбкой.

— Деви, я просто…

Она нахмурилась.

— Входи, входи! — тверже повторила она. — Я на лестнице дела не обсуждаю.

Я вошел, она закрыла за мной дверь:

— Присаживайся. Или ты, может, предпочтешь прилечь?

Она шутливо кивнула в сторону громадной кровати под балдахином в углу комнаты.

— Ты просто не поверишь, что за историю мне поведали нынче утром! — продолжала она. В ее голосе слышался смех.

Невзирая на то, что я очень спешил, я заставил себя утихомириться. Деви торопить нельзя. Если я попытаюсь это сделать, она только рассердится.

— Что за история?

Она присела на край стола, скрестила руки на груди:

— По всей видимости, нынче ночью двое головорезов попытались избавить от кошелька одного молодого студента. Однако с ужасом обнаружили, что парень оказался новым Таборлином на обучении. Он призвал огонь и молнию. Одного ослепил, а второго так огрел по голове, что тот до сих пор не очнулся.

Я немного посидел, переваривая информацию. Всего час назад эта новость была лучшим, что я мог услышать. Теперь же для меня это было не более чем досадной помехой. И все же, невзирая на неотложность моего нового дела, я не мог пренебречь возможностью собрать сведения о более непосредственной опасности.

— Они меня не просто ограбить пытались, — заметил я.

Деви расхохоталась:

— Так и знала, что это ты! Они про того парня ничего и не знали, кроме того, что он рыжий. Но мне этого хватило.

— А что, я его и в самом деле ослепил? — спросил я. — А тот, второй, до сих пор не очнулся?

— Честно говоря, не знаю, — созналась Деви. — Среди нас, темных личностей, новости разносятся быстро, но по большей части это одни слухи.

Мои мысли стремительно вращались вокруг нового плана.

— Слушай, а ты не против сама распустить кое-какие слухи? — спросил я.

— Ну, смотря какие! — Деви хищно улыбнулась. — Очень занятные?

— Упомяни мое имя, — сказал я. — Пусть знают наверняка, кто именно это сделал. Пусть знают, что я зол как черт и следующих, кто ко мне подойдет, вообще убью. И их самих, и тех, кто их нанимал, и всех посредников с чадами и домочадцами, вплоть до собак — в общем, всех.

Восторг на лице Деви сменился чем-то вроде отвращения.

— Ты не находишь, что это чересчур? Я, конечно, ценю твою привязанность к своему кошельку, — она бросила на меня игривый взгляд, — и к тому же у меня в нем свой интерес. Однако…

— Это были не воры, — сказал я. — Их наняли меня убить.

Деви посмотрела на меня недоверчиво. Я задрал подол рубашки и продемонстрировал повязку.

— Я серьезно. Могу показать, куда один из них меня пырнул, прежде чем я вырвался.

Она нахмурилась, встала, обогнула стол:

— Ладно, покажи.

Я замялся, потом решил, что ее лучше умаслить. Мне же еще предстояло просить об услуге. Я стянул рубашку и положил ее на стол.

— Повязка-то грязная! — сказала Деви так, словно это было личное оскорбление. — А ну, снимай!

Она подошла к шкафу в глубине комнаты и вернулась с черной лекарской сумкой и тазиком. Помыла руки, потом посмотрела на мой бок.

— И ты даже швы не наложил? — скептически удивилась она.

— Я был изрядно занят, — объяснил я. — Всю ночь бегал как черт и прятался.

Она как будто и не услышала и принялась промывать мой бок с деловитой невозмутимостью, которая сказала мне, что Деви училась в медике.

— Рана неаккуратная, но неглубокая, — заметила она. — В нескольких местах даже кожу насквозь не прорезало. — Она выпрямилась и достала кое-что из сумки. — Но швы наложить все равно надо.

— Да я бы и сам наложил, — сказал я. — Но…

— …Но ты идиот, который даже не удостоверился, что рана как следует промыта, — закончила Деви. — Получишь заражение — поделом тебе!

Она закончила промывать рану и сполоснула руки в тазике.

— Имей в виду: я это делаю только потому, что у меня слабость к хорошеньким мальчикам, умственно неполноценным и людям, которые должны мне денег. Я рассматриваю это как защиту своих капиталовложений.

— Да, сударыня!

Она смазала рану антисептиком, и я с шумом втянул воздух.

— А я-то думала, у тебя и впрямь кровь не идет, — буднично заметила Деви. — Вот и еще одна легенда оказалась ложной.

— Да, кстати!

Я, стараясь делать как можно меньше движений, протянул руку, достал из котомки книгу и положил ее на стол.

— Вот, возвращаю тебе твой экземпляр «Брачных повадок дракка обыкновенного». Ты была права: с гравюрами гораздо лучше.

— Я знала, что тебе понравится.

Мы оба ненадолго замолчали, когда Деви принялась зашивать мою рану. Когда она заговорила снова, ее тон был куда менее шутливым:

— Квоут, этих мужиков действительно наняли тебя убить?

Я кивнул:

— У них был поисковый компас и мои волосы. Вот откуда они знали, что я рыжий.

— Господь и Владычица, то-то бы Килвин взбесился! — Она покачала головой. — А ты уверен, что их наняли не просто затем, чтобы тебя припугнуть? Малость тебя вздуть, чтобы научить уважать тех, кто знатнее?

Она перестала шить и посмотрела мне в лицо:

— Эй, а тебе не хватило дури занять денег у Хеффрона и его ребят, а?

Я покачал головой:

— Нет, Деви, ты мой единственный ястреб. — Я улыбнулся. — Собственно, я за этим и зашел…

— А я-то думала, тебе просто приятно мое общество! — сказала она, снова берясь за иголку. Мне показалось, что голос у нее слегка сердитый. — Дай сперва закончу.

Я долго размышлял над словами Деви. Тот высокий сказал: «Давай покончим с этим», — но это могло означать что угодно…

— Возможно, они и не пытались меня убить, — медленно произнес я. — Но у него был нож. Для того, чтобы кого-то избить, нож не нужен.

Деви фыркнула:

— Ну да, и мне тоже не нужна кровь, чтобы заставить людей выплачивать свои долги. Но это так помогает!

Я размышлял над этим, пока она затянула последний стежок и принялась бинтовать меня заново. Может быть, меня и в самом деле просто собирались избить. Анонимное послание от Амброза, говорящее, что надо уважать тех, кто знатнее. Может быть, меня просто пытались запугать… Я вздохнул, стараясь при этом не слишком сильно шевелить боками.

— Хотелось бы верить, что это так и есть, но на самом деле я так не считаю. По-моему, они действительно хотели моей крови. Нутром чую.

Лицо у нее сделалось серьезным.

— Ну, в таком случае, я действительно распущу кое-какие слухи, — сказала она. — Не знаю, как насчет собак, но я заброшу парочку сплетен, после которых люди дважды подумают, прежде чем браться за такую работу. — Она гортанно хохотнула. — На самом деле они уже подумают дважды, после вчерашнего-то. А так подумают трижды!

— Я это ценю.

— А, мне это не трудно! — небрежно ответила Деви, вставая и отряхивая колени. — Небольшая услуга, помощь другу…

Она вымыла руки в тазике и небрежно вытерла их о свою рубашку.

— Ну-с, я тебя слушаю, — сказала она и села за стол. Лицо у нее сразу сделалось деловитым.

— Мне нужны деньги на резвого коня, — сказал я.

— Ты что, уезжаешь? — Деви выгнула светлую бровку. — Мне как-то не казалось, что ты из тех, кто убегает от опасности.

— Я не убегаю, — ответил я. — Мне просто нужно кое-куда съездить. Мне нужно побывать за семьдесят миль отсюда и желательно очутиться там вскоре после полудня.

Глаза у Деви слегка расширились.

— Лошадь, способная на такой перегон, будет стоить больших денег! — сказала она. — Почему бы тебе просто не купить почтовый билет и не менять лошадей по дороге? И быстрее, и дешевле.

— Там, куда я еду, почтовых станций нет, — объяснил я. — Вверх по реке, а потом в горы. Городишко, который называется Требон.

— Ладно… — сказала Деви. — Так сколько же тебе надо?

— Мне нужны деньги, чтобы купить резвого коня, не торгуясь. Плюс проживание, еда, может быть, взятки… Двадцать талантов.

Она разразилась хохотом, потом взяла себя в руки и прикрыла рот.

— Нет. Прости, но нет. У меня, конечно, слабость к обаятельным молодым людям вроде тебя, но на мозгах это не сказывается.

— У меня есть лютня, — сказал я, подвинув к ней ногой футляр. — В залог. И все, что тут найдешь, — я положил на стол свою котомку.

Она набрала было воздуха, словно с ходу собиралась мне отказать, потом пожала плечами, заглянула в котомку и принялась рыться в вещах. Она достала оттуда мою «Риторику и логику», а секунду спустя — мою ручную симпатическую лампу.

— Ого! — с любопытством сказала она, повернув выключатель и направив луч на стену. — А вот это интересно!

Я поморщился.

— Все, кроме этого, — сказал я. — Я обещал Килвину, что никогда не выпущу ее из рук. Я ему слово дал.

Деви посмотрела мне в глаза:

— А ты когда-нибудь слыхал, как говорится: «Нищий харчами не перебирает»?

— Я ему слово дал, — повторил я. Я отстегнул от плаща свои серебряные «дудочки» и подвинул их через стол, так, чтобы они оказались рядом с «Риторикой и логикой». — Эту штуку добыть непросто, сама знаешь.

Деви окинула взглядом лютню, книгу и «дудочки» и медленно выпустила воздух.

— Квоут, я вижу, как это для тебя важно, но понимаешь, просто суммы не сходятся. Не стоишь ты таких денег. Ты еле-еле стоишь тех четырех талантов, что уже мне должен.

Это было больно, в первую очередь потому, что я понимал: это правда.

Деви поразмыслила еще секунду, потом твердо покачала головой:

— Нет, там одних процентов выйдет… Через два месяца ты мне будешь должен больше тридцати пяти талантов.

— Или что-нибудь равноценное, — сказал я.

Она сдержанно улыбнулась:

— И что же такое у тебя есть, что стоит тридцать пять талантов?

— Доступ в архивы.

Деви выпрямилась. Ее улыбка, слегка покровительственная, застыла на лице:

— Врешь.

Я покачал головой:

— Я знаю, что туда можно попасть другим путем. Я его еще не нашел, но найду непременно.

— Ну, тут столько «если»… — скептически ответила Деви. Однако в глазах у нее стояло нечто большее, чем простое желание. Это больше походило на голод или на похоть. Я видел, что она рвется в архивы так же отчаянно, как и я сам. А может, и сильнее.

— Вот что я предлагаю, — сказал я. — Если я сумею расплатиться — я расплачусь. Если нет, то, когда я отыщу путь в архивы, я расскажу о нем тебе.

Деви посмотрела на потолок, словно подсчитывая барыши.

— Ну, со всем этим в качестве залога, плюс возможность доступа в архивы, я могу тебе одолжить двенадцать талантов.

Я встал и вскинул на плечо котомку.

— Мы же с тобой не торгуемся, — сказал я. — Я просто сообщаю тебе существующие условия займа. — Я виновато улыбнулся. — Либо двадцать талантов, либо ничего. Прости, что не дал это понять с самого начала.

Глава 71

Странное притяжение

Три минуты спустя я направлялся к дверям ближайшей конюшни. Хорошо одетый сильдиец улыбнулся и вышел вперед, мне навстречу.

— А, молодой господин! — сказал он, протягивая мне руку. — Мое имя Каэрва. Могу ли я знать…

— Мне нужна лошадь, — сказал я, торопливо пожимая ему руку. — Здоровая, отдохнувшая, сытая. Такая, что может сегодня вынести шесть часов быстрой езды.

— Конечно-конечно! — сказал Каэрва, потирая руки и кивая. — Милостью Божией возможно все. Я был бы рад вам предложить…

— Послушайте, — снова перебил я, — я очень спешу, так что давайте опустим все церемонии. Я не стану делать вид, что просто зашел посмотреть. Вы не станете тратить мое время, демонстрируя мне одров и кляч. Если я не куплю лошадь за десять минут, я пойду и куплю ее в другом месте.

Я посмотрел ему в глаза.

— Лхинсатва?

Сильдиец пришел в ужас:

— Ну сэр, кто ж так лошадь-то покупает, впопыхах! Жену ведь за десять минут себе не выберешь, а в пути лошадь-то поважней жены будет! — Он конфузливо улыбнулся. — Сам Господь Бог, и тот…

Я снова его перебил:

— Господь Бог у вас лошадь не покупает, а я покупаю.

Тощий сильдиец помедлил, собираясь с мыслями.

— Ладно, — негромко сказал он, скорее самому себе, чем мне. — Лхин, идемте, посмотрим, что у нас есть.

Он провел меня вдоль денников к небольшой леваде. И указал на край загона.

— Вон та кобылка, серая в яблоках, — славная, надежная лошадка, лучшего и желать нельзя. Она вам…

Я, не слушая его, окинул взглядом полдюжины кабысдохов, безучастно стоявших в загоне. У меня не было ни средств, ни причин держать лошадь, однако же в лошадях я разбирался, и ни одна из тех, что я видел, моим потребностям не отвечала.

Понимаете, актеры живут и умирают бок о бок с лошадьми, что тащат их фургоны, и мои родители не пренебрегали моим образованием в этой области. Годам к восьми я уже вполне мог оценить лошадь. А без этого же никак. Крестьяне регулярно пытались нам сбыть полудохлых или опоенных одров, зная, что к тому времени, как мы обнаружим свой промах, мы будем уже за много миль и дней пути отсюда. Человека, который впарил больную клячу соседу, ждет уйма неприятностей, но что дурного в том, чтобы облапошить этих чумазых, вороватых руэ?

Я, нахмурясь, обернулся к барышнику:

— Вы только что потратили впустую две минуты моего драгоценного времени. Подозреваю, что вы до сих пор не поняли, о чем я веду речь. Разрешите, я все объясню как можно доходчивей. Мне нужна резвая лошадь, которая прямо сегодня готова к долгой и трудной поездке. За это я готов заплатить, быстро, хорошей монетой, не жалуясь.

Я встряхнул на руке свой заново потяжелевший кошелек, зная, что барышник на слух отличит звон чистого сильдийского серебра.

— Если вы продадите мне лошадь, которая потеряет подкову, охромеет или будет шарахаться от любой тени, я упущу ценную возможность. Упущу безвозвратно. Если такое случится, я не приду к вам требовать деньги назад. Я не стану жаловаться констеблю. Я нынче же ночью приду в Имре и подожгу ваш дом. А когда вы выбежите из дома, в ночной рубашке и фланелевом колпаке, я вас убью, зажарю и съем. Прямо там, на лужайке перед домом, на глазах у ваших соседей.

Я посмотрел на него убийственно серьезным взглядом.

— Господин Каэрва, я предлагаю вам деловое соглашение. Если оно вас не устраивает, так и скажите, я пойду к кому-нибудь еще. В противном случае оставьте в покое этих деревенских кляч и покажите мне нормальную лошадь.

Низенький сильдиец уставился на меня, скорее ошарашенный, чем напуганный. Я видел, что он пытается сообразить, что же происходит. Скорее всего, он решил, что я либо буйный псих, либо сын какой-нибудь важной шишки. Возможно, и то и другое.

— Ну хорошо, — сказал он совсем другим тоном. — Вы говорите о долгой и трудной поездке — насколько долгой и трудной она будет?

— Очень долгой и трудной, — сказал я. — Мне нужно за сегодняшний день покрыть семьдесят миль. По проселочным дорогам.

— Седло и сбруя вам тоже понадобятся?

Я кивнул:

— Не роскошные и не новые.

Он перевел дух:

— Ну хорошо. И сколько денег вы намерены потратить?

Я покачал головой и сухо улыбнулся:

— Покажите мне лошадь и назовите вашу цену. Вольдер меня вполне устроит. Если он несколько норовист, я буду не против, если это означает, что у него сил в избытке. Хороший полувольдер тоже сойдет или гершаэнская четвертная.

Каэрва кивнул и повел меня назад, в широкие ворота конюшни.

— Гершаэн у меня как раз есть. И даже чистокровный. — Он махнул одному из конюхов: — Выведи-ка нашего вороного, живо!

Мальчишка метнулся прочь.

Барышник обернулся ко мне:

— Великолепное животное! Я его перед покупкой погонял как следует, для верности. Проскакал галопом целую милю, а он даже и не вспотел. Ход — мягче не бывает. Уж я вашей милости на этот счет врать не стану.

Я кивнул. Чистокровный гершаэн вполне соответствовал моим целям. Они отличались легендарной выносливостью. Но зато и цену тут сбить не получится. Хорошо выезженная четвертная стоит все двенадцать талантов.

— И сколько вы за него просите?

— Ровно две марки, — сказал он без тени извинения или заискивания.

Тейлу милосердный, двадцать талантов! Да за такие деньги он должен быть серебром подкован.

— Я не в настроении долго торговаться, Каэрва, — сухо сказал я.

— Вы мне это уже дали понять, милорд, — ответил он. — Я вам говорю свою честную цену. Вот. Сейчас сами увидите почему.

Мальчишка выбежал из конюшни, ведя в поводу лоснящееся вороное чудовище. По меньшей мере восемнадцать ладоней в холке, гордая голова, вороной от носа до кончика хвоста.

— Лю-юбит бегать, — неподдельно ласково протянул Каэрва. И провел ладонью по гладкой черной шее. — А на масть-то, на масть поглядите! Ни единой светлой волосинки. Потому он и стоит двадцать талантов, и ни единым шимом меньше.

— Масть меня не интересует, — рассеянно сказал я, осматривая жеребца на предмет следов травм или признаков дряхлости. Ничего такого. Конь был ухожен, молод и силен. — Мне требуется только быстро доехать до места.

— Понимаю, понимаю, — извиняющимся тоном сказал барышник. — Но я-то не могу не обращать внимания на масть. Если выждать еще пару оборотов, его непременно купит какой-нибудь молодой аристократ, просто за красоту.

Я понимал, что это правда.

— Кличка у него есть? — спросил я, медленно подходя к вороному, давая ему обнюхать свои руки и привыкнуть ко мне. Торговаться можно и второпях, но приучать лошадь к себе надо не спеша. Только глупец станет действовать впопыхах при первом знакомстве с норовистым молодым гершаэном.

— Да нет, как-то ни одна не прилипла.

— Как же тебя звать, а, парень? — негромко спросил я, чтобы приучить коня к звуку своего голоса. Он деликатно понюхал мою ладонь, пристально следя за мной большим, умным глазом. Пятиться он не стал, однако же явно чувствовал себя не в своей тарелке. Я продолжал говорить, подступая ближе, надеясь, что мой голос его успокоит. — Тебе хорошее имя нужно. Не хотелось бы, чтобы какой-нибудь дворянчик с претензией на остроумие окрестил тебя «Полуночником», или «Головешкой», или «Трубочистом», или еще каким-нибудь жутким прозвищем.

Я подошел вплотную, положил ладонь ему на шею. Конь дернул шкурой, но не отстранился. Мне нужно было убедиться, что он не только крепок и силен, но еще и уравновешен. Не хватало еще очутиться верхом на каком-нибудь сумасброде…

— Какой-нибудь полоумный обозвал бы тебя «Дегтем» или «Варом» — вот еще чего не хватало! А то еще «Грифель» — скучное имя. Ну или, не дай Бог, назовут тебя «Чернышом» — разве ж это имя для такого принца?

Отец всегда разговаривал с новыми лошадьми таким образом. Ровным, убаюкивающим тоном, немного нараспев. Я гладил его шею и говорил, говорил, не задумываясь о том, что несу. Слова-то для лошади ничего не значат, главное — интонация.

— Ты же ведь издалека пришел. Тебе нужно имя гордое, чтобы люди понимали, что ты конь не простой. Небось, твой прежний хозяин был сильдиец? — спросил я. — Ве ваналои. Ту териам кета. Палан те?

Я почувствовал, как конь успокаивается при звуках знакомой речи. Я обошел его с другой стороны, продолжая тщательно его осматривать, и заодно давая привыкнуть к моему присутствию.

— Ту «Кета»? — спросил я. «Ты Уголь?» — Ту Махне? — «Ты Тень?» Я хотел сказать «Сумрак», но не мог вспомнить, как это будет по-сиарски. И вместо того чтобы останавливаться, все говорил и говорил, что попало, лишь бы не молчать, одновременно с этим осматривая его копыта — не сбитые ли, не треснутые ли.

— Ту Кет-Селхан? — «Ты Первая Ночь?»

Огромный вороной жеребец опустил голову и ткнулся в меня носом.

— Что, тебе нравится это имя, да? — рассмеялся я. Я знал, что на самом деле конь всего лишь учуял сушеные яблоки в одном из карманов моего плаща. Ничего, главное, что теперь он меня признал. Если он себя чувствует достаточно уверенно, чтобы требовать лакомства, значит, мы сумеем сойтись достаточно, чтобы провести день в трудной поездке.

— Да, похоже, имя Кет-Селхан ему подходит, — сказал я, снова оборачиваясь к Каэрве. — Что-нибудь еще, что мне следует знать?

Каэрва выглядел смущенным.

— Ну, он немного шугается, когда видит что-то подозрительное справа.

— Немного?

— Самую малость. По идее, должен бы еще и шарахаться, но я никогда не видел, чтобы он это делал.

— А к какой езде он приучен? На подобранном поводе или по-эдемски?

— На подобранном.

— Отлично. У вас есть одна минута, чтобы заключить эту сделку. Это хороший конь, но двадцати талантов я за него не дам.

Я говорил уверенным тоном, но никакой надежды не питал. Конь великолепный, и да, при такой масти он стоит двадцать талантов минимум. Однако же попытка не пытка. Постараюсь сбить цену хотя бы до девятнадцати. Так у меня, по крайней мере, останутся деньги на еду и ночлег, когда я доберусь до Требона.

— Ну, так и быть, — сказал Каэрва. — Шестнадцать.

Только годы актерской выучки помешали мне разинуть рот. С чего это он вдруг так расщедрился?

— Пятнадцать! — сказал я, изображая негодование. — Включая седло, сбрую и торбу овса.

И принялся развязывать кошелек, как будто сделка уже заключена.

Невероятно, но Каэрва кивнул и послал одного из конюхов за седлом и сбруей.

Я отсчитал деньги в руку Каэрве, пока его подручный седлал вороного. Сильдиец отчего-то старался не смотреть мне в глаза.

Если бы я хуже разбирался в лошадях, я подумал бы, что меня надувают. Может, жеребец был краденый, может, барышник отчаянно нуждался в деньгах…

Как бы то ни было, меня это не волновало. Мне отчаянно повезло. Прежде всего, это означало, что, добравшись в Требон, я, возможно, сумею перепродать коня с небольшим барышом. По правде говоря, мне было необходимо его продать, чем быстрее, тем лучше, даже если я потеряю на этом деньги. Постой, корм и уход для такого коня обойдутся мне не меньше пенни в сутки. Я просто не мог себе позволить его держать.

Я упрятал свою котомку во вьюк, проверил подпругу, подогнал стремена и вскочил в седло Кет-Селхана. Конь слегка загарцевал, подавшись вправо, — ему не терпелось отправиться в дорогу. Как и мне самому. Я тронул повод, и мы пустились в путь.

Большинство проблем с лошадьми к самим лошадям никакого отношения не имеют. Все дело в бестолковых всадниках. Люди куют лошадей как попало, седлают спустя рукава, кормят чем придется, а потом жалуются — мол, им подсунули полухромую, норовистую клячу со сбитой спиной!

Я в лошадях разбирался. Родители научили меня и ездить верхом, и ходить за конями. И, хотя мне куда чаще приходилось иметь дело с более крепкими лошадками, скорее упряжными, чем верховыми, я знал, как заставить лошадь быстро покрыть большое расстояние.

Большинство людей, когда спешат, сразу начинают торопить лошадь. Пускаются с места в карьер и через час получают охромевшую или загнанную лошадь. Дурость просто. Только двенадцатицветный ублюдок может так обращаться с конем.

Но, сказать по правде, я бы загнал Кет-Селхана насмерть, если бы это помогло мне вовремя добраться до Требона. Бывают времена, когда я готов быть ублюдком. Я и дюжину лошадей готов был загнать, если бы это помогло мне добыть побольше сведений о чандрианах и о том, почему они убили моих родителей.

Но в конечном счете это был бы неправильный подход. На дохлой лошади до Требона не доедешь. А на живой — можно.

Поэтому для начала я пустил Кет-Селхана быстрым шагом, чтобы дать ему разогреться. Коню не терпелось помчаться вперед — возможно, он чувствовал мое собственное нетерпение. Это было бы замечательно, если бы мне предстояло проехать две-три мили. Но он был мне нужен минимум на пятьдесят миль, а может, и на все семьдесят, а для этого требуется терпение. Мне пришлось дважды придерживать коня, заставляя его снова идти шагом, прежде чем он смирился и перестал ускоряться.

Проехав с милю, я немного порысил. Рысь у него действительно была плавная, даже для гершаэна, но на рыси все равно трясет, как ни крути, и это растревожило свежие швы у меня на боку. Так что после второй мили я пустил его легким галопом. И только когда мы отъехали от Имре мили на три-четыре и очутились на ровной, хорошей, прямой дороге, я выслал его в настоящий галоп.

Получив, наконец, возможность как следует разогнаться, конь рванулся вперед. Солнце как раз успело осушить утреннюю росу, и крестьяне, убиравшие с полей пшеницу и ячмень, оглядывались на нас, когда мы с топотом проносились мимо. Кет-Селхан был резвый. Такой резвый, что ветер чуть не срывал с меня плащ, и тот развевался у меня за спиной, точно знамя. Я сознавал, что со стороны выгляжу весьма впечатляюще, но тем не менее мне быстро надоело, что меня все время тянет за шею, я расстегнул плащ и запихал его во вьюк.

Проезжая через рощицу, я заставил Селхана снова перейти на рысь. Это дало коню немного отдохнуть и избавило нас от риска налететь за поворотом на поваленное дерево или медленно ползущую телегу. Когда мы снова выехали на пастбище и стало видно, что дорога свободна, я вновь отпустил повод, и мы почти что полетели стрелой.

Часа через полтора такой езды Селхан вспотел и поводил боками, однако ему приходилось лучше, чем мне. Ноги у меня сделались как не свои. Я был достаточно крепок и молод, но все же я много лет не садился в седло. Верховая езда задействует совсем другие мышцы, чем ходьба, а ехать галопом ничуть не легче, чем бежать бегом, — если, конечно, ты не хочешь, чтобы твоя лошадь тратила вдвое больше сил на каждую милю.

В общем, довольно будет сказать, что я очень обрадовался следующей роще. Я спешился и пошел пешком, давая нам обоим заслуженную передышку. Я разрезал пополам одно из своих яблок и отдал Селхану большую половину. По моим расчетам, мы проехали около тридцати миль, а солнце даже еще не достигло зенита.

— Ну, это только начало, — сказал я коню, ласково похлопывая его по шее. — Господи, какой же ты славный! Ты ведь еще и не начал выдыхаться, ага?

Мы шли так минут десять. Потом нам повезло: нам встретился ручей с переброшенным через него деревянным мостом. Я дал коню напиться — он пил добрую минуту, потом я отвел его, чтобы не опоить.

После этого я сел в седло и снова постепенно довел дело до галопа. Я склонился над гривой коня, ноги у меня ныли и горели. Топот копыт звучал контрапунктом к неспешному пению ветра, что непрерывно жег мне уши.

Первая заминка произошла примерно час спустя, когда нам пришлось миновать широкую речку. Речка была вполне безопасная, однако мне пришлось расседлать коня и перенести все на себе, чтобы не рисковать замочить сбрую. В мокрой сбруе несколько часов подряд ехать было бы нельзя.

На том берегу я вытер его насухо своим одеялом и оседлал заново. На это ушло полчаса, а это значит, что конь успел не только отдохнуть, но и остыть, так что мне пришлось разогревать его заново: сперва шагом, потом рысью, потом легким галопом… В общем и целом, та речка обошлась мне в час времени. Я опасался, что, если нам встретится еще одна такая речка, мышцы у Селхана совсем застынут. Если бы такое случилось, то уж и сам Тейлу не сумел бы заставить его снова пуститься в галоп.

Через час я миновал небольшой городок — практически всего лишь церковь да кабак, случайно очутившиеся бок о бок. Я остановился только затем, чтобы напоить Селхана из колоды. Я разминал онемевшие ноги, с тревогой поглядывая на солнце.

После этого поля и хутора стали попадаться все реже и расстояния между ними становились все больше. Деревья были все гуще и выше. Дорога сузилась и приобрела заброшенный вид: там каменистая, там размытая. В результате ехали мы все медленней и медленней. Но, по правде сказать, нам с Кет-Селханом уже и не особо хотелось мчаться галопом.

В конце концов, дорогу нам преградила еще одна речушка. Так, ручей, по большей части не больше фута в глубину. От воды несло резким, противным запахом, говорящим о том, что выше по течению стоит либо кожевенная мастерская, либо плавильня. Моста не было, и Кет-Селхан принялся медленно переходить ручей вброд, осторожно ступая по каменистому дну. Я мимоходом задумался, приятно ли ему это — может, это все равно что поболтать ногами в воде после долгой ходьбы?

Ручей нас особо не задержал, но в течение ближайшего получаса нам пришлось его преодолеть еще трижды: он петлял взад-вперед, то и дело пересекая дорогу. Не столько препятствие, сколько неудобство — он нигде не был глубже полутора футов. И каждый раз, как мы его переходили, кислая вонь от воды делалась все сильнее. Растворители и кислоты. Если не плавильня, то как минимум рудник. Я крепко сжимал повод, готовый остановить Селхана, если тот опустит голову, чтобы попить, но коню хватило ума этого не делать.

После очередного легкого галопа я поднялся на холм и увидел внизу, на дне небольшой заросшей травой долинки, перекресток. И под самым дорожным указателем сидел лудильщик с парой осликов. Один из них был так нагружен всяческими сумами и баулами, что того гляди рухнет, второго же явно избавили от ноши. Он щипал травку у обочины немощеной дороги, а рядом высилась небольшая гора всякого барахла.

Лудильщик восседал на обочине, на небольшой табуреточке, и вид у него был приунывший. Увидев, как я спускаюсь верхом с холма, он заметно повеселел.

Подъехав ближе, я прочел табличку. Требон лежал на север. На юге находился Темфолз. Подъехав ближе, я натянул повод. Нам с Кет-Селханом обоим не помешает отдохнуть, а я не настолько торопился, чтобы невежливо обойтись с лудильщиком. Нет уж. Помимо всего прочего, этот дядька мне хотя бы скажет, далеко ли осталось до Требона.

— Эй, привет! — сказал лудильщик, подняв на меня глаза и приставив ладонь козырьком ко лбу. — У тебя такой вид, словно тебе чего-то не хватает!

Он был немолодой, лысый, с круглым доброжелательным лицом.

Я рассмеялся:

— Мне многого не хватает, лудильщик, но не думаю, что что-то из этого найдется в твоих мешках!

Он обворожительно улыбнулся:

— Ну, не скажи, не скажи…

Лудильщик немного помолчал, задумчиво опустив глаза. Когда он снова поднял взгляд, вид у него по-прежнему был доброжелательный, но уже более серьезный.

— Послушай, сынок, я буду говорить с тобой начистоту. Ослица моя ушибла переднее копыто о камень и больше не может тащить поклажу. Так что я застряну тут, если мне никто не поможет.

— В другое время я был бы как нельзя более рад помочь тебе, лудильщик, — ответил я. — Но мне нужно как можно быстрее попасть в Требон.

— Ну, это дело нехитрое. — Он кивнул в сторону холма к северу от нас. — До него всего-навсего полмили. Если бы ветер дул на юг, ты бы уже почуял запах дыма.

Я посмотрел туда, куда он указывал, и увидел за холмом дым из труб. Я испытал огромное облегчение. Я все-таки добрался, а время всего-то час пополудни.

Лудильщик продолжал:

— А мне надо попасть на Ивсдаунскую пристань, — он кивнул на восток. — Я договорился с кораблем, что идет вниз по реке, и мне очень не хотелось бы опоздать. — Он бросил многозначительный взгляд на моего коня. — Но мне понадобится новое вьючное животное, чтобы довезти мои пожитки.

Похоже, удача наконец-то обернулась ко мне лицом. Селхан был отличный конь, но теперь, когда я уже в Требоне, он будет лишь постоянным источником расходов, а средства у меня и без того скудные…

Однако же никогда не стоит давать понять, что тебе не терпится что-то продать.

— Ну, этот конь слишком хорош, чтобы использовать его как вьючную скотину! — ответил я, хлопая Кет-Селхана по шее. — Это чистокровный гершаэн, и надо тебе сказать, что лучшего скакуна я в жизни не видел.

Лудильщик смерил его скептическим взглядом:

— Да в нем же еле душа держится, — сказал он. — Ему и мили не пройти.

Я спрыгнул на землю и слегка пошатнулся — онемевшие ноги чуть было не подломились подо мной.

— Отдай ему должное, лудильщик. Он за сегодняшний день примчался сюда из самого Имре.

Лудильщик хмыкнул.

— Враль ты хороший, парень, да все же не завирайся! Если наживка чересчур велика, рыбка не клюнет.

Мне даже не пришлось делать вид, что я пришел в ужас.

— Прошу прощения, я не представился как следует! — Я протянул ему руку.

— Мое имя Квоут, я бродячий актер из эдема руэ. И даже в самый черный день я не стал бы врать лудильщику.

Лудильщик пожал мне руку.

— Ну что ж, — ответил он несколько смущенно, — приношу свои искренние извинения тебе и твоей семье. Нечасто приходится видеть кого-то из ваших в дороге одного.

Он смерил коня критическим взглядом:

— Из самого Имре, говоришь?

Я кивнул.

— Это сколько ж будет, почти шестьдесят миль? Ничего себе поездочка… — Он взглянул на меня и понимающе ухмыльнулся. — Как твои ноги?

Я улыбнулся в ответ:

— Ну, скажем так: я буду только рад снова очутиться на своих двоих. Он, пожалуй, десять миль еще проскачет. А вот о себе я того же сказать не могу.

Лудильщик еще раз окинул коня взглядом и шумно вздохнул.

— Ну, как я уже говорил, положение у меня безвыходное. Сколько же ты за него просишь?

— Ну как, — сказал я. — Кет-Селхан — чистокровный гершаэн, и масть у него красивая, согласись. Сплошь вороной, от носа до хвоста. Ни единого белого волоска…

Лудильщик разразился хохотом.

— Беру свои слова обратно! — сказал он. — Врать ты не умеешь совершенно.

— Не вижу ничего смешного! — несколько сухо ответил я.

Лудильщик посмотрел на меня странно.

— Ни единого белого волоска, говоришь? — он кивнул на задние ноги Селхана. — Если это называется «сплошь вороной», то я Орен Велсайтер!

Я обернулся и увидел, что на левой задней ноге у Кет-Селхана — отчетливый белый носок, доходящий чуть ли не до самого скакательного сустава. Ошеломленный, я подошел поближе и наклонился посмотреть. Носок был не чисто-белый, а грязно-серый. От лошади слабо пахло водой того ручья, который мы несколько раз переходили на последнем отрезке путешествия. Растворители!

— Вот же чертов шим! — сказал я, не веря своим глазам. — Крашеную лошадь мне продал!

— А что, кличка его тебе ни о чем не говорит? — хмыкнул лудильщик. — «Кет-Селхан»? Господи, парень, кто-то над тобой изрядно подшутил!

— Его имя значит «сумрак», — возразил я.

Лудильщик покачал головой:

— Подзабыл ты сиарский-то. «Сумрак» будет «кет-селем», «первая ночь». А «селхан» значит «носок». Его имя означает «один носок».

Я вспомнил реакцию барышника на выбранное мной имя для лошади. Неудивительно, что дядька выглядел таким ошарашенным! И неудивительно, что он так быстро и охотно сбавил цену. Он решил, будто я разгадал его секретик!

Лудильщик, видя, какое у меня сделалось лицо, расхохотался и хлопнул меня по спине:

— Да не парься ты так! Такое время от времени случается даже с лучшими из нас.

Он отвернулся и принялся рыться в своих узлах.

— По-моему, у меня есть кое-что, что тебе понравится. Разреши предложить тебе сделку.

Он обернулся и протянул что-то черное и узловатое, как кусок плавника.

Я взял, осмотрел. Предмет был тяжелым и холодным на ощупь.

— Это что, кусок шлака? — поинтересовался я. — А что, волшебные бобы кончились?

Лудильщик показал мне булавку, которую держал в другой руке. Поднес булавку где-то на пядь к предмету и отпустил. Вместо того чтобы упасть на землю, булавка отлетела в сторону и прилипла к гладкой выпуклости металла.

Я одобрительно цокнул языком.

— Лоденник, да? Никогда такого не видел.

— Ну, строго говоря, это требонник, — будничным тоном ответил он. — Потому что в Лодене он никогда не бывал. Но в целом ты прав. Там, в Имре, полным-полно людей, которые заинтересуются этакой диковинкой…

Я рассеянно кивнул, вертя камень в руках. Мне всегда хотелось повидать тягокамень еще с тех пор, как я был мальчишкой. Я оторвал от него булавку, ощутив странную силу, что притягивала ее к гладкому черному металлу. Ну надо же! Я держу в руках кусок звездного железа…

— Как ты думаешь, дорого ли он стоит? — спросил я.

Лудильщик цыкнул зубом.

— Ну, я полагаю, здесь и сейчас он стоит примерно столько же, сколько один чистокровный вьючный мул гершаэнской породы…

Я еще повертел лоденник, оторвал булавку, посмотрел, как она прилипла снова.

— Беда в том, лудильщик, что, ради того чтобы купить этого коня, я занял денег у одной опасной женщины. И если я не продам его за хорошие деньги, мне придется очень туго.

Он кивнул:

— Если ты возьмешь за кусок небесного железа такого размера меньше восемнадцати талантов, то считай, ты прорезал дыру в своем собственном кошельке. Его охотно купит ювелир или какой-нибудь богатей, жаждущий новизны.

Он многозначительно постучал себя по носу.

— Но лучше всего, если ты отправишься в университет. Лоденник очень ценится у артефакторов. И у алхимиков тоже. Если найдешь человека в нужном расположении духа, можешь выручить и больше.

Это была хорошая сделка. Манет мне говорил, что лоденник — штука очень ценная, и редкая к тому же. Ценится он не только за свои фульманические свойства, но еще и потому, что в подобных кусках небесного железа зачастую встречаются примеси редких металлов.

Я протянул руку:

— Я готов заключить сделку.

Мы торжественно пожали друг другу руки, но, когда лудильщик уже протянул руку к поводу, я спросил:

— А что ты мне дашь за седло и сбрую?

Я немного опасался, что лудильщик может обидеться на то, что я тяну из него деньги, но вместо этого он лукаво улыбнулся.

— Толковый малый! — хмыкнул он. — Люблю, когда человек не стесняется вытребовать чуток сверху. Ну и что же тебе предложить? Вот, у меня есть отличное шерстяное одеяло. А то еще веревка, хорошая, прочная!

Он вытащил моток веревки из вьюков на ослике.

— Веревку при себе иметь всегда полезно. Да, а как насчет этого? — Он обернулся ко мне с бутылкой в руках и подмигнул. — Отличное авеннийское фруктовое вино. Готов отдать все три вещи за твою конскую сбрую!

— Запасное одеяло мне не помешает, — признал я. И тут меня осенило:

— Слушай, а не найдется ли у тебя одежды примерно на мой рост? А то у меня последнее время с рубашками прямо беда.

Старик помедлил, держа в руках веревку и бутылку, потом пожал плечами и принялся рыться в своих мешках.

— А ты ничего не слыхал насчет свадьбы в здешних местах? — спросил я. Лудильщики — они всегда ухо к земле держат.

— Это у Маутенов-то? — он завязал один мешок и принялся рыться в другом. — Должен тебя огорчить, ты ее пропустил. Свадьба была вчера.

От его небрежного тона у меня засосало под ложечкой. Если бы там произошла резня, лудильщик об этом уж точно знал бы! Меня вдруг посетила кошмарная мысль: я влез в долги и забрался так далеко в горы зазря…

— А ты там был, да? А не случилось ли там чего-то необычного?

— Вот она! — лудильщик обернулся, держа в руках простецкую небеленую домотканую рубаху. — Не особо красивая, увы, но зато новая. Ну, как новенькая.

Он приложил ее к моей груди, чтобы прикинуть размер.

— Так что свадьба-то? — снова спросил я.

— А? Свадьба? Да ничего. Я там не был. Но, насколько я знаю, свадьба была шикарная! Маутены выдавали замуж единственную дочку и уж расщедрились на славу! За несколько месяцев готовились.

— То есть ты не слышал о том, чтобы там случилось что-то необычное? — уточнил я. Сердце у меня упало.

Он сокрушенно пожал плечами:

— Да говорю же, не был я там. Я последние пару дней по рудникам мотался, — он кивнул на запад. — Торговал со старателями и с теми, кто живет в горах.

Тут он постучал себя по голове, как будто только что что-то вспомнил:

— Да, кстати, я же там, в горах, винокурню нашел!

Он снова порылся во вьюках и выудил массивную плоскую бутылку:

— Вот, если не хочешь вина, можно чего-нибудь покрепче…

Я покачал было головой, но тут же сообразил, что домашний бренд мне пригодится вечером, чтобы промыть рану.

— Ну, может быть… — сказал я. — Смотря что мне предложат.

— Вот что значит честный молодой господин! — величественно сказал лудильщик. — Даю одеяло, обе бутылки и моток веревки.

— Ты щедр, лудильщик. Однако я бы предпочел вместо веревки и фруктового вина взять рубаху. Они будут мертвым грузом у меня в котомке, а мне еще идти и идти.

Лицо у него сделалось несколько кислым, но он пожал плечами.

— Ну что ж, выбор за тобой! Одеяло, рубаха, бренд и три йоты.

Мы ударили по рукам, и я задержался, чтобы помочь лудильщику навьючить тюки на Кет-Селхана, потому что у меня осталось смутное ощущение, что я его задел, отвергнув его предыдущее предложение. Десять минут спустя он уже направлялся на восток, а я пошел на север, через зеленые холмы, в Требон.

Я был только рад пройти последние полмили пешком: это помогло мне размять затекшие ноги и спину. Поднявшись на вершину холма, я увидел раскинувшийся внизу, в неглубокой чаще между холмами, Требон. Городок был невелик — около сотни домов, расползшихся вдоль десятка извилистых, немощеных улочек.

В детстве, путешествуя с труппой, я научился правильно оценивать города. Это все равно что разбираться в публике, когда играешь в кабаке. Только тут, конечно, ставки выше: если сыграешь в кабаке не ту песню — тебя максимум освищут, а если ты неверно оценишь, что за город перед тобой лежит, все может обернуться гораздо хуже.

И вот я стоял, оценивая Требон. Городишко лежит в стороне от больших дорог, нечто среднее между шахтерским городком и большой деревней. Вряд ли тут так уж подозрительно относятся к чужакам, однако же город достаточно мал, чтобы всякий с первого взгляда понял, что ты не местный.

Я с изумлением обнаружил, что здешний люд выставляет перед домами шатунов, набитых соломой. Это означало, что, невзирая на близость к Имре и университету, Требон на самом деле очень отсталый городок. Праздник урожая отмечают в каждом городе, но в наше время в большинстве городков ограничиваются тем, что разводят большой костер и напиваются. И то, что здесь соблюдали старинные народные традиции, означало, что народ в Требоне куда более суеверен, чем можно было ожидать.

Тем не менее соломенные шатуны меня порадовали. Люблю традиционные праздники урожая со всеми их суевериями. Это ведь тоже своего рода театр.

Лучшим зданием в городке была тейлинская церковь: высотой в три этажа, из тесаного камня. В этом ничего странного не было, но над главным входом, высоко над землей, было привинчено едва ли не самое огромное железное колесо, какое я когда-либо видел. К тому же колесо было и в самом деле железное, а не из крашеного дерева. Оно было в десять футов высотой, и весило, должно быть, целую тонну. В другом месте подобное зрелище меня бы устрашило, но я вспомнил, что кругом рудники, и решил, что это скорее проявление местного патриотизма, нежели религиозного фанатизма.

Большинство других зданий в городке были приземистые, сложенные из неотесанных бревен и крытые кедровой дранкой[3]. Трактир, однако, выглядел солидно: в два этажа, стены штукатуреные, красная черепичная крыша. Там-то уж наверняка есть кто-то, кто знает про ту свадьбу.

Народу в трактире оказалось совсем немного — оно и неудивительно: жатва в разгаре, а до темноты еще часов пять-шесть. Подходя к стойке, за которой стоял трактирщик, я старательно изобразил самое что ни на есть озабоченное лицо.

— Прошу прощения, — сказал я, — извините за беспокойство, я тут одного человека ищу.

Трактирщик был черноволосый мужик с неизменно кислой рожей.

— Кого именно?

— У меня родственница сюда к вам на свадьбу поехала, — сказал я, — а я слышал, тут беда какая-то стряслась…

При слове «свадьба» кислое лицо трактирщика сделалось совершенно каменным. Я почувствовал, что двое мужчин, стоявших у стойки, стараются не смотреть на меня, вообще не оборачиваться в мою сторону. Значит, все же правда. Случилось нечто ужасное.

Я увидел, как трактирщик протянул руку и уперся пальцами в стойку. Не сразу я сообразил, что он дотронулся до железной шляпки гвоздя, вбитого в доски.

— Скверная история, — отрывисто сказал он. — Даже говорить об этом не хочу.

— Ну пожалуйста! — воскликнул я. — В моем голосе отчетливо послышалась тревога. — Я приехал к родне, в Темфолз, и тут до нас дошли слухи, что что-то стряслось. А они все заняты, у них пшеница недокошена, вот я и обещал сходить разузнать, что тут приключилось.

Трактирщик смерил меня взглядом. Любопытного он бы тут же отвадил, но отказать мне в праве разузнать, что стряслось с членом моей семьи, он не мог.

— Там, наверху, лежит одна, которая там была, — коротко ответил он. — Она не из местных. Может, как раз и есть твоя родственница.

Свидетель! Я открыл было рот, чтобы задать еще один вопрос, но трактирщик покачал головой.

— Ничего не знаю! — твердо заявил он. — И знать не хочу.

Он повернулся спиной и принялся возиться с кранами своих пивных бочонков.

— По коридору до конца налево.

Я направился через зал к лестнице. Я чувствовал, что теперь на меня смотрят все. Судя по их молчанию и по тону трактирщика, та женщина, что находилась наверху, была не просто одной из тех, кто там был, — она была единственной. Единственной, кто остался в живых.

Я дошел до конца коридора и постучался. Сперва тихонько, потом погромче. И медленно отворил дверь, чтобы не напугать того, кто за ней.

Это была узенькая комната с узенькой кроватью. На кровати лежала женщина, полностью одетая, с перевязанной рукой. Голова ее была повернута к окну, так что мне был виден только профиль.

Но все равно я ее узнал. Денна!

Должно быть, я издал какой-то звук, потому что она обернулась и посмотрела на меня. Глаза у нее расширились, и на этот раз она не нашлась, что сказать.

— Я прослышал, что у тебя какие-то неприятности, — небрежно сказал я. — Вот и решил приехать помочь.

Она изумленно вскинула брови, потом сощурилась.

— Врешь! — сказала она, кривя губы.

— Вру, — сознался я. — Но это красивая ложь.

Я переступил порог и тихо прикрыл за собой дверь.

— Я непременно приехал бы, если бы узнал.

Она покачала головой:

— Всякий может приехать, когда услышит новости. Но вот приехать, не зная, что случилась беда, — для этого надо быть кем-то особенным.

Она села и повернулась ко мне лицом, свесив ноги с кровати.

Теперь, приглядевшись, я обнаружил, что на виске у нее синяк, вдобавок к перевязанной руке. Я сделал еще шаг в ее сторону.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Нет, — честно ответила она. — Но могло бы быть куда хуже.

Она медленно поднялась на ноги, словно не была уверена, что может держаться на ногах. Осторожно сделала пару шагов, и, похоже, осталась довольна.

— Ага. Ходить я могу. Идем отсюда.

Глава 72

Куранье

Выйдя из комнаты, Денна свернула не направо, а налево. Я было решил, что она заблудилась, но, когда она вышла на черную лестницу, я сообразил, что она просто хочет уйти, не проходя через общий зал трактира. Она толкнула дверь, ведущую в переулок, но та оказалась заперта.

Пришлось идти через главный выход. Стоило нам войти в общий зал, я отчетливо ощутил, как все уставились на нас. Денна направилась прямиком к выходу, двигаясь небыстро, но с целеустремленностью грозовой тучи.

Мы были почти в дверях, когда человек за стойкой окликнул:

— Эй! Эй, вы там!

Денна стрельнула глазами вбок. Губы у нее стянулись в ниточку, и она продолжала идти вперед, словно ничего не слышала.

— Я с ним разберусь, — вполголоса сказал я. — Подожди на улице. Я на секундочку.

Я подошел к угрюмому трактирщику.

— Так это действительно твоя родственница? — спросил он. — А констебль ей разрешил уйти?

— Вы же вроде ничего не желали об этом знать, — сказал я.

— И теперь не желаю. Но она занимала комнату, пила, ела, и я вызывал доктора, чтобы ее заштопать.

Я посмотрел на него исподлобья:

— Если в этом городе есть доктор, который стоит дороже полпенни, то я король винтийский.

— Все вместе мне обошлось в полталанта! — настаивал он. — Бинты денег стоят, и мне еще пришлось нанять женщину, чтобы та посидела при ней, пока она очнется.

Я сильно сомневался, что на самом деле он потратил хотя бы половину этих денег, но неприятности с констеблем мне тоже были ни к чему. По правде сказать, я просто не хотел задерживаться. Зная Денну, я опасался, что, если упустить ее из виду больше, чем на минуту, она исчезнет, точно утренний туман.

Я вынул из кошелька пять йот и швырнул их на стойку.

— На чуме наживаются одни живодеры! — уничтожающе бросил я и вышел.

Я испытал совершенно дурацкое облегчение, обнаружив, что Денна ждет снаружи, прислонившись к коновязи. Она стояла, закрыв глаза и подставив лицо солнцу. Услышав мои шаги, она удовлетворенно вздохнула и обернулась мне навстречу.

— Что, все было настолько плохо? — спросил я.

— Поначалу-то они были довольно добры, — призналась Денна, показав забинтованную руку. — Но та бабка повадилась меня проверять.

Она нахмурилась и откинула за спину свои длинные черные волосы, дав мне возможность как следует разглядеть лиловеющий синяк, тянувшийся от виска к линии волос.

— Ну, знаешь таких теток: старая дева, застегнутая на все пуговицы и со ртом как куриная жопка.

Я рассмеялся, и Денна вдруг улыбнулась — точно солнышко выглянуло из-за туч. Потом снова помрачнела и продолжала:

— Она все пялилась на меня с таким видом… Как будто порядочная девушка на моем месте умерла бы вместе со всеми. Как будто это все я виновата. — Денна покачала головой. — Но она была еще ничего, а вот старики! Констебль меня за ногу лапал! — Ее передернуло. — Даже мэр приперся, кудахтал надо мной, будто и впрямь меня жалеет, но на самом деле он явился только затем, чтобы меня допрашивать. «А что вы там делали? А что случилось? А что вы видели?..»

Негодующий тон Денны заставил меня проглотить мои собственные вопросы так торопливо, что я едва язык не прикусил. Я по натуре любопытен, не говоря уж о том, что я опрометью примчался сюда, в предгорья, именно затем, чтобы расследовать, что случилось.

И тем не менее по тону Денны было ясно, что она не в том настроении, чтобы прямо сейчас отвечать на вопросы. Я вскинул свою котомку повыше на плечо и только тут сообразил кое-что.

— Постой-ка! А твои вещи? Ты же их все оставила в трактире!

Денна замялась всего на мгновение.

— Думаю, ничего из моих вещей там нет, — сказала она так, будто эта мысль ей до сих пор даже не приходила в голову.

— Ты уверена, что не хочешь вернуться и проверить?

Она решительно покачала головой.

— Я всегда ухожу оттуда, где мне не рады, — безоговорочно заявила она. — Все, что нужно, я могу добыть по дороге.

Денна зашагала прочь, и я пошел рядом. Она свернула в узкую улочку, ведущую на запад. Мы миновали старуху, которая вешала шатуна, связанного из овсяных снопов. На шатуне была грубая соломенная шляпа и штаны из мешковины.

— Куда мы направляемся? — спросил я.

— Мне нужно посмотреть, не осталось ли моих вещей на ферме Маутенов, — ответила она. — После этого я в твоем распоряжении. Куда ты собирался до того, как встретил меня?

— Честно говоря, я как раз на ферму Маутенов и собирался.

Денна искоса взглянула на меня:

— Ну и хорошо. До фермы не больше мили. Мы туда придем засветло.

Местность вокруг Требона была пересеченная: в основном густые леса, перемежающиеся скалами. Но за очередным поворотом вдруг открывалось небольшое, но ухоженное поле золотой пшеницы, окруженное лесом или примостившееся в долинке среди черных каменных утесов. В полях трудились хозяева и батраки, засыпанные мякиной и двигающиеся с усталой медлительностью людей, знающих, что впереди еще полдня работы.

Мы шли не больше минуты, когда я услышал за спиной знакомое цоканье копыт. Обернувшись, я увидел небольшую открытую повозку, которая медленно катилась, подпрыгивая на ухабах. Мы с Денной сошли с дороги в кусты: тут едва хватало места, чтобы проехать. Измотанный крестьянин, который сидел, сгорбившись над поводьями, с подозрением покосился на нас.

— Нам надо на ферму Маутенов, — сказала ему Денна, когда он подъехал поближе. — Не подвезете?

Мужик мрачно посмотрел на нас, потом кивнул на задок повозки:

— Я за старое Куранье еду. А уж оттуда придется вам пешком идти.

Мы с Денной забрались на повозку и уселись лицом назад, свесив ноги. Это было не намного быстрей, чем идти пешком, но оба мы были рады возможности отдохнуть.

Ехали мы молча. Денне явно не хотелось что-то обсуждать при крестьянине, а я был рад возможности все обдумать. Я рассчитывал наврать с три короба, чтобы вытянуть из свидетельницы все, что можно. Но это оказалась Денна, и это усложняло дело. Врать ей мне не хотелось, но, с другой стороны, я не мог рисковать, рассказывая ей что-то лишнее. Меньше всего мне хотелось, чтобы она решила, будто я сошел с ума со своими безумными сказками про чандриан.

Так что ехали мы молча. Мне было приятно просто побыть рядом с ней. Вот так и не подумаешь, что девушка с перевязанной рукой и подбитым глазом может выглядеть красавицей, но Денна выглядела. Она была прекрасна, как луна: не безупречна, но при этом идеальна.

Тут крестьянин нарушил молчание, развеяв мои мысли:

— Вон оно, Куранье.

Мы поблагодарили крестьянина и спрыгнули с повозки. Денна повела меня проселком, который петлял по склону холма между деревьями и торчавшими там и сям выступами выветренных темных скал. Денна шла уверенней, чем когда мы вышли из трактира, однако смотрела в землю и ступала очень осторожно, словно не доверяла своему чувству равновесия.

Тут я вдруг кое-что вспомнил.

— Я нашел твою записку, — сказал я, доставая сложенный листок из кармана плаща. — Когда ты ее оставила?

— Почти два оборота тому назад.

Я поморщился.

— А я ее только вчера вечером нашел.

Она кивнула, отвечая собственным мыслям.

— А я все думала, в чем же дело, когда ты не явился. Думала, может, записка выпала или размокла, так что ты не сумел ее прочесть…

— Я просто не лазил в окно в последнее время, — объяснил я.

Денна небрежно пожала плечами:

— На самом деле глупо с моей стороны было предположить, что ты ее найдешь.

Я попытался придумать что-нибудь, что можно добавить, как-то объяснить то, что она увидела тогда, когда Фела дарила мне плащ в «Эолиане». Но так ничего и не придумал.

— Ты извини, что я тогда обедать не пришел…

Денна насмешливо посмотрела на меня:

— Деох говорил, что ты на пожаре был, или вроде того. Он говорил, выглядел ты ужасно.

— Я и чувствовал себя ужасно, — сказал я. — Не столько из-за пожара, сколько из-за того, что с тобой не увиделся…

Она закатила глаза.

— О да, ты был вне себя от горя, я уверена! Но ты некоторым образом оказал мне услугу. Пока я сидела там… одна… в тоске и печали…

— Ну я же извинился!

— …Мне представился один благородный господин средних лет. Мы побеседовали, познакомились… — Она пожала плечами и искоса посмотрела на меня, чуть ли не сконфуженно. — И с тех пор я с ним общаюсь. Если все пойдет гладко, думаю, к концу года он сделается моим покровителем.

— В самом деле? — переспросил я. Облегчение окатило меня, точно холодной водой. — Ой, как здорово! Давно пора. А кто это?

Она покачала головой, черные волосы упали, заслонив ей лицо.

— Не могу тебе сказать. Он просто одержим секретностью. Он и мне-то своего настоящего имени не называл больше оборота. Я даже и теперь не знаю, настоящим ли именем он мне назвался или нет.

— Но если ты не знаешь наверняка, кто он на самом деле, — медленно произнес я, — откуда ты знаешь, что он благородный?

Вопрос был дурацкий. Оба мы знали ответ, но она все равно ответила:

— Деньги. Одежда. Манера держаться. — Она пожала плечами. — Даже если он всего-навсего богатый купец, все равно это неплохой покровитель.

— Однако не идеальный. В купеческих семьях все-таки нет той стабильности…

— …И имена их не имеют того веса, — закончила Денна, снова пожав плечами, давая понять, что она все понимает. — Ну, полкаравая все же лучше, чем ничего, а мне надоело ничего не иметь.

Она вздохнула.

— Я уж и так, и этак его заманивала. Но он такой верткий… Мы ни разу не встречались дважды в одном и том же месте, и никогда — на людях. Иногда он назначает встречу и вообще не приходит. Не то чтобы со мной такого никогда прежде не бывало…

Денна пошатнулась — камень вывернулся у нее из-под ноги. Я подхватил ее, и она вцепилась мне в руку и плечо, чтобы не упасть. На мгновение мы прижались друг к другу, и я как нельзя более отчетливо ощутил близость ее тела, прежде чем она вновь обрела равновесие.

Я поставил ее на ноги, и мы отстранились друг от друга. Однако и после того, как Денна выпрямилась, ее рука ненавязчиво осталась лежать на моем предплечье. Я старался не делать резких движений, как будто на руку мне села птичка и я изо всех сил стараюсь ее не спугнуть.

Я подумал было, не обнять ли ее за талию — отчасти ради поддержки, отчасти по другим, более очевидным причинам. Но тут же отказался от этой мысли. Я еще помнил, с каким видом она говорила о констебле, который лапал ее за ногу. Если она и на меня так же отреагирует, что мне тогда делать?

Вокруг Денны толпились мужчины, и из наших с ней разговоров я знал, каким утомительным она это находит. Мысль о том, чтобы повторить их ошибки только оттого, что я не знаю другого способа себя вести, была для меня невыносима. Нет уж, лучше не рисковать ее оскорбить. Лучше вообще не рисковать. Как я уже говорил, есть большая разница между бесстрашием и храбростью.

Мы шли по дорожке, которая петляла туда-сюда, взбираясь на холм. Все было тихо, только ветер шелестел в высокой траве.

— Значит, он скрытен? — мягко спросил я, опасаясь, что молчание вскоре сделается неловким.

— «Скрытен» — это просто не то слово! — ответила Денна, закатив глаза. — Один раз какая-то женщина предложила дать мне денег за сведения о нем. Я разыграла дурочку, а потом, когда я ему об этом рассказала, он объяснил, что это было испытание: он хотел проверить, можно ли мне доверять. В другой раз какие-то люди мне угрожали… Я так понимаю, это было еще одно испытание.

Этот господин начинал мне казаться довольно зловещим типом: то ли от закона скрывается, то ли от собственной родни… Я уже собирался было сказать об этом, когда заметил, что Денна смотрит на меня с тревогой. Она тревожилась — тревожилась, что я стану думать о ней хуже из-за того, что она потакает прихотям какого-то знатного параноика.

Я вспомнил свой разговор с Деохом, вспомнил о том, что, как ни тяжела моя судьба, ее судьба наверняка куда тяжелее. А с чем был бы готов мириться я сам, если бы у меня была возможность заручиться покровительством могущественного аристократа? На что готов был бы пойти, чтобы найти человека, который даст мне денег на струны для лютни, позаботится о том, чтобы я был сыт и одет, защитит меня от злобных мелких ублюдков наподобие Амброза?

И я проглотил все свои предыдущие замечания и понимающе улыбнулся в ответ:

— Ну, тогда пусть он хотя бы окажется достаточно богат, чтобы это окупило все твои хлопоты, — сказал я. — Пусть у него будут мешки и горшки денег, ага?

Уголок ее губ приподнялся, и я почувствовал, как она расслабилась, радуясь тому, что я не собираюсь ее осуждать.

— Так уж все тебе и расскажи!

А глаза у нее заиграли, отвечая: «Ну да!»

— Я из-за него сюда и приехала, — продолжала она. — Он потребовал, чтобы я присутствовала на этой свадьбе. Свадьба была куда более деревенская, чем я рассчитывала, но… — Она пожала плечами: мол, у этих аристократов прихоти бывают самые необъяснимые. — Я рассчитывала, что мой будущий покровитель там тоже будет… — Она запнулась, рассмеялась. — Чушь какая-то, верно?

— Просто придумай ему какое-нибудь имя, — предложил я.

— Выбери сам, — сказала она. — Вас же учат именам в университете?

— Аннабель! — предложил я.

— Ну уж нет, — со смехом возразила она, — не стану я называть своего потенциального покровителя «Аннабелью».

— Герцог Богатти?

— Ну, ты просто дурака валяешь! Попробуй еще раз.

— Ну, тогда скажи, когда я наткнусь на то, которое тебе понравится… Федерик Фривольный. Фрэнк. Феран. Форю. Фордейл…

Она качала головой, а мы тем временем поднялись на вершину холма. Когда мы, наконец, очутились на самом верху, на нас налетел порыв ветра. Денна ухватилась за меня, чтобы не упасть, я вскинул руку, защищая глаза от пыли и палой листвы. И удивленно закашлялся: гонимый ветром листок влетел прямо мне в рот, и я принялся давиться и отплевываться.

Денне это показалось ужасно забавным.

— Ну вот и хорошо, — сказал я, выуживая листок изо рта. Листок оказался желтый, в форме наконечника копья. — Ветер все решил за нас. Господин Ясень.

— А не Ива? — спросила она, разглядывая. — Есть ивы с листьями похожей формы…

— Нет, — сказал я, — точно ясень! А потом, ива ведь женского рода…

Она кивнула с серьезным видом, хотя глаза у нее так и прыгали.

— Ну, Ясень так Ясень.

Когда мы выходили из рощицы, растущей на вершине холма, ветер налетел снова, опять осыпал нас мусором и улегся. Денна шагнула в сторону, ворча и протирая глаза. Той части моего предплечья, на которой лежала ее рука, вдруг сделалось очень холодно.

— Обугленные руки Господни! — сказала она, отряхивая лицо. — Мякины в глаза нанесло…

— Это не мякина, — возразил я, глядя вниз. Не далее как в пятидесяти футах от нас стояла россыпь обугленных домов, видимо, еще недавно бывшая хутором Маутенов. — Это пепел.

Я увел Денну в рощицу, которая заслоняла от ветра и заодно от хутора. Я дал ей свою бутылку с водой, и мы присели отдохнуть на поваленное дерево, пока она промывала глаза.

— Знаешь что, — осторожно начал я, — тебе же не обязательно туда ходить. Я твои вещи сам поищу, ты только скажи, где ты их оставила.

Глаза у нее слегка сузились:

— Я вот не пойму, это заботливость такая… или снисходительность…

— Я же не знаю, чего ты насмотрелась этой ночью. Я не знаю, насколько деликатно следует с тобой обращаться.

— Я, как правило, в особой деликатности не нуждаюсь, — сухо отрезала она. — Я тебе не кисейная фиалка!

— Фиалки кисейными не бывают.

Денна посмотрела на меня, моргая покрасневшими глазами.

— Ты, видимо, хотела сказать либо «нежная фиалка», либо «кисейная барышня». Ты уж определись…

— Ну вот это уж точно снисходительность! — твердо сказала она.

— Ну да, я хотел тебе показать, как это выглядит, — ответил я. — Для сравнения. Чтобы ты не путалась, когда я стараюсь быть заботливым.

Мы некоторое время смотрели друг на друга в упор, наконец Денна отвела глаза и снова их потерла.

— Ну ладно, хорошо, — согласилась она. Она запрокинула голову и плеснула себе на лицо еще воды, отчаянно моргая.

— На самом деле я почти ничего и не видела, — сказала она, промакивая лицо рукавом. — Я немного поиграла им перед свадьбой, потом еще поиграла, пока все готовились к ужину. Я все ждала своего… — она слабо улыбнулась, — господина Ясеня, но понимала, что спрашивать о нем я не рискну. Мало ли что, вдруг это все тоже очередное испытание!

Она умолкла, нахмурилась.

— У него есть способ подавать мне знаки. Дать мне знать, что он поблизости. И вот я извинилась, отошла и встретилась с ним возле амбара. Мы отошли немного в лес, и он принялся меня расспрашивать: кто там, сколько народа, как они выглядят…

Она сделалась задумчива.

— Вот теперь, когда я об этом думаю, — пожалуй, это и в самом деле было испытание. Он хотел проверить, насколько я наблюдательна.

— Что-то он больно на шпиона смахивает, — заметил я.

Денна пожала плечами.

— Мы где-то с полчаса бродили по лесу, разговаривали. Потом он что-то услышал и велел мне ждать его там. А сам направился к хутору, и его не было довольно долго.

— Долго — это сколько?

— Минут десять? — она пожала плечами. — Знаешь ведь, как бывает, когда кого-нибудь ждешь. Было темно, я замерзла и хотела есть. — Она обхватила себя поперек живота и подалась немного вперед. — Боги, мне и теперь есть хочется. Жалко, что я не…

Я достал из котомки яблоко и протянул ей. Роскошные были яблоки: алые как кровь, сладкие, хрустящие. Те самые яблоки, о каких мечтаешь всю зиму, но появляются они всего на несколько недель, осенью.

Денна взглянула на меня с любопытством.

— Я в свое время много путешествовал, — объяснил я, достав второе яблоко для себя. — И много голодал в свое время. Поэтому я обычно ношу с собой что-нибудь поесть. Когда будем устраиваться на ночь, я тебе приготовлю нормальный ужин.

— Он еще и готовить умеет…

Она вгрызлась в яблоко и запила его глотком воды.

— В общем, мне показалось, что я слышу крики, и я пошла назад в сторону хутора. Обогнув утес, я отчетливо услышала крики и вопли. Я подошла еще ближе и почувствовала запах дыма. И увидела сквозь деревья отсветы пожара…

— Какого они были цвета? — спросил я. Рот у меня был набит яблоком.

Денна пристально взглянула на меня, вид у нее вдруг сделался подозрительный.

— А почему ты спрашиваешь? — спросила она.

— Ой, извини, я тебя перебил, — сказал я, проглатывая прожеванное яблоко. — Ты сперва дорасскажи, а потом я все объясню.

— Я уже и так много всего наговорила, — сказала она. — А ты вот ни словом не упомянул о том, зачем явился в этот богом забытый уголок.

— До магистров университета дошли странные слухи, и меня прислали проверить, правда ли это, — сказал я. Соврал я гладко и уверенно. Я даже не обдумывал эту ложь заранее, само вырвалось. Сейчас, когда мне нужно было мгновенно принять решение, я никак не мог рассказать ей всю правду о своих поисках чандриан. Я не мог вынести мысли, что Денна будет меня считать за помешанного.

— Разве университет занимается такими вещами? — спросила Денна. — Я-то думала, вы там просто сидите и книжки читаете.

— Некоторые так и делают, — признался я. — Но когда до нас доходят странные слухи, кому-нибудь приходится съездить и выяснить, что там произошло на самом деле. Когда людьми овладевают предрассудки и суеверия, они начинают поглядывать в сторону университета и думать: «А кто это тут у нас балуется с темными силами, которые лучше бы оставить в покое? А кого бы это нам бросить в большой пылающий костер?»

— И часто ты такими вещами занимаешься? — она помахала рукой с недоеденным яблоком. — Расследованиями всякими?

Я помотал головой:

— Да нет, просто попался магистру под горячую руку. И он позаботился о том, чтобы я вытянул короткую соломинку во время жеребьевки.

Неплохая выдумка, учитывая, что я сочинил все это на ходу. Она бы даже выдержала, если бы Денна вдруг принялась кого-нибудь об этом расспрашивать, потому что отчасти это была правда. Я великолепный лжец, когда нужда припрет. Не самое благородное искусство, но полезное. Оно тесно связано с актерской игрой и рассказыванием историй, и всем трем искусствам я научился у своего отца, а он был великий мастер!

— Ну и брехло же ты, — невозмутимо сказала она.

Я так и застыл, впившись зубами в яблоко. Я вытащил зубы из яблока, оставив белые отпечатки на алой кожице.

— Прошу прощения?

Она пожала плечами:

— Не хочешь говорить — как хочешь. Вот только врать мне не надо, из ложного стремления успокоить или пустить пыль в глаза.

Я набрал воздуха в грудь, помедлил и тихо выдохнул.

— Мне не хочется тебе врать насчет того, зачем я здесь, — сказал я. — Но я беспокоюсь, как бы ты не подумала чего-нибудь не то, если я скажу правду.

Глаза у Денны были темные, задумчивые и непроницаемые.

— Ну ладно, — сказала она наконец, чуть заметно кивнув. — Этому я верю.

Она снова откусила от своего яблока и принялась жевать, глядя на меня долгим взглядом, не отводя глаз от моих глаз. Губы у нее были влажные, алее яблока.

— До меня дошли кое-какие слухи, — сказал я наконец. — И я хочу знать, что здесь произошло. Собственно, это и все. Я просто…

— Послушай, Квоут. Прости меня, — Денна вздохнула и пропустила свои волосы сквозь пальцы. — Не надо было на тебя давить. По правде сказать, это не мое дело. Я же знаю, что такое иметь тайны.

Я едва не рассказал ей все как есть. Все-все: про своих родителей, про чандриан, про человека с черными глазами и кошмарной улыбкой. Но я побоялся, что это будет выглядеть как увертки ребенка, пойманного на лжи. Поэтому я избрал путь труса и промолчал.

— Так ты никогда не найдешь свою истинную любовь, — сказала Денна.

Я очнулся от своих мыслей и растерянно переспросил:

— Извини, чего?

— Ты яблоко ешь вместе с огрызком, — усмехнулась она. — Сперва объедаешь его все кругом, а потом съедаешь огрызок, снизу вверх. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь так делал.

— Старая привычка, — отмахнулся я, не желая рассказывать ей правду. О том, что были времена, когда мне от яблок только огрызки и доставались, а я и тому был рад. — А что ты имела в виду, когда это сказала?

— Ой, а ты что, никогда в это не играл?

Она взяла свой огрызок и ухватила его двумя пальцами за черешок.

— Задумываешь букву, и крутишь. Если черешок не оторвется, задумываешь другую букву и крутишь снова. И на какой букве черешок оторвется… — у нее он оторвался, — та и есть первая буква имени того человека, в кого ты влюбишься.

Я посмотрел на крошечный кусочек яблока, который у меня остался. Тут и ухватиться-то не за что. Я откусил остаток огрызка, а черешок выкинул.

— Похоже, суждено мне жить без истинной любви!

— Ну вот, пожалуйста, снова сказал семь слов! — с улыбкой заметила она. — Ты заметил, что ты всегда так говоришь?

Мне потребовалась добрая минута, чтобы сообразить, что она имеет в виду, но ответить я не успел — Денна продолжала:

— А я слышала, что яблочные семечки вредные. В них мышьяк содержится.

— Бабьи сказки, — возразил я. Это был один из десяти тысяч вопросов, которыми я забрасывал Бена, когда он путешествовал с труппой. — Это не мышьяк. Это цианид, и его там слишком мало, чтобы причинить вред — разве что целое ведро слопать.

— А-а…

Денна испытующе посмотрела на свой огрызок и принялась его есть, снизу вверх.

— Ты мне рассказывала, что произошло с господином Ясенем, когда я тебя так невежливо перебил, — напомнил я настолько мягко, как только мог.

Денна пожала плечами:

— Да там и рассказывать-то почти не о чем. Увидела я пламя, подошла ближе, услышала крики, увидела, что люди мечутся…

— А пламя было?..

Она ответила не сразу:

— Синее.

Я почувствовал, как внутри меня нарастает нечто вроде мрачного предвкушения. Возбуждение оттого, что я наконец-то вплотную подошел к ответам на вопросы о чандрианах, страх при мысли о том, что они так близко…

— А как выглядели те, кто на тебя напал? И как тебе удалось уйти?

Она рассмеялась горьким смехом:

— Да никто на меня не нападал. Я как увидела силуэты на фоне пламени, так и кинулась бежать сломя голову. — Она подняла забинтованную руку и потрогала висок. — Должно быть, я налетела на дерево и потеряла сознание. А очнулась только в том городишке нынче утром. И это вторая причина, почему мне надо было вернуться. Я не знаю, вдруг господин Ясень все еще здесь. Я не слышала, чтобы кто-то в городке говорил о том, что они обнаружили лишний труп, но я и расспросить их не могла, не вызвав подозрений…

— И ему бы это не понравилось, — сказал я.

Денна кивнула:

— Я уверена, что он и из этого устроит очередное испытание: проверку того, умею ли я держать язык за зубами. — Она многозначительно взглянула на меня. — И, кстати…

— Если мы кого-нибудь найдем, я буду ужасно удивлен, — сказал я. — Не беспокойся.

Она нервно улыбнулась:

— Спасибо. Очень надеюсь, что он жив. Я убила целых два оборота на то, чтобы его охмурить.

Она в последний раз отхлебнула из моей бутылки с водой и вернула ее мне.

— Ну что, пойдем оглядимся?

Денна не без труда поднялась на ноги. Я убрал бутылку в котомку, краем глаза наблюдая за девушкой. Я уже почти полгода проработал в медике. Денна получила удар в левый висок, достаточно сильный, чтобы у нее образовался синяк под глазом, доходящий до уха и скрывающийся в волосах. Правая рука у нее была перевязана, а судя по тому, как она двигалась, у нее, скорее всего, были серьезные ушибы на левом боку, возможно, даже несколько сломанных ребер.

Если она налетела на дерево, это дерево было очень странной формы.

Но я не стал упоминать об этом вслух. Не стал на нее давить.

У меня бы язык не повернулся. Я ведь тоже знал, что такое иметь тайны.

Хутор выглядел далеко не так жутко, как мог бы. Амбар превратился в нагромождение пепла и досок. Сбоку стояла водяная колода, рядом с обугленной ветряной мельницей. Ветер пытался раскрутить колесо, но на нем оставалось всего три лопасти, и оно только раскачивалось — взад-вперед, взад-вперед.

Трупов не было. Только глубокие колеи от колес, оставленные телегами, на которых их вывозили.

— Сколько народу было на свадьбе? — спросил я.

— Двадцать шесть человек, считая жениха и невесту.

Денна рассеянно пнула ногой обугленное бревно, наполовину зарывшееся в пепел у развалин амбара.

— Хорошо, что тут по вечерам обычно дожди идут, а не то бы сейчас весь склон полыхал…

— А ни о какой подспудной вражде речи не было? — спросил я. — Соперничающие семьи? Отвергнутый соперник, который хотел отомстить?

— Ну а то как же! — ответила Денна. — В городишках вроде этого такие вещи — единственное, что помогает держаться на плаву. Эти люди пятьдесят лет будут держать злобу за то, что их Том сказал про нашу Кари. — Она покачала головой.

— Но чтобы до убийства дошло — это нет. Это были обычные люди.

«Обычные, но не бедные!» — подумал я про себя, направляясь к дому. Дом был такой, какой может себе позволить только очень зажиточная семья. Фундамент и нижняя часть стен были сложены из серого камня. Второй этаж был из оштукатуренных бревен, углы усилены камнем.

Но все равно стены просели внутрь, вот-вот рухнут. Окна и дверь зияли черными дырами, на косяках лежали языки черной сажи. Заглянув в дверной проем, я увидел, что серые каменные стены закоптились до черноты. Внизу, среди обломков мебели и обугленных половых досок, виднелись черепки битой посуды.

— Если твои вещи были там, — сказал я Денне, — то, пожалуй, пиши пропало. Я мог бы зайти внутрь и поискать…

— Не дури! — сказала она. — Дом того гляди развалится.

Она постучала костяшкой по дверному косяку. Косяк отозвался гулким звуком.

Я удивился и подошел посмотреть. Ковырнул косяк ногтем, и без труда отломил длинную щепку величиной в мою ладонь.

— Ну и доски, гнилье сплошное! — заметил я. — Вбухали столько денег, а на косяках решили сэкономить?

Денна пожала плечами:

— Может, это от пожара?

Я рассеянно кивнул и побрел дальше, разглядывая все вокруг. Я наклонился, подобрал кусок обугленной дранки и вполголоса пробормотал связывание. По рукам на миг разлился холод, неровный край деревяшки вспыхнул огнем.

— Не каждый день такое увидишь! — сказала Денна. Она говорила спокойно, но спокойствие это было наигранное, как будто она изо всех сил старалась вести себя как ни в чем не бывало.

Я не сразу сообразил, о чем она. Примитивная симпатия вроде этой была в университете такой обыденностью, что я даже не подумал, как это будет выглядеть для человека со стороны.

— Немного побаловался с темными силами, которые лучше оставить в покое! — беспечно пояснил я, поднимая повыше горящую дранку. — А ночью пламя было синее?

Она кивнула:

— Как горящий угольный газ. Или как те лампы, что я видела в Анилене.

Дранка горела обычным веселым оранжевым огнем. Ни малейшего синего оттенка в нем не было, но ночью огонь вполне мог быть синим… Я бросил дранку на землю и затоптал огонь каблуком.

Я пошел дальше вокруг дома. Что-то меня тревожило, но я никак не мог понять, что именно. Мне хотелось зайти внутрь и оглядеться.

— А пожар-то был не такой уж и сильный! — крикнул я Денне. — Что ты там в доме оставила?

— Не такой уж сильный? — недоверчиво переспросила она, выходя из-за угла. — От дома одна скорлупа осталась!

Я показал наверх:

— Крыша вообще не прогорела, только рядом с трубой. Это значит, что второй этаж, скорее всего, огнем особо не затронуло. Так что там было твоего?

— Кое-какая одежда и еще лира, которую мне господин Ясень купил.

— Ты играешь на лире? — удивился я. — А на скольких струнах?

— На семи. Я только учусь.

Она коротко, невесело хохотнула.

— Училась, точнее. Для деревенской свадьбы сгожусь, и не более того.

— Не трать время на лиру, — посоветовал я. — Это архаичный инструмент, он не дает простора изысканности. Не то чтобы я осуждаю твой выбор, — поспешно добавил я, — просто твой голос заслуживает лучшего аккомпанемента, чем тот, что может дать тебе лира. Если уж хочешь прямострунный инструмент, который можно носить с собой, возьми полуарфу.

— Как ты мил! — сказала она. — Но я ее и не выбирала. Ее господин Ясень выбрал. В следующий раз попробую вытрясти из него арфу. — Она бесцельно огляделась и вздохнула. — Если он еще жив.

Я сунулся было в одно из зияющих окон, чтобы оглядеться, и кусок подоконника, за который я уцепился, обломился и остался у меня в руках.

— И тут тоже все прогнило, — сказал я, кроша его в пальцах.

— Вот именно! — Денна взяла меня под руку и потащила прочь от окна. — Этот дом только и ждет, чтобы на тебя завалиться. Не стоит туда лазать. Сам же сказал, это всего лишь лира.

Я позволил ей увести себя прочь.

— А вдруг там тело твоего покровителя лежит, где-нибудь наверху?

Денна покачала головой:

— Он не из тех, кто способен вбежать в горящий дом и очутиться в ловушке. — Она пристально взглянула на меня: — А что ты вообще рассчитываешь там найти, а?

— Сам не знаю, — сознался я. — Но, если не ходить внутрь, я не знаю, где еще искать отгадку того, что тут произошло на самом деле.

— Ну а что ты слышал? — спросила Денна.

— Почти ничего, — признался я, вспоминая то, что рассказывал лодочник. — На свадьбе убили множество людей. Все мертвы, растерзаны, как тряпичные куклы. Синий огонь.

— На самом деле растерзаны они не были, — сказала Денна. — Судя по тому, что я слышала в городе, тут поработали мечом и ножом.

А я с тех пор как приехал в город, не видел ни одного человека, у которого был при себе хотя бы нож на поясе… Самое большее — крестьянские косы да серпы. Я оглянулся на разваливающийся дом, чувствуя, что я что-то упускаю…

— Ну и как ты думаешь, что же тут произошло? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Отчасти я рассчитывал, что ничего не найду. Ты же знаешь, слухи вечно разрастаются непропорционально… — Я огляделся по сторонам. — Вот и синий огонь я бы списал на слухи, если бы ты не видела это своими глазами и не подтвердила.

— Другие люди тоже это видели ночью, — сказала Денна. — Когда они приехали за трупами и нашли меня, тут еще горело.

Я раздраженно огляделся. Я по-прежнему чувствовал, что что-то упускаю, но, хоть убей, не понимал что.

— А в городе что думают? — спросил я.

— Ну, со мной никто особо не разговаривал, — с горечью ответила Денна. — Но я подслушала обрывок разговора между констеблем и мэром. Тут шепчутся насчет демонов. Это все из-за синего огня. Кое-кто поговаривает про шатунов. Я так думаю, что в этом году праздник урожая будет более традиционным, чем обычно. Множество костров, сидра и соломенных чучел…

Я снова огляделся. Руины амбара, ветряная мельница с тремя лопастями и выгоревшая скорлупа дома. Я раздраженно взъерошил волосы руками. Я точно что-то упускаю! Я же рассчитывал найти… что-то. Что-нибудь.

И только тут до меня дошло, какой дурацкой была эта надежда. А что я надеялся найти? Отпечатки ног? Обрывок чьего-то плаща? Мятую записку с важными сведениями, как будто нарочно оброненную для того, чтобы я мог ее поднять? Такое только в сказках бывает!

Я достал свою бутылку с водой и допил то, что в ней оставалось.

— Ну ладно, тут мне больше ничего не надо, — сказал я, направляясь к колоде с водой. — Что ты собираешься делать дальше?

— Поищу по окрестностям, — сказала она. — Есть шанс, что мой знатный приятель где-то поблизости, раненый.

Я окинул взглядом пологие холмы, одетые золотом осенней листвы и пшеничных полей, зеленью пастбищ и сосновых и еловых лесов. Среди всего этого были рассеяны черные шрамы утесов и каменных осыпей.

— Долго искать-то придется… — заметил я.

Она кивнула с безропотным видом:

— Ну, надо же хотя бы попытаться…

— Тебе помочь? — спросил я. — Я немного умею читать следы…

— Ну, от компании я бы точно не отказалась, — ответила она. — Особенно учитывая тот факт, что в окрестностях может бродить шайка кровожадных демонов. А потом, ты ведь уже обещал приготовить мне ужин сегодня вечером.

— И то верно.

Я миновал обугленную мельницу, направляясь к железному ручному насосу. Ухватился за ручку, навалился на нее всем весом — и чуть не упал: ручка отломилась у основания.

Я уставился на обломанную ручку насоса. Железо проржавело насквозь и осыпалось жирными хлопьями рыжей ржавчины.

И я вдруг вспомнил, как я вернулся в тот вечер, много лет назад, и увидел, что вся моя труппа убита. Я вспомнил, как потянулся, чтобы опереться, и обнаружил, что прочные железные ободы на колесе фургона проржавели и рассыпались. Вспомнил, как прочное, массивное дерево развалилось на куски, когда я за него взялся…

— Квоут! — Денна заглядывала мне в лицо, глаза у нее были озабоченные. — С тобой все в порядке? Тейлу обгорелый, присядь скорей, а то упадешь! Ты ранен?

Я хотел было присесть на край колоды, но толстые доски не выдержали моего веса и развалились, как гнилой пенек. Я повиновался земному тяготению и плюхнулся на траву.

Я поднял проржавевшую ручку насоса и показал ее Денне. Она посмотрела и нахмурилась:

— Насос-то был новый! Папаша все хвастался, во сколько ему обошлось вырыть колодец тут, на вершине холма. Все говорил, что, мол, его дочке уж не придется таскаться с ведрами в гору по три раза в день.

— Как ты думаешь, что тут произошло? — спросил я. — Если честно?

Она огляделась по сторонам. Синяк у нее на виске отчетливо выделялся на бледной коже.

— Я думаю, что, как только я закончу разыскивать своего будущего покровителя, я умою руки и постараюсь никогда не вспоминать про это место.

— Это не ответ, — сказал я. — Как ты думаешь, что произошло?

Она долго смотрела на меня, потом, наконец, ответила:

— Что-то плохое. Я никогда не видела демона и не думала, что увижу. Однако короля винтийского я тоже никогда не видела…

— Знаешь ту детскую песенку?

Денна непонимающе взглянула на меня, и я запел:

Если пламя посинело,

Что же делать? Что же делать?

Не зевай! Убегай!

Если ржа твой меч изгложет,

Кто надежен? Кто надежен?

Стоек с нами — только камень!

Денна поняла, что я имею в виду, и побледнела еще сильнее. Она кивнула и негромко, себе под нос, пропела припев:

Видишь белую девицу,

Что в безмолвии таится?

Строят планы, строят планы

Чандрианы, чандрианы!

Мы с Денной сели в лоскутной тени осенних деревьев, так, чтобы не видеть разоренного хутора. «Чандрианы. Чандрианы в самом деле побывали тут…» Я все еще пытался собраться с мыслями, когда она заговорила:

— Ты именно это и рассчитывал найти?

— Это то, что я искал, — ответил я. «Чандрианы побывали тут меньше суток назад…» — Но я на это не рассчитывал. Ну, то есть, когда ты ребенком ищешь зарытый клад, ты же не рассчитываешь найти клад. Ты идешь в лес искать деннерлингов и фейри, но ты их не находишь.

«Они убили мою труппу, а теперь они перебили эту свадьбу…»

— Черт, да вот как я тебя все время ищу в Имре, но я же не рассчитываю и в самом деле тебя найти… — Я осекся, сообразив, что заговариваюсь.

Денна рассмеялась, и напряжение отчасти оставило ее. Смех ее не был насмешливым — просто веселым.

— Так я, значит, утраченное сокровище или фейелинг?

— И то и другое. Сокровенное, драгоценное, то, что все время ищут, но редко находят.

Я посмотрел на нее. Слова вылетали изо рта почти без участия разума.

— В тебе очень много от фейе.

«Они существуют. Чандрианы действительно существуют…»

— Тебя никогда нет там, где я тебя ищу, и вдруг ты появляешься. Неожиданно. Будто радуга.

Весь последний год я таил в глубине души тайный страх. Временами я опасался, будто воспоминания о гибели моей труппы и чандрианах были просто чем-то вроде скорбного видения, которое мой разум сотворил, чтобы помочь мне справиться с тем, что весь мой мир рухнул. Но теперь у меня было нечто вроде доказательства. Они действительно существуют. Мои воспоминания подлинные. Я не сошел с ума.

— Когда я был маленький, я как-то вечером целый час гонялся за радугой. Заблудился в лесу. Родители чуть с ума не сошли. А я думал, что сумею ее догнать. Я же видел, где она касается земли. Вот так и ты…

Денна коснулась моего запястья. Я внезапно ощутил тепло ее руки сквозь рукав. Я глубоко вздохнул и втянул запах ее волос, разогретых солнцем, запах зеленой травы и ее свежего пота, ее дыхания и яблок. Ветер зашумел среди деревьев и подхватил прядь ее волос, так что она коснулась моего лица.

Только когда поляну внезапно накрыло молчанием, я сообразил, что перед этим несколько минут непрерывно нес ни пойми что. Я смущенно покраснел и огляделся, внезапно опомнившись.

— У тебя взгляд был немножко безумный, — мягко сказала она. — По-моему, я никогда прежде не видела, чтобы ты был в дурном настроении.

Я еще раз глубоко вздохнул.

— Да я все время в дурном настроении, — сказал я. — Я просто этого не показываю.

— Я это и хотела сказать.

Она отступила назад, ее рука медленно соскользнула с моего предплечья и упала.

— И что теперь?

— Э-э… понятия не имею. — Я бесцельно огляделся по сторонам.

— Это тоже совершенно на тебя не похоже, — сказала она.

— Я бы водички попил, — сказал я и смущенно улыбнулся, так по-детски это прозвучало.

Она улыбнулась в ответ.

— Неплохо для начала, — поддела она. — Ну а потом?

— Я хотел бы узнать, почему чандрианы на них напали.

— «Строят планы чандрианы», да? — Она сделалась серьезной. — Ты не останавливаешься на полпути, да? Все, чего ты хочешь, — это попить водички и узнать ответ на вопрос, над которым люди мучаются со времен… с незапамятных времен, в общем.

— А как ты думаешь, что здесь произошло? — спросил я. — Как ты думаешь, кто убил всех этих людей?

Она скрестила руки на груди.

— Не знаю, — ответила она. — Могут же быть какие-то… — Она остановилась, прикусила нижнюю губу. — Нет. Это ложь, — сказала она наконец. — Странно это говорить, но я думаю, что это они. Это звучит как в сказке, и мне не хочется в это верить. Но я верю. — Она нервно посмотрела на меня.

— Ну, мне так куда легче, — я встал. — А то я думал, может, я немного умом тронулся.

— Может, и тронулся, — сказала Денна. — Я не самый надежный пробный камень для проверки здравомыслия.

— А ты чувствуешь себя сумасшедшей?

Она покачала головой, и ее губы изогнулись в полуулыбке:

— Нет. А как насчет тебя?

— Да не особенно.

— Это может быть хорошо, а может быть и плохо, смотря с какой стороны взглянуть, — сказала она. — Ну и как ты предлагаешь подступиться к этой вековой загадке?

— Мне надо подумать, — сказал я. — А пока пошли искать твоего таинственного господина Ясеня. Мне бы хотелось задать ему несколько вопросов насчет того, что он видел на хуторе Маутенов.

Денна кивнула:

— Я думала вернуться туда, где он меня оставил, вон за тем утесом, а потом поискать между тем местом и хутором. — Она пожала плечами. — Не такой уж умный план…

— Ну, по крайней мере есть, с чего начинать, — сказал я. — Если он вернулся и обнаружил, что тебя нет, он мог оставить след, по которому мы можем пойти.

Денна повела меня через лес. Тут было теплее. Деревья защищали от ветра, но пропускали солнце, потому что многие кроны были уже почти голые. Только высокие дубы еще не расстались с листвой, словно стыдливые старцы.

По пути я пытался сообразить, зачем же чандрианам было убивать этих людей. Что общего между этой свадьбой и моей труппой?

«Чьи-то родители пели песни, которых петь не следует…»

— Что ты пела вчера вечером? — спросил я. — Ну, на свадьбе.

— Да как обычно, — сказала Денна, пиная кучку листьев. — Что повеселее. «Грошовая свистулька», «Пойдем купаться в речке», «Горшок с медным дном»… — Она хихикнула. — «Лоханку тети Эмме»…

— Не может быть! — ужаснулся я. — На свадьбе?!

— Пьяный дедуля попросил, — она пожала плечами, пробираясь сквозь густые заросли желтеющего банербирника. — Кое-кто вскидывал брови, но таких было немного. Тут народ простой.

Мы еще некоторое время шли молча. В высоких кронах над нами шумел ветер, но внизу, где брели мы, ветви еле шуршали.

— А «Пойдем купаться…» я, кажется, даже и не слышал…

— А я-то думала…

Денна оглянулась на меня через плечо:

— Ты это нарочно, чтобы я для тебя спела?

— Ну да, конечно!

Она обернулась и тепло улыбнулась мне. Волосы упали ей на лицо.

— Ну, может быть, попозже. Вот накормишь меня ужином, тогда и спою!

Она провела меня за высокий выступ черного камня. Тут было холодней, потому что в тени.

— По-моему, он меня оставил где-то здесь, — сказала Денна, неуверенно озираясь. — Днем все выглядит по-другому.

— Ты хочешь искать вдоль дороги, ведущей назад к хутору, или кругами?

— Кругами, — сказала она. — Но сначала ты мне покажи, на что надо обращать внимание. Я-то девчонка городская.

Я быстро показал ей то немногое, что знал об искусстве следопыта. Показал ей мягкую землю, на которой непременно останутся следы от башмака. Показал, как выглядит потревоженная куча листьев, по которой она прошла, как обломаны и оборваны ветки банербирника там, где она через них продиралась.

Мы держались рядом, потому что две пары глаз лучше одной, и к тому же никто из нас не рвался бродить в одиночку. Мы ходили взад-вперед, описывая все более и более широкие дуги вокруг утеса.

Пять минут спустя я начал понимать, что поиски тщетны. Леса было просто слишком много. Я видел, что и Денна быстро пришла к тому же выводу. Те следы, что мы надеялись обнаружить, как в книжке, все никак не попадались. Никаких тебе обрывков одежды, зацепившихся за ветки, никаких следов башмаков или оставленного лагеря. Мы находили грибы, желуди, комаров и енотовый помет, заботливо прикрытый сосновыми иголками.

— Слышишь, вода журчит? — спросила Денна.

Я кивнул.

— Мне бы действительно не помешало напиться, — сказал я. — И умыться немного.

Мы, не сговариваясь, оставили поиски — нам обоим не хотелось сознаваться, что мы только рады их бросить, но при этом оба нутром чувствовали, что все это напрасно. Мы пошли вниз по склону, на звук бегущей воды, и наконец, пробравшись через густую сосновую рощицу, вышли к славному, глубокому ручью футов в двадцать шириной.

Отходами литейного производства от воды не пахло, так что мы напились, и я набрал воды в бутылку.

Я знал, как это бывает в историях. Когда молодая пара приходит к реке, все знают, что должно случиться дальше. Денна пойдет купаться по другую сторону вон той елки, на песчаном бережку. А я скромно отойду подальше, так, чтобы мне ее было не видно, но мы могли переговариваться. А потом… потом что-нибудь случится. Она поскользнется и подвернет ногу или порежет стопу об острый камень, и мне придется прибежать на помощь. И тогда…

Но это не была история о свидании двух юных влюбленных у реки. Поэтому я поплескал себе в лицо водой и отошел за дерево, чтобы переодеться в чистую рубашку. А Денна окунула голову в воду, чтобы остыть. И ее блестящие волосы сделались черными, как чернила, пока она не отжала их руками.

Потом мы уселись на камень и стали отдыхать, болтая ногами в воде и наслаждаясь обществом друг друга. Мы съели одно яблоко на двоих, передавая его друг другу после каждого укуса — это почти как целоваться, если ты раньше никогда не целовался.

Ну и я все-таки сумел уговорить Денну спеть. Один куплет из «Пойдем купаться», куплет, который я никогда раньше не слышал — подозреваю, она его тут же при мне и сочинила. Я не стану его повторять: она же мне его спела, а не вам. Ну и, поскольку это история не о свидании двух юных влюбленных у реки, тут он, в общем-то, ни при чем, и я оставлю его себе.

Глава 73

Хрюши

Вскоре после того, как яблоко кончилось, мы с Денной вынули ноги из воды и стали собираться. Я подумывал было пойти босиком: ногам, которые бегали по тарбеанским крышам, даже самая колючая лесная подстилка нипочем. Но я не хотел выглядеть некультурным, и потому натянул носки, невзирая на то что они были влажные и липкие от пота.

Зашнуровывая башмак, я услышал в лесу слабый шум, где-то за купой толстых сосен.

Я тихо протянул руку к Денне, коснулся ее плеча, чтобы привлечь внимание, и прижал палец к губам.

«Что такое?» — беззвучно спросила она.

Я подошел ближе, осторожно ступая, чтобы производить как можно меньше шума.

— Я, кажется, что-то услышал, — сказал я, наклонившись голова к голове. — Пойду посмотрю, что там.

— Черта с два! — шепнула она. Ее лицо белело в тени сосен. — Именно это сказал мне Ясень вчера ночью, перед тем как уйти. Пропади я пропадом, если допущу, чтобы и ты у меня тоже исчез.

Я не успел ответить: за деревьями снова послышался шум. Зашелестел подлесок, хрустнула упавшая сосновая ветка. Шум становился все громче, и я начал различать, как в лесу сопит и ворочается что-то большое. А потом послышалось низкое, звериное хрюканье.

Это не человек. И не чандрианы. Однако мое облегчение продлилось недолго: я снова услышал хрюканье и треск. Дикий кабан — наверное, к реке направляется.

— Спрячься за меня, — сказал я Денне. Большинство людей не представляют, насколько опасны дикие кабаны, особенно по осени, когда самцы бьются, выясняя, кто тут главный. И симпатия тут не поможет. У меня не было ни источника, ни связи. У меня даже крепкой палки при себе не было. Удастся ли его отвлечь несколькими оставшимися у меня яблоками?

Кабан протиснулся через свисающие ветки соседней сосны, фыркая и похрюкивая. Он был, наверное, вдвое тяжелее меня. Подняв глаза и увидев нас, он издал громкое гортанное хрюканье. Зверь задрал голову, подергивая пятачком, пытаясь уловить наш запах.

— Не беги, а то он за тобой погонится, — вполголоса сказал я, медленно выступая вперед и загораживая собой Денну. За неимением лучшего я достал свой складной ножичек и открыл его большим пальцем. — Отходи назад и войди в воду. Они не очень хорошо плавают.

— А по-моему, она не опасна, — сказала Денна у меня за спиной обыкновенным голосом. — По-моему, она не злится, ей просто любопытно. — Она помолчала. — Не то чтобы я не ценила твои благородные порывы, и все такое…

Приглядевшись, я увидел, что Денна права. Это был не хряк, а матка, и под слоем грязи виднелся розовый бок домашней свиньи, а не бурая щетина дикого кабана. Свинья соскучилась, опустила голову и принялась рыться в кустарнике под соснами.

Я только тут обнаружил, что стою в борцовской позе, пригнувшись и выставив одну руку вперед. В другой руке я сжимал свой жалкий складной ножичек, такой крохотный, что он и яблоко-то не мог разрезать с одного раза. А хуже всего то, что я был в одном башмаке. Я был смешон: безумен, как Элодин в свои худшие дни.

Щеки у меня вспыхнули, и я понял, что сделался красным как свекла.

— Тейлу милосердный, ну я и придурок!

— На самом деле, это довольно лестно, — сказала Денна. — За исключением некоторых довольно противных хвастунов в пивных, не припомню, чтобы кто-нибудь прежде бросался меня защищать.

— Ну да, конечно! — ответил я, не поднимая головы, натягивая второй носок и башмак. Я был слишком смущен, чтобы смотреть ей в глаза. — Всякая девушка мечтает, чтобы ее спасли от домашней хрюшки!

— Да нет, серьезно.

Я поднял голову и увидел в ее глазах мягкую усмешку, но не насмешку.

— Ты выглядел таким… свирепым. Словно ощерившийся волк. — Она остановилась, посмотрела на мои волосы: — Или, скорее, лис. Слишком ты рыжий для волка.

Я поуспокоился. Лучше уж ощерившийся лис, чем полоумный придурок в одном башмаке.

— Только ты нож держишь неправильно, — сказала она как ни в чем не бывало, кивая на мою руку. — Если бы ты и в самом деле кого-нибудь пырнул, рука бы соскользнула, и ты бы распорол себе большой палец. — Она взяла меня за руку и слегка переместила пальцы. — Если держать вот так, большой палец останется цел. Минус в том, что ты теряешь подвижность запястья.

— А тебе что, часто приходилось драться на ножах? — изумился я.

— Ну, гораздо реже, чем ты мог бы подумать, — ответила она, лукаво улыбнувшись. — Это еще одна страница из той зачитанной книжонки, которой вы, мужчины, так любите руководствоваться, ухаживая за нами. — Она раздраженно закатила глаза: — Не счесть мужчин, которые пытались соблазнить меня лишиться добродетели, обучая, как ее защищать!

— Никогда не видел, чтобы ты ходила с ножом, — заметил я. — А почему?

— А зачем мне с ножом-то ходить? — спросила Денна. — Я же хрупкий цветочек, и все такое. Женщина, которая разгуливает с ножом, напрашивается на неприятности.

Она сунула руку глубоко в карман и достала длинную, узкую полоску металла, блестящую с одного края.

— Но вот женщина, которая держит нож при себе, готова противостоять неприятностям. В общем и целом, проще выглядеть безобидной. Меньше проблем наживешь.

Если я не вздрогнул, то лишь потому, что она вела себя как ни в чем не бывало. Ее нож был не намного больше моего, но это не был складной ножичек. Это была прямая полоска металла с тонкой кожаной обмоткой на рукояти. Она явно была не предназначена для того, чтобы резать еду или выполнять какие-нибудь мелкие работы у костерка. Она была куда больше похожа на хирургический ланцет из медики, острый, как бритва.

— Как ты ухитряешься носить его в кармане и не порезаться?

Денна повернулась боком и показала:

— У меня в кармане внутри прорезь. Нож пристегнут к ноге. Для того-то он такой плоский. Так что совсем не видно, что он у меня есть.

Она стиснула кожаную рукоятку и показала мне руку с ножом.

— Вот. Большой палец надо держать вдоль плоской части лезвия.

— Ты что, пытаешься соблазнить меня лишиться добродетели, обучая, как ее защищать? — спросил я.

— Да какая у тебя добродетель! — расхохоталась Денна. — Мне просто не хочется, чтобы ты порезал свои изящные руки в следующий раз, как соберешься защищать деву от свиньи! — Она склонила голову набок. — Да, кстати! А ты знаешь, что, когда ты злишься, глаза у тебя…

— Гей, хрюши! — донесся из-за деревьев голос, сопровождаемый глухим звяканьем колокольчика. — Хрюша-хрюша-хрюша…

Жирная свиноматка вскинула голову и затрусила обратно сквозь кусты, на голос. Денна улучила минуту и снова спрятала свой нож, я подобрал котомку. Мы пошли вниз по ручью следом за свиньей и увидели человека, вокруг которого толклось с полдюжины откормленных маток. Там же был старый щетинистый хряк, а под ногами путалась пара десятков разновозрастных поросят.

Свинопас поглядел на нас с подозрением.

— Эгей! — заорал он. — Не боись! Воны не кусять!

Свинопас был тощий, выдубленный солнцем, с жидкой клочковатой бороденкой. На его длинном посохе болтался грубый бронзовый колокольчик, а через плечо была перекинута потрепанная сума. Пахло от него далеко не так противно, как вы могли бы подумать: свиньи, пасущиеся на вольном выгуле — животные довольно чистоплотные, куда чище тех, кого держат в загоне. Впрочем, даже если бы от него воняло, как от свиньи в загоне, я был бы не в претензии: мне на своем веку и не такое нюхать случалось.

— А я-т се думаю, чегой-т тако по речке слушно, — сказал свинопас. Говор у него был такой густой и нажористый, что аж на ощупь чувствовалось. Мама называла такой выговор «высокогорным», потому что его можно встретить только в глухих деревушках, затерянных где-нибудь в горных долинах, почти не имеющих связи с внешним миром. Даже в таких глубоко провинциальных городках, как Требон, местные в наше время говорят почти грамотно. Прожив так много времени в Тарбеане и Имре, я годами не слышал настолько ярко выраженного диалекта. Должно быть, дядька вырос в каком-то очень уж глухом уголке, по всей вероятности, действительно высоко в горах.

Он подошел, искоса поглядел на нас. Обветренное лицо было угрюмым.

— Чегой-т вы тут, га? — с подозрением спросил он. — А я-т се думаю, не то поет хтось…

— Эт сеструха моя, — объяснил я, кивая в сторону Денны. — Голосок у ней приятный, га? — Я протянул ему руку. — Здрасть, наше вам, судырь. Мине Ковутом звать.

Он явно был ошеломлен, когда я заговорил, и большая часть его угрюмой подозрительности сразу развеялась.

— Наше вам, рад знакомствию, судырь Ковут, — ответил он, протягивая руку в ответ. — Нечасто встренешь хлопца, что по-нормальному балакаить. У припортовых говор такой, быдта рот шерстью набит.

Я рассмеялся:

— У мине батя говаривал: «В роте шерсть — и в бошке шерсть!»

Он ухмыльнулся и потряс мою руку:

— А мине звать Скойван Шеммельпфенниг.

— Ну и имечко у табе, королю под стать! — заметил я. — Ты сильно обидишься, если я табе стану звать просто Шем?

— Дык дружбаны мои все так и кличуть, — ухмыльнулся свинопас, хлопнув меня по спине. — Шем — оно нормально для славных ребятишек навроде вас.

Он обвел взглядом нас с Денной.

Денна, надо отдать ей должное, даже глазом не моргнула, услышав, как я вдруг заговорил по-деревенски.

— Просю прощенья, — сказал я, указывая в ее сторону, — Шем, а эт вот сеструха моя ненаглядная.

— Диннаэ, — представилась Денна.

Я перешел на театральный шепот:

— Девка славная, но ужасть какая стыдливая! Слова лишнего не молвить, все равно как и нет ее…

Денна, не раздумывая, подыграла мне: потупилась и принялась нервозно ломать пальцы. На миг подняла глаза, улыбнулась свинопасу и тотчас снова отвернулась, изобразив такую застенчивую недотрогу, что я чуть было сам не купился.

Шем вежливо дотронулся до своего лба и кивнул:

— Наше вам, Диннаэ. Ни в жисть не слыхав такого нежного голосочка, — добавил он, сдвигая на затылок свою бесформенную шляпу. И, видя, что Денна по-прежнему прячет глаза, снова обернулся ко мне.

— Славные скотинки, — я кивнул в сторону разбредшихся свиней, которые петляли между деревьями.

Свинопас покачал головой, хмыкнул:

— Какие ж то скотинки? Вот лошадь, корова — то скотина, а эт так, хрюшки!

— Вот оно что! — протянул я. — А что, друг Шем, нельзя ли у табе порося прикупить? А то мы с сеструхой ужин нынча проворонили…

— Ну, дык эта… — уклончиво ответил свинопас, бросив взгляд на мой кошелек.

— Коли ты его нам зарежешь и разделаешь, я табе за него четыре йоты дам, — сказал я, зная, что это весьма щедрая цена. — Но тока при условии, что ежели соблаговолишь поужинать тута с нами.

Это был пробный камень. Люди, чья профессия предполагает одиночество — чабаны или свинопасы, — обычно либо предпочитают ни с кем не общаться, либо до смерти жаждут с кем-нибудь поболтать. Я надеялся, что Шем относится к последним. Мне нужны были сведения о той свадьбе, а никого из городских явно разговорить не получится.

Я лукаво улыбнулся ему, сунул руку в котомку и вытащил бутылку бренда, купленную у лудильщика.

— У мине тут даже найдеться, чем его сдобрить. Если ты, канеш, не против пропустить пару глотков с неместными в таку рань…

Денна поняла намек, вскинула глаза на Шема, застенчиво улыбнулась и тотчас снова потупилась.

— Ну, меня маманька как следует воспитала! — горделиво заявил свинопас, положив руку на сердце. — Я пью тока либо када пить охота, либо када ветер сильный! — Он театральным жестом сдернул с головы свою бесформенную шляпу и отвесил нам неглубокий поклон: — Вы, вродь как, ребята славные. Чего б нам с вами и не поужинать?

Шем изловил подрощенного поросенка, оттащил его в сторону, зарезал и разделал с помощью длинного ножа, что был у него в сумке. Я тем временем разгреб листву и выложил из камней импровизированный очаг.

Минуту спустя Денна притащила охапку хвороста.

— Я так понимаю, нам надо вытянуть из этого дядьки всю информацию до капли, так? — вполголоса спросила она у меня за спиной.

Я кивнул.

— Ты извини за «стыдливую сеструху», но…

— Нет-нет, ты здорово придумал. Я по-местному так бегло говорить не умею, а он явно охотнее откроется тому, кто это может. — Денна бросила взгляд в его сторону: — Он уже почти управился!

Она ушла к речке.

Я втихомолку воспользовался симпатией, чтобы развести огонь, пока Денна вырезала пару вертелов из раздвоенных ивовых прутьев. Шем принес поросенка, аккуратно разделанного на четвертинки.

Пока поросенок жарился над огнем, дымясь и капая на угли салом, я пустил по кругу бутылку с брендом. Я только делал вид, будто пью, запрокидывая бутылку и слегка смачивая губы. Денна отхлебывала понемножку, и вскоре щечки у нее порозовели. Шем был верен своему слову и, поскольку ветер был сильный, нос у него довольно быстро сделался красным.

Мы с Шемом болтали о том о сем, пока, наконец, свинина не покрылась румяной хрустящей корочкой. Чем дольше я слушал, тем меньше я обращал внимания на выговор Шема, и мне уже не приходилось так сильно сосредотачиваться, чтобы говорить так самому. К тому времени как поросенок был готов, я вообще уже практически не замечал, кто как говорит.

— Эк ты ловко с ножом-т управляешься, — похвалил я Шема. — Но даж удивительно, чегой-т ты его зарезал прям тута, при прочих хрюшках.

Он покачал головой:

— Хрюшки — твари злобные. — Он указал на одну из маток, направляющуюся туда, где он разделывал поросенка. — Видал? За потрохами егойными. Хрюшки — они умные, но чуйствительности в их никакой.

Объявив, что поросенок почти готов, Шем достал круглую крестьянскую лепешку и разломил ее на три части.

— Баранина! — буркнул он себе под нос. — Кому она нужна, та баранина, когда есть сало? — Он поднялся и принялся резать свинину длинным ножом. — Табе какой кусманчик, красавица? — спросил Шем у Денны.

— Ой, да мине усё равно! — ответила она. — Чего дадите, того и буду.

Хорошо, что Шем при этом не смотрел в мою сторону! Денна, конечно, пережимала, «того и буду» — так никто не говорит, но все равно, она была великолепна.

— Да ничё, не стесняйсь! — сказал Шем. — Тута на всех хватить, еще и останется.

— Ну, мине тады жопку, ладно? — сказала Денна и тут же смущенно зарделась и потупилась. Это было сделано безупречно.

Шем, как истинный джентльмен, воздержался от грубых замечаний и положил ей на хлеб толстый ломоть дымящейся поросятины.

— Пальчики береги. Пущай поостынеть.

Все взялись за еду. Шем отрезал по второму куску, потом и по третьему. Вскоре мы уже облизывали жирные пальцы, сытые до отвала. Я решил перейти к делу. Если уж Шем сейчас не склонен посудачить, значит, и никогда не будет склонен.

— Даже удивительно, чегой-т ты тута бродишь, после той скверной истории-то.

— Какой-такой истории? — спросил он.

Он еще ничего не знает о резне на свадьбе! Отлично. Правда, он мне не сможет ничего рассказать о самом нападении, зато будет более охотно говорить о событиях, которые предшествовали свадьбе. Даже если не весь город запуган до смерти, вряд ли там отыщется кто-то, кто согласится откровенно поговорить о покойниках.

— Да балакають, там беда какая-то стряслась, у Маутенов на хуторе-то, — ответил я, стараясь, чтобы это звучало как можно более расплывчато и как можно менее угрожающе.

Он фыркнул:

— Ну, знаешь, оно и неудивительно!

— А чегой-то?

Шем сплюнул в сторону:

— Ублюдки эти Маутены, как есть ублюдки! — Он покачал головой. — Лично я стараюсь от Куранья держаться подальше, уж столько-то ума в меня маманька вколотила. Ну а у Маутенов на это соображения не хватаить.

Только когда Шем произнес название этого места со своим густым деревенским выговором, я понял, что оно означает. Загадочное Куранье оказалось не чем иным, как Курганьем.

— Я-то там даже хрюшек не пасу, а этот ублюдок, гляди-ка, домину отгрохал! — И он снова с негодованием покачал головой.

— И чего, никто их так и не упредил? — поинтересовалась Денна.

Свинопас грубо фыркнул:

— А то он слушать станеть, Маутен-то! Ничего не затыкаить человеку уши лучше денег.

— Ну и чо, подумаешь, дом! — пренебрежительно заметил я. — Большой беды тута нету.

— Ну да, охота человеку построить дочке дом на горе, с хорошим видом, ничо такого, — согласился Шем. — Но вот если берешься рыть фундамент, а тама кости и все такое, а ты все ж таки не бросил, ну-у… это уж совсем дураком быть надоть.

— Да вы что?! — ахнула Денна.

Шем закивал и подался вперед:

— И это еще не все! Роють они, роють, и дорылись до камней! И что, бросил он это дело? — Шем фыркнул. — Он их все наружу повытягал и стал искать еще, чтобы, значить, дом из них сложить!

— А чего ж не построиться-то из тех камней, что он отыскал? — спросил я.

Шем посмотрел на меня, как на идиота:

— Да хто ж из могильных камней-то дом-то строить! А стал бы ты выкапывать добро из кургана и дочке на свадьбу дарить, а?

— Так он шось нашел? А чтой-то было-то? — я протянул ему бутылку.

— А-а, так вот это-то и есть большая тайна! — с горечью ответил Шем, прихлебывая из бутылки. — Как мине говорили, он там, значить, фундамент вырыл, камни вытащил и отыскал каменную каморку, со всех сторон запечатанную. И велел, чтобы, значить, никто об этом ни гу-гу, дескать, буить всем большой сурприз на свадьбу.

— Клад какой-то? — спросил я.

— Не-а, эт не деньги! — Шем помотал головой. — Уж про денежки-то Маутен молчать бы не стал бы. Это, верно, така штука… така штука… — он похлопал губами, подыскивая нужное слово, — ну, вот как зовуть чегой-то старинное, что, значить, богатеи на полки ставють и перед дружбанами своими хвастають?

Я беспомощно пожал плечами.

— Реликвия? — подсказала Денна.

Шем потер пальцем нос и указал на Денну:

— Во-во-во! Лериквия! Редкостная штуковина, чтобы перед людями похвастаться. Похвастаться-то он любить, Маутен-то.

— И так никто и не знал, чтой-то было? — спросил я.

Шем кивнул:

— Всего несколько человек знали. Маутен, брат егойный, сыновья двое, ну и жона, наверно. И уж так-то они этой ихней великой тайной перед людями кичились, полгода где-то, уж так кичились, что твои пископы!

Вся история представала в новом свете. Придется все-таки вернуться на хутор и все там разглядеть…

— А вы тута никого не видали сёдни? — спросила Денна. — А то мы дядьку мово ищем.

Шем покачал головой:

— Не имел такова мово удовольствия.

— А то я уж так беспокоюсь, так беспокоюсь! — настаивала Денна.

— Ну, лапушка, уж табе-то я бы врать не стал бы! — сказал свинопас. — Тем боле, у тя есть причины беспокоиться, раз он тута один по лесам бродить.

— А чего тута, дурные люди шастають? — спросил я.

— Да не, не в том смысле, — ответил он. — Я сюда и сам-то тока раз в году спускаюсь, восени. Оно того стоить, тут хрюшкам корму много, но… Тута чего-то странное творится, в лесах тутошних. Особенно вон тама, к северу.

Он взглянул на Денну и опустил глаза, явно не зная, стоит ли об этом распространяться.

Поскольку это было именно то, что мне требовалось, я пренебрежительно отмахнулся от его слов, надеясь его раздразнить:

— Ой, Шем, ладно табе, неча нам тут сказки-то рассказывать!

Шем нахмурился.

— Позапрошлой ночью я встал, чтобы, значить… — он запнулся, покосился на Денну, — дела свои справить, и увидел огни, вон тама, к северу. Синее пламя, высокое-превысокое. Словно будто бы костер праздничный, тока сразу вдруг. — Он щелкнул пальцами. — А потом раз — и ничего. И так три раза. У мине аж мороз по спине подрал!

— Позапрошлой ночью? — переспросил я. Свадьба-то вчера была…

— Ну я ж говорю, позапрошлой! — сказал Шем. — Я как увидал, сразу на юг двинулся. Неохота мине иметь дело с тем, чего там по ночам синим пламенем полыхаить.

— Нет, Шем, неужто и впрямь синим пламенем?

— Хто я тебе, руэ брехливый, что наплетут с три короба, чтобы запугать да пенни повыманить? — ответил он, явно рассерженный. — Я тута всю жизнь живу, в холмах этих. Там, к северу, в скалах шось водится, эт всякий знает. Не зря люди оттудова подальше-то держуться.

— А что, там и хуторов нету? — спросил я.

— Да каки тебе в скалах хутора, чо там, камни, што ль, выращивать? — с жаром сказал он. — Ты чо думаешь, я свечки иль костра не отличу, когда увижу? Синий он был, огонь этот, я тебе отвечаю. Аж стеной стоял, вот так вота, — и он широко взмахнул руками. — Как када спиртягой в огонь плеснешь.

Я решил оставить эту тему и свернул разговор на другое. Вскоре Шем глубоко вздохнул и поднялся на ноги.

— Ну усе, — сказал он, — хрюшки тута усе начисто повыели.

Он подобрал свой посох и потряс им, так что грубый колокольчик издал резкий, лязгающий звон. Свиньи послушно сбежались к нему со всех сторон.

— Гей, хрюши! — крикнул он. — Хрюша-хрюша-хрюша! Пошли дальше!

Я завернул остатки жареной поросятины в мешковину, а Денна несколько раз сходила к ручью за водой и залила костер. К тому времени как мы управились, Шем уже собрал своих свиней. Их было больше, чем я думал. Больше двух десятков взрослых маток плюс поросята и при них хряк с седой, колючей щетиной. Свинопас махнул нам рукой и без лишних слов тронулся в путь. Колокольчик на посохе позвякивал на ходу, следом нестройной толпой тянулись свиньи.

— Не очень-то ты ловко с ним разговаривал, — заметила Денна.

— Ну, мне надо было немного поднажать, — сказал я. — Суеверные люди не любят распространяться о том, чего боятся. Еще чуть-чуть — и он бы заткнулся совсем, а мне надо было знать, что такое он видел в лесу.

— Я могла бы из него это вытянуть, — сказала она. — Побольше меда подпустить, и все такое.

— Ты, пожалуй, могла бы, — согласился я, вскидывая на плечо котомку. — Но ты же вроде говорила, что не умеешь разговаривать по-деревенски.

— У меня хорошее ухо, — сказала она, безразлично пожав плечами. — Я быстро перенимаю такие вещи.

— Да уж, удивила ты мине… — Я сплюнул. — Черт, теперь целый оборот от этого говора не избавишься! Все равно как хрящик в зубе застрял.

Денна уныло окинула взглядом местность вокруг:

— Ну что, пошли снова бродить по кустам? Поищем моего покровителя и заодно ответы на твои вопросы.

— Да нет, смысла нет, на самом деле, — сказал я.

— Да я понимаю, но не могу же я сдаться, даже не попытавшись.

— Да я не об этом. Гляди, — я указал на взрытую землю и листву, которую свиньи перевернули вверх дном в поисках лакомых кусочков. — Тут же Шем прошелся со своими свиньями. Даже если тут и были какие-то следы, мы их никогда не найдем.

Денна набрала воздуху в грудь и медленно, устало выдохнула.

— У тебя в бутылке ничего не осталось? — устало спросила она. — Голова до сих пор болит.

— Я идиот, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Что ж ты раньше-то не сказала, что тебя головная боль беспокоит?

Я подошел к молодой березке, срезал несколько полос бересты и принес их Денне:

— Вот, внутренний слой бересты — хорошее болеутоляющее.

— Что бы я без тебя делала!

Денна поковыряла бересту ногтем, сунула палец в рот и наморщила нос:

— Горькая!

— Так и узнается подлинное лекарство, — сказал я. — Будь она сладкая, это была бы конфетка.

— По-моему, мир вообще так устроен, — сказала Денна. — Хочется сладкого, а есть надо невкусное.

Она улыбнулась, говоря это, но улыбнулась одними губами.

— Да, кстати, — сказала она, — как бы мне найти моего покровителя? Я готова выслушать любые предложения.

— Есть у меня одна идея, — ответил я, снова вскидывая на плечо котомку. — Но сначала нам надо еще раз сходить на хутор. Мне надо кое на что взглянуть поближе.

Мы поднимались обратно на Курганье. Теперь я видел, откуда взялось это название. Из земли тут и там торчали странные, неправильные валуны, стоячие и поваленные, несмотря на то что никаких других скал поблизости не было. Теперь, когда я знал, что искать, не заметить их было невозможно.

— На что это ты там взглянуть собрался? — спросила Денна. — Имей в виду, если ты попытаешься забраться в дом, мне, возможно, придется удерживать тебя силой.

— Погляди-ка на этот дом, — сказал я. — А теперь погляди на утес, что торчит над деревьями за домом, — я указал пальцем. — Все скалы, что есть поблизости — черные…

— …А камень, из которого построен дом, серый, — закончила она.

Я кивнул.

Денна продолжала смотреть на меня выжидательно.

— И что это должно означать? Он же говорил, что они нашли камни от кургана.

— Никаких курганов в здешних краях нет, — сказал я. — Курганы строят в Винтасе, там традиция такая; либо в низменных, болотистых местах, где могилу нормально не выроешь. Ближайший настоящий курган, наверное, милях в пятиста отсюда. — Я подошел ближе к дому. — А потом, курганы строят не из камня. А даже если и из камня, то не из таких отесанных блоков, как эти. Этот камень привезли сюда издалека. — Я провел ладонью по гладкой серой каменной стене. — Потому что кто-то очень хотел построить что-то долговечное. Что-то надежное.

Я обернулся к Денне.

— Думаю, тут погребена древняя горная крепость.

Денна поразмыслила над этим.

— А почему тогда это место называется Курганьем, раз это не настоящий курган?

— Наверное, потому, что здешние люди никогда не видели настоящих курганов, только слышали про них в сказках. И когда они видят холм, усеянный холмиками поменьше… — я указал на бугорки странной формы, — они называют это Курганьем.

— Но тут же ничего нет, — Денна бесцельно огляделась по сторонам. — Это место — на краю безлюдья…

— Теперь — да, — сказал я. — Ну а прежде, когда оно было построено? — Я указал на просвет в деревьях к северу от сгоревшего дома. — Пойдем-ка туда на секундочку. Я хочу посмотреть на кое-что еще.

Когда мы миновали лес на северном гребне холма, перед нами открылся великолепный вид на окрестные земли. От алого и золотого осеннего убранства дух захватывало. Я видел несколько домов и амбаров, разбросанных по долине, а вокруг — золотые поля и светло-зеленые пастбища с белыми точками овец. Отсюда был виден ручей, где мы с Денной мочили ноги.

Поглядев на север, я увидел утесы, про которые упоминал Шем. Там земли выглядели более дикими.

Я кивнул, в основном отвечая собственным мыслям.

— Отсюда видно на тридцать миль во всех направлениях. Единственный холм, откуда вид еще лучше, это вон тот, — я указал на высокую вершину, загораживавшую от меня северные утесы. — И он заостренный сверху. Там наверху слишком мало места, чтобы построить какое-то серьезное укрепление.

Денна задумчиво оглянулась и кивнула:

— Ну ладно, согласна, покупаю. Тут на вершине была горная крепость. Дальше что?

— Ну, мне бы хотелось подняться на ту вершину прежде, чем мы устроимся на ночлег. — Я указал на высокий, островерхий холм, что сейчас загораживал от нас часть утесов. — До нее всего-то пара миль, и, если в северных утесах происходит что-то странное, оттуда все будет хорошо видно.

Я немного поразмыслил.

— А потом, если Ясень находится где-нибудь в пределах двадцати миль отсюда, возможно, он увидит наш костер и поднимется к нам. И если он скрывается и не хочет появляться в городе, возможно, он все равно подойдет к костру.

Денна кивнула:

— Ну да, это всяко лучше, чем таскаться по кустам!

— У меня есть свои плюсы, — заявил я, и сделал величественный жест в сторону вершины. — Прошу! Дамы идут первыми!

Глава 74

Путевой камень

Несмотря на то что оба мы устали, мы с Денной шли довольно быстро и поднялись на тот северный холм как раз когда солнце уходило за горы. Хотя склоны холма поросли лесом, вершина его была лысой, как макушка священника. И во все стороны открывался такой вид, что дух захватывало. Жалел я только об одном: пока мы шли, наползли облака, и небо сделалось плоским и серым, как шифер.

К югу виднелась россыпь небольших хуторов. Несколько речек и узких дорог прокладывали себе извилистый путь сквозь леса. На западе дальней стеной высились горы. На юго-востоке был виден поднимающийся в небо дым и приземистые бурые домики Требона.

Обернувшись на север, я увидел, что свинопас говорил правду. Никаких признаков человеческого жилья в той стороне не было. Ни дорог, ни хуторов, ни дыма из труб: каменистые склоны, скалы да деревья, цепляющиеся за утесы.

На вершине холма ничего не было, кроме нескольких серовиков. Три массивные глыбы были сложены в громадную арку, наподобие массивного дверного проема. Еще два лежали по обе стороны от них, словно нежась в густой траве. Их присутствие меня ободрило, словно старых друзей неожиданно встретил.

Пока я стоял, оглядываясь по сторонам, Денна села на один из поваленных серовиков. Дождевая капля уколола мне щеку, я выругался вполголоса и накинул на голову капюшон плаща.

— Это ненадолго, — сказала Денна. — Оно и в предыдущие две ночи так было. Собираются облака, с полчасика покапает, и все расходится.

— Это хорошо, — сказал я. — Терпеть не могу ночевать под дождем.

Я бросил свою котомку с подветренной стороны одного из серовиков, и мы принялись устраиваться на ночлег. Каждый занялся своим делом, как будто мы уже сотню раз разбивали лагерь вместе. Денна расчистила место для кострища, набрала камней. Я принес охапку хвороста и быстро развел костер. В следующий заход я набрал шалфея и нарыл немного дикого лука, который заприметил по дороге на холм.

Дождь припустил вовсю, потом сошел на нет к тому времени, как я взялся готовить ужин. Я воспользовался своим маленьким котелком, чтобы сварить похлебку из оставшейся с обеда свинины, морковки, картошки и найденного мною лука. Я приправил это солью, перцем и шалфеем, подогрел на костре лепешку, взрезал воск на сыре. И наконец сунул в раскаленные камни пару яблок. Испекутся — будет нам десерт.

К тому времени как ужин был готов, Денна успела натаскать внушительную груду хвороста. Я расстелил одеяло, усадил ее, и она, одобрительно причмокивая, принялась есть.

— От такого обхождения девушка может и избаловаться! — заметила Денна, когда с ужином было покончено. Она удовлетворенно привалилась к одному из серовиков. — Будь у тебя с собой лютня, ты бы что-нибудь спел мне на ночь — тогда вообще было бы все идеально!

— Я утром повстречал на дороге лудильщика, он хотел продать мне бутылку фруктового вина, — сказал я. — Теперь жалею, что отказался.

— Люблю фруктовое вино! — сказала она. — Земляничное?

— По-моему, да… — кивнул я.

— Вот что бывает, когда не слушаешься встреченного на дороге лудильщика! — шутливо поддела Денна. Взгляд у нее был сонный. — А ведь ты умный малый и слышал достаточно историй, чтобы знать, как надо себя вести…

Она вдруг вскинулась, указывая мне за плечо:

— Гляди!

Я обернулся.

— На что глядеть-то? — спросил я. Небо по-прежнему было затянуто облаками, так что земли внизу превратились в море черноты.

— Просто гляди. Может, оно опять… Вот!

Я тоже увидел. Вдали полыхнуло синим. Я вскочил и отошел от костра, чтобы лучше видеть. Денна встала рядом со мной, какое-то время мы ждали, затаив дыхание. Вот опять полыхнуло синим, уже ярче!

— И как ты думаешь, что это такое? — спросил я.

— Я почти уверена, что все железные рудники к западу отсюда, — задумчиво произнесла Денна. — Так что это не оно…

Снова полыхнуло. Вспышка виднелась где-то за утесами, а это означало, что если там огонь, то огонь большой. По крайней мере в несколько раз больше нашего костерка.

— Ты говорила, у твоего покровителя есть способ подавать тебе знаки, — медленно произнес я. — Не хотелось бы показаться навязчивым, но это не…

— Нет. Синий огонь тут ни при чем, — сказала она и негромко хмыкнула, заметив, как я сконфужен. — И вообще, это было бы чересчур сурово, даже для него.

Мы подождали еще некоторое время, но вспышек больше не было. Я взял ветку толщиной с мой большой палец, переломил ее пополам и камнем вколотил обе половинки в землю, как колышки для палатки. Денна вопросительно вскинула бровь.

— Они указывают в ту сторону, где мы видели вспышки, — объяснил я. — В темноте никаких ориентиров не видно, а утром они нам укажут, в какой стороне это было.

Мы снова уселись к костру, я подбросил дров в огонь — в небо, мигая, взметнулись искорки.

— Пожалуй, одному из нас стоит остаться сторожить костер, — сказал я. — Мало ли, вдруг кто появится.

— Ну, я обычно все равно по ночам просыпаюсь, — сказала Денна. — Так что это не проблема.

— Тебе плохо спится?

— Мне сны снятся, — сказала она таким тоном, что сделалось ясно: больше она на эту тему ничего говорить не собирается.

Я нащупал бурашник, приставший к подолу плаща, отцепил его и бросил в огонь.

— По-моему, я знаю, что случилось на хуторе Маутенов.

Она насторожила уши:

— Ну-ка, ну-ка?

— Весь вопрос в следующем: почему чандрианы напали именно в этом месте, именно в это время?

— Потому что свадьба, ясно же.

— Но почему именно на эту свадьбу? Именно в эту ночь?

— Почему бы тебе просто не сказать, что ты думаешь? — спросила Денна, потирая лоб. — Не пытайся подвести меня к какому-то внезапному озарению, как будто ты мой учитель.

Я снова вспыхнул от смущения:

— Извини.

— Не извиняйся. В другое время я бы с удовольствием поразгадывала твои загадки, но сегодня у меня был трудный день, и голова болит. Просто перейди сразу к выводам.

— Дело в какой-то вещи, которую Маутен нашел, раскапывая старую горную крепость ради камня. Он что-то такое откопал в развалинах и несколько месяцев распускал об этом слухи. И чандрианы прослышали об этом и явились, чтобы украсть эту вещь! — торжественно закончил я.

Денна нахмурилась:

— Что-то не сходится. Если им просто была нужна эта вещь, они могли бы дождаться конца свадьбы и просто убить молодоженов. Так куда проще.

Я несколько сник:

— Да, ты права…

— Все выглядело бы куда логичнее, если бы на самом деле им было нужно избавиться от всех, кто знал об этой вещи. Как старый король Селон, когда он думал, что его регент собирается уличить его в предательстве. Он убил всю его семью и поместье сжег, чтобы удостовериться, что никакие слухи не просочились наружу и никаких доказательств никто не найдет.

Денна кивнула на юг.

— Поскольку все, кто знал эту тайну, должны были быть на свадьбе, чандрианы могли прийти, убить всех, кто хоть что-нибудь знал, и уничтожить либо похитить саму эту вещь, что бы это ни было.

Она взмахнула рукой.

— И все чисто!

Я был ошеломлен. Не столько тем, что сказала Денна, — хотя это, конечно, было лучше моих собственных догадок. Я вспомнил, что произошло с моей труппой. «Чьи-то родители пели песни, которых петь не следует!» Но мало того что они убили моих родителей — они убили всех, кто был достаточно близко, чтобы услышать хотя бы отрывок песни.

Денна закуталась в мое одеяло и свернулась клубочком, спиной к костру.

— Предоставляю тебе поразмыслить над моей несравненной мудростью, а я пока посплю. Разбуди меня, когда тебе понадобится еще до чего-нибудь додуматься.

Не уснул я в основном благодаря усилию воли. У меня был долгий, утомительный день, я проехал верхом шестьдесят миль и отшагал еще полдюжины. Но Денна была ранена и больше моего нуждалась в сне. Кроме того, мне хотелось посмотреть, не вспыхнет ли снова на севере синий огонь.

Синего огня не было. Я подкидывал дрова в костер и рассеянно гадал, встревожены ли Вил и Сим моим внезапным исчезновением из универа. А что Арвил, Элкса Дал, Килвин? Не станут ли они теряться в догадках, что со мной случилось? Надо было записку оставить…

Следить за временем у меня возможности не было: звезды по-прежнему были затянуты тучами. Однако я успел раз шесть или семь подкинуть дров в костер, как вдруг увидел, что Денна напряглась и внезапно пробудилась. Она не вскинулась, не вскочила, но ее ровное дыхание затихло, и я увидел, как ее темные глаза дико мечутся из стороны в сторону, будто она не понимает, где находится.

— Извини, — сказал я, в основном затем, чтобы она могла сосредоточиться на чем-нибудь привычном. — Я тебя разбудил, да?

Она успокоилась и села.

— Нет, я… нет. Вовсе нет. Ну все, я пока спать больше не хочу. Может, хочешь вздремнуть? — Она протерла глаза и всмотрелась в меня поверх костра. — Дурацкий вопрос. Ты выглядишь ужасно.

Она принялась выпутываться из одеяла.

— На вот…

Я отмахнулся:

— Оставь его себе. Меня и плащ вполне устраивает. — Я накинул капюшон и улегся на траву.

— Какое благородство! — ласково поддела она, накидывая одеяло себе на плечи.

Я положил руку под голову, попытался было придумать остроумный ответ, да так и заснул.

Я проснулся, смутно припоминая, что мне снилось, будто я иду по многолюдной улице, и увидел над собой лицо Денны, красноватое и резко очерченное пламенем костра. В целом пробуждение получилось очень приятным.

Я уже собирался сказать ей об этом, но тут она прижала мне палец к губам, чем отвлекла меня примерно восемнадцатью различными способами.

— Тише! — вполголоса сказала она. — Слушай!

Я сел.

— Слышишь? — спросила она немного погодя.

Я склонил голову набок.

— Только ветер…

Она замотала головой и жестом оборвала меня:

— Вот!

Теперь я услышал. Поначалу я подумал, будто это камнепад, — но нет, эти звуки не затихали вдали, как грохот камнепада. Было больше похоже на то, словно вверх по склону что-то волокут.

Я вскочил на ноги и огляделся. Пока я спал, облака разошлись, и теперь луна озаряла лежащие вокруг земли бледно-серебристым светом. Наше кострище было до краев наполнено тлеющими углями.

И тут я услышал, как недалеко от нас, вниз по склону… Нет, если я скажу, что услышал, как хрустнула ветка, вы меня поймете неправильно. Когда человек идет по лесу и ломает ветку, раздается короткий, резкий хруст. Это потому что ветка, которую может случайно сломать человек, тонкая и ломается быстро.

А то, что услышал я, — это не была хрустнувшая веточка. Это был долгий, протяжный треск. Треск, с каким отрывается от ствола сук толщиной в ногу: трр-трр-трр-тра-ах!

Я обернулся, чтобы посмотреть на Денну, и услышал другой звук. Как бы его описать?

Когда я был маленький, мать водила меня в зверинец в Сенарине. Это был единственный раз в моей жизни, когда я увидел льва, и единственный раз, когда я слышал его рев. Другие дети в толпе перепугались, а я рассмеялся, так мне это понравилось. Звук был такой глубокий и низкий, что я почувствовал, как его раскаты отдаются у меня в груди. Мне понравилось это ощущение, я его помню и по сей день.

Звук, который я услышал на холме близ Требона, не был львиным ревом, но я точно так же ощутил его у себя в груди. Это был рык, более низкий, чем львиный рев. Больше похожий на отдаленные раскаты грома.

Вот сломался еще один сук, почти на вершине холма. Я посмотрел в ту сторону и увидел громадный силуэт, смутно очерченный светом пламени. Я почувствовал, как земля у меня под ногами слегка содрогнулась. Денна обернулась и уставилась на меня расширенными от ужаса глазами.

Я схватил ее за руку и бросился бежать на другую сторону холма. Поначалу Денна следовала за мной, но, увидев, куда я бегу, остановилась как вкопанная.

— Ты что, дурак? — прошипела она. — Если мы побежим под гору в темноте, мы себе шеи свернем!

Она принялась лихорадочно озираться по сторонам, потом уставилась на стоящие поблизости серовики.

— Подсади меня, а потом я тебя затащу!

Я сцепил пальцы вместе, чтобы они образовали ступеньку. Денна наступила на нее, и я толкнул ее вверх, так сильно, что она едва не взлетела в воздух, чтобы она могла ухватиться за край каменной плиты. Я немного выждал, пока Денна забросила ногу наверх, а потом закинул на плечо свою котомку и принялся карабкаться наверх по каменной глыбе.

Точнее будет сказать, я попытался вскарабкаться по каменной глыбе. За многие века ветра и дожди отполировали камень, и зацепиться там толком было не за что. Я съехал вниз, тщетно пытаясь за что-нибудь ухватиться.

Я обежал каменную арку, вскочил на один из поваленных камней и подпрыгнул снова.

Я с силой врезался в камень всем телом, из меня вышибло дух и я ударился коленом. Мои руки вцепились в край плиты, но ухватиться там было не за что…

Денна меня поймала. Будь это в какой-нибудь героической балладе, я поведал бы вам, как она крепко стиснула мою руку и втащила наверх, выручив из беды. На самом деле она одной рукой схватилась за мою рубашку, а второй вцепилась мне в волосы. Она тянула изо всех сил, и это позволило мне продержаться достаточно долго, чтобы зацепиться руками и выбраться наверх, к ней.

Мы, отдуваясь, рухнули на камень и посмотрели вниз. Внизу, на склоне холма, на свет нашего костра выходил непонятный силуэт. Полускрытый в тени, он выглядел крупнее любого зверя, какого мне доводилось видеть: громадный, как груженый фургон. Существо было черным, с массивной тушей, как у быка. Оно подходило все ближе, как-то странно шаркая по земле, совсем не как бык или конь. Порыв ветра раздул костер, пламя вспыхнуло ярче, и я увидел, что существо волочит свою тушу по земле, и ноги у него расставлены в стороны, будто у ящерицы.

Когда оно выползло на свет, сравнение стало еще более очевидным. Это и была громадная ящерица. Не такая длинная, как змея, она выглядела обрубленной, как зольный кирпич, и толстая шея переходила в массивную плоскую клиновидную голову.

Расстояние от вершины до нашего костерка существо миновало одним судорожным рывком. Ящер снова издал рык, похожий на раскат грома, и этот звук отозвался у меня в груди. По пути ящер миновал еще один серовик, лежащий в траве, и я осознал, что зрение меня не обманывает. Ящер был больше серовика! Шесть футов в холке, пятнадцать футов в длину. Как ломовая подвода[4]. Весом в дюжину быков, связанных вместе.

Ящер водил из стороны в сторону своей массивной башкой и разевал широкую пасть, пробуя воздух.

А потом полыхнуло синим пламенем. Внезапная вспышка была ослепительна, и я услышал, как рядом со мной вскрикнула Денна. Я пригнулся и почувствовал, как над нами прокатилась волна жара.

Протирая глаза, я снова поднял голову и увидел, как тварь подошла ближе к костру. Она была черная, чешуйчатая, массивная. Она снова рыкнула, будто гром, дернула головой и выдохнула еще один огромный язык синего пламени.

Это был дракон.

Глава 75

Интерлюдия. Повиновение

В «Путеводном камне» Квоут выдержал паузу, выжидая. Пауза тянулась, тянулась, пока, наконец, Хронист не оторвал взгляд от листа.

— Я предоставляю вам возможность что-нибудь сказать, — объяснил Квоут. — Что-нибудь вроде «Не может быть!» или там «Драконов не бывает!».

Хронист протер кончик пера.

— Ну, делать замечания по ходу рассказа — это не мое дело, — безмятежно сказал он. — Коли вы говорите, что видели дракона… — Он пожал плечами.

Квоут бросил на него глубоко разочарованный взгляд:

— И это говорит автор «Брачных повадок дракка обыкновенного»? Деван Локхис, великий ниспровергатель мифов?

— Это говорит Деван Локхис, давший обещание не перебивать и не менять ни единого слова в истории, которую он записывает. — Хронист отложил перо и принялся разминать руку. — Потому что это были единственные условия, на которых ему согласились поведать историю, которую он очень желал услышать.

Квоут посмотрел ему в глаза:

— Вы когда-нибудь слышали о том, что буквальное повиновение — лучший способ загубить дело?

— Слышал, — ответил Хронист, тонко усмехаясь.

— Ну, Реши, это мог бы сказать я! — радостно встрял Баст. — Я-то тебе ничего не обещал!

Квоут обвел их взглядом, потом вздохнул.

— Мало на свете вещей тошнотворнее слепого повиновения, — сказал он. — Вам обоим стоит об этом помнить.

Он жестом велел Хронисту снова взяться за перо.

— Ну ладно… Так вот, это был дракон.

Глава 76

Брачные повадки дракка обыкновенного

— Это же дракон! — прошептала Денна. — Тейлу, спаси и сохрани! Это дракон!

— Это не дракон, — сказал я. — Драконов не бывает.

— Да ты посмотри! — зашипела она на меня. — Вон он, прямо тут! Боже мой, это дракон, и громадный!

— Это дракк, — сказал я.

— Боже мой, громадный какой! — твердила Денна с истерическими нотками в голосе. — Боже мой, это громадный дракон, сейчас он сюда заберется и нас сожрет!

— Он не ест мяса, — сказал я. — Он травоядный. Все равно что большая корова.

Денна посмотрела на меня и расхохоталась. Не истерическим хохотом, а как человек, который услышал что-то такое смешное, ну такое смешное, что он просто не может удержаться от смеха. Она зажала рот обеими руками и тряслась от хохота, издавая лишь негромкое пыхтение.

Снизу снова полыхнуло синим пламенем. Денна застыла, прекратила смеяться, отняла руки от лица. Она посмотрела на меня расширенными глазами и сказала слегка дрожащим шепотом:

— Му-у-у-у!

Мы оба так стремительно перешли от паники к ощущению безопасности, что готовы были расхохотаться в любой момент, просто от облегчения. И когда Денна снова скорчилась от хохота, зажимая рот руками, я тоже принялся смеяться. У меня трясся живот — так я старался смеяться беззвучно. Мы лежали, как хихикающие ребятишки, а в это время внизу громадная зверюга, ворча, принюхивалась к нашему костру, время от времени выдыхая новые языки пламени.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем мы наконец взяли себя в руки. Денна утерла слезы с глаз и глубоко, судорожно вздохнула. И подвинулась поближе ко мне, так, что ее левый бок плотно прижался к моему правому.

— Слушай, — сказала она вполголоса, глядя вместе со мной с края каменной плиты, — эта скотина не травку щиплет! Она же громадная. Травкой она не прокормится. А ты погляди на ее пасть! Погляди на эти зубы!

— Вот именно. Зубы у нее плоские, а не заостренные. Она питается деревьями. Целыми деревьями. Ты погляди, какая она здоровенная! Где она, спрашивается, столько мяса найдет? Ей десять штук оленей в день надо! Мясом она бы не прокормилась.

Денна повернула голову в мою сторону:

— И откуда ты все это знаешь, а?

— Я про них читал в универе, — сказал я. — Книга называется «Брачные повадки дракка обыкновенного». Пламя он использует как брачный призыв. Вроде как оперение у птиц.

— То есть ты хочешь сказать, что вон та тварь внизу, — Денна молча пожевала губами, подбирая слова, — собирается… э-э… спариться с нашим костерком?

У нее сделался такой вид, как будто она вот-вот снова расхохочется, но потом она судорожно вздохнула и взяла себя в руки.

— Да, это надо видеть!..

Мы оба почувствовали, как камень под нами содрогнулся — дрожь шла от земли снизу. Одновременно с этим сделалось заметно темнее.

Посмотрев вниз, мы увидели, что дракк катается в костре, будто свинья в луже. Земля содрогалась под извивающимся ящером, который давил собой костерок.

— Эта зверюга, наверное, весит… — Денна не договорила и покачала головой.

— Тонн пять, — навскидку сказал я. — Это как минимум.

— А ведь она может до нас добраться. Она может повалить эти камни…

— Ну, не знаю, не знаю, — я похлопал камень, стараясь говорить уверенней, чем чувствовал себя на самом деле. — Они тут давно стоят. Мы в безопасности.

Катаясь по нашему костру, дракк раскидал горящие дрова по всей вершине холма. Теперь он направился туда, где в траве тлело полусгоревшее бревнышко. Дракк принюхался и повалился на бок, вдавив бревнышко в землю. Потом снова поднялся на ноги, еще раз принюхался к бревнышку и сожрал его. Он его не жевал. Он заглотал бревнышко целиком, как лягушка заглатывает кузнечика.

Дракк повторил это несколько раз, обходя по кругу костер, теперь почти потухший. Принюхается, покатается на горящих дровах, потушит их и сожрет.

— Пожалуй, это логично, — заметила Денна, наблюдая за дракком. — Он выдыхает пламя, а живет в лесу. Если бы у него не было в голове чего-то, что заставляет его гасить пламя, долго бы он не прожил.

— Наверное, поэтому он и явился сюда, — сказал я. — Костер наш увидел.

Понюхав и повалявшись так несколько минут, дракк вернулся к плоской россыпи углей, в которую теперь превратился наш костер. Несколько раз обошел вокруг него, потом зашел на костер и улегся. Я вздрогнул, но ящер только завозился, как наседка, устраивающаяся на яйцах. Вершина холма под нами была теперь совсем темной, ее озарял лишь бледный свет луны.

— И как это я про них никогда не слышала? — сказала Денна.

— Они очень редко встречаются, — сказал я. — Люди их, как правило, убивают, не понимая, что они относительно безобидны. А плодятся они довольно медленно. Вот этому, пожалуй, лет двести, и он достиг максимальных размеров. — Я с восхищением посмотрел вниз. — Ручаюсь, во всем мире наберется не больше пары сотен дракков такой величины!

Мы наблюдали за ним еще пару минут, но внизу все затихло. Денна зевнула так, что чуть челюсть себе не вывихнула:

— Боги, как же я устала! Ничто так не выматывает, как уверенность в собственной близкой смерти.

Она повернулась на спину, потом на бок, потом снова развернулась ко мне лицом, пытаясь устроиться поудобнее.

— Господи, как же тут холодно-то! — Ее заметно передернуло. — Теперь понимаю, отчего он разлегся на нашем костре!

— Можно слезть и взять одеяло, — предложил я.

Денна фыркнула:

— Нетушки!

И принялась дрожать, обняв себя руками за плечи.

— На, — я встал и снял плащ. — Закутайся. Не так много, но все-таки лучше голого камня. — Я протянул ей плащ. — Ты спи, а я покараулю и послежу, чтобы ты не свалилась.

Денна долго смотрела на меня, и я думал, что она примется отговариваться. Но она, помолчав, взяла плащ и закуталась в него.

— Да, господин Квоут, вы уж точно знаете, чем занять барышню!

— Погоди до завтра, — сказал я. — Я еще только начал!

Я тихо сидел на камне, пытаясь не дрожать, и в конце концов дыхание Денны сделалось ровным и глубоким. Я смотрел, как она спит, со счастливым спокойствием мальчишки, который понятия не имеет, какой он глупец и какие неожиданные трагедии принесет ему завтрашний день.

Глава 77

Утесы

Я проснулся, не помня, как заснул. Меня осторожно потрясла Денна.

— Ты только не делай резких движений, — сказала она. — Тут падать высоковато.

Я медленно распрямился. Почти каждая мышца моего тела жаловалась на вчерашнее обращение. Бедра и икры превратились в плотные ноющие комки.

Только тут я осознал, что мой плащ снова на мне.

— Я тебя разбудил, да? — спросил я у Денны. — Ничего не помню…

— Ну, отчасти, — сказала Денна. — Ты задрых и свалился прямо на меня. Я давай браниться, а ты даже веком не дернул…

Денна осеклась, глядя, как я медленно поднимаюсь на ноги.

— Господи помилуй, ты прямо как артритный дедушка!

— Ну, ты же знаешь, как это бывает, — сказал я. — С утра все колом стоит…

Она ухмыльнулась:

— У нас, женского пола, таких проблем, как правило, не бывает! — И тут же посерьезнела, глядя на меня. — Ты не шутишь, что ли?

— Да я вчера верхом проехал миль шестьдесят, прежде чем с тобой повстречался, — объяснил я. — А я к такому не привычен на самом деле. И еще о камень долбанулся довольно сильно, когда прыгал вчера.

— Ты разбился?!

— Ага, — сказал я. — Буквально весь разбит.

— Ох! — воскликнула она, закрыв рот руками. — Твои прекрасные руки!

Я посмотрел на свои руки и понял, что она имеет в виду. Очевидно, я довольно сильно их ободрал вчера, в своих отчаянных попытках вскарабкаться на серовик. Кончики пальцев почти не пострадали, благодаря мозолям от струн, а вот костяшки были ссажены начисто, и покрыты запекшейся кровью. Но у меня так болело везде, что на это я и внимания не обратил.

При виде рук у меня засосало под ложечкой, однако, пошевелив пальцами, я понял, что руки просто сильно ободраны, но всерьез не пострадали. Будучи музыкантом, я всегда боялся, что у меня с руками что-нибудь случится, а работа артефактора эти опасения удвоила.

— Да нет, это только выглядит страшно, — сказал я. — А давно дракк-то ушел?

— Не меньше пары часов назад. Он убрел прочь вскоре после того, как солнце встало.

Я посмотрел вниз с высоты серовиковой арки. Вчера вечером вершина холма представляла собой сплошной ковер зеленой травы. Наутро она выглядела, как поле брани. Трава местами вытоптана, местами сожжена до стерни. Там, где ящер катался или ерзал по дерну своей массивной тушей, остались глубокие борозды.

Спуститься с серовика оказалось куда сложнее, чем забраться наверх. Вершина арки была футах в двенадцати от земли, прыгать высоковато. В другое время я бы, может, и не стал об этом беспокоиться, но сейчас, разбитый и окоченевший, я опасался неудачно приземлиться и подвернуть ногу.

В конце концов мы спустились, воспользовавшись лямкой моей котомки как импровизированной веревкой. Денна, упираясь изо всех сил, держала один конец, а я спускался по другому. Сумка, конечно, порвалась, и все мое имущество рассыпалось, но зато я очутился на земле, всего лишь испачкавшись травой.

Потом Денна повисла на краю плиты, я ухватил ее за ноги и мало-помалу спустил на землю. И, несмотря на то что спереди я был весь в синяках, этот процесс заметно улучшил мое настроение.

Я собрал свои пожитки, достал нитку с иголкой и сел зашивать котомку. Денна сходила в лес и вернулась обратно, по дороге подняв одеяло, которое мы бросили внизу. На одеяле красовалось несколько громадных дыр от когтей — по нему прошелся дракк.

— Ты когда-нибудь видела нечто подобное? — спросил я, протянув к ней руку.

Денна вскинула бровь:

— И в который уже раз я это слышу?

Я, усмехнувшись, протянул ей слиток черного железа, купленный у лудильщика. Она с любопытством оглядела его.

— Лоденник, да?

— Даже удивительно, что ты знаешь, что это такое.

— Я знала человека, который держал лоденник вместо пресс-папье. — Она пренебрежительно хмыкнула. — Он то и дело подчеркивал, что это, мол, такая дорогая и редкостная вещица, а он вот ее вместо пресс-папье использует. — Она фыркнула. — Зануда страшный! У тебя есть что-нибудь железное?

— Поройся тут, — я указал на кучку своего добра. — Наверняка что-нибудь отыщется.

Денна присела на один из поваленных серовиков и принялась играться с лоденником и обломком железной пряжки. Я не торопясь зашил свою котомку, приделал на место лямку и прошил ее несколько раз, чтобы не оторвалась.

Денна была полностью поглощена лоденником.

— А как он действует? — спросила она, отрывая пряжку и глядя, как она снова прилипает к слитку. — Откуда берется это притяжение?

— Это нечто вроде фульманической силы… — ответил я и, поколебавшись, добавил: — Но это просто сложный способ сказать, что я понятия не имею.

— Интересно, а он любит железо только потому, что он железный? — задумчиво произнесла Денна, прикладывая к нему свое серебряное колечко, безрезультатно. — А вот если бы кто-нибудь нашел латунный лоденник, может, ему бы нравилась латунь?

— Возможно, ему бы нравились медь и цинк, — ответил я. — Латунь — это сплав меди с цинком.

Я вывернул котомку налицо и принялся складывать туда свои вещи. Денна вернула мне лоденник и подошла к разоренному кострищу.

— Он сожрал все дрова перед тем, как уйти, — сказала она.

Я тоже подошел посмотреть. Вокруг кострища все было вытоптано и перерыто. Будто легион кавалерии проехал. Я потыкал носком башмака большой кусок перевернутого дерна, наклонился и кое-что подобрал.

— Смотри-ка!

Денна подошла поближе, и я показал ей находку. Это была одна из дракковых чешуек, гладкая и черная, каплевидная, размером примерно с мою ладонь. В центре она была толщиной в четверть дюйма, к краям тоньше.

Я протянул ее Денне:

— Это вам, сударыня! Сувенирчик!

Денна взвесила ее на руке.

— Тяжелая какая, — сказала она. — Сейчас еще поищу, для тебя…

Она принялась рыться в останках кострища.

— По-моему, он еще и часть камней сожрал вместе с дровами. Я их вчера точно больше насобирала!

— Ящерицы все время едят камни, — сказал я. — Это им помогает переваривать пищу. Камни перетирают пищу у них в брюхе.

Денна взглянула на меня недоверчиво.

— Правда-правда. Куры тоже так делают.

Она покачала головой и отвернулась, ковыряясь во взрыхленной земле.

— Знаешь, я поначалу надеялась, что ты превратишь эту встречу в песню. Но чем больше ты об этом говоришь, тем мне это сомнительней. Коровы, куры… Где же твой вкус к драматизму?

— А по-моему, оно и без преувеличения неплохо, — сказал я. — Эта чешуйка почти целиком железная, если я не ошибаюсь. Куда уж тут драматичнее!

Она пристально посмотрела на чешуйку:

— Шутишь!

Я улыбнулся в ответ.

— В этих камнях, что вокруг нас, полным-полно железа. Дракк ест камни, они мало-помалу перетираются у него в желудке. Металл мало-помалу просачивается в кости и чешую. — Я взял чешуйку и подошел к одному из серовиков. — Он год за годом сбрасывает шкуру и пожирает ее, накапливая железо в организме. И через две сотни лет…

Я постучал чешуйкой о камень. Она издала пронзительный звон, нечто среднее между звуком колокольчика и звоном глазированного керамического сосуда.

Я вернул чешуйку Денне.

— Раньше, до появления современных рудников, люди, по всей вероятности, охотились на них ради железа. Да и в наше время, подозреваю, алхимик даст неплохие деньги за его чешую или кости. Органическое железо — большая редкость. Из него, наверное, много чего понаделать можно.

Денна посмотрела на чешуйку у себя в руке:

— Ты выиграл. Ты напишешь эту песню. — Глаза у нее вспыхнули — ее осенила идея. — Слушай, дай сюда лоденник!

Я порылся в своей котомке и протянул ей лоденник. Она поднесла к нему чешуйку, и чешуйка мгновенно прилипла к нему, издав все тот же странный, керамический звон. Денна улыбнулась, вернулась к кострищу и принялась тыкать лоденником в перерытую землю, разыскивая другие чешуйки.

Я посмотрел в сторону северных утесов.

— Терпеть не могу сообщать дурные вести, — сказал я, указывая в сторону бледной полоски дыма, вздымающейся над деревьями, — но там что-то горит. Тех колышков-указателей, что я вбил вчера, и след простыл, но, думаю, это как раз то самое направление, где мы ночью видели синий огонь.

Денна водила лоденником над останками костра.

— Причиной того, что произошло на хуторе Маутенов, дракк быть не мог. — Она указала на взрыхленную землю и вывороченный дерн. — Там ничего подобного нет.

— Я не про хутор думал, — сказал я. — Я думал, что, возможно, кое-чей покровитель нынче ночью развел веселый костерок…

Лицо у Денны вытянулось:

— И его увидел дракк.

— Ну, я бы не стал особо тревожиться, — поспешно сказал я. — Если он такой хитроумный, как ты говоришь, он небось в полной безопасности, все равно что в доме.

— Покажи-ка мне дом, в котором можно укрыться от этой махины! — мрачно сказала она, возвращая мне лоденник. — Пошли посмотрим.

До того места, где над лесом поднималась слабая струйка дыма, было всего несколько миль, но шли мы медленно. Мы были усталые, у нас все болело, и никто из нас не ожидал найти в конце пути ничего хорошего.

По дороге мы сгрызли на двоих последнее яблоко и съели половину оставшейся лепешки. Я нарезал полосок бересты, и мы с Денной потихоньку их жевали. Примерно через час мышцы ног у меня расслабились достаточно, чтобы было не больно идти.

Чем ближе мы подходили к цели, тем медленней мы продвигались. Пологие холмы сменились крутыми утесами и склонами с каменными осыпями. Приходилось то карабкаться, то пускаться в обход, иной раз возвращаясь назад по своим следам, прежде чем мы находили путь.

Кроме того, мы то и дело отвлекались. Мы напали на кусты спелой рябины и застряли там почти на целый час. Вскоре после этого мы увидели ручей и остановились, чтобы напиться, передохнуть и помыться. Мои надежды на то, что вот сейчас наконец-то все произойдет, как в книжке, были разбиты: ручей оказался дюймов шести в глубину. Особо не искупаешься.

К тому времени как мы добрались до источника дыма, уже давно перевалило за полдень, и нашли мы совсем не то, что рассчитывали.

Это была уединенная долинка, скрытая между утесов. Я сказал «долинка», но на самом деле это было скорее нечто вроде огромной ступеньки среди предгорий. По одну ее сторону высилась отвесная стена черного камня, другая сторона заканчивалась крутым обрывом. Мы с Денной безуспешно пытались подобраться к ней с двух разных сторон, прежде чем, наконец, нашли дорогу. По счастью, день выдался безветренный, и дым восходил в безоблачное голубое небо прямо, как стрела. Если бы не этот ориентир, мы бы ее, скорее всего, нипочем не нашли.

Прежде это, вероятно, был уютный маленький лесок, но сейчас по нему будто ураган прошелся. Деревья были поломаны, выкорчеваны, обуглены и раздавлены. Повсюду были прорыты громадные борозды вывороченной земли и камня, словно некий гигантский пахарь сошел с ума со своим плугом.

Еще позавчера я бы терялся в догадках, что могло вызвать подобные разрушения. Но после того, что я повидал ночью…

— Ты, кажется, говорил, будто они безобидные? — обернулась ко мне Денна. — Тут он прямо бесился!

Мы с Денной принялись пробираться через разоренную долинку. Белый дым поднимался из глубокой ямы на месте большого клена, вывороченного с корнями. Источником дыма была всего-навсего кучка углей, тлеющая на дне ямы.

Я от нечего делать спихнул в яму носком башмака еще несколько комьев земли.

— Ну, хорошая новость в том, что твоего покровителя тут нет. А плохая новость… — Я остановился на полуслове, втянул воздух носом. — Чуешь, воняет?

Денна принюхалась и кивнула, наморщив нос.

Я взобрался на ствол поваленного клена и огляделся. Подул ветерок, и вонь сделалась сильнее. Тянуло дохлятиной.

— Ты же вроде говорил, будто они не едят мяса! — сказала Денна, нервно озираясь.

Я спрыгнул с дерева и направился к скальной стене. Там стояла бревенчатая хижина, разнесенная в щепки. Запах дохлятины сделался сильнее.

— М-да-а, — сказала Денна, глядя на развалины. — Это выглядит отнюдь не безобидно.

— Мы же не знаем, дракк ли это натворил, — возразил я. — Если здесь тоже побывали чандрианы, дракк мог явиться на огонь и произвести все эти разрушения, пока его тушил.

— Ты что думаешь, это тоже были чандрианы? — спросила она. — Это не совпадает ни с чем из того, что я о них слышала. Они же вроде бы налетают, как молния, и тут же исчезают. А не так, что заявятся в гости, подожгут что-нибудь, а потом вернутся еще разок, как будто что-то забыли.

— Даже не знаю, что и думать. Но два разрушенных дома… — Я пристально вглядывался в обломки. — Представляется логичным, что они как-то связаны между собой.

Денна резко втянула в себя воздух. Я проследил направление ее взгляда и увидел руку, торчащую из-под бревен.

Я подошел ближе. В воздух, жужжа, взмыли мухи, я зажал рот в тщетной попытке ослабить вонь.

— Он мертв не меньше двух оборотов. — Я наклонился, подобрал спутанные обломки дерева и металла. — Взгляни-ка!

— Неси сюда, тогда взгляну.

Я принес находку туда, где стояла Денна. Вещь была покорежена почти до неузнаваемости.

— Арбалет!

— Не очень-то он ему помог, — сказала она.

— Весь вопрос в том, зачем он ему вообще был нужен? — Я посмотрел на толстую пластину голубой стали, которая некогда была лучком. — Это же тебе не охотничий лук. Этой штукой можно убить человека в доспехе на другом конце поля. Они запрещены законом.

Денна фыркнула:

— Ну, за соблюдением подобных законов тут особо не следят. Сам же знаешь.

Я пожал плечами:

— Факт остается фактом: это вещь дорогостоящая. Зачем бы человеку, который жил в крохотной хижине с земляным полом, арбалет за десять талантов?

— Может быть, он знал про дракка, — Денна опасливо огляделась по сторонам. — Я бы сейчас от арбалета не отказалась!

Я покачал головой:

— Дракки осторожные. Они стараются держаться подальше от людей.

Денна посмотрела на меня в упор и ехидно показала на останки хижины.

— Ну представь себе любого лесного зверя, — сказал я. — Все дикие звери стараются не встречаться с человеком. Сама же говорила, что ты про дракков никогда даже не слышала. Вот потому и не слышала.

— А вдруг он бешеный?

Меня передернуло.

— Бр-р, жуткая мысль! — Я окинул взглядом разоренную долину.

— Его ведь и не пристрелишь, махину такую… А ящерицы, вообще, болеют бешенством? — Денна боязливо переступила с ноги на ногу и снова огляделась: — Слушай, тебе тут еще что-нибудь надо? Потому что лично я отсюда ухожу. Мне бы не хотелось тут очутиться, когда эта тварь вернется.

— В глубине души мне кажется, что этого мужика надо бы похоронить по-человечески…

Денна покачала головой:

— Я тут так надолго задерживаться не стану! Можно сказать кому-нибудь из местных, пусть они этим займутся. Он же может вернуться в любую минуту!

— Но зачем? — спросил я. — Зачем он сюда возвращается? — Я указал на деревья. — Вот это дерево повалено не меньше оборота тому назад, а вот это выворочено всего пару дней тому назад…

— Да какая тебе разница? — спросила Денна.

— Чандрианы! — твердо ответил я. — Мне нужно знать, зачем они тут побывали. Может, они управляют дракком?

— Я не думаю, что они тут побывали, — сказала Денна. — На хуторе Маутенов — пожалуй. А это все натворила бешеная ящерица-корова.

Она посмотрела на меня пристальным взглядом, всматриваясь в мое лицо:

— Не знаю, что ты надеялся тут найти. Но не думаю, что ты это найдешь.

Я покачал головой, осматриваясь:

— У меня такое ощущение, что это должно быть как-то связано с хутором.

— Думаю, тебе просто хочется, чтобы оно было связано, — мягко сказала она. — Но этот человек мертв уже давно. Сам же сказал. И ты помнишь дверной косяк и колоду с водой там, на хуторе?

Она наклонилась и постучала костяшками пальцев по одному из бревен разрушенной хижины. Бревно отозвалось гулким звоном.

— А на арбалет посмотри — металл совсем не заржавел! Их тут не было.

Сердце у меня упало. Я понимал, что Денна права. В глубине души я знал, что хватаюсь за соломинку. И все равно мне казалось неправильным сдаваться, не перепробовав все, что возможно.

Денна взяла меня за руку:

— Ну давай! Идем! — Она улыбнулась и потянула меня прочь. Рука у нее была гладкая и прохладная. — Есть более интересные дела, чем охотиться за…

И тут в лесу раздался громкий треск: тррах-тарарах! Денна выпустила мою руку и развернулась в ту сторону, откуда мы пришли.

— Нет… — сказала она. — Нет-нет-нет…

Внезапная угроза появления дракка заставила меня мгновенно собраться с мыслями.

— Все в порядке, — сказал я, оглядевшись. — Лазить он не умеет. Он слишком тяжелый.

— Куда лазить? На дерево, что ли? Да он их сносит играючи!

— На утесы, — я указал на скальную стену, окаймлявшую маленький лесок. — Пошли!

Мы пробирались к подножию утеса, спотыкаясь в бороздах и перепрыгивая поваленные деревья. Позади раздался раскатистый, громоподобный рык. Я бросил взгляд через плечо, но дракк был еще где-то за деревьями.

Мы добежали до подножия утеса, и я принялся искать место, где мы оба могли бы взобраться наверх. Через минуту отчаянных поисков мы, выбравшись из густых зарослей сумаха, обнаружили участок, где земля была вся переворочена. Тут порылся дракк.

— Гляди!

Денна указала на расщелину в скале, глубокую трещину фута два в ширину. Она была достаточно широкой, чтобы в нее мог протиснуться человек, но для громадного ящера она была слишком узка. На скале остались глубокие отметины от когтей, взрытая земля была усыпана осколками камня.

Мы с Денной протиснулись в расщелину. В расщелине было темно, единственным источником света была узкая полоска неба где-то там, наверху. Пробираясь вперед, мне время от времени приходилось поворачиваться боком, иначе было не пройти. Оторвав руки от стен, я обнаружил, что ладони у меня перемазаны черной копотью. Видимо, дракк, не в силах прорыть себе путь, пыхал сюда пламенем.

Футов через двенадцать щель слегка расширилась.

— Тут лестница! — сказала Денна. — Я полезу наверх. Если эта тварь дыхнет сюда огнем, это будет как дождевая вода по ущелью.

Она полезла наверх, я следом. Лестница была грубая, но прочная, и футов через двадцать перед нами открылась ровная площадка. С трех сторон она была окружена черной скалой, но отсюда были хорошо видны и разоренная хижина, и поломанные деревья внизу. У скалы стоял деревянный ящик.

— Ты его видишь? — спросила Денна, глядя вниз. — Только не говори, что я зря обдирала коленки, карабкаясь сюда.

Я услышал глухое уханье, и в спину мне ударила волна горячего воздуха.

Дракк дыхнул еще раз, и по узкой расщелине под нами снова прокатилась волна пламени. Потом вдруг послышался яростный скрежет, как гвоздями по грифельной доске — дракк отчаянно скребся у подножия утеса.

Денна взглянула на меня в упор:

— Безобидный…

— Он не за нами, — сказал я. — Ты же видела: он рылся под этой стеной задолго до того, как мы сюда попали.

Денна села.

— А что это за место?

— Нечто вроде сторожевого поста, — сказал я. — Отсюда вся долина как на ладони.

— Это-то понятно, — вздохнула она. — Я говорю про все это место.

Я открыл деревянный ящик, стоявший у стены. Внутри оказалось грубое шерстяное одеяло, мех с водой, наполненный, немного вяленого мяса и дюжина острых-преострых арбалетных болтов.

— Тоже не знаю, — сознался я. — Может, тот человек был изгоем?

Шум внизу прекратился. Мы с Денной посмотрели вниз, в разоренную долину. Дракк наконец уходил от утеса. Шел он медленно, громадное тело оставляло в земле неровную колею.

— Что-то он не такой проворный, как ночью, — сказал я. — Может, и в самом деле болен?

— А может, просто устал: день выдался тяжелый, он пытался нас выследить и убить…

Денна посмотрела на меня снизу вверх:

— Сядь, а? Ты меня нервируешь. В ближайшее время мы все равно никуда не пойдем.

Я сел, и мы стали смотреть, как дракк прокладывает себе путь к середине долины. Он дошел до дерева футов тридцати высотой и повалил его без каких-то особых усилий.

Ящер принялся его есть, начиная с листьев. Следом он схрупал сучья толщиной с мое запястье с такой же легкостью, как овечка срывает пучок травки. Когда ствол, наконец, оголился, я подумал, что ящер его бросит. Не тут-то было: он просто вцепился своей огромной плоской пастью в конец ствола и дернул массивной шеей. Ствол треснул, и в пасти у дракка остался большой, но приемлемый кусок древесины, который он заглотал практически целиком.

Мы с Денной воспользовались случаем и тоже перекусили. Лепешкой, колбасой и оставшейся у меня морковкой. Еду, что лежала в ящике, я трогать не рискнул: была серьезная вероятность, что живший тут человек был какой-нибудь сумасшедший.

— И все-таки удивительно, как это его никто из местных ни разу не видел! — сказала Денна.

— Может, и видели издалека, — сказал я. — Свинопас же говорил, мол, все знают, что здешние леса чем-то опасны. Они небось просто решили, будто это демон или еще какая-нибудь ерунда.

Денна взглянула в мою сторону, ее губы растянулись в улыбке:

— И это говорит человек, который явился в город искать чандриан!

— Но это же совсем другое дело! — с жаром возразил я. — Я не рассказываю сказок, не хватаюсь за железо. Я пришел сюда, чтобы узнать истину! Чтобы получить более надежные сведения, чем какие-то рассказы из третьих рук.

— Ой, я не хотела задевать больное место! — смутилась Денна. Она снова посмотрела вниз. — В самом деле, невероятное животное…

— Когда я читал про него, в огонь мне все же как-то не верилось, — сознался я. — Мне показалось, что это уж чересчур.

— А ящерица размером с подводу тебе не чересчур?

— Ну, это всего лишь размеры. А вот огонь — это же не естественная вещь. Не говоря уже обо всем прочем, где он его хранит, этот огонь? Не внутри же он у него горит.

— А что, в книжке, которую ты читал, об этом не говорилось?

— Автор высказал кое-какие догадки, только и всего. Он не сумел поймать дракка, чтобы его вскрыть.

— Оно и понятно, — сказала Денна, глядя, как дракк небрежно ткнул носом следующее дерево и принялся поглощать и его тоже. — Это ж какая сеть нужна, какая клетка!

— Но гипотезы у него были интересные, — сказал я. — Ты же знаешь, что коровий навоз выделяет горючий газ?

Денна посмотрела на меня и рассмеялась:

— Нет… Что, правда?

Я кивнул и улыбнулся:

— Деревенские ребятишки высекают искры над свежей коровьей лепешкой и смотрят, как она горит. Вот почему хранить навоз следует осторожно. Этот газ накапливается и взрывается.

— Я девчонка городская, — хихикнула Денна. — Мы в такие игры не играли.

— Ты многое потеряла, — сказал я. — Автор предполагает, что дракк просто накапливает такой газ в неком пузыре. Главный вопрос в том, каким образом он его поджигает. У автора была интересная идея насчет мышьяка. Это имеет смысл с химической точки зрения. Если соединить мышьяк и угольный газ, они вспыхивают. Так возникают болотные огоньки в топях. Но мне кажется, что это немного неразумно. Будь у него в организме столько мышьяка, он бы отравился.

— Угу, — сказала Денна, продолжая наблюдать за дракком.

— Но, если так подумать, для того чтобы газ вспыхнул, достаточно самой крохотной искры, — продолжал я. — А животных, которые способны создавать достаточно фульманической силы, чтобы производить искры, на свете полно. Например, стреляющие угри способны накапливать достаточную мощность, чтобы убить человека, а ведь в них всего пара футов длины. — Я указал на дракка. — А такое огромное животное уж точно может накопить достаточно, чтобы дать искру!

Я надеялся, что моя находчивость произведет впечатление на Денну, но она, похоже, отвлеклась на то, что творилось внизу.

— Ты меня, на самом деле, не слушала, да?

— Не особо, — ответила она, обернувшись и улыбнувшись мне. — Ну, то есть, по-моему, все логично. Он питается деревом. Дерево горит. Почему бы ему не дышать огнем?

Пока я пытался сообразить, что на это ответить, она показала вниз, на долинку.

— Посмотри-ка на эти деревья там, внизу. Тебе не кажется, что в них есть нечто необычное?

— Если не считать того, что они повалены и по большей части съедены? — спросил я. — Да нет вроде…

— А ты погляди, как они расположены. Сейчас это трудно заметить, потому что все вверх дном, но такое впечатление, будто они росли рядами. Словно нарочно посажены.

Теперь, когда Денна мне на это указала, и впрямь казалось, будто значительная часть деревьев росла рядами, до того, как по ним прошелся дракк. Десяток рядов, по двадцать деревьев в каждом. Теперь от большинства из них остались только пни либо пустые ямы в земле.

— Но для чего кому-то сажать деревья посреди леса? — задумчиво спросила она. — Это же не сад… Ты какие-нибудь плоды видел?

Я покачал головой.

— И эти деревья — единственные, которые ест дракк, — продолжала она. — Вон, большое свободное пространство в центре. Остальные он просто валит, а эти валит и жрет. — Она прищурилась: — А что это за дерево, которое он сейчас ест, а?

— Отсюда не видно, — сказал я. — Сахарный клен? Может, он сладкоежка?

Мы еще некоторое время наблюдали за ним, потом Денна встала.

— Ну, главное, что он не набежит и не станет дышать огнем нам в спину. Пошли, поглядим, что там на другом конце этой узкой тропы. Похоже, там выход отсюда.

Мы спустились по лестнице и принялись медленно пробираться по дну узкой расщелины. Она попетляла еще футов двадцать и вывела нас в крохотное ущелье с отвесными стенами со всех сторон.

Выхода тут не было, однако ущельем явно пользовались. Оно было расчищено от растений и утоптано. В земле были вырыты две длинные костровые ямы, а над ямами, на кирпичных подставках, стояли большие металлические сковороды. Почти как салотопки на бойне. Только эти были широкие, плоские и неглубокие, будто противни для громадных пирогов.

— Да он точно сладкоежка! — рассмеялась Денна. — Этот человек варил тут кленовый сахар. Или сироп.

Я подошел поближе, чтобы посмотреть. Вокруг валялись ведра, такие, в которых можно носить кленовый сок, чтобы варить сироп. Отворив дверь хлипкого сарайчика, я увидел там еще ведра, длинные деревянные лопатки, чтобы мешать сок, скребки, чтобы вынимать его из сковород…

И все же что-то было не так. Сахарных кленов в лесу полно. Незачем их специально выращивать. И зачем бы выбирать такое уединенное место?

А может, тот человек был просто сумасшедший. Я от нечего делать взял один скребок и принялся его разглядывать. Край был вымазан черным, словно им смолу отскребали…

— Ой, фу-у! — сказала Денна у меня за спиной. — Он горький! Пережгли, наверное.

Я обернулся и увидел, что Денна стоит у одной из ям. Она отковыряла большой круг липкой массы со дна сковороды и откусила кусочек. Масса была черная, а не темно-янтарная, как кленовый сахар.

И я вдруг сообразил, что к чему.

— Не смей!

Денна удивленно посмотрела на меня.

— Да ты чего? — невнятно спросила она — рот у нее был набит липкой массой. — Штука странная, но не такая уж противная…

Я бросился к ней и выбил массу у нее из руки. Она гневно сверкнула на меня глазами.

— Плюнь! — рявкнул я. — Плюнь немедленно! Это яд!

Ее лицо из разгневанного мгновенно превратилось в перепуганное. Она открыла рот и выронила на землю комок темного вещества. Потом сплюнула вязкой черной слюной. Я сунул ей в руки бутылку с водой.

— Прополощи рот! — приказал я. — Прополощи и выплюни!

Она взяла бутылку, и я только тут вспомнил, что бутылка-то пуста. Мы все допили за обедом.

Я бросился бежать по узкому проходу. Стрелой взлетел по лестнице, схватил мех с водой, ссыпался вниз и помчался назад, в ущелье.

Денна сидела на земле, очень бледная, с расширенными глазами. Я сунул ей в руки мех, и она хватанула воды так торопливо, что закашлялась, а потом чуть не подавилась, спеша ее выплюнуть.

Я полез в костровую яму, сунул руки глубоко в золу, чтобы найти под ней непрогоревшие угли. Достал пригоршню углей, потряс рукой, стряхнув большую часть золы, и протянул черные уголья Денне.

— Ешь! — приказал я.

Она непонимающе уставилась на меня.

— Давай, ешь! — я потряс перед ней пригоршней угля. — Если ты не сжуешь это немедленно, я стукну тебя по голове и затолкаю это в глотку!

Я сунул уголек себе в рот.

— Смотри, все нормально. Давай, ешь! — Мой тон смягчился, сделался скорее умоляющим, чем повелительным. — Ну Денночка, доверься мне!

Она взяла несколько угольков, положила их в рот. Бледная, с накипающими в глазах слезами, она прожевала их и, поморщившись, запила уголь глотком воды.

— Они тут собирают офалум, черт бы их взял, — сказал я. — Какой я идиот, что сразу не увидел!

Денна хотела было что-то сказать, но я оборвал ее:

— Молчи. Ешь. Ешь столько, сколько сможешь.

Она серьезно кивнула. Глаза у нее были расширены. Она прожевала, поперхнулась и проглотила уголь с еще одним глотком воды. Она двенадцать раз набила рот углем, быстро все съела, потом еще раз прополоскала рот.

— Что такое «офалум»? — тихо спросила она.

— Наркотик. Эти деревья — деннеры. Ты только что откусила здоровенный кусок деннеровой смолы.

Я сел рядом с ней. Руки у меня тряслись. Я прижал ладони к ногам, чтобы это скрыть.

Денна притихла. Что такое смола деннера — это знал всякий. В Тарбеане живодеры то и дело собирали по проулкам и подворотням Приморья окоченевшие трупы сладкоедов, хвативших лишнюю дозу.

— Много ты проглотила? — спросил я.

— Я ее просто жевала, как ириску… — Лицо у Денны снова побледнело. — Ой, еще кусок в зубах застрял…

Я потыкал пальцем в мех с водой.

— Полощи, полощи!

Она погоняла воду от щеки к щеке, выплюнула и повторила все сначала. Я пытался определить, сколько наркотика попало к ней в организм, но тут было слишком много неизвестных. Я не знал ни сколько она проглотила, ни насколько эта смола очищенная — пробовали ли эти крестьяне ее фильтровать…

Она пошевелила губами, ощупывая языком зубы:

— Ну вот. Я чиста.

Я заставил себя рассмеяться.

— Да уж, чище не придумаешь! — сказал я. — У тебя весь рот черный. Ты выглядишь как ребенок, игравший в угольном баке.

— Да ты сам не лучше! — сказала она. — Ты похож на щетку для труб!

Она коснулась моего голого плеча. Наверное, я порвал рубашку о камни, пока бегал за мехом с водой. Денна слабо улыбнулась — но ее перепуганных глаз улыбка не коснулась.

— И чего ради я набивала живот углем?

— Уголь действует как химическая губка, — объяснил я. — Вбирает всякие наркотики и яды.

Она слегка повеселела:

— Все-все?

Я подумал было соврать, но решил, что лучше не стоит.

— Почти все. Ты съела его достаточно быстро. Он всосет значительную часть того, что ты проглотила.

— Значительную — это какую?

— Шесть из десяти, — сказал я. — Есть надежда, что и побольше. Как ты себя чувствуешь?

— Мне страшно, — сказала она. — Меня трясет. А так, в общем, как обычно.

Она нервно заерзала и угодила рукой в липкую лепешку смолы, которую я выбил у нее из рук. Денна отшвырнула ее и испуганно вытерла руку об штаны.

— А сколько времени пройдет, прежде чем мы поймем?

— Я не знаю, насколько она у них очищенная, — сказал я. — Если она совсем сырая, ей потребуется больше времени, чтобы всосаться. Это хорошо: действие будет более смазанным, распределится на больший промежуток времени.

Я пощупал пульс у нее на шее. Сердце у нее отчаянно колотилось, но мне это ничего не сказало. Сердце и у меня колотилось.

— Смотри сюда!

Я поводил рукой у нее перед лицом, следя за ее глазами. Зрачки реагировали на свет с запозданием. Я положил руку ей на голову и, под предлогом того, что хочу приподнять веко, надавил на синяк на виске, сильно. Она не дернулась — и вообще ничем не показала, что ей больно.

— Я раньше думала, будто мне мерещится, — сказала Денна, глядя на меня, — а у тебя глаза действительно цвет меняют. Обычно они ярко-зеленые, с золотым ободком внутри…

— Это у меня от матери, — сказал я.

— Но я за тобой слежу… Вчера, когда ты отломал ручку насоса, они сделались тускло-зеленые, мутные такие. А когда свинопас сказал насчет «брехливых руэ», они почернели, всего на миг. Я тогда подумала, что это игра света, а теперь вижу, что нет.

— Даже удивительно, что ты заметила, — сказал я. — Единственный человек, который мне об этом говорил, был мой прежний наставник. А он был арканист, то есть это, в общем, его работа — обращать внимание на всякие мелочи.

— Ну, обращать внимание на всякие мелочи, связанные с тобой, — это как раз моя работа.

Она слегка склонила голову набок.

— Людей, наверное, отвлекают твои волосы. Они такие яркие. Это… это действительно отвлекает. А лицо у тебя, на самом деле, очень выразительное. Ты его постоянно контролируешь, даже то, куда смотрят твои глаза. Но не их цвет. — Она слабо улыбнулась. — Вот сейчас они бледные. Словно зеленоватый иней. Ты, наверное, ужасно напуган.

— Подозреваю, это старая добрая похоть, — сказал я нарочито грубо. — Нечасто красивые девушки подпускают меня так близко.

— Ой, ты все время врешь, да так красиво… — сказала она, отведя взгляд и потупившись. — Я умру?

— Нет, — твердо ответил я. — Точно нет.

— А можно… — она подняла на меня взгляд и снова улыбнулась. Глаза у нее были влажные, но она не плакала. — Можно, ты скажешь это вслух?

— Ты не умрешь, — сказал я, вставая. — Пошли, посмотрим, не убрался ли наш приятель ящер.

Мне надо было ее растормошить и отвлечь, так что мы оба еще немного попили и залезли обратно на смотровую площадку. Дракк лежал и спал на солнышке.

Я воспользовался случаем и запихал одеяло и вяленое мясо к себе в котомку.

— Раньше мне было неловко грабить мертвеца, — сказал я. — Но теперь…

— Ну, по крайней мере теперь мы знаем, почему он прятался в глуши с арбалетом и зачем устроил себе эту смотровую площадку, — сказала Денна. — Эта небольшая тайна раскрыта.

Я начал было завязывать котомку, но спохватился, и арбалетные болты тоже прихватил.

— А это зачем? — спросила Денна.

— Ну, они тоже денег стоят, — сказал я. — Я задолжал денег одной опасной особе. Мне каждый пенни дорог…

Я умолк и задумался.

Денна посмотрела на меня, и я понял, что ее осенила та же идея.

— А ты знаешь, сколько стоит такое количество смолы? — спросила она.

— На самом деле нет, — сказал я, думая о тридцати сковородах, в каждой из которых лежит блинчик черной, липкой смолы размером с суповую тарелку. — Думаю, что много. Ужасно много.

Денна переступила с ноги на ногу.

— Квоут, я даже не знаю, что я об этом думаю. Я видела, как девушки подсаживались на это зелье. Да, мне нужны деньги, — она с горечью рассмеялась. — У меня теперь даже сменной одежды не осталось. — Вид у нее сделался озабоченный. — Но я не уверена, настолько ли они мне нужны.

— Я про аптекарей думал! — поспешно сказал я. — Они очищают эту смолу и получают лекарство. Это сильное обезболивающее. Правда, аптекари заплатят куда меньше, чем если бы мы обратились к людям другого сорта, но все-таки лучше полкаравая…

Денна широко улыбнулась:

— Полкаравая меня вполне устроит! Особенно сейчас, когда этот таинственный козел, мой покровитель, взял и исчез.

Мы вернулись в ущелье. На этот раз, выйдя из тесного прохода, я смотрел на выпарные сковороды совсем иным взглядом. Теперь каждая из них была равносильна увесистой монете у меня в кармане. Плата за следующую четверть, новая одежда, возможность рассчитаться с Деви…

Я видел, что Денна смотрит на поддоны с тем же завороженным видом — только у нее, пожалуй, взгляд был более остекленевший, чем у меня.

— А ведь я на это год могла бы прожить свободно, — сказала она. — И не зависеть ни от кого…

Я сходил в сарайчик и достал нам с нею по скребку. Потрудившись несколько минут, мы собрали все черные, липкие куски в один ком величиной с дыньку.

Денна слегка вздрогнула, потом, улыбнувшись, посмотрела на меня. Щеки у нее разгорелись.

— Мне что-то вдруг так хорошо стало! — Она скрестила руки на груди, потерла плечи. — Очень, очень хорошо. Не думаю, что дело только в мыслях об этих деньжищах.

— Это смола, — сказал я. — Тебя только сейчас накрыло — это добрый знак. Если бы это случилось раньше, я бы встревожился.

Я посмотрел на нее серьезно.

— Теперь слушай. Если вдруг почувствуешь тяжесть в груди или дышать станет трудно — сразу дай мне знать. Если ничего из этого не произойдет, значит, все будет в порядке.

Денна кивнула, глубоко вздохнула и с шумом выпустила воздух.

— О Ордаль, светлый ангел небесный, как же мне хорошо! — Она испуганно взглянула на меня — но при этом все сильнее расплывалась в улыбке. — И что, теперь я на это подсяду, да?

Я покачал головой. Она вздохнула с облегчением.

— А знаешь, что самое ужасное? Вот я боюсь подсесть, и в то же время мне все равно, что я этого боюсь. Никогда раньше ничего подобного не испытывала. Неудивительно, что наш большой чешуйчатый друг постоянно возвращается, чтобы попробовать еще…

— Тейлу милосердный! — сказал я. — Об этом я даже и не подумал. Так вот почему он пытается прорваться сюда! Смолу чует. Он ест эти деревья уже два оборота, по три-четыре штуки в день…

— Самый большой сладкоед на свете, который то и дело возвращается за новой дозой! — Денна расхохоталась, но тут же на ее лице отразился ужас. — А сколько деревьев там осталось?

— Два или три, — сказал я, вспомнив ряды ям и обломанных пней. — Но он мог и еще одно съесть, пока мы были тут.

— Ты когда-нибудь видел сладкоеда, когда они хотят еще? — с ошеломленным лицом спросила Денна. — Они же безумны!

— Да я знаю, — ответил я, вспомнив виденную мной в Тарбеане девушку, что танцевала голой на снегу.

— И как ты думаешь, что он станет делать, когда деревья закончатся?

Я надолго задумался.

— Отправится искать еще. Впадет в ярость. А он знает, что последнее место, где он нашел деревья, был домик, где пахло людьми… Придется его убить.

— Уби-ить? — Денна расхохоталась, потом снова зажала рот руками. — Как? Моим дивным голосом и твоим мужеством и отвагой? — Она принялась неудержимо хихикать, несмотря на то что обеими руками зажимала себе рот. — Господи, Квоут, прости, пожалуйста… Долго я еще такой буду?

— Не знаю. Офалум вызывает эйфорию…

— Есть! — она подмигнула мне, широко улыбаясь.

— Затем маниакальное возбуждение, возможно — бредовое состояние, если доза была достаточно высокой, затем изнеможение.

— Ну, может, хоть в кои-то веки просплю ночь, не просыпаясь, — сказала она. — Но не можешь же ты всерьез рассчитывать убить эту тварь! И чем ты его убьешь? Заостренной палкой?

— Но не могу же я оставить его бегать на свободе! До Требона всего пять миль. А до некоторых мелких хуторов еще ближе. Ты подумай, сколько бед он может причинить!

— Но как? — повторила она. — Как убить такую тварь?

Я обернулся к сарайчику:

— Если нам повезет, то у этого дядьки хватило ума купить запасной арбалет…

Я принялся рыться в сарайчике, выкидывая барахло наружу. Мешалки, ведра, скребки, лопата, еще ведра, бочонок…

Бочонок был размером со стандартный бочонок из-под пива. Я вытащил его наружу и открыл крышку. На дне лежал клеенчатый мешок со здоровенным комом черной деннеровой смолы: минимум в четыре раза больше, чем мы с Денной наскребли с противней.

Я достал мешок, поставил его на землю, открыл и показал Денне, что там. Она заглянула, ахнула и немного попрыгала на месте.

— Теперь я себе лошадку куплю! — сказала она со смехом.

— Насчет лошадки не знаю, — сказал я, прикидывая в уме. — Но, думаю, прежде чем поделить деньги, надо будет купить тебе на это приличную полуарфу. А не какую-то там несчастную лиру.

— Да! — воскликнула Денна и радостно, безоглядно обвила меня руками. — А тебе, тебе мы купим…

Она с любопытством поглядела на меня, ее перемазанное сажей лицо было всего в нескольких дюймах от моего.

— А чего тебе хочется?

Но прежде чем я успел что-нибудь сказать или сделать, раздался рев дракка.

Глава 78

Яд

Рев дракка подобен трубе — если вы можете представить себе трубу величиной с дом, сделанную из камня, грома и расплавленного свинца. Я почувствовал, как дрогнула земля под ногами.

Мы едва из кожи не выпрыгнули от этого рева. Денна стукнула меня макушкой по носу, я пошатнулся, не взвидев света от боли. Денна ничего не заметила: она как раз споткнулась и полетела на землю, хохоча и беспорядочно раскидав руки-ноги.

Помогая Денне подняться на ноги, я услышал вдалеке треск и грохот, и мы осторожно вернулись обратно на смотровую площадку.

Дракк… резвился. Скакал, словно пьяная собака, и валил деревья, точно мальчишка — кукурузные стебли.

Я, затаив дыхание, смотрел, как он налетел на старый дуб: столетний, массивный, как серовик. Дракк вздыбился и обрушил передние лапы на один из нижних сучьев, будто хотел залезть на дерево. Сук, сам как целое дерево, буквально разлетелся в щепки.

Дракк снова вздыбился и всей тушей обрушился на дерево. Я думал было, что он напорется на обломок сука, — не тут-то было: зазубренное копье твердого дерева оставило у него на груди разве что небольшую вмятину — и тоже сломалось. Дракк врезался в ствол, дуб не сломался, но треснул с грохотом, похожим на удар молнии.

Дракк побегал кругами, подпрыгнул и упал, катаясь по острым камням. Он изрыгнул огромный язык пламени и снова ринулся на треснувший дуб, ударив его своей громадной тупой клиновидной мордой. На этот раз дерево рухнуло, земля и камни брызнули во все стороны, словно при взрыве, когда корни дуба вырвались из земли.

Я мог думать только об одном: убить это существо нечего и пытаться. На это потребуется столько сил, сколько мне никогда в жизни не собрать.

— Нам его нипочем не убить, — сказал я. — Это все равно что с бурей сражаться. Ну что ему можно сделать?

— Заманить ее на край пропасти, — буднично предложила Денна.

— Ее? — переспросил я. — А с чего ты взяла, будто это «она»?

— А с чего ты взял, будто это «он»? — возразила Денна, потом потрясла головой, как будто пытаясь прочистить мозги. — Ладно, не важно. Мы знаем, что его тянет на огонь. Можно развести огонь и подвесить его на суку. — Она указала на деревья, нависавшие над обрывом внизу. — Он кинется его тушить и…

Она обеими руками показала, как ящер рухнет вниз.

— А ты думаешь, он от этого сдохнет? — недоверчиво спросил я.

— Ну как, — сказала Денна, — вот если сбросить со стола муравья, муравью ничего не будет, хотя для муравья это все равно что упасть с утеса. А вот если кто-нибудь из нас спрыгнет с крыши, мы ушибемся, потому что мы тяжелее. Логично предположить, что чем крупнее существо, тем больше ему вреда от падения. — Она многозначительно посмотрела вниз, на дракка: — А куда уж крупнее!

Да, разумеется, она была права. Она говорила о законе квадрата-куба, хотя и не знала, что это так называется.

— Если и не убьется, то как минимум покалечится, — продолжала Денна. — А потом мы можем, ну, я не знаю, камнями его закидать или еще что-нибудь.

Она посмотрела на меня:

— Что такое? В моей идее что-то не так?

— Героизма маловато, — сказал я. — Я рассчитывал на что-нибудь более впечатляющее.

— Ой, ну, я свои доспехи и боевого коня дома забыла, — сказала Денна. — Ты просто расстроился, оттого что не сумел ничего придумать своими умными университетскими мозгами, а мой план — блестящий!

Она указала мне за спину, в сторону тесного ущелья:

— Огонь можно развести в одной из тех металлических сковородок. Они широкие, мелкие и выдержат жар. Там, в этом сарае, веревки не было?

— Я… — у меня знакомо засосало под ложечкой. — Нет… По-моему, не было…

Денна похлопала меня по руке:

— Да не смотри ты так! Когда дракк уберется, обыщем развалины дома. Ручаюсь, что-нибудь вроде веревки там отыщется. — Она посмотрела на дракка: — Честно говоря, я представляю, как она себя чувствует. Мне сейчас тоже хочется побегать и попрыгать на стенки.

— Это то самое маниакальное возбуждение, про которое я говорил, — сказал я.

Через четверть часа дракк убрался из долины. И только тогда мы с Денной покинули свое убежище: я нес котомку, а она — тяжелый клеенчатый мешок со всей смолой, что мы нашли (там был почти целый бушель).

— Дай-ка мне лоденник, — сказала она, поставив мешок на землю. Я протянул ей камень.

— Ты ищи веревку. А я пойду поищу тебе подарочек.

И вприпрыжку унеслась прочь. Черные волосы развевались у нее за спиной.

Я торопливо обшарил дом, стараясь дышать пореже. Я нашел топор, битую посуду, бочонок червивой муки, заплесневелый соломенный тюфяк, клубок шпагата — но не веревки.

Денна радостно вскрикнула где-то в лесу, подбежала ко мне и сунула мне в руку черную чешуйку. Чешуйка нагрелась на солнце, была покрупней, чем чешуйка Денны, и скорее овальная, чем каплевидная.

— Покорно благодарю, сударыня!

Она присела в очаровательном реверансе и улыбнулась.

— А веревка?

Я показал ей клубок грубого шпагата:

— Вот, это все, что я отыскал. Увы.

Денна нахмурилась, но тут же пожала плечами:

— Ну и ладно! Теперь твоя очередь придумывать. Ты владеешь каким-нибудь странным и удивительным университетским волшебством? Какой-нибудь темной силой, которую лучше бы оставить в покое?

Я повертел чешуйку в руках, поразмыслил. Воск у меня есть, а эта чешуйка создаст связь не хуже волос. Я могу изготовить подобие дракка, ну и что дальше? Существу, которое способно нежиться на ложе из раскаленных углей, огонь особого вреда не причинит.

Однако с куколкой можно сделать много чего пострашнее. Много такого, о чем порядочному арканисту даже думать не следует. Укол булавкой, удар ножом заставит человека истечь кровью, даже если он за много миль от тебя. Настоящее наведение порчи.

Я смотрел на чешуйку у себя на ладони и размышлял. Чешуйка была почти сплошь железная, в середине толще моей ладони. Даже если у меня будет куколка и жаркий костер, откуда можно брать энергию, далеко не факт, что я сумею ее пробить, чтобы ранить эту тварь.

А что самое неприятное — если я попытаюсь это сделать, я даже не узнаю, сработало оно или нет. Мысль о том, что мне придется сидеть сиднем у костра и тыкать булавками в восковую куклу, а одурманенный наркотиком дракк в это время будет кататься по пылающим развалинам хутора какой-нибудь ни в чем не повинной семьи, была для меня невыносима.

— Нет, — сказал я. — Что-то никакого волшебства в голову не приходит.

— Можно пойти и сказать констеблю, пусть отрядит дюжину лучников, чтобы пристрелить одурманенную наркотиками драконокурицу с дом величиной.

И тут меня осенило.

— Яд! — сказал я. — Придется его отравить.

— У тебя при себе есть пара литров мышьяка? — скептически поинтересовалась она. — А этого хватит на такую махину?

— Не мышьяка. — Я потыкал ногой клеенчатый мешок.

Она посмотрела на мешок и приуныла:

— Ой… А как же моя лошадка?

— Наверное, придется тебе обойтись без лошадки, — сказал я. — Но на полуарфу все равно останется. На самом деле, могу поспорить, что за тушу дракка можно будет выручить еще больше денег. Одна чешуя чего стоит! А университетские натуралисты будут только рады…

— Да ладно, меня-то зачем уговаривать, — сказала Денна. — Я же понимаю, надо так надо. — Она посмотрела на меня и широко улыбнулась.

— А кроме того, мы станем героями и убьем дракона! А драконьи сокровища — это так, приятное дополнение.

Я расхохотался.

— Ну, тогда решено, — сказал я. — Думаю, нам стоит пойти обратно на холм с серовиками и развести там костер, чтобы его приманить.

— Зачем? — озадаченно спросила Денна. — Мы же знаем, что он вернется сюда. Почему бы не остаться тут и не подождать?

Я покачал головой:

— Посмотри, сколько деннеров тут осталось.

Она огляделась:

— Он что, все сожрал?

Я кивнул.

— Если мы убьем его нынче вечером, то сможем переночевать в Требоне. Мне надоело спать под открытым небом. Хочу ванну, горячий ужин и кровать настоящую.

— Ты опять врешь, — жизнерадостно сказала Денна. — У тебя уже лучше получается, но я тебя все равно вижу насквозь, как мелкий ручеек. — Она ткнула меня пальцем в грудь. — А ну, говори правду!

— Я хочу вернуться с тобой в Требон, — сказал я. — Просто на всякий случай, вдруг ты съела слишком много смолы. Ни на кого из тамошних докторов я бы полагаться не стал, но у них, скорее всего, есть лекарства, которые я мог бы использовать. Просто на всякий случай.

— Ах ты мой герой! — улыбнулась Денна. — Ты такой милый! Но я себя чувствую отлично.

Я сильно щелкнул ее по уху.

Она возмущенно вскинула руку к голове:

— Ой!.. Ой… — Вид у нее сделался растерянный.

— Совсем не больно, да?

— Не больно…

— Вот тебе и правда, — серьезно сказал я. — Я думаю, что с тобой все будет в порядке, но я в этом не уверен. Я не знаю, много ли этой дряни осталось у тебя в организме. Через час станет понятнее, но, если вдруг что-то пойдет не так, я предпочту быть на час ближе к Требону. Не придется так далеко тебя тащить.

Я посмотрел на нее в упор:

— Я не играю жизнями людей, которые мне небезразличны.

Слушая меня, Денна посуровела. И тут же снова расплылась в улыбке.

— Мне нравятся твои мужество и отвага! — сказала она. — Скажи еще что-нибудь в этом духе.

Глава 79

Уболтать девушку

На то чтобы вернуться на холм с серовиками, у нас ушло почти два часа. Мы могли бы дойти быстрее, но маниакальное возбуждение Денны все усиливалось, и ее избыток энергии больше мешал, чем помогал. Она то и дело отвлекалась и уносилась прочь куда глаза глядят, стоило ей заметить что-нибудь интересное.

Мы перешли тот же ручеек, что и раньше, и, несмотря на то что он был глубиной чуть выше щиколотки, Денна настояла на том, чтобы искупаться. Я слегка помылся, потом скромно удалился прочь и на расстоянии слушал, как она напевает довольно ядреные песенки. Кроме того, несколько раз Денна довольно прозрачно намекала, что не худо бы мне было присоединиться к ней и купаться вместе.

Само собой разумеется, что я старался держаться подальше. Для людей, которые готовы воспользоваться тем, что женщина собой не владеет, существует немало имен, и ни одно из этих имен я носить не согласен.

Когда мы поднялись на вершину с серовиками, я воспользовался избыточной энергией Денны и отправил ее собирать дрова, а сам занялся тем, что стал раскладывать костер, еще больше прежнего. Чем больше будет костер, тем быстрее он привлечет дракка.

Я сел рядом с клеенчатым мешком и развязал его. Смола издавала землистый запах, словно сладковатый, продымленный перегной.

Денна вернулась на вершину холма и бросила на землю охапку дров.

— И какую ее часть ты используешь? — спросила она.

— Еще не знаю, надо рассчитать, — сказал я. — Сейчас прикину…

— Да отдай ему все, и дело с концом, — сказала Денна. — Лучше переборщить, чем потом пожалеть.

Я покачал головой:

— Так далеко заходить ни к чему. Зачем впустую тратить ценное вещество? Из этой смолы, при правильной перегонке, получается сильное обезболивающее. Это лекарство пригодится людям…

— А деньги пригодятся тебе, — закончила Денна.

— Что да, то да, — согласился я. — Но, честно говоря, я думал скорее о твоей арфе. Ты же осталась без лиры из-за этого пожара. А я-то знаю, каково это — лишиться инструмента.

— Ты когда-нибудь слышал сказку про мальчика с золотыми стрелами? — спросила Денна. — В детстве она меня ужасно бесила. Это же как надо ненавидеть того, кого хочешь убить, чтобы стрелять в него золотой стрелой! Почему бы не пойти домой, оставив золото себе?

— Да, теперь эта сказка предстала передо мной в новом свете! — сказал я, глядя на мешок. За такое количество деннеровой смолы любой аптекарь должен был дать талантов пятьдесят, не меньше. А то и сто, смотря по степени очистки.

Денна пожала плечами и снова ушла в лес за дровами, а я принялся за сложные расчеты: сколько деннера потребуется, чтобы отравить ящерицу весом в пять тонн.

Это был кошмар эмпирической оценки, осложненный тем, что никакие точные данные мне были не доступны. Начал я с комочка величиной с крайнюю фалангу моего мизинца — по моим прикидкам, примерно столько проглотила Денна. Однако Денну я буквально напичкал углем, который наверняка впитал в себя половину проглоченного. Получился комок черной смолы чуть побольше горошины.

Однако этого количества хватит только на то, чтобы заставить человеческую девушку впасть в эйфорию и ощутить прилив сил. А мне надо было убить дракка. Поэтому я утроил дозу, а потом утроил ее еще раз, для верности. Получился комок величиной с крупную, спелую виноградину.

Я прикинул, что дракк весит тонн пять, около восьмисот стоунов. Я прикинул, что Денна весит стоунов восемь-девять — пусть будет восемь, для верности. Это означало, что для того, чтобы убить дракка, мне нужна доза в сто раз больше этой виноградины. Я скатал десять шариков размером с виноградину и слепил их вместе. Получился шарик размером с абрикос. Я скатал еще девять таких абрикосин и положил их в деревянное ведро, которое мы захватили с деннеровой плантации.

Денна бросила еще одну охапку дров и заглянула в ведро.

— И все? — спросила она. — Как-то совсем мало.

Она была права. По сравнению с громадной тушей дракка доза выглядела крохотной. Я объяснил, как рассчитал, сколько потребуется. Денна кивнула.

— Да, пожалуй, все правильно. Но ты не забывай, что он полмесяца жрал деревья. У него небось уже привыкание развилось…

Я кивнул и добавил в ведро еще пять шариков размером с абрикос.

— И еще он может оказаться крепче, чем ты думаешь. Вдруг на ящериц смола действует как-то иначе?

Я снова кивнул и добавил в ведро еще пять шариков. А потом, поразмыслив, еще один.

— Так в общей сложности выходит двадцать один, — объяснил я. — Счастливое число. Три семерки…

— Ну да, иметь удачу на своей стороне нам не помешает, — согласилась Денна.

— И нам нужно, чтобы он сдох побыстрее, — сказал я. — И для дракка так гуманнее, и для нас безопаснее.

Денна посмотрела на меня:

— Ну так что, удвоим дозу?

Я кивнул, и она снова ушла в лес, а я скатал еще двадцать один шарик и бросил их в ведро. Она вернулась с новой охапкой дров, как раз когда я заканчивал лепить последний.

Я умял смолу на дне ведра.

— Ну вот, этого наверняка больше чем достаточно, — сказал я. — Такого количества офалума хватило бы, чтобы дважды убить все население Требона!

Мы с Денной заглянули в ведро. Там была примерно треть всей смолы, что мы нашли. Того, что осталось в клеенчатом мешке, должно было хватить на то, чтобы купить Денне полуарфу, рассчитаться с Деви и потом еще прожить несколько месяцев, ни в чем себе не отказывая. Я подумал, что надо будет купить новую одежду, комплект новых струн для лютни, бутылку авеннийского фруктового вина…

Я подумал о дракке, который сметает деревья, словно снопы, и играючи разносит их в щепки своим весом.

— А давай еще удвоим, — сказала Денна, отвечая моим собственным мыслям, — просто для верности!

И я еще раз удвоил дозу, скатав еще сорок два шарика из смолы, пока Денна таскала дрова, охапку за охапкой.

Я развел костер как раз к тому времени, как пошел дождь. Мы сложили костер побольше в надежде, что яркое пламя быстрее привлечет дракка. Я хотел как можно быстрее доставить Денну в Требон, туда, где относительно безопасно.

Напоследок я соорудил корявую приставную лестницу, воспользовавшись топором и найденным шпагатом. Лестница выглядела уродливо, но в дело годилась. Я приставил ее к каменной арке. На этот раз нам с Денной будет куда проще забраться в убежище.

Наш ужин был куда скромнее, чем накануне вечером. Мы воздали должное остаткам моих лепешек, уже зачерствевших, вяленому мясу и последним картофелинам, испеченным в углях.

За ужином я рассказал Денне всю историю про пожар в фактной. Отчасти потому, что я был юн, я был парнем, и мне отчаянно хотелось произвести на нее впечатление, но, помимо этого, мне хотелось дать ей понять, что я тогда не явился обедать вследствие обстоятельств, которые никак от меня не зависели. Слушала Денна идеально: она была очень внимательна и ахала во всех нужных местах.

Я уже не тревожился, что ей грозит передозировка. После того как Денна натаскала небольшую гору дров, ее маниакальное возбуждение начало спадать, и теперь она пребывала в довольстве и полусонной летаргии. Однако я знал, что после того как действие наркотика минует, она сделается слабой и изможденной. И я хотел отвести ее в Требон и уложить в кровать, чтобы она могла прийти в себя.

После того как мы поели, я подошел к Денне, которая сидела, привалившись спиной к одному из серовиков. Я закатал рукава и торжественно объявил:

— Ну ладно, а теперь мне требуется тебя осмотреть.

Денна лениво улыбнулась мне. Глаза у нее были полузакрыты.

— Умеешь же ты девушек убалтывать!

Я пощупал пульс в ямке на тонкой шее. Пульс был редкий, но ровный. Когда я до нее дотронулся, она слегка отдернулась:

— Щекотно!

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Устала я… — ответила она. Голос у нее сделался слегка невнятным. — Мне хорошо, только я устала, и холодно немножко…

Не то чтобы я этого не ожидал, но все равно слегка удивился: мы же сидели всего в нескольких футах от пылающего костра. Я вытащил из сумки запасное одеяло и протянул ей. Денна закуталась в него.

Я наклонился ближе, чтобы заглянуть ей в глаза. Зрачки по-прежнему были расширены и замедленно реагировали на свет, но не больше, чем раньше.

Денна подняла руку и положила ладонь мне на щеку.

— Какое у тебя лицо чудесное! — сказала она, сонно глядя на меня. — Просто идеальная кухня.

Я с трудом сдержал улыбку. Это был бред. Теперь он будет накатывать на нее приступами, пока, наконец, глубокое изнеможение не заставит ее погрузиться в забытье. Если в тарбеанском переулке видишь человека, который бормочет какую-то ерунду, скорее всего, это не настоящий сумасшедший, а просто сладкоед, одурманенный деннером.

— Кухня?

— Да-да, — сказала она. — Все одно к одному, и сахарница на своем месте.

— А как тебе дышится? — спросил я.

— Нормально! — как ни в чем не бывало ответила она. — Тяжело, но нормально.

Когда я это услышал, сердце у меня заколотилось:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, мне немножко трудно дышать, — сказала она. — Грудь временами сдавливает, и я как будто сквозь кекс дышу. — Она рассмеялась. — Я сказала «кекс», да? Я имела в виду патоку! Будто сквозь кекс с патокой.

Я с трудом удержался, чтобы не рявкнуть на нее. Просил же ее мне сказать, если вдруг у нее начнутся проблемы с дыханием!

— А сейчас тебе трудно дышать?

Она равнодушно пожала плечами.

— Мне надо послушать, как ты дышишь, — сказал я. — Но у меня с собой нет никаких инструментов. Не могла бы ты немного расстегнуть рубашку, мне надо прижаться ухом к твоей груди.

Денна закатила глаза и расстегнулась — куда больше, чем требовалось.

— Вот это что-то новенькое, — насмешливо сказала она, на миг сделавшись похожей на себя обычную. — Так ко мне еще ни разу не подъезжали!

Я наклонился и прижался ухом к ее грудине.

— Ну, как там бьется мое сердце? — спросила она.

— Медленно, но сильно, — сказал я. — Хорошее сердце.

— Оно тебе ничего не говорит?

— Ничего такого, что я мог бы расслышать, — сказал я.

— А ты прислушайся получше.

— Сделай несколько глубоких вдохов-выдохов и помолчи, — сказал я. — Мне нужно послушать, как ты дышишь.

Я прислушался. Она сделала вдох, и я почувствовал, как одна из ее грудок прижалась к моей руке. Она сделала выдох, и я ощутил затылком ее теплое дыхание. Я весь покрылся мурашками.

Я представил себе неодобрительный взгляд Арвила, закрыл глаза и постарался сосредоточиться на том, что я делаю. Вдох-выдох… Это было все равно что прислушиваться к шуму ветра в кронах деревьев. Вдох-выдох… Я слышал слабое похрустывание — как шелест сминаемой бумаги, как слабый вздох. Но ни влажности, ни бульканья в легких не было.

— У тебя волосы так приятно пахнут… — сказала она.

Я выпрямился.

— С тобой все в порядке, — сказал я. — Непременно дай мне знать, если вдруг тебе станет хуже или что-то будет не так.

Она дружески кивнула и сонно улыбнулась.

Раздраженный тем, что дракк все никак не спешит явиться на свет костра, я подбросил дров в огонь. Я посмотрел на северные утесы, но в сумерках ничего видно не было, кроме очертаний деревьев и скал.

Денна вдруг рассмеялась.

— Я что, действительно назвала твое лицо сахарницей или как-то так? — спросила она, уставившись на меня. — А сейчас я, вообще, разумно разговариваю или нет?

— Это просто легкий бред, — успокоил я ее. — Это будет накатывать приступами, пока ты не уснешь.

— Ой, надеюсь, тебе от этого так же смешно, как и мне! — сказала она, плотнее закутываясь в одеяло. — Это похоже на ватный сон, только не такой теплый.

Я поднялся по лестнице на вершину серовика, где мы сложили свои пожитки. Взял из клеенчатого мешка пригоршню деннеровой смолы, спустился с нею вниз и бросил ее на край кострища. Смола затлела, от нее повалил едкий дым, и ветер понес его на северо-запад, в сторону невидимых утесов. Авось дракк почует и прибежит.

— Я переболела воспалением легких, когда еще совсем маленькая была, — сказала Денна без особого выражения. — Вот почему у меня легкие так себе. Иногда я вообще дышать не могу, это просто ужасно.

Денна продолжала, прикрыв глаза, как будто разговаривала сама с собой:

— Я на две минуты перестала дышать и умерла. Иногда я думаю: наверное, все это какая-то ошибка, а на самом деле я должна была умереть. Но, если это не ошибка, значит, я здесь не просто так. Но, если на то и есть причина, я не знаю, зачем я здесь.

Было вполне вероятно, что Денна даже не сознает, что говорит вслух. Было еще более вероятно, что большая часть ее мозга уже спит, и наутро она вообще не вспомнит ни о чем из того, что сейчас происходит. Поскольку я не знал, как себя вести, я просто кивнул.

— Это было первое, что ты мне сказал: «Я думал о том, зачем ты здесь». Мои семь слов. Я и сама так долго об этом думала!

Солнце, уже и так скрывшееся за облаками, наконец село за западные горы. Земля погрузилась во тьму, и вершина нашего холма сделалась похожа на островок в океане ночи.

Денна принялась клевать носом. Голова у нее мало-помалу опускалась на грудь, потом снова вскидывалась. Я подошел и подал ей руку.

— Пошли, скоро сюда дракк явится. Надо забраться на камни.

Она кивнула и поднялась на ноги, по-прежнему кутаясь в одеяла. Я проводил ее к лестнице, и она медленно, спотыкаясь, полезла наверх.

На камне, вдали от костра, казалось очень холодно. От ветра легкий ночной холодок становился еще холоднее. Я постелил одно одеяло на камне, и она села на него, кутаясь во второе. Холод, видимо, несколько пробудил Денну, и она, дрожа, капризно огляделась по сторонам:

— Гадкая курица! Ну иди уже, кушать подано! Мне же холодно!

— Я-то надеялся, что к этому времени уже уложу тебя в теплую постельку в Требоне, — сознался я. — Вот тебе и мой блестящий план…

— Ты всегда знаешь, что делаешь, — невнятно пробормотала она. — Ты такой важный, ты так смотришь своими зелеными глазами, как будто я действительно что-то значу. Это ничего, что у тебя есть дела поважнее. Я хоть иногда с тобой вижусь, и то хорошо. Иногда, время от времени. Все равно я счастлива, что встречаюсь с тобой хоть ненадолго, я знаю.

Я покладисто кивал, осматривая склоны в поисках дракка. Мы еще немного посидели, глядя в темноту. Денна поклевала носом, потом вдруг вскинулась и села прямо, сдерживая очередной приступ дрожи:

— Ты обо мне не думаешь, я знаю…

Она умолкла.

Человеку в бреду лучше поддакивать, иначе он может сделаться буен.

— Я все время о тебе думаю, Денна, — сказал я.

— Не надо со мной так снисходительно! — сердито сказала она, и тут же ее тон снова смягчился. — Ты не думаешь обо мне так. Это ничего. Но, если тебе тоже холодно, ты можешь сесть рядом и обнять меня. Ну, чуть-чуть.

С сердцем, колотящимся во рту, я подвинулся ближе, сел у нее за спиной и обвил ее руками.

— Вот хорошо! — сказала она и расслабилась. — У меня такое чувство, как будто мне всегда было холодно.

Мы сидели, глядя на север. Она прислонилась ко мне, ей было хорошо в моих объятиях. Я старался дышать неглубоко, чтобы не потревожить ее.

Денна слегка пошевелилась, пробормотала:

— Ты такой вежливый. Никогда не давишь…

Она снова умолкла, и сильнее привалилась к моей груди. Потом встрепенулась:

— А знаешь, ты мог бы давить посильнее. Ну, чуть-чуть.

Я сидел в темноте, обнимая ее спящее тело. Она была мягкая и теплая, неописуемо драгоценная. Я еще никогда прежде не обнимал женщину. У меня быстро заболела спина, оттого что мне приходилось поддерживать ее вес да еще и свой собственный. Нога у меня онемела. Ее волосы щекотали мне нос. И все равно я не двигался, боясь разрушить все это, чудеснейший момент в моей жизни.

Денна пошевелилась во сне, заскользила куда-то вбок и рывком очнулась.

— Ляг, — сказала она. Ее голос снова звучал отчетливо. Она повозилась с одеялом и вытащила его, так чтобы оно больше не разделяло нас. — Иди сюда. Тебе небось тоже холодно. Неприятностей у тебя из-за этого не будет, ты же не священник. Нам будет хорошо. Хоть чуть-чуть хорошо, когда так холодно…

Я обнял ее, и она накрыла одеялом нас обоих.

Мы лежали на боку, точно ложки в ящике. Моя рука очутилась у нее под головой вместо подушки. Она уютно свернулась вдоль моего тела, так естественно и непринужденно, словно нарочно за этим и была создана.

Лежа с ней рядом, я понял, что прежде ошибался: вот он, чудеснейший момент в моей жизни!

Денна пошевелилась во сне.

— Я знаю, что ты это не всерьез сказал, — отчетливо произнесла она.

— Что именно? — тихо спросил я. Голос у нее звучал иначе, не сонно и не устало. Может, она разговаривает во сне?

— Ну, тогда. Ты сказал, что стукнешь меня по голове и затолкаешь угли мне в глотку. Ты же меня никогда не ударишь, — она слегка повернула голову. — Не ударишь же, верно? Даже ради моего блага?

Меня пробрало холодом:

— Ты что имеешь в виду?

Денна долго не отвечала, я уже начал думать, что она уснула, но тут она заговорила снова:

— Я же тебе не все рассказала. Я знаю, что Ясень не погиб на хуторе. Когда я направлялась в сторону пожара, он встретил меня. Он вернулся и сказал, что там все мертвы. Он сказал, что, если я окажусь единственной, кто выжил, люди могут начать меня подозревать…

Я ощутил, как во мне поднимается сильный, черный гнев. Я знал, что будет дальше, но не останавливал ее. Я не хотел об этом слышать, но понимал, что ей нужно кому-нибудь рассказать.

— Он не стал делать этого вдруг, неожиданно, — сказала она. — Он убедился, что я действительно этого хочу. Я понимала, что, если сделаю это с собой сама, это будет выглядеть неубедительно. Он убедился, что я действительно хочу, чтобы он это сделал. Он заставил меня просить, чтобы он меня ударил. Просто чтобы убедиться. И он был прав, — говоря все это, она ни разу не шелохнулась. — Они и так подумали, что я имею к этому какое-то отношение. Если бы он этого не сделал, я бы, наверное, сейчас сидела за решеткой. Меня бы повесили.

В животе у меня сделалось мерзко и кисло.

— Денна, — сказал я, — мужчина, который мог сделать такое с тобой… не трать на него время! Ни единой секунды! Дело не в том, что это только полкаравая. Он же гнилой насквозь. Ты заслуживаешь лучшего!

— А кто знает, чего я заслуживаю? — сказала она. — Это же не лучший мой каравай. Просто единственный. Либо он, либо голодной сиди.

— У тебя же есть выбор!.. — сказал я и тут же запнулся, вспомнив свой разговор с Деохом. — Ну, ты же… ты ведь…

— У меня есть ты, — сонно сказала она. По голосу было слышно, что она улыбается — теплой сонной улыбкой, словно ребенок, уложенный в кроватку. — Ты будешь моим темноглазым Прекрасным Принцем, будешь защищать меня от свиней? Будешь мне петь? Уведешь меня туда, где высокие деревья…

Она не договорила и умолкла.

— Да, буду, — ответил я. Но, судя по тому, как тяжело Денна навалилась мне на руку, она наконец заснула.

Глава 80

Холодное железо

Я лежал без сна, чувствуя на руке легкое дыхание Денны. Я бы не смог уснуть, даже если бы хотел. Ее близость переполняла меня трескучей энергией, глубинным теплом, мягким, вибрирующим гудением. Я лежал без сна и смаковал это ощущение. Каждое мгновение было драгоценно, как самоцвет.

Потом вдалеке послышался треск ломающегося сука. И снова треск… Еще недавно мне больше всего на свете хотелось, чтобы дракк поскорее явился к нашему костру. Теперь я отдал бы правую руку за то, чтобы он еще пять минут порезвился где-нибудь в другом месте.

Однако же дракк явился. Я осторожно завозился, отодвигаясь от Денны. Она почти не пошевелилась во сне.

— Денна! — я встряхнул ее, сперва осторожно, потом посильнее. Ничего. Что ж, неудивительно. Мало кто спит крепче сладкоеда.

Я укрыл ее одеялом, с одной стороны подложил свою котомку, с другой — клеенчатый мешок, вроде ограничителей на книжной полке. Если она вдруг повернется во сне, то упрется в них, и они не дадут ей скатиться на край каменной плиты.

Я передвинулся на другой край плиты и посмотрел на север. Над головой по-прежнему густо клубились тучи, так что за пределами круга света от костра ничего видно не было.

Я осторожно, на ощупь, отыскал шпагат, протянутый мной через серовик. Другой конец шпагата был привязан к веревочной ручке деревянного ведра, которое стояло внизу, на полпути между огнем и серовиками. Больше всего я боялся, что дракк ненароком затопчет ведро прежде, чем разнюхает его. Я рассчитывал в таком случае вытянуть ведро наверх, а потом снова сбросить его вниз. Денна хохотала над этим планом: она говорила, что я собираюсь ловить курицу на удочку.

Дракк поднимался на вершину холма, шумно ломясь сквозь подлесок. Он остановился на краю круга света. Его темные глаза горели красным, красным отливала чешуя. Ящер издал низкое уханье и принялся кружить вокруг костра, медленно качая головой взад-вперед. Он выдохнул широкий язык пламени — я начинал понимать, что это нечто вроде приветствия либо вызова.

Ящер устремился к нашему костру. Невзирая на то что я уже довольно много наблюдал за ним, я все равно был поражен тем, как быстро способна двигаться эта махина. Он остановился у самого костра, вновь шумно принюхался и направился к ведру.

Несмотря на то что ведро было из прочного дерева и рассчитано было как минимум на пару галлонов, рядом с массивной башкой дракка оно выглядело крохотным, словно чайная чашечка. Ящер принюхался еще раз, ткнул ведро носом и опрокинул его.

Ведро покатилось по земле, описывая полукруг, но я плотно утрамбовал липкую смолу внутри. Дракк сделал еще шаг, фыркнул и забрал ведро в пасть целиком.

Я испытал такое облегчение, что чуть не забыл отпустить шпагат. Его выдернуло у меня из рук, когда дракк принялся жевать ведро, дробя его массивными челюстями. Потом он задергал головой вверх-вниз, проталкивая липкую массу себе в глотку.

Я шумно выдохнул и сел, наблюдая за тем, как дракк кружил возле костра. Он выплюнул столб синего пламени, потом еще один, развернулся и принялся кататься по костру, извиваясь всем телом и вдавливая угли в землю.

Раздавив костер в лепешку, дракк стал вести себя точно так же, как в прошлый раз. Он пустился разыскивать разлетевшиеся головни, катался на них, пока они не гасли, потом сжирал дерево. Я буквально представлял себе, как каждая проглоченная палка, каждый сук заталкивают деннеровую смолу все глубже ему в брюхо, перемешивают, дробят ее, заставляя растворяться все быстрее.

Пока я наблюдал, как он кружит вокруг кострища, миновало четверть часа. Я надеялся, что действие смолы уже должно начать сказываться. По моим расчетам, он съел вшестеро больше смертельной дозы. Теперь начальные стадии эйфории и маниакального возбуждения должны стремительно смениться бредом, параличом, комой и смертью. По всем моим расчетам, выходило, что все будет кончено в течение часа, а если повезет, то и быстрее.

Глядя, как ящер деловито затаптывает разлетевшиеся уголья, я испытал укол сожаления. Это было великолепное животное. Губить его мне не хотелось еще сильнее, чем тратить на это офалум стоимостью в добрых шестьдесят талантов. Однако же если предоставить событиям идти своим чередом, ясно, что будет дальше. Мне не хотелось, чтобы у меня на совести были жизни невинных людей.

Вскоре ящер прекратил жрать. Он просто катался по раскиданным головням, гася пламя. Он двигался все энергичнее — знак того, что деннер начинает действовать. Он начал ворчать, низко и раскатисто. «Гырр! Гырр!» Вспышка синего пламени. Снова катается. «Гырр!» И снова катается.

Наконец не осталось ничего, кроме ложа из мерцающих углей. Дракк, как и в прошлый раз, устроился поверх них и лег. На вершине холма сделалось совсем темно.

Он немного полежал тихо. Потом заворчал снова. «Гырр! Гырр!» Вспышка пламени. Он все глубже вдавливался брюхом в уголья, как будто ему не лежалось на месте. Если это и есть приступ маниакального возбуждения, как-то медленно он наступает… Мне это не понравилось. Я-то надеялся, что он должен быть уже на полпути к бреду. Неужели я недорассчитал дозу?

По мере того как мои глаза привыкали к темноте, я осознал, что где-то есть еще один источник света. Сперва я подумал было, что это облака разошлись и луна выглянула из-за горизонта. Но потом я оторвал взгляд от дракка, оглянулся назад и понял, в чем дело.

На юго-западе, в каких-то двух милях от нас, сиял огнями Требон. Не просто тусклыми свечками из окон — повсюду вспыхивали высокие костры. Я поначалу подумал было, будто город горит.

Потом сообразил, в чем дело: праздник урожая! В центре городка пылал огромный костер, а перед домами, где хозяева угощали сидром усталых работников — костры поменьше. Все пьют и швыряют в костры своих шатунов. Чучела, сделанные из пшеничных снопов, из ячменной соломы, из сена, из мякины. Чучела, которые нарочно устроены так, чтобы вспыхивать стремительно и ярко, в ритуале, который призван отмечать конец года и отваживать демонов.

Я услышал, как позади меня снова рыкнул дракк. Я посмотрел на него. Он, как и я прежде, смотрел в другую сторону от Требона, на темные скалы на севере.

Я человек не религиозный, но признаюсь честно: тут я принялся молиться. Я от всей души молился Тейлу и всем ангелам его, прося о том, чтобы дракк сдох — просто взял и тихо уснул, и так умер, не обернувшись и не увидев городских огней.

Несколько долгих минут я провел в ожидании. Поначалу я думал, что дракк заснул, но, когда я стал видеть отчетливее, мне сделалось видно, что он водит головой: взад-вперед, взад-вперед. И, по мере того как мои глаза все больше привыкали к темноте, огни Требона, казалось, разгорались все ярче. Миновало полчаса с тех пор, как дракк сожрал смолу. Отчего он до сих пор жив?

Я хотел было сбросить вниз остатки смолы, но не решился. Если дракк обернется в мою сторону, он развернется к югу, на город. И даже если сбросить мешок со смолой так, чтобы он упал прямо напротив его морды, все равно ящер может развернуться, чтобы улечься поудобнее. Может быть, если…

И тут дракк взревел, низко и зычно, как и прежде. Его наверняка было слышно в Требоне. Я не удивился бы, узнав, что его было слышно даже в Имре. Я бросил взгляд на Денну. Она пошевелилась во сне, но не проснулась.

Дракк вскочил с ложа из углей: ни дать ни взять — игривый щеночек. Уголья местами все еще мерцали, давая достаточно света, чтобы я мог видеть, как огромная зверюга принялась кататься, кувыркаться, щелкать зубами. Вот он развернулся…

— Нет! — воскликнул я. — Нет, нет, нет…

Он посмотрел в сторону Требона. Я видел, как мечущееся пламя городских костров отражается в его глазищах. Он выдохнул по высокой дуге еще один язык синего пламени. Все тот же жест, что и прежде: то ли приветствие, то ли вызов.

И сломя голову бросился бежать вниз с холма. Я слышал, как он ломится через лес, снося деревья. Снова раздался рев.

Я включил свою симпатическую лампу, бросился к Денне и грубо принялся ее трясти.

— Денна! Денна! Проснись! Надо встать!

Она еле шевельнулась.

Я приподнял ее веко, проверил зрачок. Зрачок утратил свою прежнюю медлительность и реагировал на свет мгновенно. Это означало, что деннеровая смола наконец-то вывелась из организма. А это обычное переутомление, только и всего. Я приподнял оба века — просто затем, чтобы удостовериться, — и снова поднес лампу к глазам.

Да. Зрачки были в порядке. Денна была в порядке. И, словно затем, чтобы подтвердить мой вывод, Денна гневно насупилась и резко отвернулась от света, бормоча что-то неразборчивое и крайне неженственное. Всего я не разобрал, но слова «засранец» и «отвали» там звучали неоднократно.

Я подхватил ее на руки вместе с обоими одеялами и осторожно спустился вниз, на землю. Я усадил ее, прислонив к серовику. Пока я ее ворочал, она, похоже, слегка очнулась.

— Денна!

— Чё случлсь? — пробормотала она, еле ворочая со сна языком. Ее глаза еле двигались под веками.

— Денна! Дракк направляется в Требон! Мне надо…

Я остановился. Отчасти потому, что она, очевидно, снова провалилась в сон, но еще и потому, что я не был уверен, что же именно мне надо делать.

Что-то делать было надо. В обычное время дракк не стал бы соваться в город, но сейчас, когда он одурманен наркотиком и на пике маниакального возбуждения, я понятия не имел, как подействуют на него праздничные костры. Если он разнесет весь город, это будет моя вина. Надо что-то делать!

Я взлетел на вершину арки, схватил котомку и мешок и спустился вниз. Вывернул котомку на землю. Схватил арбалетные болты, завернул их в свою рваную рубаху и запихал обратно в котомку. Бросил туда же увесистую железную чешуйку, потом сунул бутылку с брендом в клеенчатый мешок, чтоб не разбилась, и все это тоже спрятал в котомку.

Во рту у меня пересохло, так что я поспешно глотнул воды из меха, снова заткнул его и оставил Денне. Она будет ужасно хотеть пить, когда проснется.

Я перебросил котомку через плечо и туго привязал ее за спиной. Потом включил свою симпатическую лампу, схватил топор и бросился бегом.

Мне надо было убить дракона.

Я опрометью несся через лес. Луч симпатической лампы беспорядочно метался, освещая возникающие впереди препятствия буквально за несколько мгновений до того, как они оказывались у меня под ногами. Неудивительно, что я упал и покатился кубарем вниз под горку. Вскочив на ноги, я без труда нашел свою лампу, а топор решил бросить, в глубине души понимая, что против дракка он мне не пригодится.

Я упал еще дважды, пока добрался до дороги. На дороге я пригнулся, как спринтер, и помчался к далеким огням города. Я знал, что дракк движется быстрее меня, но надеялся, что его задержат деревья либо он собьется с пути. Если я успею добежать до города первым, можно будет их предупредить, подготовить…

Но, когда дорога вынырнула из леса, я увидел, что огни сделались ярче и беспорядочнее. Горели дома. Я слышал почти неумолкающий рев дракка, сквозь который прорывались крики и пронзительные вопли.

Вбежав в город, я перешел на неторопливую рысцу, переводя дыхание. Потом вскарабкался на крышу одного из немногих двухэтажных домов, чтобы увидеть, что же тут происходит.

Большой костер на городской площади был раскидан во все стороны. Несколько ближайших домов и лавок просели, словно гнилые бочки. Большинство из них занималось огнем. На нескольких крытых дранкой крышах плясало пламя. Если бы не прошедший с вечера дождь, город уже пылал бы весь целиком, а так горело всего несколько зданий. Но все равно, это всего лишь вопрос времени…

Дракка мне было не видно, зато я слышал громкий хруст, который он издавал, катаясь по развалинам горящего дома. Я увидел, как в небо над крышами поднялся язык синего пламени, и услышал, как ящер взревел снова. От этого звука меня прошиб пот. Кто знает, что сейчас творится в его одурманенных наркотиком мозгах?

Повсюду были люди. Одни просто стояли в растерянности, другие в панике бежали в церковь, надеясь найти убежище в высоком каменном здании или под громадным железным колесом, что висело там, суля защиту от демонов. Но двери церкви были на запоре, и людям пришлось искать убежище в другом месте. Некоторые просто выглядывали в окна, рыдая от ужаса, однако же на удивление многие сохранили голову на плечах и уже передавали по цепочке ведра от городского резервуара с водой на крыше ратуши к ближайшему горящему дому.

И тут вдруг я сообразил, что надо делать. Как будто внезапно на сцену вышел. Страх и колебания развеялись как не бывало. Все, что мне оставалось, сыграть свою роль.

Я перескочил на ближайшую крышу, пробежал по еще нескольким и наконец очутился на доме, выходящем на городскую площадь, где разлетевшиеся угли костра подпалили крышу. Я оторвал толстую, пылающую с одного края дранку и помчался на крышу ратуши.

За два дома до ратуши я поскользнулся. Я слишком поздно сообразил, что перепрыгнул на крышу трактира — а он был крыт не дранкой, а скользкой от дождя черепицей. Падая, я крепко сжимал в руке горящую дранку, не желая ее выпускать даже ради того, чтобы удержаться. Я соскользнул почти до самого карниза, прежде чем наконец остановился. Сердце у меня колотилось.

Задыхаясь, я лежа сбросил башмаки. И, привычно ощущая крышу мозолистыми ступнями, разбежался, прыгнул, пробежал, поскользнулся, прыгнул снова. И, наконец, повис на одной руке на водосточном желобе плоской шиферной крыши городской ратуши.

Не выпуская из руки горящую дранку, я поднялся по лестнице, приставленной к резервуару, беззвучно бормоча благодарности тому, кто сделал его открытым.

Пока я бежал по крышам, огонь на дранке почти затух, оставив лишь узкую тлеющую полоску вдоль края. Я бережно раздул огонь, и вскоре дранка вновь весело разгорелась. Я разломил ее пополам и бросил половинку вниз, на плоскую крышу.

Я обернулся, окинул взглядом город, примечая, где горит хуже всего. Самых серьезных пожаров было шесть — пламя ярко полыхало на фоне черного неба. Элкса Дал всегда говорил, что все огни суть один огонь, и все они — во власти симпатиста. Ну что ж, прекрасно. Все огни суть один огонь. Вот этот огонь. Вот этот кусок горящей дранки. Я пробормотал связывание и сосредоточил свой алар. Торопливо нацарапал на дереве ногтем большого пальца руну «уле», потом «док», потом «пессин». За то недолгое время, что на это ушло, вся дранка уже затлела и задымилась, обжигая мне руку.

Я зацепился носком ноги за ступеньку лестницы, наклонился в резервуар и потушил дранку в воде. На краткий миг я почувствовал рукой холодную воду, но вода стремительно нагрелась. И, хотя дранка находилась под водой, я по-прежнему видел, как вдоль ее края слабо светится тлеющая полоска.

Я вытащил свободной рукой свой карманный ножичек и приколол им дранку к деревянной стенке резервуара, чтобы моя импровизированная сигалдри оставалась в воде. Несомненно, то был самый неряшливый жаропоглотитель, какой когда-либо создавался на скорую руку.

Подтянувшись обратно на лестницу, я окинул взглядом город, погрузившийся в благословенную темноту. Огни потускнели, и в большинстве мест превратились в угрюмо тлеющие уголья. Нет, я не потушил пожары — всего лишь замедлил их, давая горожанам с ведрами время и шанс победить огонь.

Однако это было только полдела. Я спрыгнул на крышу, подобрал вторую половинку горящей дранки, которую сбросил вниз. Съехал с крыши по водосточной трубе и помчался по темной улице и через городскую площадь к тейлинской церкви.

Остановился я под огромным дубом, что стоял напротив входа в церковь, по-прежнему во всем своем осеннем убранстве. Я опустился на колени, развязал свою котомку и достал клеенчатый мешок со всей оставшейся смолой. Вылил на смолу бутылку бренда и поджег ее горящей дранкой. Смола быстро вспыхнула, от нее повалили клубы едкого, сладко пахнущего дыма.

Потом я взял дранку в зубы, подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку и полез на дерево. Это было куда легче, чем карабкаться по стене здания, и я сумел подняться достаточно высоко, чтобы перепрыгнуть на широкий каменный подоконник второго этажа церкви. Перед прыжком я отломил веточку дуба и сунул ее в карман.

Я дошел по карнизу до громадного железного колеса, привинченного к каменной стене. По колесу карабкаться было даже быстрее, чем по лестнице, хотя железные спицы под мокрыми руками оказались ужасно холодными.

Поднявшись на верх колеса, я подтянулся оттуда на плоскую верхушку самой высокой крыши в городе. Огни все еще оставались тусклыми, и вопли по большей части сменились рыданиями и приглушенным гомоном торопливых, озабоченных разговоров. Я вынул из зубов дранку и снова ее раздул, пока она не разгорелась. Потом сосредоточился, пробормотал еще одно связывание и поднес к огню дубовую веточку. Окинув взглядом город, я увидел, как мерцающие угли еще больше потускнели.

Прошло некоторое время.

И вдруг дуб перед церковью вспыхнул ослепительным пламенем. Он полыхал ярче тысячи факелов — все его листья загорелись одновременно.

При свете этой вспышки я увидел, как дракк, бывший за две улицы оттуда, поднял голову. Он взревел, выдохнул облако синего пламени и бросился бежать к огню. Впопыхах он раньше времени свернул за угол и стремглав врезался в стену какой-то лавки, пройдя ее насквозь без особого труда.

Приблизившись к дереву, он замедлил бег, то и дело выдыхая пламя. Вспыхнувшие листья быстро потухли, оставив лишь множество тлеющих угольков, так что дерево сделалось похоже на громадный потушенный канделябр.

В тусклом багровом свете дракк выглядел лишь тенью. Но мне все-таки было видно, что теперь, когда яркое пламя потускнело, зверь отвлекся. Массивная клиновидная голова заходила взад-вперед, взад-вперед. Я выругался сквозь зубы. Поближе бы…

Тут дракк фыркнул — достаточно громко, чтобы мне было слышно с высоты сотни футов. Голова резко развернулась — ящер почуял сладкий дым горящей смолы. Он принюхался, рыкнул и сделал еще шаг в сторону дымящегося мешка со смолой. Зверь не стал проявлять той осмотрительности, что в прошлый раз: он буквально накинулся на смолу, сцапав тлеющий мешок своей огромной пастью.

Я перевел дух и потряс головой, пытаясь слегка прийти в себя. Я совершил два довольно существенных симпатических действия одно за другим, и от этого теперь сделался довольно сонным и соображал туго.

Однако же, как говорится, Бог троицу любит. Я разделил свой разум надвое, а потом, не без труда, и натрое. Тут мне требовалось тройное связывание.

Пока дракк двигал челюстями, пытаясь проглотить липкую смолистую массу, я порылся в котомке, достал увесистую черную чешуйку, потом вытащил из-под плаща лоденник. Отчетливо произнес связывания и сосредоточил свой алар. Я поднял чешуйку и камень и сблизил их так, чтобы их потянуло друг к другу.

Я сосредоточился, сфокусировался…

И отпустил лоденник. Он устремился к железной чешуйке. У меня под ногами раздался грохот разлетающегося камня: огромное железное колесо выворотило из церковной стены.

Тонна кованого железа полетела вниз. Если бы кто-то наблюдал со стороны, он мог бы заметить, что колесо падало быстрее, чем под влиянием земного тяготения. Он заметил бы также, что падало оно под углом, как будто его тянуло к дракку. Как будто бы сам Тейлу направлял его на зверя своею мстительной десницей.

Но никто не видел, как все произошло на самом деле. И никакой Бог это колесо не направлял. Всего лишь я.

Глава 81

Гордыня

Посмотрев вниз, я увидел дракка, придавленного гигантским кованым колесом. Ящер лежал напротив церкви, неподвижный и темный, и, невзирая на то, что без этого было никак не обойтись, мне все-таки сделалось жаль, что я погубил бедную зверюгу.

Поначалу меня охватило незамутненное облегчение, смешанное с изнеможением. Осенний воздух был свеж и сладок, невзирая на запах дыма, шиферная крыша церкви холодила босые ступни. Весьма довольный собой, я убрал чешуйку и лоденник обратно в котомку. Перевел дух и окинул взглядом спасенный мною город.

И тут я услышал скрежет и почувствовал, как крыша подо мной зашевелилась. Весь фасад здания просел и обрушился, я зашатался — мир уходил у меня из-под ног. Я огляделся в поисках надежной крыши, куда можно было бы перепрыгнуть — ни одной крыши поблизости не было. Я принялся карабкаться назад, по крыше, рассыпающейся грудой обломков.

В отчаянии я перескочил на обугленные ветви дуба. Я ухватился за ветку, но она сломалась под моим весом. Я кубарем полетел сквозь сучья, ударился головой и провалился во тьму.

Глава 82

Вяз и ясень…

Очнулся я в постели. В комнате. В трактире. Это было единственное, что я понял. Ощущение было такое, словно меня огрели по голове церковью.

Меня помыли и перевязали. Чрезвычайно старательно перевязали. Кто-то счел необходимым залечить все мои свежие травмы, независимо от того, насколько они были серьезны. У меня была перебинтована голова, грудь, колено и одна ступня. Кто-то промыл и перевязал даже мелкие ссадины у меня на руках и рану от ножа, которую три дня назад нанесли мне Амброзовы головорезы.

Самым серьезным из всего этого казалась мне шишка на голове. Она пульсировала, гудела, и, когда я попытался приподнять голову, голова у меня закружилась. Перемещение выглядело как лекция по карательной анатомии. Я свесил ноги с кровати и поморщился: «Глубокая травма медиально-полонной мышцы правой ноги». Я сел: «Косое растяжение хряща плавающих ребер». Поднялся на ноги: «Небольшое растяжение суб… транс… черт, как же оно там называется?» Я представил себе лицо Арвила, хмурящегося на меня из-за своих круглых очков.

Мою одежду выстирали и зачинили. Я оделся, стараясь двигаться помедленнее, смакуя многочисленные занятные новости, что сообщало мне мое тело. Хорошо еще, что в комнате не было зеркала, я понимал, что выгляжу как побитый. Повязка на голове изрядно мешала, но я решил ее не снимать. Судя по тому, как я себя чувствовал, возможно, повязка была единственным, что не давало моей голове развалиться на части.

Я подошел к окну. Небо было затянуто тучами, и в сером пасмурном свете город выглядел ужасно: повсюду гарь и пепел. Лавка напротив трактира была раздавлена, будто кукольный домик под солдатским сапогом. Люди медленно разбирали завалы. Тучи были плотные, так что определить время я не мог.

Я услышал слабый сквознячок — это отворилась дверь. Я обернулся и увидел в дверях молодую женщину. Юная, милая, неприметная — одна из тех девушек, что всегда работают в трактирчиках вроде этого и зовутся обычно Нелли. Нелл. Одна из тех девушек, что проводят жизнь в вечном страхе, потому что трактирщик сердитый и несдержан на язык, да и руки распускать не стесняется. Она уставилась на меня, явно удивленная тем, что я встал с кровати.

— Никто не погиб? — спросил я.

Она покачала головой:

— Парень у Лирамов руку сломал, довольно скверно. Да еще обожгло кой-кого, и все такое…

Я почувствовал, как все тело у меня расслабилось.

— Напрасно вы встали-то, сэр. Доктор говорит, вы могли и вовсе не очнуться. Отдыхали бы вы.

— А… а родственница моя в город не вернулась? — спросил я. — Та девушка, что была на хуторе Маутенов? Она тоже здесь?

Женщина покачала головой:

— Нет, сэр, только вы.

— А сколько времени?

— Ужин пока еще не готов, сэр. Но я вам принесу чего-нибудь покушать, если хотите.

Моя котомка лежала возле кровати. Я вскинул ее на плечо — она была странно легкой теперь, когда внутри не было ничего, кроме чешуйки и лоденника. Я огляделся в поисках башмаков, потом вспомнил, что я их сбросил прошлой ночью, чтобы обеспечить себе лучшее сцепление с крышами.

Я вышел из номера. Девушка тащилась за мной. Я спустился в общий зал. За стойкой стоял все тот же мужик, все с той же кислой миной.

Я подошел к нему.

— Моя родственница, — спросил я, — она в городе?

Мужик за стойкой обратил свой кислый взгляд на дверь, из которой я вышел, откуда как раз показалась девушка.

— Бога ради, Нелл, какого черта ты позволила ему встать? Вот же ума Бог дал: меньше, чем собаке!

Значит, ее и в самом деле зовут Нелл. Я счел бы это забавным — при других обстоятельствах.

Он обернулся ко мне и улыбнулся — улыбка у него была не менее кислой.

— Господи, парень, что, болит лицо-то? Умереть можно! — Он фыркнул над собственной шуточкой.

Я зыркнул на него исподлобья:

— Я спрашивал про свою родственницу!

Он покачал головой:

— Не возвращалась она. Да туда ей и дорога, одни неприятности от нее.

— Принесите хлеба, фруктов и мяса какого-нибудь, что там у вас есть на кухне готового, — распорядился я. — И бутылку авеннийского фруктового вина. Земляничного, если есть.

Он облокотился на стойку и насмешливо вскинул бровь. Его кислая мина расплылась в покровительственной улыбочке:

— Незачем так спешить, сынок! Теперь, раз уж ты встал, с тобой захочет побеседовать констебль.

Я стиснул зубы, чтобы не брякнуть первое, что пришло на ум, и перевел дух.

— Послушайте, последние два дня у меня выдались на редкость неприятные, у меня болит голова, причем так болит, что вам ума не хватит вообразить, и вдобавок моя подруга, возможно, попала в беду. — Я воззрился на него с ледяным спокойствием. — Мне не хотелось бы доводить дело до неприятностей. Поэтому я вас прошу, вежливо прошу, принести мне то, что я сказал. — Я достал кошелек. — Будьте так любезны.

Он смотрел на меня. Его лицо мало-помалу изменялось от закипающего гнева.

— Ах ты ж, нахальный сопляк! Научись разговаривать вежливо, а не то гляди, усажу и привяжу тебя к стулу, пока констебль не придет!

Я бросил на стойку железный драб, крепко стиснув в кулаке второй такой же.

Трактирщик насупился:

— Это что такое?

Я сосредоточился и почувствовал, как в мою руку постепенно проникает холод.

— Чаевые, — сказал я. Над драбом поднялась и заклубилась тоненькая струйка дыма. — За быстрое и вежливое обслуживание!

Лак на стойке начал пузыриться и обугливаться. Вокруг драба расползалось черное кольцо. Дядька уставился на него молча и испуганно.

— А теперь принесите мне то, о чем я просил, — сказал я, глядя ему в глаза. — И еще мех с водой. Или я спалю это заведение прямо у вас над головой и попляшу среди пепла на ваших липких, обугленных костях.

Я поднялся на вершину холма с серовиками. Котомка у меня была набита. Я шел босиком, запыхался, голова у меня гудела. Денны нигде видно не было.

Торопливо обыскав вершину, я нашел все свои раскиданные пожитки там, где я их оставил. Оба одеяла. Мех был почти пуст, но, если не считать этого, все остальное было на месте. Денна, должно быть, просто отошла в кусты, повинуясь зову природы.

Я стал ждать. Я ждал куда дольше разумного. Потом я принялся звать ее: сначала вполголоса, потом все громче и громче, хотя голова у меня отзывалась на крик болью. Наконец я просто сел и остался сидеть. Я не мог думать ни о чем, кроме того, что Денна ушла одна, измученная, страдая от жажды, не понимая, где находится. Что же она подумала, а?

Потом я немного перекусил, пытаясь сообразить, что делать дальше. Подумал было откупорить вино, но понял, что это скверная идея: у меня наверняка небольшое сотрясение мозга. Поборол иррациональный страх, что Денна могла впасть в бред и уйти в лес и что мне надо идти ее искать. Я подумывал развести костер, чтобы она его увидела и вернулась…

Но нет. Я знал, что она просто ушла. Очнулась, увидела, что меня нет, и ушла прочь. Она же сама сказала, когда мы уходили из трактира в Требоне: «Я всегда ухожу оттуда, где мне не рады. Все, что нужно, я могу добыть по дороге». А вдруг она подумала, что я ее бросил?

Так или иначе, я нутром чуял, что ее здесь уже давно нет. Я собрал котомку. Потом — на всякий случай: вдруг я ошибаюсь? — написал записку с объяснениями, что произошло и что я буду в течение суток ждать ее в Требоне. Я угольком написал ее имя на одном из серовиков и начертил стрелочку в ту сторону, где оставил всю еду, которую принес с собой, бутылку воды и одно из одеял.

И ушел. Настроение у меня было не самое приятное. И мысли мои были отнюдь не добрые.

Когда я вернулся в Требон, на город спускались сумерки. Я прошелся по крышам — несколько осторожней обычного. Я не собирался полагаться на свое чувство равновесия раньше, чем через несколько дней, когда моя голова придет в порядок.

Но все равно, залезть на крышу трактира и забрать оттуда свои башмаки было невеликим подвигом. Отсюда в сумерках городок выглядел мрачно. Передний фасад церкви полностью обрушился, чуть ли не треть города была опалена огнем. Некоторые здания просто слегка обуглились, но от многих остались только пепел да головешки. Видимо, невзирая на все мои усилия, когда я потерял сознание, пожары разыгрались с новой силой.

Я посмотрел на север и увидел вершину холма с серовиками. Я надеялся увидеть мерцающий там костер, но никакого костра, разумеется, не было.

Я дошел до плоской крыши ратуши и по лестнице забрался на резервуар. Он был почти пуст. На самом дне плескалась вода в несколько футов глубиной, намного ниже моего ножа с пришпиленной к стенке обугленной щепкой. Это объясняло, почему город в таком состоянии. Когда уровень воды опустился ниже моей импровизированной сигалдри, пожары вспыхнули снова. Однако же это позволило ненадолго остановить огонь. Если бы не это, глядишь, города бы и вовсе не осталось.

В трактире множество угрюмых, перемазанных сажей людей собиралось, чтобы выпить и потолковать. Моего кисломордого приятеля нигде было не видать, но у стойки собралась группка горожан, которые что-то взбудораженно обсуждали.

Мэр с констеблем тоже были тут. Едва заметив меня, они утащили меня в отдельную комнату, потолковать.

Я держался сурово, поджав губы. После событий последних нескольких дней двум пузатым старикашкам было трудновато задавить меня авторитетом. Они это чувствовали, и им было не по себе. У меня болела голова, я был не в настроении объясняться и был вполне готов терпеть неловкое молчание. Из-за этого они говорили довольно много и, задавая свои собственные вопросы, рассказали мне почти все, что я хотел знать.

Город, к счастью, пострадал не сильно. Из-за того что был праздник урожая, пожар никого спящим не застал. Много было ушибов, спаленных волос и людей, которые надышались дымом, но, если не считать нескольких серьезных ожогов и того парня, которому перешибло руку падающим бревном, мне, похоже, досталось больше всех.

Они были абсолютно уверены, что дракк был демоном. Громадным черным демоном, изрыгавшим пламя и яд. Если кто в этом хоть чуть-чуть сомневался, после того как зверюгу пришибло собственным Тейловым железом, сомнений уже не осталось.

Все сходились также на том, что этот-то демон и был повинен в разорении хутора Маутенов. Логичный вывод, невзирая на то что он был абсолютно неверен. Пытаться убедить их в чем-либо другом было бы для меня пустой тратой времени.

Меня обнаружили без сознания на том железном колесе, что убило демона. Местный костоправ заштопал меня, как умел, и, не ведая о редкостной прочности моего черепа, выразил серьезные сомнения в том, что я вообще когда-нибудь очнусь.

Поначалу все сходились на том, что я попросту неудачливый зевака или что я каким-то образом отодрал колесо от церкви. Однако мое чудесное исцеление вкупе с тем фактом, что я прожег дыру в стойке, наконец-то заставили людей обратить внимание на то, о чем целый день твердили один парнишка и какая-то престарелая вдова: что когда старый дуб полыхнул, точно факел, они увидели человека, стоящего на крыше церкви. Пламя озаряло его снизу. И руки у него были воздеты, словно в молитве…

Когда мэру с констеблем в конце концов стало нечего говорить, чтобы заполнить тишину, они остались сидеть, тревожно поглядывая то на меня, то друг на друга.

Мне пришло в голову, что они видят перед собой отнюдь не оборванного юнца без пенни в кармане. Они-то видели раненого таинственного незнакомца, который убил демона. Я не видел причин их разубеждать. Более того, сейчас было самое время хоть отчасти воспользоваться плодами этой истории. Если они считают меня кем-то вроде героя либо святого, это удобный рычаг для давления.

— А куда вы дели труп демона? — спросил я и увидел, как они сразу успокоились. До сих пор я произнес никак не больше дюжины слов и на большую часть их осторожных вопросов отвечал только угрюмым молчанием.

— Насчет этого не тревожьтесь, сэр, — сказал констебль. — Мы уж знаем, что полагается делать.

У меня засосало под ложечкой, и я все понял прежде, чем они об этом сказали: сожгли и зарыли. Чудо природы, уникальный экземпляр, а они его сожгли и зарыли, словно мусор! Я знал, что наши натуралисты из архивов отдали бы правую руку за возможность изучить такую редкость. Я даже надеялся в глубине души, что, дав им подобную возможность, снова получу право посещать архивы…

А еще чешуя и кости. Сотни фунтов денатурированного железа — алхимисты бы за него передрались…

Мэр закивал и прочитал нараспев:

— «В десять футов яму рыть, вяз, и ясень, и рябину в эту яму положить…» — Он прокашлялся. — Хотя яму, конечно, пришлось вырыть побольше. Все работали по очереди, чтобы управиться как можно быстрее!

Он показал мне руку, гордо демонстрируя свежие волдыри.

Я зажмурился, борясь с желанием приняться швыряться чем попало и бранить их на восьми языках. Это объясняло, отчего город до сих пор в таком жалком состоянии! Все были заняты тем, чтобы сжечь и зарыть создание, стоящее, как королевская вира.

Ну ладно, тут уж ничего не поделаешь. Вряд ли моей свежеобретенной репутации хватит, чтобы меня защитить, если они поймают меня на том, что я пытаюсь его откопать…

— Та девушка, что выжила на свадьбе Маутенов, — сказал я. — Ее кто-нибудь сегодня видел?

Мэр вопросительно посмотрел на констебля.

— Насколько я слышал, нет. А вы думаете, что она имеет какое-то отношение к этому зверю?

— Чего-о?! — вопрос был настолько абсурдный, что я не сразу его понял. — Нет! Не говорите глупостей.

Я грозно зыркнул на них. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то решил, будто во всем этом замешана Денна.

— Она помогала мне в моих трудах, — сказал я, стараясь, чтобы это звучало как можно более туманно.

Мэр воззрился на констебля, потом снова посмотрел на меня.

— И что, эти ваши… труды уже окончены? — осторожно спросил он, словно опасаясь меня задеть. — Я, разумеется, не собираюсь лезть в ваши дела… но…

Он нервно облизнул губы:

— Отчего это случилось? Нам теперь ничто не угрожает?

— Нет, насколько от меня это зависит, — сказал я все так же туманно. Это звучало достаточно героически. Если уж я на этом ничего не заработаю, кроме репутации, стоит позаботиться о том, чтобы это была правильная репутация.

И тут меня осенило.

— Чтобы убедиться наверняка, что вам ничто не грозит, мне требуется еще одно. — Я подался вперед, сплетя пальцы. — Мне требуется знать, что именно Маутен откопал на Курганье.

Я увидел, как они переглянулись, явно думая: «Откуда он знает?»

Я откинулся на спинку стула, сдерживая желание ухмыльнуться, как кот, залезший на голубятню.

— Если я узнаю, что именно Маутен там нашел, я смогу принять меры, чтобы такое больше не повторилось. Я понимаю, что это тайна, но в городе наверняка должен быть кто-то, кому что-то известно. Объявите об этом во всеуслышание, и пусть любой, кто хоть что-то знает, придет ко мне.

Я плавно поднялся на ноги. Мне стоило некоторого труда не скривиться от многочисленных болей.

— Чем быстрее, тем лучше. Я уезжаю завтра вечером. У меня срочные дела на юге.

И вышел за дверь. Мой плащ довольно театрально развевался у меня за спиной. Я все-таки актер до мозга костей и знаю, как следует удалиться, когда сцена окончена.

Весь следующий день я отъедался и отлеживался в мягкой постели. Я принял ванну, обработал свои многочисленные раны и в целом наслаждался заслуженным отдыхом. Время от времени заходили люди, которые рассказывали мне то, что я и так уже знал. Маутен откопал могильные камни и нашел что-то, что было зарыто в могиле. Но что именно? Что-то. Кроме этого, никто ничего не знал.

Я сидел возле кровати, раздумывая, не взяться ли мне за песню о дракке, когда в дверь робко постучались — так робко, что я чудом расслышал.

— Войдите!

Дверь чуть-чуть приоткрылась, потом отворилась пошире. Девочка лет тринадцати, нервно озираясь, прошмыгнула в комнату и аккуратно затворила за собой дверь. У нее были вьющиеся темно-русые волосы и бледное личико с двумя яркими пятнами на скулах. Глаза у нее были темные и запавшие, как будто она ревела или не выспалась или и то, и другое вместе.

— Вы же хотели знать, что откопал Маутен, да? — она взглянула на меня и тут же отвернулась.

— Тебя как звать? — мягко спросил я.

— Верайния Грейфлок, — послушно ответила она. И торопливо присела, глядя в пол.

— Славное имя, — сказал я. — «Верайн» — это такой маленький красный цветочек. — Я улыбнулся, стараясь ее подбодрить. — Ты его когда-нибудь видела?

Она покачала головой, по-прежнему глядя в пол.

— Но, думаю, тебя Верайнией никто не зовет. Ты Нина, да?

Тут она подняла глаза. На ошеломленном лице проглянула слабая улыбка.

— Меня так бабушка зовет…

— Ну, садись, Нина.

Я кивнул на кровать — больше в комнате сесть было некуда.

Она села, нервно ломая сложенные на коленях руки.

— Я ее видела. Ту вещь, что достали из кургана. — Она взглянула на меня и снова потупилась. — Джимми, младший сынишка Маутенов, он мне ее показал.

Сердце у меня зачастило.

— И что же это было?

— Это был большой красивый горшок, — тихо сказала она. — Вот такой примерно высоты, — она подняла руку фута на три от пола. Рука дрожала. — На нем были всякие надписи и картинки. Действительно красивый. Я и красок-то таких никогда не видела. И часть красок была блестящая, как золото и серебро.

— А что было на картинках? — спросил я, стараясь говорить спокойным тоном.

— Люди, — сказала она. — Больше всего люди. Там была женщина со сломанным мечом в руках, и мужчина рядом с засохшим деревом, и еще один мужчина, которого за ногу кусала собака…

Она умолкла.

— А человека с белыми волосами и черными глазами там не было?

Она вскинула на меня расширенные глаза и кивнула:

— Жуткий такой! — Она содрогнулась.

Чандрианы. Это была ваза с изображением чандриан и их знаков.

— А что-нибудь еще из тех картинок ты помнишь? — спросил я. — Ты не спеши, подумай хорошенько.

Она задумалась.

— Там был человек без лица, просто капюшон, а внутри ничего нет. У его ног стояло зеркало, и над ним было несколько лун. Ну, знаете, полная луна, половинка луны, ущербный месяц… — Она опустила глаза, подумала еще. — И там была женщина… — она покраснела, — не совсем одетая.

— А еще что-нибудь помнишь? — спросил я. Она покачала головой. — Ну а надписи?

Нина мотнула головой.

— Там все было по-иностранному. Ничего не понятно.

— А как ты думаешь, могла бы ты нарисовать что-нибудь из надписей, которые ты видела?

Она снова мотнула головой.

— Я его и видела-то всего секундочку, — сказала она. — Мы с Джимми знали, что нас отлупцуют, если его папанька нас застукает. — Глаза у нее вдруг налились слезами. — А что, теперь демоны и за мной явятся, раз я его видела, да?

Я успокаивающе покачал головой, но она все равно расплакалась.

— С тех пор, как у Маутенов все это случилось, мне так страшно! — всхлипнула она. — Мне все время сны снятся. Они за мной придут, я знаю!

Я сел на кровать рядом с ней и обнял за плечи, бормоча что-то утешительное. Всхлипыванья мало-помалу стихли.

— Никто за тобой не придет.

Девочка подняла взгляд на меня. Она больше не плакала, но я по глазам видел, что к чему. В глубине души ей все равно было страшно. И никакими добрыми словами тут не поможешь.

Я встал и подошел к своему плащу.

— Давай-ка я тебе дам одну вещь, — сказал я, сунув руку в карман. И достал деталь симпатической лампы, над которой работал в фактной. Это был блестящий металлический диск, с одной стороны исписанный замысловатыми рунами.

Я протянул диск Нине:

— Этот амулет я добыл в Велоране. Далеко-далеко, за горами Штормвал. Это превосходный амулет от демонов.

Я взял девочку за руку и положил диск ей на ладонь.

Нина посмотрела на диск, потом на меня:

— А вам он разве не нужен?

Я покачал головой:

— У меня есть и другие способы защитить себя.

Она стиснула его в руке, и по щекам у нее снова покатились слезы.

— Ой, спасибо вам большое! Я его всегда при себе держать буду!

Она так крепко сжала диск, что костяшки побелели.

Конечно, она его потеряет. Не так скоро, может быть, через год, или через два, или через десять. Такова уж человеческая натура. И, когда это произойдет, ей будет еще хуже, чем теперь.

— В этом нет нужды! — поспешно сказал я. — Вот как он действует.

Я взял ее за руку, сжимавшую металлический кружок, и накрыл ее своей.

— Закрой глаза.

Нина зажмурилась, и я медленно прочитал наизусть первые десять строчек «Ви валора сартане». Не самый подходящий текст, но на тот момент мне больше ничего в голову не пришло. Язык темья звучит весьма впечатляюще, особенно если у вас хороший драматический баритон, как у меня.

Я умолк. Она открыла глаза. Они были полны не слез, а восхищения.

— Все, теперь он настроен на тебя, — сказал я. — И, независимо от обстоятельств, где бы он ни находился, он тебя защитит и сбережет. Ты можешь даже сломать и переплавить его, оберег все равно будет действовать.

Она обвила руками мою шею и чмокнула меня в щеку. А потом вдруг отстранилась и покраснела. Она уже не выглядела бледной и пришибленной, глаза у нее заблестели. Раньше я этого не замечал, а ведь она, оказывается, была красивая.

Вскоре после этого девочка ушла, а я некоторое время сидел на кровати и размышлял.

За последний месяц я вынес женщину из пылающего ада. Призвал на убийц огонь и молнию и благополучно спасся. И даже убил существо, которое можно было назвать драконом либо демоном, в зависимости от точки зрения.

Но тут, в этой комнате, я впервые по-настоящему почувствовал себя героем. Если вас интересует, почему я стал таким человеком, каким я сделался в конце концов, если вы ищете, с чего все началось, то именно с этого.

Глава 83

Возвращение

В тот вечер я собрал вещи и спустился в общий зал. Горожане глазели на меня и возбужденно перешептывались. По пути к стойке я уловил несколько реплик и осознал, что накануне большинство из них видели меня перебинтованным, и под бинтами, очевидно, скрывались ужасные раны. А сегодня бинты куда-то делись, и они видели лишь мелкие ушибы. Снова чудо! Мне стоило немалого труда сдержать улыбку.

Угрюмый трактирщик сказал мне, что он даже и не думал брать с меня денег, поскольку весь город мне обязан, и так далее. Я настаивал. Нет-нет. Ну что вы. Он и слышать ничего не хочет. Наоборот, если он может еще чем-нибудь услужить, чтобы выразить свою благодарность…

Я напустил на себя задумчивый вид. Ну, вот теперь, когда он об этом упомянул, сказал я, если у него, часом, отыщется еще одна бутылочка того чудесного земляничного винца…

Я отправился на Ивсдаунскую пристань и договорился насчет проезда на барже, которая шла вниз по реке. Дожидаясь отплытия, я принялся расспрашивать, не видел ли тут кто из рабочих в последние пару дней молодую женщину. Черноволосая, хорошенькая…

Ее здесь видели. Она пришла вчера после обеда и отплыла вниз по реке. Мне сделалось несколько поспокойнее, оттого что она в безопасности и более или менее цела. Но в остальном я не знал, что думать. Почему же она не пришла в Требон? Может, подумала, будто я ее бросил? Помнит ли она о чем-то из того, о чем мы говорили тогда ночью, лежа рядом на серовике?

Мы причалили в Имре через несколько часов после восхода, и я отправился прямиком к Деви. Отчаянно поторговавшись, я отдал ей лоденник и один талант в счет возврата своего чрезвычайно кратковременного займа в двадцать талантов. За мной по-прежнему оставался мой первоначальный долг, однако после всего, что я пережил, какие-то четыре таланта представлялись не такой уж зловещей суммой, невзирая на то что кошелек мой вновь остался практически пуст.

Мне потребовалось немало времени на то, чтобы вернуть свою жизнь в прежнее русло. Я отсутствовал всего четыре дня, однако мне требовалось извиниться и объясниться с кучей народу. Я не явился на встречу с графом Трепе, на два занятия с Манетом и на обед с Фелой. Анкеру пришлось два вечера обходиться без музыканта. И даже Аури мягко упрекнула меня за то, что я ее не навещал.

Я пропустил занятия с Килвином, Элксой Далом и Арвилом. Все они приняли мои извинения со сдержанным неодобрением. Я понимал, что, когда будут назначать плату за следующую четверть, мне придется отдельно заплатить за свое внезапное исчезновение без объяснений.

Но главное — Вил с Симом. До них дошли слухи о том, что на кого-то из студентов напали в переулке. А поскольку Амброз в последнее время держался более самодовольно, чем обычно, они предположили, что я сбежал из города или, того хуже, лежу на дне Омети с камнем на шее.

Они были единственными, кто узнал правду о том, что произошло. Я не стал рассказывать им, почему я на самом деле интересуюсь чандрианами, но всю историю я рассказал им с начала и до конца — и чешуйку показал. Они выразили должное восхищение, однако прямым текстом сказали, чтобы я в следующий раз записку оставлял, а не то они мне такое устроят!

И еще я разыскивал Денну, надеясь объясниться с той, с кем объясниться было важнее всего. Однако поиски, как и всегда, ни к чему не привели.

Глава 84

Внезапная буря

В конце концов я нашел Денну, как и всегда, чисто случайно. Я торопливо шагал по улице, думая совершенно о другом, свернул за угол и вынужден был резко остановиться, иначе бы я на нее налетел.

Мы оба постояли с полсекунды, застигнутые врасплох, не зная, что сказать. Невзирая на то что я целыми днями выискивал ее лицо в каждой тени, в окошке каждой кареты, все равно ее вид меня ошеломил. Я помнил разрез ее глаз — но не их взгляд. Их темный цвет — но не глубину. От ее близости перехватило дыхание, как будто я вдруг очутился глубоко под водой.

Я много часов напролет размышлял о том, как должна пройти эта встреча. Я тысячу раз разыгрывал в уме эту сцену. Я боялся, что она станет держаться отстраненно, надменно. Что станет укорять меня за то, что я бросил ее в лесу одну. Что она будет молчаливой, угрюмой и уязвленной. Я беспокоился, что она расплачется, или станет меня бранить, или просто повернется и уйдет.

Денна просияла улыбкой.

— Квоут!

Она схватила меня за руку и стиснула ее в ладонях.

— Как же я по тебе соскучилась! Где же ты был?

У меня буквально колени подогнулись от облегчения.

— Ну, знаешь… Там и сям, — я сделал небрежный жест. — В разных местах был.

— А меня ты бросил на мели! — сказала она с нарочито-суровым видом. — Я ждала-ждала, но прилива так и не случилось.

Я уже собирался было ей все объяснить, но тут Денна указала на стоящего рядом мужчину:

— Извините за грубость! Квоут, это Лентарен.

А я его даже и не заметил.

— Лентарен, это Квоут.

Лентарен был высокий и худощавый. Мускулистый, хорошо одетый, хорошего рода. Его подбородком мог бы гордиться любой скульптор, и зубы у него были ровные и белые. Он выглядел как сказочный Прекрасный Принц. От него так и разило деньгами.

Он улыбнулся мне непринужденно и дружелюбно.

— Рад знакомству, Квоут, — сказал он, отвесив изящный легкий поклон.

Я ответил на поклон чисто машинально, улыбнувшись как можно обаятельней.

— К вашим услугам, господин Лентарен.

Я снова обернулся к Денне.

— Надо будет как-нибудь пообедать вместе, — беспечно сказал я и слегка выгнул бровь, спрашивая: «Это и есть господин Ясень?» — У меня для тебя есть пара занятных историй.

— Непременно!

Она еле заметно качнула головой: «Нет».

— А то ты тогда так и ушел, не закончив последней истории. Я была ужасно разочарована, что пропустила конец. Буквально убита горем!

— Ой, да это все та же самая история, ты такие уже сто раз слышала, — ответил я. — Прекрасный Принц убивает дракона, но теряет сокровище и красавицу.

— А-а, трагедия! — Денна отвела взгляд. — Я надеялась на иной конец, но, с другой стороны, этого, наверное, следовало ожидать…

— Это и впрямь была бы трагедия, если бы дело тем и кончилось, — сознался я. — Но на самом деле все зависит от взгляда на вещи. И я предпочитаю думать, что эта история заслуживает продолжения со счастливым концом.

По улице проехала карета, Лентарен отступил с дороги, случайно коснувшись при этом Денны. Она рассеянно взяла его под руку.

— Я в целом не люблю историй с продолжением, — сказала она, и вид у нее вдруг сделался серьезный и непроницаемый. Но она тут же пожала плечами и чуть заметно лукаво улыбнулась мне. — Однако мне уже случалось менять свое мнение на этот счет. Возможно, ты и сумеешь меня переубедить.

Я указал на футляр с лютней, висевший у меня за плечом:

— Я почти каждый вечер играю у Анкера. Если тебе вдруг вздумается зайти…

— Я зайду.

Денна вздохнула и подняла взгляд на Лентарена:

— Мы уже опаздываем, да?

Он, сощурясь, взглянул на солнце и кивнул.

— Опаздываем. Но мы еще можем их застать, если поторопимся.

Она снова обернулась ко мне:

— Прошу прощения, мы договорились кататься верхом…

— О, мне бы и в голову не пришло вас задерживать, — сказал я, любезно отступая в сторону, прочь с дороги.

Мы с Лентареном вежливо кивнули друг другу.

— Я тебя разыщу в ближайшее время! — сказала она, взглянув в мою сторону, когда они проходили мимо.

— Иди, иди! — я кивнул в ту сторону, куда они направлялись. — Не задерживайся из-за меня.

Они свернули за угол. Я проводил их взглядом, пока они удалялись от меня по булыжной мостовой Имре. Вдвоем.

К тому времени как я пришел, Вил с Симом уже ждали меня. Они успели занять скамейку с хорошим видом на фонтан напротив «Эолиана». Вода взлетала вверх, омывая статуи нимф, преследуемых сатиром.

Я прислонил футляр с лютней к скамейке и рассеянно откинул крышку, подумав, что моей лютне может быть приятно погреться на солнышке. Если вы не музыкант, вам, наверное, не понять.

Я сел рядом с друзьями, Вил протянул мне яблоко. По дворику гулял ветер, и я смотрел, как брызги от фонтана колышутся на ветру, словно кружевные занавески. По булыжной мостовой носилось кругами несколько красных кленовых листьев. Я наблюдал, как они крутятся и приплясывают, выписывая в воздухе странные, замысловатые узоры.

— Я так понимаю, ты наконец-то нашел Денну? — спросил Вилем немного погодя.

Я кивнул, не отрывая взгляда от листьев. Мне совершенно не хотелось рассказывать, что и как.

— Я так и понял, уж больно ты тихий, — сказал Вил.

— Что, все плохо? — мягко спросил Сим.

— Все обернулось не так, как я надеялся, — сказал я.

Они понимающе кивнули. Мы еще помолчали.

— Я все думал про то, что ты нам рассказывал, — заметил Вил. — Про то, что говорила твоя Денна. В ее истории что-то не сходится.

Мы с Симом с любопытством посмотрели на него.

— Она говорила, что ищет своего покровителя, — напомнил Вилем. — Она пошла с тобой, чтобы его отыскать. Но потом она тебе сказала, что знает, что с ним все в порядке, потому что он, — Вил сделал многозначительную паузу, — встретился с ней, когда она возвращалась на горящий хутор. Не сходится. Зачем бы ей его разыскивать, если она знала, что с ним все в порядке?

Об этом я не подумал. Но прежде чем я сумел придумать ответ, Сим покачал головой.

— Да она просто искала повод побыть с ним, — сказал он так, словно это было ясно как день.

Вилем слегка нахмурился.

Сим обвел нас взглядом, явно удивленный тем, что приходится что-то объяснять.

— Ну, очевидно же, что она к тебе неравнодушна, — сказал он и принялся загибать пальцы: — У Анкера тебя отыскала. Утащила тебя из «Эолиана» в тот вечер, когда мы собирались устроить попойку. Нашла повод пару дней побыть в глуши наедине с тобой…

— Сим, — сердито возразил я, — если бы я и в самом деле был ей интересен, мне бы удавалось встречаться с ней чаще, чем раз в месяц, после долгих поисков!

— Логическая ошибка! — с жаром заявил Сим. — Ложная причинность. Все это доказывает только то, что ты не умеешь ее искать или что ее трудно найти. Но не то, что ты ее не интересуешь.

— На самом деле, — заметил Вилем, вставая на сторону Симмона, — поскольку она находит тебя чаще, по всей видимости, она тратит довольно много времени, разыскивая тебя. Тебя не так-то просто выследить. А это говорит об интересе.

Я подумал про записку, которую она мне оставила, и некоторое время наслаждался мыслью, что Сим, возможно, прав. Я почувствовал, как в груди у меня шевельнулась слабая надежда, вспомнил ту ночь, когда мы лежали на серовике.

Но я тут же вспомнил, что в эту ночь Денна была в бреду и не в своем уме. Вспомнил, как Денна держала под руку Лентарена. Представил себе высокого, красивого, богатого Лентарена и всех этих бесчисленных мужчин, которым действительно было что ей предложить. Кроме дивного голоса, мужества и отваги.

— Ты же знаешь, что я прав! — Симмон откинул челку с глаз и по-мальчишески расхохотался. — На это тебе возразить нечего! Она явно без ума от тебя. Ну а ты просто без ума, так что вы прекрасная пара.

Я вздохнул.

— Сим, я очень рад, что она мой друг. Она прекрасный человек, мне приятно проводить с нею время. И все, больше за этим ничего не стоит.

Я старался говорить достаточно весело и беззаботно, чтобы Сим поверил мне на слово и оставил пока эту тему.

Сим некоторое время смотрел на меня, потом пожал плечами.

— Ну, коли так, — сказал он, жестикулируя куском курицы, — вон, Фела только о тебе и говорит. Она считает, что ты потрясающий парень. Да еще и жизнь ей спас. Я вполне уверен, что тут у тебя есть шанс.

Я пожал плечами, наблюдая за узорами, которые ветер создавал из брызг фонтана.

— А знаешь, что нам стоит…

Сим осекся на полуслове, глядя мне за спину. Лицо у него вдруг сделалось непроницаемым.

Я обернулся посмотреть, куда это он уставился, и увидел, что футляр моей лютни пуст. Лютня исчезла! Я принялся лихорадочно озираться, готовый вскочить на ноги и кинуться на поиски. Но на поиски кидаться не пришлось: в нескольких футах от нас стоял Амброз с компанией своих дружков. Он небрежно держал в одной руке мою лютню.

— Ох, Тейлу милосердный! — пробормотал Симмон у меня за спиной. И, уже нормальным голосом, сказал: — Амброз, положь на место!

— Цыц, э-лир! — бросил Амброз. — Не твое дело.

Я поднялся на ноги, не сводя глаз с него и с моей лютни. Я привык думать, что Амброз выше меня, но, встав, я обнаружил, что глаза у нас на одном уровне. Амброза это, похоже, тоже несколько удивило.

— Отдай, — сказал я, протягивая руку. Я удивился, обнаружив, что рука у меня не дрожит. Внутри я весь трясся: отчасти от страха, отчасти от ярости.

Две половины меня пытались подать голос одновременно. Одна кричала: «Пожалуйста, не надо с ней ничего делать! Не надо! Не ломай ее! Отдай, пожалуйста! Не держи ее так за гриф!» А вторая твердила: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу!», — словно кровью плевалась.

Я шагнул вперед.

— Отдай!

Мой голос мне самому казался странным, лишенным эмоций и ровным. Ровным, как моя протянутая ладонь. Я перестал трястись изнутри.

Он помедлил, застигнутый врасплох чем-то, услышанным в моем тоне. Я чуял его тревогу — я вел себя не так, как он рассчитывал. Я услышал, как у меня за спиной Вилем с Симмоном затаили дыхание. За спиной у Амброза его дружки притихли — им вдруг стало не по себе.

Амброз улыбнулся и вскинул бровь:

— Но я тут написал для тебя песенку, нужен же мне аккомпанемент!

Он грубо перехватил лютню и забренчал по струнам, не обращая внимания ни на ритм, ни на мелодию. Все обернулись посмотреть, а он затянул:

Раз жил на свете Квоут-плут,

Он ловок был на каламбуры

И был достойно награжден —

С него спустили плетью шкуру!

К этому времени вокруг собралось уже довольно много зевак. Они улыбались и хохотали над устроенным Амброзом представлением. Амброз, довольный успехом, принялся раскланиваться.

— Ну, все вместе! — вскричал он, вскинув руки, словно дирижер оркестра, размахивая моей лютней, словно дирижерской палочкой.

Я сделал еще шаг.

— Отдай, не то я тебя убью.

В тот момент я говорил это совершенно серьезно.

Все снова притихли. Видя, что добиться от меня желаемого эффекта не удастся, Амброз напустил на себя небрежный вид.

— У некоторых совершенно нет чувства юмора! — со вздохом сказал он. — На, лови!

Он бросил лютню мне. Но лютни не созданы для того, чтобы их кидать. Инструмент неуклюже перекувырнулся в воздухе, и, когда я попытался его схватить, я схватил пустоту. Был Амброз жесток или просто неловок — мне это совершенно безразлично. Моя лютня грянулась о камни корпусом вниз. Раздался треск.

Этот треск напомнил мне тот ужасный звук, что издала отцовская лютня, раздавленная моим телом в чумазом тарбеанском проулке. Я наклонился, чтобы ее подобрать, и она застонала, точно раненое животное. Амброз слегка обернулся, взглянул в мою сторону, и я увидел у него на лице проблеск усмешки.

Я открыл рот, чтобы завыть, заорать, проклясть Амброза. Но из груди у меня вырвалось нечто иное, слово, которого я не знал и не мог запомнить.

После этого я уже ничего не слышал, кроме воя ветра. Ветер ворвался во дворик внезапно налетевшей бурей. Стоявшая неподалеку карета поехала по мостовой вбок, лошади испуганно вздыбились. У кого-то из рук вырвались листы с нотами и промелькнули мимо, будто некая странная молния. Я был вынужден сделать шаг вперед. Все пошатнулись. Все, кроме Амброза, — тот покатился по земле, словно пораженный рукой Господней.

Потом все стихло. Бумаги опускались на землю, кружа, словно осенние листья. Люди ошеломленно озирались, растрепанные и растерзанные. Некоторые с трудом сохраняли равновесие, пытаясь противостоять буре, которой уже не было.

Горло у меня саднило. Лютня была разбита.

Амброз, пошатываясь, поднялся на ноги. Он как-то неловко держал руку, из-под волос у него струилась кровь. Дикий, смятенный, перепуганный взгляд, который он на меня бросил, доставил мне небольшое удовлетворение. А что будет, если крикнуть на него снова? Может, опять налетит ветер? А может, он провалится сквозь землю?

Я услышал визг испуганной лошади. Из «Эолиана» и других домов, выходивших во дворик, повалил народ. Музыканты растерянно озирались, все заговорили одновременно:

— …Это было?

— …Ноты все разлетелись! Помоги собрать, пока они…

— …Это сделал! Вон тот, с рыжими…

— …Демон! Демон ветра и…

Я озирался в немой растерянности, пока Вилем с Симмоном не утащили меня прочь.

— Мы не знали, куда его вести, — сказал Симмон Килвину.

— А ну-ка, повторите все сначала, — спокойно сказал Килвин. — Но на этот раз кто-нибудь один.

Он указал на Вилема.

— Постарайся излагать связно.

Мы были в кабинете Килвина. Дверь была закрыта, занавески задернуты. Вилем принялся объяснять, что произошло. Он все больше частил и постепенно перешел на сиарский. Килвин все кивал, лицо у него было задумчивое. Симмон внимательно слушал, время от времени вставляя пару слов.

Я сидел рядом, на табурете. В голове клубилось смятение и недосформулированные вопросы. Горло у меня саднило. Тело устало и было переполнено скисшим возбуждением. И посреди всего этого, глубоко в центре моей груди, какая-то часть меня пылала гневом, точно раскаленный докрасна уголь из горна. А снаружи меня окружало онемение и бесчувствие, как будто меня залили десятидюймовым слоем воска. Никакого Квоута не было, было лишь смятение, гнев и окутавшее их бесчувствие. Я был словно воробушек в бурю, не в силах найти надежную ветку, за которую можно было бы уцепиться. Я все летел и летел, кувыркаясь, не в силах управлять своим полетом.

Вилем как раз заканчивал свой рассказ, когда в комнату вошел Элодин, без стука и без разрешения. Вилем умолк. Я удостоил магистра имен беглого взгляда и снова уставился на разбитую лютню. Вертя ее в руках, я поранил палец острой щепкой и теперь тупо смотрел, как кровь набирается в царапине и капает на пол.

Элодин остановился напротив меня, не давая себе труда заговорить с кем-то еще.

— Квоут!

— Господин магистр, с ним что-то не так! — сказал Симмон. Голос у него сделался пронзительным от волнения. — Он весь как онемел. Не говорит ни слова.

Я слышал его слова, понимал, что они что-то значат, я даже знал значения этих слов. Но я не мог извлечь из них никакого смысла.

— По-моему, он головой ударился, — сказал Вилем. — Он смотрит, а глаза пустые. Как у собаки.

— Квоут! — повторил Элодин. Видя, что я не отвечаю и не отрываю глаз от лютни, он аккуратно взял меня за подбородок и заставил приподнять голову и посмотреть ему в глаза. — Квоут…

Я моргнул.

Он смотрел на меня. Его черные глаза отчасти вернули мне равновесие. Заставили бушующую внутри бурю немного улечься.

— Аэрлевседи, — сказал он. — Повтори!

— Что-что? — переспросил Симмон откуда-то издалека. — «Ветер»?

— Аэрлевседи, — терпеливо повторил Элодин, не отрывая черных глаз от моего лица.

— Аэрлевседи, — тупо повторил я.

Элодин ненадолго прикрыл глаза, спокойно, будто пытался уловить далекую мелодию, принесенную ласковым ветром. Потеряв из виду его взгляд, я начал уплывать прочь. Я снова посмотрел на разбитую лютню, которую держал в руках, но прежде, чем я успел отвести взгляд, Элодин опять поймал меня за подбородок и заставил поднять голову.

Его глаза встретились с моими. Онемение растаяло, но буря у меня в голове бушевала по-прежнему. И тут взгляд Элодина изменился. Он перестал смотреть на меня, он заглянул внутрь меня. Иначе я это никак описать не могу. Он заглянул в глубь меня, не в глаза, а через глаза. Его взгляд вошел в меня и надежно угнездился в груди, как будто Элодин сунул в меня обе руки, нащупывая форму моих легких, биение сердца, жар гнева, очертания бури, что грохотала во мне.

Он подался вперед, коснулся губами моего уха. Я почувствовал его дыхание. Он заговорил… и буря стихла. Я нашел, куда приземлиться.

Есть такая игра, все дети пробуют в нее играть рано или поздно. Раскидываешь руки и долго-долго крутишься на месте, глядя, как все вокруг расплывается. Сперва ты теряешь ориентацию, но, если крутиться достаточно долго, мир снова обретает очертания, и голова уже не кружится, пока крутишься, наблюдая, как расплывается все вокруг.

А потом ты останавливаешься, и мир вновь делается таким, как раньше. И вот тут-то головокружение поражает тебя, точно удар грома: все вокруг дергается, плывет, валится набок.

Вот что произошло, когда Элодин остановил бурю у меня в голове. У меня вдруг ужасно закружилась голова, я вскрикнул и вскинул руки, чтобы не завалиться вбок, вверх, внутрь себя. Я почувствовал, как чьи-то руки подхватили меня, ноги у меня запутались в табурете, и я едва не упал на пол.

Ощущение было пугающее, но это прошло. К тому времени как я оправился, Элодина уже не было.

Глава 85

Руки против меня

Симмон с Вилемом отвели меня в мою комнатку у Анкера. Там я рухнул на кровать и провел восемнадцать часов за дверью сна. На следующий день, проснувшись, я чувствовал себя на удивление хорошо, с учетом того, что спал я одетым и мой мочевой пузырь раздулся, похоже, до размеров дыни.

Удача мне улыбнулась, дав достаточно времени, чтобы поесть и умыться, прежде чем меня отыскал один из посыльных Джеймисона. Меня требовали в Дом магистров. Через полчаса мне следовало быть «на рогах».

Мы с Амброзом стояли перед столом магистров. Амброз предъявил мне обвинение в малефиции или наведении порчи. Я же в ответ обвинил его в воровстве, уничтожении собственности и поведении, неподобающем члену арканума. После своего предыдущего пребывания «на рогах» я ознакомился с «Рерум кодексом», сводом официальных правил университета. Я перечитал его дважды, чтобы точно знать, что и как тут принято. Теперь я знал эти правила как свои пять пальцев.

Увы, это означало, что я прекрасно понимал, как я влип. Обвинение в малефиции — это очень серьезно. Если меня признают виновным в преднамеренном причинении вреда Амброзу, меня высекут и исключат из университета.

А вред я Амброзу причинил, тут сомневаться не приходилось. Он был в синяках и прихрамывал. На лбу у него красовалась ярко-красная ссадина. Рука у него была на перевязи, но тут я был практически уверен, что Амброз ее нацепил сам, для пущего эффекта.

Беда в том, что я представления не имел, что, собственно, произошло. Я не успел ни с кем поговорить. Не успел даже поблагодарить Элодина за то, что он помог мне накануне в мастерской Килвина.

Магистры предоставили нам обоим возможность высказаться. Амброз вел себя идеально — то есть говорил чрезвычайно вежливо, если говорил вообще. Через некоторое время я начал подозревать, что его медлительность вызвана лошадиной дозой обезболивающего. Судя по его остекленевшему взгляду, я предположил, что это был лауданум.

— Давайте рассмотрим обвинения в порядке их серьезности, — сказал ректор, когда мы оба изложили свою точку зрения.

Магистр Хемме вскинул руку, и ректор кивнул, предлагая ему высказаться.

— Перед тем как проголосовать, следует сократить лишние обвинения, — сказал Хемме. — Жалобы э-лира Квоута избыточны. Нельзя обвинить студента сразу и в похищении, и в уничтожении одного и того же имущества. Либо одно, либо другое.

— Почему вы так полагаете, господин магистр? — вежливо осведомился я.

— Воровство предполагает завладение чужой собственностью, — рассудительным тоном ответил Хемме. — Как можно владеть тем, что ты уничтожил? Одно из двух обвинений следует снять.

Ректор посмотрел на меня:

— Э-лир Квоут, желаете ли вы снять одно из ваших обвинений?

— Нет, сэр.

— Тогда предлагаю проголосовать за снятие обвинения в воровстве, — сказал Хемме.

Ректор бросил взгляд на Хемме, молчаливо упрекая его за то, что высказался без очереди, и снова обернулся ко мне:

— Упорство перед лицом разума непохвально, господин э-лир, а магистр Хемме выдвинул вполне убедительный аргумент.

— Аргумент магистра Хемме неверен, — ровным тоном ответил я. — Воровство предполагает не завладение, а овладение чужой собственностью. Смешно предполагать, будто вы не можете уничтожить того, что украли.

Я увидел, как некоторые магистры закивали, но Хемме продолжал настаивать на своем.

— Магистр Лоррен, каково наказание за воровство?

— Студент может быть наказан не более чем двумя ударами кнута по спине, — процитировал Лоррен. — И должен вернуть собственность или стоимость собственности плюс штраф в один серебряный талант.

— А каково наказание за уничтожение собственности?

— Студент должен уплатить за замену или восстановление собственности.

— Вот видите? — сказал Хемме. — Может получиться так, что ему придется дважды заплатить за одну и ту же лютню. А это несправедливо. Это означает двойное наказание за одно и то же.

— Отнюдь, магистр Хемме, — перебил я. — Это означает наказание за воровство и уничтожение собственности.

Ректор бросил на меня такой же взгляд, какой прежде заслужил Хемме за то, что высказался вне очереди, но я упорно продолжал:

— Если бы я дал ему свою лютню на подержание, а он ее разбил, это было бы одно дело. Если бы он украл ее и вернул неповрежденной — другое. Но тут не одно или другое. Тут и то и другое сразу.

Ректор постучал костяшками по столу, чтобы заставить нас умолкнуть.

— Я так понимаю, что вы не согласны отводить ни одного из обвинений?

— Не согласен.

Хемме поднял руку и получил дозволение говорить.

— Требую проголосовать за то, чтобы вычеркнуть обвинение в воровстве.

— Все «за»? — устало спросил ректор. Хемме поднял руку, за ним Брандер, Мандраг и Лоррен.

— Пять с половиной против четырех — обвинение остается в силе.

И ректор повел заседание дальше, прежде чем кто-нибудь снова успел застопорить дело.

— Кто считает, что ре-лар Амброз виновен в уничтожении собственности?

Руки подняли все, кроме Хемме и Брандера. Ректор посмотрел на меня.

— Сколько вы уплатили за свою лютню?

— Девять талантов шесть йот, — соврал я, зная, что это разумная цена.

Амброз возмутился:

— Да брось ты! Ты никогда в жизни не держал в руках десяти талантов!

Ректор раздраженно постучал костяшками по столу, сердясь на вмешательство. Но Брандер поднял руку, прося слова.

— Ре-лар Амброз действительно поднял интересный вопрос. Откуда у студента, который явился к нам гол как сокол, такие деньги?

Некоторые магистры вопросительно воззрились на меня. Я потупился, делая вид, будто смутился:

— Господа, я их в уголки выиграл…

По залу пролетел смешок. Элодин расхохотался в голос. Ректор снова постучал по столу.

— Ре-лар Амброз должен быть оштрафован на девять талантов шесть йот. Кто из магистров против данного решения?

Хемме поднял руку, но его задавили числом.

— По обвинению в воровстве. Сколько ударов кнутом требует потерпевший?

— Нисколько, — сказал я. Многие вскинули брови.

— Кто считает, что ре-лар Амброз виновен в воровстве? — спросил ректор. Рук не подняли Хемме, Брандер и Лоррен. — Ре-лар Амброз должен быть оштрафован на десять талантов шесть йот. Кто из магистров против данного решения?

На этот раз Хемме руки не поднял. Вид у него был угрюмый.

Ректор перевел дух и шумно выпустил воздух.

— Магистр архивов, каково наказание за поведение, неподобающее члену арканума?

— Студент может быть оштрафован, высечен, временно изгнан из арканума или исключен из университета, в зависимости от серьезности проступка, — спокойно ответил Лоррен.

— Какого наказания требует потерпевший?

— Временного изгнания из арканума, — сказал я с таким видом, точно ничего естественней и быть не могло.

Невозмутимость Амброза изменила ему.

— Что-что?! — переспросил он, не веря своим ушам, и обернулся ко мне.

— Герма, это уже становится нелепым! — вмешался Хемме.

Ректор посмотрел на меня с легким укором:

— Э-лир Квоут, боюсь, я вынужден согласиться с магистром Хемме. Я не считаю, что это достаточный повод для изгнания.

— Не согласен, — возразил я, призвав на помощь весь свой дар убеждения. — Подумайте о том, что вы только что слышали. Амброз, единственно из личной неприязни ко мне, счел возможным публично выставить меня на посмешище, а затем похитить и уничтожить единственную ценную вещь, которая у меня имеется.

Неужто это поведение, подобающее члену арканума? Неужто это те манеры, которые вы стремитесь поддерживать во всех прочих ре-ларах? Неужто мелочная вредность и мстительность и есть те самые качества, которые вы одобряете в студентах, желающих сделаться арканистами? Миновало две сотни лет с тех пор, как в последний раз арканист был сожжен на костре. Но если вы станете выдавать гильдеры таким вредным мальчишкам, как он, — я указал на Амброза, — то не пройдет и нескольких лет, как этому долговременному миру и покою настанет конец!

Это произвело впечатление. Я видел это по их лицам. Рядом со мной нервно шевельнулся Амброз, его глаза перебегали с одного лица на другое.

После минутной паузы ректор предложил голосовать.

— Кто за временное изгнание ре-лара Амброза?

Руку поднял Арвил, за ним Лоррен, Элодин, Элкса Дал… Это был напряженный момент. Я посмотрел на Килвина с ректором, надеясь, что хоть один из них поднимет руку.

Момент миновал.

— Обвинение отклонено.

Амброз шумно выдохнул. Я был разочарован, но не особенно. По правде говоря, я был изрядно удивлен, что мне удалось добиться хотя бы этого.

— А теперь, — сказал ректор, словно готовясь к серьезному усилию, — обвинение в малефиции против э-лира Квоута.

— От четырех до пятнадцати ударов кнутом и обязательное исключение из университета, — объявил Лоррен.

— Сколько ударов кнутом требует потерпевший?

Амброз обернулся, посмотрел на меня. Я видел, как крутятся шестеренки у него в голове — он прикидывал, насколько серьезного наказания он может потребовать так, чтобы магистры при этом проголосовали в его пользу.

— Шесть.

Я ощутил в животе свинцовый ком страха. На кнут мне было плевать. Я бы и две дюжины ударов выдержал, только бы меня не выгоняли. Если меня выставят из универа, жизнь моя кончена…

— Господин ректор! — сказал я.

Он посмотрел на меня усталым добрым взглядом. Его глаза говорили, что он все понимает, однако выбора у него нет: придется предоставить делу идти своим чередом. Мягкая жалость в этом взгляде напугала меня. Он знал, что сейчас произойдет.

— Да, э-лир Квоут?

— Могу я кое-что сказать?

— Вы уже выступили в свою защиту, — твердо возразил он.

— Но ведь я даже не понимаю, что я сделал! — выпалил я. Ужас взял верх над моим самообладанием.

— Шесть ударов кнутом и исключение, — продолжал ректор официальным тоном, не обращая внимания на мою вспышку. — Кто за?

Хемме поднял руку. За ним последовали Брандер и Арвил. Сердце у меня упало — я увидел, что руку подняли и ректор, и Лоррен, и Килвин, и Элкса Дал. И самым последним — Элодин, который лениво улыбнулся и пошевелил пальцами поднятой руки, будто помахал на прощание. Все девять рук были против меня. Меня исключали из университета. Моя жизнь кончилась.

Глава 86

Само пламя

— Шесть ударов кнутом и исключение, — тяжко обронил ректор.

«Исключение, — тупо подумал я, как будто никогда прежде этого слова не слышал. — «Исключить» — «изъять, исторгнуть». Я буквально ощущал, как Амброз исходит самодовольством. На секунду я испугался, что меня сейчас стошнит, — прямо тут, при всех.

— Кто из магистров против данного решения? — задал ректор традиционный вопрос. Я смотрел в пол.

— Я! — этот звучный голос мог принадлежать только Элодину.

— Кто за то, чтобы отменить исключение?

Я снова поднял голову, как раз вовремя, чтобы увидеть руку Элодина. Элксы Дала. Килвин, Лоррен, ректор… Руки подняли все, кроме Хемме. Я едва не расхохотался в голос от изумления, не веря своим глазам. Элодин снова улыбнулся мне своей мальчишеской улыбкой.

— Исключение отменяется, — твердо заявил ректор, и я почувствовал, как самодовольство стоящего рядом Амброза фукнуло и угасло. — Есть ли еще вопросы, требующие рассмотрения?

Я уловил в голосе ректора странную нотку. Он чего-то ждал.

Раздался голос Элодина:

— Предлагаю возвести Квоута в ранг ре-лара.

— Кто «за»?

Руки подняли все как один — кроме Хемме.

— Квоут возводится в ранг ре-лара по поручительству Элодина пятого числа месяца облога. Собрание распущено!

Он встал из-за стола и направился к двери.

— Как?! — взвыл Амброз, озираясь по сторонам, словно не мог решить, к кому обращаться. Наконец он затрусил следом за Хемме, который торопливо вышел сразу после ректора и большинства других магистров. Я обратил внимание, что хромает Амброз куда меньше, чем до суда.

Я, очумевший, тупо стоял на месте, пока ко мне не подошел Элодин. Он пожал мою безвольно висящую руку.

— Что, растерялся? — спросил он. — Пошли, пройдемся, я все объясню.

Яркое послеполуденное солнце ударило в глаза после тенистой прохлады «Пустот». Элодин неуклюже стянул через голову свою магистерскую мантию. Под мантией на нем была простая белая рубашка и довольно непристойного вида портки, подпоясанные растрепанной веревкой. Я только теперь обнаружил, что он босиком. Его ступни были такими же загорелыми, как его руки и лицо.

— Ты знаешь, что значит «ре-лар»? — непринужденно спросил он.

— Это переводится «говорящий», — ответил я.

— Ну а значит-то оно что, знаешь? — снова спросил он.

— На самом деле нет, — сознался я.

Элодин перевел дыхание.

— Когда-то, давным-давно, жил да был один университет. Построили его на мертвых руинах более древнего университета. Университет был невелик, всего-то человек пятьдесят или около того. Но это был лучший университет на много миль вокруг, и потому люди приходили туда, учились и уходили. Там была небольшая группа людей. Людей, чьи познания выходили за пределы математики, грамматики и риторики.

Эти люди создали в университете группу поменьше. Эта группа называлась «арканум», она была очень тесной и очень секретной. У них между собой имелась система рангов, и продвижение от ранга к рангу зависело только от твоего мастерства, ни от чего другого. Принимали в эту группу тех, кто доказал, что умеет видеть вещи такими, как они есть. Эти люди назывались «э-лир», что означает «видящий». Ну а как ты думаешь, кто становился ре-ларом?

Элодин выжидательно посмотрел на меня.

— Те, кто говорил.

Он рассмеялся.

— Правильно!

Он остановился, обернулся ко мне.

— Но что именно они говорили? — Взгляд у него был блестящий и пронзительный.

— Слова?

— Имена! — возбужденно ответил он. — Имена суть образ мира, и человек, который способен их говорить, стоит на пути к могуществу. Тогда, в самом начале, арканум был горсткой людей, которые понимали суть. Людей, которые знали могущественные имена. В обучение они брали немногих и обучали их медленно, осторожно направляя их к могуществу и мудрости. И магии. Подлинной магии!

Он окинул взглядом здания и мельтешащих вокруг студентов:

— В те дни арканум был крепким бренди. А теперь это сильно разбавленное вино.

Я выждал, пока не убедился, что он договорил.

— Магистр Элодин, а что же произошло вчера?

Я затаил дыхание, вопреки всему надеясь, что ответ будет доступен пониманию.

Он взглянул на меня с недоумением.

— Ты призвал имя ветра, — сказал он так, будто ответ был очевиден.

— Но что это значит? И что вы имеете в виду, когда говорите об именах? Просто имена вроде Квоут или Элоди? Или это ближе к тому, что «Таборлин знал имена всего на свете»?

— И то и другое, — ответил он и помахал хорошенькой девушке, что высунулась из окна второго этажа.

— Но как может имя совершать нечто подобное? Ведь Квоут и Элодин — это всего лишь звуки, которые мы издаем, сами по себе они никаким могуществом не обладают.

Элодин вскинул брови:

— Да ну? Гляди!

Он посмотрел на другой конец улочки.

— Натан! — крикнул он. Мальчишка оглянулся в нашу сторону. Я узнал одного из посыльных Джеймисона. — Натан, поди сюда!

Мальчишка подбежал и уставился на Элодина.

— Да, сэр?

Элодин вручил мальчишке свою магистерскую мантию.

— Натан, будь так добр, отнеси это ко мне в комнаты, ладно?

— Пожалуйста, сэр! — мальчишка схватил мантию и убежал.

Элодин посмотрел на меня.

— Видал? Имена, которыми мы называем друг друга — это, конечно, не совсем те имена. Но кое-какое могущество есть и в них.

— Но это же не магия! — возразил я. — Он же обязан вас слушаться. Вы магистр.

— А ты ре-лар, — отрезал он. — Ты призвал ветер, и ветер послушался.

Я пытался освоиться с этой идеей.

— Вы хотите сказать, что ветер живой?

Он сделал неопределенный жест.

— Ну, отчасти. Почти все на свете живое, так или иначе.

Я решил зайти с другой стороны.

— Но как же я призвал ветер, если я этого не умею?

Элодин звонко хлопнул в ладоши.

— Вот! Вот превосходный вопрос! А ответ состоит в том, что у каждого из нас — два разума: бодрствующий и спящий. Наш бодрствующий разум — это то, что мыслит, говорит, рассуждает. Но спящий разум куда могущественней его. Он видит самую суть вещей. Это та наша часть, которая видит сны. Он помнит все. Он наделяет нас интуицией. Твой бодрствующий разум природы имен не понимает. А спящий — понимает. Ему уже известно многое, чего не знает твой бодрствующий разум.

Элодин взглянул на меня.

— Помнишь, как ты себя чувствовал после того, как призвал имя ветра?

Я кивнул. Воспоминание было не из приятных.

— Когда Амброз разбил твою лютню, это пробудило твой спящий разум. Словно огромный медведь, спавший в берлоге и уколотый горящей палкой, он вздыбился и взревел, призывая имя ветра.

Элодин размахивал руками. Проходящие мимо студенты поглядывали на него странно.

— Ну а потом твой бодрствующий разум не знал, что делать. Он остался наедине с разъяренным медведем!

— А вы что сделали? Я не помню, что вы шепнули мне на ухо.

— Это было имя. Имя, которое утихомирило разъяренного медведя, заставило его снова погрузиться в спячку. Но теперь он уснул уже не так крепко. Надо будет потихоньку его пробудить и дать тебе возможность им управлять.

— Так вы поэтому предложили отменить исключение?

Он только рукой махнул.

— Ой, да никто бы тебя не исключил, на самом деле. Ты же не первый студент, который во гневе призвал имя ветра, хотя за последние несколько лет ты единственный. Спящий разум впервые обычно пробуждается от каких-нибудь сильных эмоций.

Он улыбнулся.

— Ко мне имя ветра пришло, когда я спорил с Элксой Далом. Я выкрикнул его, и его жаровни взорвались тучей горящего пепла и золы!

Он хохотнул.

— А что он такого сделал, что вас так разозлило?

— Отказался обучать меня более сложным связываниям. Мне было всего четырнадцать, и я был еще только э-лиром. Он сказал, что мне придется подождать, пока я не стану ре-ларом.

— А что, бывают еще и более сложные связывания?

Элодин ухмыльнулся.

— Тайны, ре-лар Квоут! В аркануме повсюду сплошные тайны. Теперь, когда вы ре-лар, вам дозволено владеть некоторыми знаниями, которые прежде были вам недоступны. Более сложные симпатические связывания, природа имен… Кое-какие сомнительные руны, если Килвин сочтет, что вы к этому готовы.

В груди у меня вспыхнула надежда.

— Значит ли это, что мне разрешен доступ в архивы?

— А! — сказал Элодин. — Нет. Ни в коем случае. Видите ли, архивы — это вотчина Лоррена, его владения. Эти тайны не мои, и раскрыть их я не могу.

Когда он упомянул о тайнах, мне тут же вспомнилась тайна, что терзала меня уже несколько месяцев. Тайна, хранящаяся в сердце архивов.

— А как насчет той каменной двери в архивах? — спросил я. — Двери с четырьмя пластинами? Теперь, когда я ре-лар, можете вы мне сказать, что за ней находится?

Элодин расхохотался.

— О нет! Нет-нет. А вы не размениваетесь на тайны помельче, верно? — Он хлопнул меня по спине, как будто я на редкость удачно пошутил. — Валаритас. Боже мой! До сих пор помню, каково это было: стоять, смотреть на дверь и гадать… — Он снова расхохотался. — Тейлу милосердный, я там чуть не помер!

Он покачал головой.

— Нет. За дверь с четырьмя пластинами вас не пустят. Но, — он бросил на меня заговорщицкий взгляд, — раз уж вы ре-лар… — Он огляделся по сторонам, словно боялся, что нас кто-нибудь подслушает. Я подался ближе.

— Раз уж вы ре-лар, так и быть, сознаюсь: она существует! — Он с серьезным видом подмигнул мне.

Как я ни был разочарован, я все же невольно улыбнулся. Мы молча миновали главное здание, трактир Анкера…

— Магистр Элодин!

— А? — Он проводил взглядом белку, которая проскакала через дорогу и взлетела на дерево.

— А насчет имен я все-таки так и не понял.

— Я вас научу понимать, — сказал он как ни в чем не бывало. — Природу имен словами описать нельзя, можно только испытать на собственном опыте и понять.

— Почему же нельзя описать-то? — спросил я. — Если вы что-то понимаете, то и словами описать можно.

— А вы, значит, можете описать словами все, что понимаете? — искоса поглядел на меня Элодин.

— Ну конечно!

Элодин указал пальцем:

— Какого цвета рубашка на том парне?

— Синяя.

— А что значит «синее»? Опишите!

Я немного помучился и сдался.

— Так что, «синее» — это имя?

— Это слово. Слова — это бледные тени забытых имен. В именах есть могущество, и в словах тоже есть могущество. Словом можно возжечь пламя в умах людей. Словом можно исторгнуть слезы из самых ожесточенных сердец. Есть семь слов, которыми можно заставить человека полюбить тебя. Есть десять слов, которыми можно сломить волю сильного мужчины. Но слово — всего лишь изображение пламени. А имя — само пламя.

К этому моменту голова у меня уже шла кругом.

— Все равно не понимаю.

Он положил руку мне на плечо:

— Говорить о словах при помощи слов — все равно что рисовать карандашом сам карандаш на нем же самом. Это невозможно. Это сбивает с толку. Это бесполезно.

Он вскинул руки высоко над головой, словно тянулся к небу.

— Но есть и другие пути к пониманию! — вскричал он, смеясь, как дитя. Он простер обе руки к безоблачному небесному куполу над нами, не переставая смеяться.

— Смотри! — вскричал он, запрокинув голову. — Синее! Синее! Синее!

Глава 87

Зима

— Он абсолютно, абсолютно сумасшедший! — говорил я Симмону с Вилемом в тот же вечер в «Эолиане».

— Он магистр, — тактично возразил Симмон. — И он за тебя поручился. И, судя по тому, что ты рассказывал, именно из-за него тебя не исключили.

— Даже я не говорю, что он глупый. К тому же я видел, как он делал такое, что я даже не возьмусь объяснить. Но факт остается фактом: он совершенно не в своем уме. Он толкует об именах, о словах, о могуществе, и так по кругу. Пока он об этом говорит, все это звучит замечательно. Но на самом деле это ничего не значит.

— Да брось ты ныть, — сказал Симмон. — Ты стал ре-ларом раньше нас обоих, хоть твой поручитель и чокнутый. И вдобавок получил два оборота серебра за то, что сломал руку Амброзу. И упорхнул вольной пташкой. Мне бы твоей удачи, хотя бы половину!

— Ну, не то чтобы вольной пташкой, — сказал я. — Меня ведь еще высечь должны.

— То есть как? — удивился Сим. — Ты же вроде говорил, что все отменили?

— Исключение отменили, — сказал я. — А порку нет.

Симмон разинул рот:

— Господи, ну как же так?

— Малефиций, — вполголоса сказал Вилем. — Они не могут допустить, чтобы студент упорхнул вольной пташкой после того, как они сами признали его виновным в наведении порчи.

— Вот и Элодин так говорит.

Я выпил. Выпил еще.

— А мне плевать! — с жаром сказал Симмон. — Это же варварство!

На последнем слове он стукнул кулаком по столу, опрокинул бокал, и по столу растеклась черная лужа скаттена.

— Черт!

Он вскочил и принялся отгребать скаттен руками, чтобы тот не полился на пол.

Я хохотал, не в силах остановиться, пока из глаз не хлынули слезы и живот не заболел. Отдышавшись, я почувствовал, что с души у меня свалился огромный камень.

— Сим, ты чудо! — от души сказал я. — Иногда мне кажется, что ты единственный честный человек, какого я знаю.

Он смерил меня взглядом:

— Да ты пьян!

— Нет, честно. Ты хороший человек. Мне таким никогда не быть.

Судя по виду Сима, он никак не мог понять, издеваются над ним или нет. Подошла служанка с мокрой тряпкой, протерла стол, отпустила несколько ядовитых замечаний. У Сима хватило порядочности смутиться за всех троих разом.

К тому времени как я вернулся в универ, уже совсем стемнело. Я ненадолго заглянул к Анкеру, кое-что прихватил и отправился на крышу главного здания.

Я с удивлением обнаружил, что Аури ждет меня на крыше, несмотря на то что небо было ясное. Она сидела на низенькой кирпичной трубе, рассеянно болтая босыми ногами. Волосы окутывали ее хрупкую фигурку полупрозрачным облаком.

Когда я подошел ближе, она спрыгнула с трубы и сделала небольшой шаг в сторону, который выглядел почти как реверанс.

— Добрый вечер, Квоут!

— Добрый вечер, Аури, — сказал я. — Ну как ты?

— Я чудесная, — твердо ответила она, — и вечер чудесный!

Обе руки она держала за спиной и переминалась с ноги на ногу.

— Что же ты мне сегодня принесла? — спросил я.

Она расплылась в своей солнечной улыбке:

— А ты мне что принес?

Я достал из-под плаща узкую бутылку:

— Вина медового.

Она ухватила бутылку обеими руками:

— О, да это королевский дар! — Она с восхищением уставилась на бутылку. — Подумать только, сколько пьяных пчелок! — Она откупорила пробку, понюхала ее.

— А что там, внутри?

— Солнечный свет, — сказал я. — И еще улыбка, и вопрос.

Она поднесла горлышко бутылки к уху и улыбнулась мне.

— Вопрос на самом дне, — сказал я.

— Тяжелый вопрос, — сказала Аури и протянула мне руку.

— А я тебе колечко принесла.

Колечко было из теплого гладкого дерева.

— А что оно умеет? — спросил я.

— Оно хранит тайны, — ответила Аури.

Я поднес колечко к уху.

Аури серьезно покачала головой, ее волосы заколыхались.

— Нет, оно их не рассказывает, только хранит!

Она подступила ко мне вплотную, взяла колечко и надела его мне на палец.

— Владеть тайной вполне достаточно, — мягко упрекнула она. — Требовать большего — это уже жадность!

— Оно мне впору! — слегка удивился я.

— Ну, это же твои тайны, — сказала Аури, словно объясняя это ребенку. — Кому же еще оно будет впору?

Аури откинула волосы за спину и снова сделала этот странный шаг в сторону. То ли реверанс, то ли танцевальное па.

— Квоут, я хотела предложить тебе присоединиться сегодня ко мне за ужином, — сказала она с серьезным видом. — У меня есть яблоки и яйца. Могу также угостить чудесным медовым вином.

— Я буду очень рад поужинать с тобой, Аури, — торжественно ответил я. — У меня есть хлеб и сыр.

Аури проворно спустилась во дворик и через несколько минут вернулась, принеся мне изящную фарфоровую чашечку. Она налила вина нам обоим и принялась пить, прихлебывая по чуть-чуть из серебряной кружечки размером немногим больше наперстка.

Я сел на крышу, и мы принялись за трапезу. У меня был большой каравай черного ячменного хлеба и кусок твердого белого далонирского сыра. У Аури были спелые яблоки и полдюжины яиц в бурую крапинку, которые она каким-то образом ухитрилась сварить вкрутую. Яйца мы ели с солью, которую я достал из кармана плаща.

Большую часть времени мы ели молча, просто получая удовольствие от общества друг друга. Аури сидела скрестив ноги, выпрямив спину, с волосами, разлетающимися во все стороны. Как и всегда, ее деликатность и аккуратность превращали эту импровизированную трапезу на крыше в некое подобие званого ужина в усадьбе аристократа.

— В последнее время ветер заносит в Подсветье листья, — заметила Аури ближе к концу трапезы. — Через решетки, через тоннели. Они скапливаются в Гнездилищах, там теперь сплошной шурш.

— Правда?

Она кивнула.

— И еще матушка-сова у нас поселилась. Гнездо устроила прямо в середине Серой Дюжины, храбрая такая!

— А что, такое редко бывает?

Она кивнула.

— Очень, очень редко! Совы — они мудрые. Осторожные и терпеливые. Мудрость и храбрость несовместимы.

Она отхлебнула из кружечки, кокетливо держа ее за ручку двумя пальчиками.

— Вот почему из сов плохие герои.

Мудрость и храбрость несовместимы… После своих недавних приключений в Требоне я не мог с нею не согласиться.

— А эта, значит, любит приключения? Исследует неведомое?

— О да! — сказала Аури, широко раскрыв глаза. — Совершенно бесстрашная! И лицо у нее как злая луна.

Она снова наполнила свою крохотную кружечку медовым вином и вылила все, что осталось, в мою чашку. Опрокинув бутылку вверх дном, Аури выпятила губы и два раза резко дунула в горлышко — бутылка отозвалась совиным уханьем.

— Ну и где же мой вопрос? — осведомилась она.

Я замялся, не зная, как она отреагирует на мою просьбу.

— Аури, я тут хотел спросить… Ты не могла бы показать мне Подсветье?

Аури вдруг застеснялась и отвернулась.

— Ой, ну Квоут, а я думала, ты порядочный! — сказала она, стыдливо одергивая свою обтрепанную рубашку. — Подумать только: заглянуть к девушке в Подсветье!

Она потупилась, волосы скрыли ее лицо.

Я затаил дыхание, тщательно обдумывая, что говорить дальше, чтобы не спугнуть ее обратно под землю. Но, пока я раздумывал, Аури выглянула из-за завесы волос.

— Аури, — медленно спросил я, — да ты никак шутишь?

Она вскинула голову и расплылась в улыбке.

— Ну да, шучу! — гордо ответила она. — Правда, здорово?

Аури провела меня в Подсветье через тяжелую металлическую решетку в заброшенном дворике. Я достал ручную лампу, чтобы освещать дорогу. У Аури был свой светильник — какая-то штучка, которую она несла в сложенных ладонях, испускающая мягкий голубовато-зеленый свет. Мне было любопытно, что это такое, но мне не хотелось выпытывать у нее слишком много тайн зараз.

Поначалу Подсветье выглядело именно так, как я и ожидал. Тоннели и трубы. Канализационные трубы, водопроводные трубы, трубы с паром и угольным газом. Толстенные черные чугунные трубы, внутри которых мог бы проползти человек, и тоненькие блестящие латунные трубочки никак не шире большого пальца. Там была обширная сеть каменных тоннелей, разветвляющихся и соединяющихся под странными углами. Возможно, в этом лабиринте были свои смысл и логика, но, если так, я их не уловил.

Аури стремительно тащила меня через тоннели, гордая, как мать новорожденного, взбудораженная, как маленькая девочка. Ее энтузиазм был заразителен, и вскоре я тоже был охвачен этим возбуждением, совсем забыв о том, для чего я изначально собирался исследовать эти подземелья. Что может быть загадочней и восхитительней, чем тайна, которая у тебя под боком?

Мы спустились по трем винтовым лестницам из кованого железа и очутились в Серой Дюжине. Это было все равно что стоять на дне ущелья. Задрав голову, я увидел слабый лунный свет, сочащийся сквозь водосточные решетки далеко вверху. Матушка-сова улетела, но Аури показала мне гнездо.

Чем дальше мы уходили, тем более удивительным выглядело все вокруг. Круглые тоннели с водостоками и трубами сменились вытесанными в скале коридорами и лестницами, засыпанными щебенкой. Полусгнившие деревянные двери болтались на проржавевших петлях, а за ними виднелись полуобрушившиеся помещения со стоящими в них заплесневелыми столами и стульями. В одном помещении обнаружилась пара окон, заложенных кирпичом, несмотря на то что мы, по моим прикидкам, были никак не менее чем в пятидесяти футах под землей.

Пройдя еще дальше, мы очутились в Сквозьдонье — зале, похожем на собор, таком огромном, что ни голубой огонек Аури, ни луч моей красной лампы до самых высоких сводов не доставали. Вокруг повсюду были огромные, древние механизмы. Некоторые из них развалились: сломанные шестерни больше человеческого роста, кожаные ремни, сделавшиеся хрупкими от старости, огромные деревянные балки, на которых теперь густо гнездились белые поганки, огромные, как кусты.

Другие машины были целы, но пришли в негодность, простояв века без присмотра. Я подошел к железному кубу величиной с крестьянскую хижину и отколупал от него плоский кусок ржавчины размером с суповую тарелку. Под ней тоже была сплошная ржавчина. Поблизости стояли три больших столба, так густо покрытые зеленой патиной, что выглядели будто замшелые. Многие из этих огромных механизмов были неузнаваемы, они выглядели скорее расплавленными, чем заржавленными. Однако я увидел нечто, что могло бы быть водяным колесом в три этажа высотой — оно лежало в пересохшем канале, рассекавшем зал пополам, точно пропасть.

Для чего были предназначены все эти машины — я мог только смутно догадываться. А уж почему они несколько веков простояли там, глубоко под землей, без дела, — я даже предположить не мог. Никаких причин…

Глава 88

Интерлюдия. Смотреть

Грохот тяжелых башмаков на деревянном крыльце заставил людей, сидевших в «Путеводном камне», вздрогнуть и очнуться. Квоут вскочил на ноги, не закончив фразы и к тому времени, как входная дверь распахнулась и первые завсегдатаи потянулись внутрь, был уже на полпути к стойке.

— Эй, Коут, у тебя тут гости голодные! — провозгласил Коб, отворяя дверь. Следом за ним вошли Шеп, Джейк и Грэм.

— Ну, может, на кухне чего и осталось, — отозвался Коут. — Сейчас сбегаю принесу. Или вам сначала налить?

Гости дружески выразили согласие, рассаживаясь на табуретах возле стойки. Разговор звучал привычно и уютно, как разношенные старые туфли.

Хронист во все глаза глядел на рыжего человека за стойкой. В нем не осталось ничего от Квоута. Трактирщик как трактирщик: доброжелательный, услужливый, ненавязчивый вплоть до полной невидимости.

Джейк успел как следует приложиться к кружке, прежде чем обратил внимание на Хрониста, сидящего в дальнем конце зала.

— Ух ты, Коут! Да у тебя, никак, новый постоялец? Выходит, нам повезло, того гляди мест не хватит!

Шеп хохотнул. Коб развернулся на табурете и уставился на Хрониста, который сидел рядом с Бастом, по-прежнему с пером над листом бумаги.

— А он чего, писарь, что ли?

— Писарь, писарь! — поспешно подтвердил Коут. — Пришел в город вчера поздно вечером.

Коб сощурился.

— А чего это он там пишет?

Коут слегка понизил голос, отвлекая внимание посетителей от постояльца, и заставляя их обернуться к стойке.

— Помните, как Баст в Бейдн ездил?

Те кивнули, обратившись в слух.

— Ну так вот, его там, оказывается, оспой напугали, и с тех пор он стал задумываться, что жизнь-то не вечна. Вот и решил завещание составить, пока возможность есть.

— Ну, это только разумно, в наши-то времена, — угрюмо сказал Шеп. Он допил пиво и стукнул опустевшей кружкой. — Мне бы еще пивка!

— А деньги, что я успею скопить к тому времени, как помру, пусть достанутся вдове Сейдж, — громко сказал Баст на другом конце зала. — В помощь на воспитание и приданое ее трем дочерям, которые вскорости должны войти в возраст брачевания. — Он озабоченно посмотрел на Хрониста. — «Брачевание» — есть такое слово?

— Да уж, малютка Кэти в последний год заметно подросла, — задумчиво сказал Грэм. Прочие закивали.

— Нанимателю своему оставляю свою лучшую пару сапог, — великодушно продолжал Баст. — И все штаны, какие ему сгодятся.

— А сапоги у парня и впрямь хороши, — сказал Коб Коуту. — Всегда так считал.

— Отцу Леодену поручаю распределить прочие мои земные блага между прихожанами, поскольку сам я стану беспутным духом и мне они более не пригодятся.

— Вы же хотели сказать «бесплотным», не так ли? — неуверенно уточнил Хронист.

Баст пожал плечами:

— Ну вот, как-то ничего больше в голову не приходит.

Хронист кивнул и поспешно сгреб бумагу, перья и чернильницу в свой плоский кожаный портфель.

— Эй, подсаживайся к нам! — крикнул ему Коб. — А то чего как неродной!

Хронист застыл, потом медленно подошел к стойке.

— Как тебя звать-то, а, парень?

— Деван, — ответил Хронист, потом сделал испуганное лицо и откашлялся.

— Прошу прощения, Карверсон. Деван Карверсон.

Коб представил всех присутствующих и снова обернулся к новичку.

— А ты с каких краев-то едешь, а, Деван?

— От Эбботсфорда.

— И чего, какие там новости?

Хронист нервно заерзал на стуле. Коут мрачно взирал на него из-за стойки.

— Ну, вот… дороги нынче плохие…

Это вызвало целый хор привычных жалоб, и Хронист поуспокоился. Пока мужики брюзжали, дверь отворилась и вошел ученик кузнеца, с мальчишеским лицом, широкоплечий, с волосами, пахнущими дымом. На плече он нес длинный железный прут. Парень остановился в дверях, придерживая дверь Картеру.

— Ну и дурацкий же у тебя вид, парень! — проворчал Картер, медленно проходя в дверь. Он двигался с неуклюжей осторожностью недавно раненного. — Смотри, будешь таскать с собой эту штуковину — пойдут про тебя разговоры, все равно, как про Чокнутого Мартина. Так и будут тебя звать: «тот чокнутый мальчишка из Рэнниша». Тебе так охота это слышать ближайшие пятьдесят лет?

Ученик кузнеца застенчиво перехватил железный прут.

— Ну и пусть себе судачат! — буркнул он с толикой вызова. — С тех пор как я сходил за Нелли, мне все этот паук мерещится. — Он мотнул головой.

— Черт, я думал, ты будешь в каждой руке носить по такому пруту. Эта тварь тебя едва не убила!

Картер, не слушая его, с застывшим лицом похромал к стойке.

— Рад видеть, что ты на ногах, Картер! — воскликнул Шеп, поднимая кружку. — Я-то думал, ты еще пару дней не встанешь!

— Ну, еще не хватало слечь от такого пустяка, как пара швов! — сказал Картер.

Баст напоказ уступил свой табурет раненому, а сам втихомолку отсел как можно дальше от кузнецова ученика. Все присутствующие встретили Картера теплым приветственным ропотом.

Трактирщик шмыгнул на кухню и через несколько минут вернулся с подносом, нагруженным теплым хлебом и дымящимися мисками с рагу.

Все внимали Хронисту.

— …Насколько я помню, когда это случилось, Квоут был в Северене. Он возвращался домой…

— Не в Северене это было! — возразил Старина Коб. — Это в университете случилось.

— Ну, может быть, — уступил Хронист. — Как бы то ни было, он возвращался домой поздно ночью, и в одном переулке на него напали разбойники.

— Это было среди бела дня! — сварливо заявил Коб. — В центре города. Уйма людей это видела своими глазами.

Хронист упрямо покачал головой:

— А я помню, что в переулке! Как бы то ни было, разбойники застигли Квоута врасплох. Им был нужен его конь… — Он остановился и потер лоб кончиками пальцев. — Постойте, все не так. В переулке у него коня быть не могло. Наверное, это было на пути в Северен!

— Я ж тебе говорю, не в Северене это было! — рявкнул Коб, хлопнув ладонью по стойке. Он явно рассердился. — А, Тейлу и его присные, не надо, не рассказывай. Ты все перепутал!

Хронист смущенно покраснел:

— Ну, я эту историю всего один раз слышал, много лет назад…

Бросив на Хрониста угрюмый взгляд, Коут брякнул поднос на стойку, и об истории все на время позабыли. Старина Коб лопал с такой скоростью, что чуть не подавился, а потом запил еду большим глотком пива.

— Ну, раз уж ты пока не доел, — довольно торопливо сказал он Хронисту, утирая губы рукавом, — надеюсь, ты не будешь особо возражать, если я дорасскажу ту историю? Пусть мальчик послушает…

— Ну, если вы уверены, что знаете… — осторожно сказал Хронист.

— А то как же! — ответил Коб, разворачивая свой табурет так, чтобы сидеть лицом к большей части аудитории. — Ну так вот. Давным-давно, когда Квоут был еще совсем щенком, пошел он учиться в университет. Но жил он не в самом университете, потому как, понимаете ли, он был из простых. И не мог себе позволить тамошнее роскошное житье.

— Это как это? — спросил ученик кузнеца. — Вы ж раньше рассказывали, что Квоут был такой умный, что ему еще и приплатили за то, чтобы он остался в университете, хотя ему всего-то было десять лет от роду. И что ему дали кошелек, набитый золотом, и бриллиант размером с костяшку большого пальца, и новенького коня с новеньким седлом, и сбруей, и новыми подковами, и полную торбу овса, и все такое.

Коб примирительно кивнул:

— Ну да, ну да, это все правда. Но это случилось уже через пару лет после того, как Квоуту все это досталось. А он, видишь ли, большую часть того золота раздал беднякам, у которых дома сгорели дотла…

— Когда они свадьбу играли, — перебил Грэм.

Коб кивнул.

— Ну, а Квоуту надо было что-то есть, и комнату снимать, и овес для коня покупать. В общем, все свое золото он к тому времени израсходовал. Поэтому он…

— А как же бриллиант? — не отставал мальчик.

Старина Коб чуть заметно нахмурился:

— Ну если хочешь знать, бриллиант тот он отдал одному человеку. Своей близкой, очень близкой подруге. Но это совсем другая история, не та, которую я сейчас рассказываю.

Он зыркнул на парня, тот покаянно потупился и зачерпнул ложку рагу.

А Коб продолжал:

— Ну так вот, поскольку Квоут не мог позволить себе жить в университете, там все было очень дорого, он вместо этого поселился в городке по соседству, который назывался Амари. — Он бросил пристальный взгляд на Хрониста. — Жил Квоут в трактире, где ему дали комнату бесплатно, потому что вдова, хозяйка трактира, привязалась к нему и он там помогал по хозяйству вместо платы за содержание.

— И еще на лютне играл, — вставил Джейк. — Он был очень искусен в игре на лютне.

— Слушай, Джейкоб, лопал бы ты свой ужин и не мешал бы мне рассказывать! — огрызнулся Старина Коб. — Что Квоут был искусен в игре на лютне — это все знают. Потому-то, собственно, та вдова к нему так и привязалась. То, что он играл каждый вечер, — это и была часть его работы по хозяйству.

Коб торопливо отхлебнул пива и продолжал:

— И вот как-то раз Квоут отправился в город по поручению вдовы, и тут вдруг какой-то проходимец достает свой нож и говорит, что если, мол, Квоут не отдаст ему денежки вдовы, то он Квоутовы кишки растянет вдоль всей улицы. — Коб ткнул в мальчика воображаемым ножом и устремил на него угрожающий взгляд. — Опять же, не забывайте, что Квоут был совсем еще щенком. Меча у него тогда не было, а даже и будь у него меч, адемы еще не научили его как следует сражаться.

— И что же сделал Квоут? — спросил ученик кузнеца.

— Ну, — Коб поудобнее развалился на табурете, — дело было среди бела дня, и они стояли прямо посреди площади городка Амари. Квоут уже собрался было кликнуть констебля, но, видите ли, он всегда смотрел в оба. И вот он обратил внимание, что у того проходимца зубы белые-пребелые…

Мальчишка расширил глаза:

— Это был сладкоед?

Коб кивнул.

— И, хуже того, он принялся потеть, точно загнанная лошадь, взгляд у него был безумный, а руки… — Коб тоже расширил глаза и вытянул трясущиеся руки. — Так что Квоут понял, что мужика совсем приперло, а это означало, что он родную маму прирежет за гнутый пенни.

Коб еще раз как следует приложился к кружке, нарочно нагнетая напряжение.

— И что же он сделал? — выпалил Баст с дальнего конца стойки, театрально ломая руки. Трактирщик гневно зыркнул на своего ученика.

Коб продолжал:

— Ну, поначалу-то он растерялся, но мужик с ножом все ближе, и видит Квоут, что тот дважды просить не станет. И решил Квоут прибегнуть к черной магии, которую вызнал из тайной книги, что хранилась под замком в университете. Произнес он три ужасных тайных слова — и вызвал демона!..

— Демона?! — чуть ли не вскрикнул ученик кузнеца. — Такого, как тот…

Коб медленно покачал головой:

— О нет, тот демон был вовсе не похож на паука. Он был хуже. Тот демон был весь соткан из теней, и когда он обрушился на того мужика, то укусил его в грудь, прямо напротив сердца, и высосал из него всю кровь, будто мякоть из сливы.

— Обугленные руки, Коб! — сказал Картер чрезвычайно укоризненным тоном. — Мальчику из-за тебя кошмары сниться станут. Он еще год будет при себе эту чертову железную палку таскать из-за всей той ерунды, которой ты забиваешь ему голову.

— А я по-другому слышал, — медленно сказал Грэм. — Я слышал, что там была женщина, которая не могла выбраться из горящего дома, а Квоут призвал демона, чтобы тот его защитил от пламени. Он вбежал в дом и вынес даму из огня, и она ни капельки не обожглась.

— Да послушайте, что вы несете! — с отвращением сказал Джейк. — Чисто ребятишки на средьзимье. «Демоны украли у меня куклу!» «Демоны пролили молоко!» Не путался Квоут с демонами. Он же в университете учился именам всяким, верно? Так вот, тот мужик кинулся на него с ножом, а он призвал огонь и молнию, как Таборлин Великий.

— Это был демон, Джейк! — сердито сказал Коб. — А иначе история получается дурацкая. Он вызвал демона, демон выпил из того мужика всю кровь, и все, кто это видел, пришли в великий ужас. Кто-то сказал священнику, священники обратились к констеблю, и констебль в тот же вечер пошел и забрал его из трактира вдовы. И бросили его в тюрьму за то, что он якшается с темными силами, и так далее.

— Небось люди просто увидели огонь и подумали, будто это и есть демон, — упорствовал Джейк. — Люди — они такие, сам знаешь.

— Ничего я не знаю, Джейкоб! — отрезал Коб, скрестив руки на груди и привалившись к стойке. — Может, объяснишь мне, какие они — люди? И вообще, валяй, рассказывай сам всю эту чертову историю, раз ты…

Коб осекся: снаружи, на крыльце, раздался топот тяжелых башмаков. Наступила тишина, а потом кто-то принялся возиться со щеколдой.

Все обернулись и с любопытством уставились на дверь: все завсегдатаи были уже тут.

— Два новых лица в один день! — сдержанно сказал Грэм, зная, что это больное место. — Похоже, дела-то у тебя на лад идти начинают, а, Коут?

— Может, дороги получше стали? — сказал Шеп, не отрываясь от кружки, с ноткой облегчения в голосе. — Давно пора, хоть бы малость нам повезло…

Щеколда клацнула, и дверь медленно распахнулась, сама собой двигаясь по дуге, пока не ударилась о стену. Снаружи, в темноте, стоял человек, словно не решаясь войти.

— Добро пожаловать в «Путеводный камень»! — окликнул из-за стойки трактирщик. — Что вам угодно?

Пришелец выступил на свет, и радостное возбуждение крестьян сразу улеглось при виде кожаных доспехов, собранных из разрозненных частей, и тяжелого меча, говоривших о том, что это наемник. Встреча с одиноким наемником и в лучшие-то времена ничего хорошего не сулит. Всякий знает, что между безработным наемником и разбойником с большой дороги разница в основном временная.

Более того — было очевидно, что этот наемник переживает не лучшие времена. Его штанины и грубые кожаные шнурки на башмаках были густо облеплены бурашником. Рубаха из тонкого льна, выкрашенного в густой царственно-синий цвет, была уляпана грязью и изорвана о колючки. Сальные волосы стоят дыбом. Глаза темные, запавшие, как будто человек не спал несколько дней. Он сделал еще несколько шагов в глубь трактира, оставив дверь нараспашку.

— Вы, похоже, много времени провели в пути, — весело заметил Коут. — Что бы вы хотели, выпить или покушать?

Видя, что наемник не отвечает, он добавил:

— Но если вы для начала предпочтете вздремнуть, мы вас прекрасно поймем. Судя по вашему виду, у вас выдались тяжелые деньки.

Коут бросил взгляд на Баста. Тот соскользнул с табуретки и пошел закрыть дверь трактира.

Наемник, медленно обведя взглядом всех, кто сидел у стойки, подошел к свободному месту между Хронистом и Стариной Кобом. Коут расплылся в своей лучшей трактирщицкой улыбке. Наемник тяжело навалился на стойку и что-то пробормотал.

На другом конце зала Баст так и застыл, держась за ручку двери.

— Прошу прощения? — переспросил Коут, подавшись вперед.

Наемник поднял голову, встретился глазами с Коутом, потом окинул взглядом пространство за стойкой. Глаза у него двигались медленно, словно его оглоушили ударом по голове.

— Аэтин тсех ктистой сктайвен вей.

Коут перегнулся через стойку:

— Прошу прощения, не могли бы вы повторить еще раз?

Наемник ничего не ответил. Трактирщик обвел глазами остальных присутствующих:

— Кто-нибудь что-нибудь разобрал?

Хронист смотрел на наемника, разглядывая его доспехи, пустой колчан, синюю рубаху тонкого льна… Взгляд книжника был очень пристальным, но наемник как будто ничего не замечал.

— Это по-сиарски! — с умным видом сказал Коб. — Странно. А на шима вроде не похож…

Шеп расхохотался, тряся головой.

— Да не-е! Он просто пьян. Дядька мой, бывало, тоже так разговаривал.

Он ткнул локтем Грэма.

— Помнишь моего дядю Тэма? Господи, никогда больше не встречал человека, который бы так пил!

Баст, стоя у дверей, тайком сделал отчаянный жест, но Коут не заметил — он старался перехватить взгляд наемника.

— Вы говорите по-атурански? — медленно спросил Коут. — Чего вы хотели?

Взгляд наемника на секунду задержался на трактирщике.

— Авой… — начал он, потом закрыл глаза и склонил голову набок, словно бы прислушиваясь. И снова открыл глаза. — Я… хотеть… — начал он медленно и хрипло. — Я… искать… — Он осекся. Его глаза бесцельно блуждали по залу, взгляд был несфокусированный.

— Я его знаю, — сказал Хронист.

Все обернулись и уставились на книжника.

— Да ну? — сказал Шеп.

Вид у Хрониста был сердитый:

— Этот мужик с четырьмя дружками ограбил меня дней пять тому назад. Я его не сразу признал. Он тогда был чисто выбрит. Но это точно он!

Баст за спиной у наемника сделал еще один, более настойчивый жест, пытаясь привлечь внимание наставника, но Коут был полностью занят этим одурманенным человеком.

— Ты уверен?

Хронист резко, безрадостно хохотнул:

— На нем же рубашка моя! Он ее еще и изорвал. Она мне в целый талант обошлась. Так ее ни разу и не надел.

— Он и тогда был такой же?

Хронист покачал головой:

— Отнюдь. Для разбойника он был, считай, весьма любезен. Я бы сказал, что он был чем-то вроде капрала, а потом дезертировал.

Баст бросил размахивать руками.

— Реши! — воскликнул он, с ноткой отчаяния в голосе.

— Погоди, Баст, — сказал Коут, пытаясь привлечь внимание ошеломленного наемника. Он помахал рукой у него перед лицом, пощелкал пальцами. — Эй! Ау!

Наемник следил за движущейся рукой Коута, но как будто не слышал ничего из того, что говорилось вокруг.

— Я… моя… искать… — медленно произнес он. — Я… ищу…

— Ну что? — раздраженно переспросил Коб. — Что ты ищешь-то?

— Ищешь… — невнятным эхом откликнулся наемник.

— Небось меня ищет, лошадь хочет вернуть, — спокойно сказал Хронист, подступив ближе к наемнику и взявшись за рукоять его меча. И вдруг, резким рывком, выхватил меч — точнее, попытался. Меч, вместо того чтобы беспрепятственно вылететь из ножен, вышел до половины и застрял.

— Не-ет! — заорал Баст с другого конца комнаты.

Наемник рассеянно уставился на Хрониста, но даже не попытался ему помешать. Книжник неловко потянулся, не выпуская из рук рукояти его меча, дернул посильнее, и меч мало-помалу вышел из ножен. Широкое лезвие было все в пятнах запекшейся крови и ржавчины.

Отступив на шаг, Хронист расправил плечи и приставил меч к груди наемника.

— И не только лошадь. Полагаю, он также хочет вернуть мне мои деньги и побеседовать с констеблем.

Наемник посмотрел на острие меча, дрожащее напротив его груди. Некоторое время его глаза наблюдали за плавно колеблющимся острием.

— Оставь его в покое! — пронзительно вскричал Баст. — Оставь его! Пожалуйста!

Коб кивнул.

— Деван, малый прав. Мужик-то не в своем уме. Не тыкай в него этой штукой. А не то того гляди упадет, да и напорется на нее.

Наемник с отсутствующим видом поднял руку.

— Я ищу… — сказал он, отводя меч, точно ветку с дороги. Хронист втянул в себя воздух и отдернул оружие: человек провел ладонью вдоль лезвия, потекла кровь.

— Видал? — сказал Старина Коб. — Что я тебе говорил? Он же сам себе опасен!

Наемник склонил голову набок. Поднял руку, разглядывая ее. Ручеек темной крови медленно стекал по большому пальцу, собираясь в капли, которые шлепались на пол. Наемник втянул воздух носом, и его стеклянные, запавшие глаза внезапно сфокусировались и сделались осмысленными. Он широко улыбнулся Хронисту. Былой невнятности и след простыл.

— Те варайин арой Сеаталой векс мела, — низким голосом произнес он.

— Я… я вас не понимаю, — растерянно сказал Хронист.

Человек перестал улыбаться. Его взгляд сделался жестким и гневным.

— Те-таурен скийр-лоэт? Амауэн.

— Я не понимаю, что вы говорите, — сказал Хронист. — Но тон ваш мне не нравится.

Он снова поднял меч, направив его в грудь наемнику.

Наемник опустил глаза, посмотрел на тяжелый, зазубренный клинок, непонимающе наморщил лоб. Потом его вдруг как будто осенило, и он снова расплылся в ухмылке. Он запрокинул голову и расхохотался.

Это был нечеловеческий смех. Он был дикий и ликующий, как пронзительный вопль ястреба.

Наемник вскинул порезанную руку и схватил меч за острие, так резко и стремительно, что металл глухо зазвенел от удара. Не переставая улыбаться, наемник стиснул руку, отводя клинок. Кровь заструилась из его руки, потекла по лезвию меча и закапала на пол.

Все присутствующие ошеломленно смотрели на это, не веря своим глазам. Стояла тишина, слышен был лишь негромкий скрежет, с которым кости пальцев наемника терлись об острое лезвие клинка.

Глядя Хронисту прямо в глаза, наемник резко вывернул руку, и меч сломался со звуком разбитого колокола. Пока Хронист тупо смотрел на сломанное оружие, наемник шагнул вперед и легко опустил свою свободную руку на плечо книжнику.

Хронист издал сдавленный вопль и отшатнулся, как будто его ткнули раскаленной кочергой. Он наугад взмахнул сломанным мечом, отшвырнул руку и глубоко рассек мышцу на предплечье наемника. На лице у того не отразилось ни боли, ни страха — он как будто вообще не заметил, что ранен.

По-прежнему сжимая обломок меча в окровавленной руке, наемник сделал еще один шаг в сторону Хрониста.

И тут вмешался Баст. Он врезался в наемника плечом, ударив его с такой силой, что пришелец разбил своим телом один из увесистых барных табуретов, прежде чем врезаться в стойку красного дерева. В мгновение ока Баст ухватил голову наемника обеими руками и шарахнул ею об угол стойки. Растянув губы в жестокой гримасе, Баст изо всех сил стучал головой человека по дереву: удар, еще удар…

Рывок Баста как будто пробудил всех присутствующих, и в зале воцарился хаос. Старина Коб отшатнулся от стойки и опрокинул табурет, спеша убраться подальше. Грэм принялся что-то орать насчет констебля. Джейк рванул было к дверям, запнулся об упавшую табуретку Коба и растянулся на полу. Ученик кузнеца потянулся за железным прутом, уронил его на пол, прут прокатился по широкой дуге и застрял под столом.

Баст испуганно вякнул, пролетел через весь зал и приземлился на один из массивных деревянных столов. Стол сломался под весом Баста, и тот остался лежать среди обломков, обмякший, как тряпичная кукла. Наемник поднялся на ноги. С левой половины его лица ручьем хлестала кровь. Но его это, похоже, совершенно не заботило. Он снова обернулся к Хронисту, по-прежнему сжимая окровавленной рукой острие сломанного меча.

У него за спиной Шеп схватил нож, лежащий рядом с початым кругом сыра. Это был простой кухонный нож, с лезвием примерно в пядь длиной. Крестьянин, сурово нахмурившись, подступил к наемнику сзади и нанес сильный удар сверху вниз, целиком вогнав короткое лезвие в тело наемника, там, где плечо переходит в шею.

Вместо того чтобы рухнуть на пол, наемник развернулся и полоснул Шепа по лицу зазубренным лезвием меча. Брызнула кровь, Шеп вскинул руки к лицу. И тут наемник стремительным движением, будто пальцем дернул, развернул обломок металла и вонзил его в грудь крестьянину. Шеп отшатнулся, привалился к стойке и рухнул на пол. Обломок меча так и торчал у него между ребер.

Наемник поднял руку и с любопытством пощупал рукоять ножа, застрявшего у него в шее. Лицо у него было скорее озадаченным, чем разгневанным. Он подергал нож. Обнаружив, что нож не поддается, он снова разразился диким, птичьим хохотом.

Теперь, когда задыхающийся, истекающий кровью крестьянин оказался на полу, наемник снова как будто отвлекся, словно позабыл, чем он был занят. Его глаза медленно блуждали по залу, лениво скользя по разломанным столам, черному камину, громадным дубовым бочкам. Наконец взгляд наемника остановился на рыжем человеке за стойкой. Когда пришелец обратил внимание на Коута, тот не побледнел и не отшатнулся. Их глаза встретились.

Взгляд наемника снова сделался внимательным и сосредоточился на Коуте. Наемник опять расплылся в широкой, безрадостной ухмылке, которую струящаяся по лицу кровь делала особенно жуткой.

— Те айтийин Сеаталой? — осведомился он. — Те Ринтаэ?

Коут почти небрежным движением взял с прилавка темную бутылку и швырнул ее через стойку. Она ударила наемника в зубы и разбилась. В воздухе поплыл резкий запах бузины, настойка залила по-прежнему ухмыляющееся лицо пришельца и его плечи.

Коут обмакнул палец в жидкость, которой была забрызгана стойка. Что-то пробормотал себе под нос, сосредоточенно хмуря лоб. И пристально уставился на окровавленного человека по ту сторону стойки.

Ничего не произошло.

Наемник протянул руку через стойку, ухватил Коута за рукав. Трактирщик остался стоять неподвижно. В тот момент на его лице не отражалось ни страха, ни гнева, ни удивления. Он выглядел просто усталым, унылым и впавшим в оцепенение.

Прежде чем наемник успел вцепиться в руку Коута, он пошатнулся: Баст налетел на него со спины. Басту удалось перехватить одной рукой шею наемника, а второй он впился ему в лицо. Наемник отпустил Коута и обеими руками ухватился за руку, сдавившую ему шею, пытаясь вывернуться. Когда руки наемника коснулись его, лицо Баста превратилось в застывшую гримасу страдания. Скаля зубы, он бешено царапался свободной рукой, пытаясь выдрать наемнику глаза.

У дальнего конца стойки ученик кузнеца наконец достал свой железный прут из-под стола и распрямился. Юноша бросился вперед, через попадавшие табуреты и распростертые на полу тела. Взревев, он высоко вскинул железный прут.

Глаза Баста, который по-прежнему цеплялся за наемника, вдруг расширились от ужаса при виде надвигающегося подмастерья. Он разжал руку и шарахнулся назад, запнувшись о разломанный табурет. Баст упал на спину и бешено пополз прочь от них обоих.

Наемник обернулся и увидел надвигающегося высокого парня. Он улыбнулся и протянул окровавленную руку. Движение выглядело грациозным, едва ли не ленивым.

Ученик кузнеца отбил руку в сторону. Почувствовав удар железного прута, наемник улыбаться перестал. Он схватился за руку, шипя и плюясь, как рассерженная кошка.

Юноша снова замахнулся железным прутом, хлестнув наемника прямо по ребрам. Тот отлетел от стойки и упал на четвереньки, вереща, точно ягненок под ножом.

Кузнецов ученик перехватил пруток обеими руками и с размаху, точно колун, опустил его на спину наемника. Раздался зловещий хруст ломающихся костей. Железный прут отозвался негромким звоном, точно далекий колокол, приглушенный туманом.

Окровавленный, со сломанной спиной, пришелец по-прежнему пытался доползти до дверей трактира. Лицо его утратило всякое выражение, рот был разинут, издавая негромкий вой, такой же непрерывный и бездумный, как шум ветра в зимних кронах. Подмастерье ударил еще и еще раз, орудуя тяжелой железякой непринужденно, словно ивовым прутиком. Он оставил глубокую борозду в досках пола, потом сломал ногу, руку, еще несколько ребер. Но наемник все полз и полз к дверям, визжа и стеная, скорее как зверь, чем как человек.

И вот наконец юноша попал ему по голове, и наемник обмяк. На секунду воцарилась глухая тишина, потом наемник издал низкий, хлюпающий звук, похожий на кашель, и исторг из себя какую-то мерзкую жижу, густую, точно смола, и черную как чернила.

Мальчишка далеко не сразу перестал молотить неподвижный труп, и, даже остановившись, он по-прежнему держал железный прут над плечом, отрывисто дыша и дико озираясь по сторонам. Когда он более или менее перевел дух, с другого конца зала сделалось слышно бормотание: это Старина Коб молился вполголоса, прижавшись к черному камню камина.

Несколько минут спустя смолкли и молитвы, и в «Путеводный камень» вновь вернулось молчание.

На следующие несколько часов «Путеводный камень» оказался в центре внимания всего городка. Зал был набит битком, люди шептались, вполголоса расспрашивали друг друга, отрывисто всхлипывали. Менее любопытные или питающие большее уважение к приличиям стояли снаружи, заглядывая в большие окна и судача об услышанном.

Никаких историй пока не ходило — только бурлящая масса слухов. Убитый был разбойник, пришел ограбить трактир. Он хотел отомстить Хронисту, который лишил невинности его сестру в Эбботсфорде. Это был дровосек, заболевший бешенством. Это был старый знакомый трактирщика и явился забрать должок. Это был бывший солдат, он тронулся умом, воюя с мятежниками в Ресавеке.

Джейк и Картер упомянули об ухмылке наемника. Пристрастие к деннеру было городским пороком, однако же и тут народ был наслышан о сладкоедах. Трехпалый Том знал, о чем идет речь: он служил в солдатах при старом короле, лет тридцать тому назад. Том объяснил, что после четырех гранов деннеровой смолы человеку можно ампутировать ногу, а он даже не почувствует боли. А после восьми гранов он и сам себе ногу отпилит. А после двенадцати он еще и пустится в пляс, хохоча и напевая «Лудильщика да дубильщика».

Тело Шепа накрыли одеялом, священник читал над ним молитвы. Позднее заглянул еще и констебль, но этот явно чувствовал себя не в своей тарелке и зашел скорее из чувства долга, чем потому, что знал, что делать.

Примерно через час толпа начала редеть. Братья Шепа приехали с телегой забрать тело. Угрюмые взгляды их покрасневших глаз разогнали большую часть праздных зевак, что еще ошивались в трактире.

Однако дел оставалось еще по горло. Констебль попытался выяснить, что же произошло, опрашивая свидетелей и наиболее назойливых зевак. И через несколько часов размышлений история наконец-то начала вырисовываться. В конце концов сошлись на том, что убитый был дезертир, питавший пристрастие к деннеру, и явился в их городок как раз в тот момент, как окончательно тронулся умом.

Всем было очевидно, что ученик кузнеца сделал то, что надо, можно сказать, подвиг совершил. Однако же железный закон требовал суда, и заседание должно было состояться через месяц, когда в их края прибудет четвертной суд.

Констебль вернулся домой, к жене и детишкам. Священник забрал останки наемника в церковь. Баст убрал обломки мебели, сложив ее у дверей кухни, на дрова. Трактирщик семь раз вымыл дощатый пол, пока, наконец, вода в ведре не перестала отливать красным. И вот наконец даже самые упорные зеваки разошлись. Остались только обычные завсегдатаи — кроме одного.

Джейк, Коб и остальные с грехом пополам поддерживали беседу, стараясь говорить о чем угодно, кроме того, что произошло, находя утешение в обществе друг друга.

Усталость выгоняла их из «Путеводного камня» одного за другим. В конце концов остался только ученик кузнеца. Он сидел, глядя на кружку, которую сжимал в ладонях. Железный прут лежал на стойке красного дерева возле его локтя.

Почти полчаса миновало в молчании. Хронист сидел за соседним столом, делая вид, будто доедает рагу. Коут и Баст бродили туда-сюда, стараясь выглядеть очень занятыми. В комнате нарастало смутное напряжение — все обменивались взглядами, дожидаясь, пока мальчик уйдет.

Трактирщик подошел к мальчику, вытирая руки чистой тряпицей:

— Ну, мальчик, наверное…

— Аарон, — перебил ученик кузнеца, не поднимая глаз от кружки. — Меня зовут Аарон.

Коут серьезно кивнул.

— Аарон так Аарон. Думаю, ты этого заслуживаешь.

— А по-моему, не в деннере дело, — сказал вдруг Аарон.

Коут ответил не сразу.

— Прошу прощения?

— По-моему, этот человек не был сладкоедом.

— Так ты, значит, согласен с Кобом? — спросил Коут. — Думаешь, он был бешеный?

— Я думаю, что в нем сидел демон, — сказал мальчик осторожно и обдуманно, так, будто уже давно над этим размышлял. — Я до сих пор молчал, потому что мне не хочется, чтобы про меня думали, будто я тронулся умом, как Чокнутый Мартин. — Он поднял взгляд от кружки. — Но я все равно думаю, что в нем сидел демон.

Коут мягко улыбнулся и указал на Баста с Хронистом:

— А ты не боишься, что мы можем подумать так же?

Аарон серьезно покачал головой:

— Вы не здешние. Вы многое повидали. Вы знаете о том, что творится на свете. — Он посмотрел Коуту в глаза. — Я так понимаю, вы тоже знаете, что это был демон.

Баст так и застыл, подметая возле камина. Коут, не отводя глаз, с любопытством склонил голову набок:

— Отчего ты так думаешь?

Кузнецов ученик указал за стойку:

— Я знаю, что у вас там под прилавком большая дубовая палка, пьяных утихомиривать. И к тому же… — Он мельком поднял глаза на меч, грозно висящий за стойкой. — Я могу представить только одну причину, почему вы схватились не за них, а за бутылку. Вы не пытались выбить тому мужику зубы. Вы пытались его подпалить. Только у вас спичек не было, и свечей под рукой тоже не было.

— Мне мамка много читала из «Книги Пути», — продолжал Аарон. — Там много есть про демонов. Иные из них прячутся в теле человека, как мы прячемся в овечьи шкуры. Я думаю, что это был просто самый обычный дядька, в которого вселился демон. Потому-то его ничто и не брало. Это все равно как кто-нибудь у тебя в рубашке дыру проткнет. Потому он и говорил непонятно. Он говорил на языке демонов. — Аарон снова перевел взгляд на кружку, которую держал в руках, кивая в ответ своим мыслям. — Да, чем больше я об этом думаю, тем логичнее все выглядит. Железо и огонь. То, чем укрощают демонов.

— Сладкоеды сильней, чем ты думаешь, — сказал Баст с другого конца комнаты. — Я один раз видел…

— Да, ты прав, — сказал Коут. — Это был демон.

Аарон поднял голову, посмотрел Коуту в глаза, кивнул и снова опустил взгляд в кружку.

— А вы ничего не сказали, потому что вы в городе недавно, а дела и так идут ни шатко ни валко.

Квоут кивнул:

— И, если я об этом скажу людям, ничего хорошего мне это не сулит, верно? — Квоут глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух.

— Скорее всего, да. — Аарон допил последний глоток пива и отодвинул от себя опустевшую кружку. — Понятно. Я просто хотел, чтобы кто-то сказал это вслух. Чтобы убедиться, что я не спятил.

Он поднялся на ноги и вскинул на плечо увесистый железный прут, направляясь к двери. Никто не проронил ни слова, пока юноша шел к выходу и выходил на крыльцо, затворяя за собой дверь. Его тяжелые башмаки прогрохотали по ступенькам, и все стихло.

— А мальчик не так прост, как мне казалось, — промолвил наконец Квоут.

— Это все потому, что он такой верзила, — буднично заметил Баст, переставая делать вид, будто метет пол. — Вас, людей, так легко сбить с толку внешним видом! Я-то его уж давно приметил. Он куда умней, чем все думают. Смотрит в оба и задает вопросы. — Он понес веник обратно к стойке. — Мне от него не по себе.

— Не по себе? Это тебе-то? — усмехнулся Квоут.

— От мальчишки разит железом. Он целыми днями возится с железом, калит железо, вдыхает его дым. А потом приходит сюда, и глаза у него умные. — Баст всем своим видом выразил глубокое неодобрение. — Это противоестественно!

— Противоестественно? — наконец подал голос Хронист. В голосе звучали истерические нотки. — Да что ты можешь знать о естественном? Я только что видел, как демон человека убил, это естественно, да?! — Хронист обернулся к Квоуту. — За каким чертом эта тварь сюда вообще приперлась? — спросил он.

— «Искал» что-то, по всей видимости, — сказал Квоут. — Больше я ничего не понял. А ты, Баст? Ты его понимал?

Баст покачал головой:

— Я только звуки разбирал, Реши. Его речь была очень древняя, архаичная. Я ни черта не понял.

— Ну хорошо. Искал, значит, — отрывисто сказал Хронист. — И что же он искал?

— Меня, по всей вероятности, — угрюмо ответил Квоут.

— Реши, — упрекнул его Баст, — хорош ныть! Ты тут ни при чем.

Квоут посмотрел на своего ученика долгим, усталым взглядом.

— Баст, ну ты же знаешь, что это неправда. Я как раз при чем. Скрель, война… Все это — моих рук дело.

У Баста сделался такой вид, словно он хотел возразить, но не находил слов. Он долго молчал, потом сдался и отвернулся.

Квоут облокотился на стойку и вздохнул:

— Ну а как ты думаешь, кто это был-то?

Баст покачал головой:

— Похоже на кого-то из махаэль-урет, Реши. Носящий кожу. — Говоря это, он насупился и выглядел отнюдь не уверенно.

Квоут вскинул бровь:

— То есть он не из ваших?

Баст, обычно такой дружелюбный, зыркнул на него исподлобья.

— Нет, не из «наших»! — негодующе сказал он. — У маэль с нами даже границ общих нет. Они обитают настолько далеко, насколько это возможно в Фейе.

Квоут кивнул, давая понять, что извиняется:

— Я просто предположил, что ты знаешь, кто это такой. Ты напал на него, не раздумывая.

— Все змеи кусаются, Реши. Мне нет нужды знать, как называется змея, чтобы понимать, что она опасна. Я опознал его как одного из маэль. Этого довольно.

— То есть, возможно, это «носящий кожу», да? — задумчиво сказал Квоут. — А ты же вроде говорил, что они вымерли много веков назад?

Баст кивнул:

— И он был какой-то… какой-то тупой, и даже не пытался проникнуть в новое тело. — Баст пожал плечами. — Кроме того, мы все до сих пор живы. Возможно, это говорит о том, что это был кто-то другой.

Хронист скептически следил за разговором.

— То есть вы хотите сказать, что никто из вас не знает, кто это такой? — Он посмотрел на Квоута: — Ты же сказал мальчишке, что это был демон!

— Для мальчишки это был демон, — ответил Квоут, — потому что ему так проще будет понять и это достаточно близко к истине. — Он принялся медленно натирать стойку. — Для всех прочих в городе это сладкоед, потому что так они смогут спать спокойно нынче ночью.

— Ну хорошо, тогда для меня это тоже демон, — резко сказал Хронист. — Потому что плечо у меня как лед в том месте, где он меня коснулся.

Баст торопливо подошел к нему:

— А я и забыл, что он до тебя дотронулся! Дай-ка взглянуть…

Квоут задвинул ставни, а Хронист тем временем стащил рубаху. Руки у него были перебинтованы после давешнего сражения со скрелем.

Баст пристально оглядел его плечо:

— Рукой двигать можешь?

Хронист кивнул и покрутил плечом:

— Когда он до меня дотронулся, было больно, как дюжина ублюдков, будто что-то разрывалось изнутри. — Он раздраженно потряс головой от собственного описания. — А теперь просто ощущение странное. Онемение. Как будто оно уснуло.

Баст тыкал его плечо пальцем, недоверчиво вглядываясь в него.

Хронист снова посмотрел на Квоута:

— Так мальчишка был прав насчет огня, да? Пока он об этом не упомянул, я даже и не поду-у-а-а-а-а-а-а!!! — Книжник взвыл и шарахнулся прочь от Баста. — Бога ради, что это было?! — осведомился он.

— Плечевое нервное сплетение, насколько я понимаю, — сухо ответил Квоут.

— Мне нужно было посмотреть, насколько глубоко проникло повреждение, — невозмутимо пояснил Баст. — Реши! Сходи, пожалуйста, принеси мне гусиного сала, чесноку, горчицы… А у нас еще осталась эта зелень, которая пахнет луком, но не лук?

Квоут кивнул:

— Кеверал? По-моему, чуть-чуть осталось.

— Вот ее принеси, и бинтов еще. Мне надо мазь приготовить.

Квоут кивнул и вышел через дверь за стойкой. Как только он скрылся из виду, Баст наклонился к уху Хрониста.

— Не расспрашивай его об этом! — прошипел он. — И вообще не упоминай.

Хронист, похоже, был озадачен:

— Ты про что?

— Про бутылку! Про симпатию, которую он попытался использовать.

— Так он действительно пытался поджечь эту тварь, да? А почему же у него не вышло? Что…

Баст стиснул руку, его большой палец вдавился в ямку под ключицей Хрониста. Книжник снова взвыл от неожиданности.

— Не болтай об этом! — прошипел Баст ему на ухо. — И вопросов не задавай! — И Баст, держа книжника за оба плеча, встряхнул его, как рассерженный отец упрямого мальчишку.

— Господи помилуй, Баст! Мне отсюда слышно, как он орет! — окликнул Квоут с кухни. Баст выпрямился и усадил Хрониста прямее, как раз когда трактирщик появился в дверях. — Тейлу и его присные, да он же белый как простыня! С ним все будет в порядке?

— Да это не опасней обморожения! — пренебрежительно бросил Баст. — Я не виноват, что он вопит как девчонка!

— Ну, ты с ним все-таки поаккуратнее, — сказал Квоут, ставя на стол горшочек гусиного сала и кладя рядом горсть зубчиков чеснока. — Ему эта рука еще пару дней будет нужна.

Квоут почистил и подавил чеснок. Баст смешал мазь, намазал вонючим снадобьем плечо книжника и принялся накладывать повязку. Хронист сидел очень тихо.

— Ну что, как ты, сможешь сегодня поработать еще немного? — спросил Квоут, когда книжник снова натянул рубашку. — До настоящего финала еще несколько дней, но я бы все-таки хотел подобрать кое-какие висящие концы, прежде чем мы отправимся спать.

— Я еще несколько часов могу просидеть. — Хронист принялся торопливо раскладывать письменные принадлежности, даже не взглянув в сторону Баста.

— Я тоже! — Баст устремил на Квоута живой, жадный взгляд. — Мне охота знать, что же ты нашел под университетом.

Квоут чуть заметно улыбнулся:

— Я так и думал, что тебе будет интересно, Баст.

Он подошел к столу и сел.

— Под университетом я нашел то, что мне больше всего хотелось, однако это было не то, чего я ожидал.

Он сделал Хронисту знак взяться за перо.

— Так часто бывает, когда исполняется твое заветное желание.

Глава 89

Приятный день

На следующий день меня высекли посреди широкого мощеного двора, что некогда назывался Квоян Хаель. Дом Ветра. Название казалось мне на удивление подходящим.

Как и ожидалось, народу собралась уйма. Сотни студентов — яблоку негде упасть. Зрители выглядывали из окон и дверей. Некоторые даже на крышу забрались, чтобы лучше видеть. На самом деле, я их понимаю. Бесплатное развлечение, кто же от такого откажется!

Мне нанесли шесть ударов кнутом по спине. Не желая разочаровывать публику, я дал им пищу для разговоров. Повторное представление. Я не кричал, не истекал кровью, не терял сознание. И ушел со двора на своих двоих с высоко поднятой головой.

После того как Мола наложила мне на спину пятьдесят семь аккуратных швов, я нашел утешение в том, что сходил в Имре и на Амброзовы денежки купил себе отличную лютню, два приличных комплекта поношенной одежды, пузырек с собственной кровью и теплое новое платье для Аури.

В целом день выдался весьма приятный.

Глава 90

Недостроенные дома

Каждую ночь я лазил под землю вместе с Аури, исследуя подземелья. Я увидел там много любопытного — часть из этого я, возможно, упомяну позднее, но пока что достаточно будет сказать, что она познакомила меня со всеми разнообразными уголками обширного Подсветья. Она сводила меня в Гнездилища, в Прыги, в Леса, в Рытье, в Сверчеёк, в Десятки, в Свечницу…

Названия, которые она им дала, поначалу звучали бессмысленно, но, когда я наконец увидел эти места воочию, оказалось, что названия им подходят тютелька в тютельку. Леса были вовсе не похожи на лес. Это была просто анфилада разваливающихся залов и комнат, где потолки были подперты толстыми деревянными брусьями. В Сверчейке по стене стекала струйка чистой воды. Влага привлекала сверчков, и длинное помещение с низким потолком было наполнено их тихим звоном. Прыги — это был узкий коридор, поперек которого зияли три глубокие трещины. Я понял это название, только когда увидел, как Аури с разбегу тройным прыжком преодолела все три, чтобы добраться до другого конца коридора.

Миновало несколько дней, прежде чем Аури отвела меня в Поддомы, лабиринт пересекающихся подземных ходов. Невзирая на то что мы находились минимум в ста футах под землей, в ходах постоянно тянуло ровным, сильным сквознячком, пахнущим пылью и кожей.

Этот запах был тем самым ключом, который я искал. Он дал мне знать, что я близок к тому, чтобы найти искомое. Однако меня тревожило, что я не понимаю названия этого места. Я знал, что что-то упускаю из виду.

— А почему ты называешь это место Поддомы? — спросил я у Аури.

— Потому что оно так называется, — как ни в чем не бывало ответила она. Ее легкие волосы развевались на сквозняке, словно прозрачный флаг. — Надо называть вещи своими именами. Имена для того и существуют.

Я улыбнулся помимо своей воли:

— Ну а почему же оно так называется? Разве тут не все, что есть, «под домом»?

Аури обернулась, посмотрела на меня, склонив голову набок. Волосы закрыли ей лицо, и она отвела их руками.

— Не «под домом», — сказала она, — а «поддомы»!

Я не понял, в чем разница.

— Может, «поддувы»? — спросил я, надувая щеки.

Аури обрадованно рассмеялась.

— Ну, отчасти да! — улыбнулась она. — Попробуй еще раз.

Я попытался придумать еще что-нибудь, что выглядело бы логично:

— Поддоны?

Аури немного поразмыслила, потом покачала головой:

— Нет, это хуже.

Она протянула ручку, взялась за край моего плаща и отвела его в сторону. Сквозняк подхватил подол плаща, и тот надулся, как парус.

Аури посмотрела на меня, широко улыбаясь, словно показала фокус.

«Подолы»! Ну конечно. Я улыбнулся и рассмеялся в ответ.

Разобравшись с этой маленькой загадкой, мы с Аури принялись методично исследовать Подолы. Через несколько часов я начал мало-помалу ориентироваться в этом лабиринте, понимать, в какую сторону мне надо. Весь вопрос был в том, чтобы найти тоннель, ведущий в нужном направлении.

Это сводило с ума. Тоннели петляли и уводили меня непонятно куда. В тех редких случаях, когда мне удавалось отыскать тоннель, ведущий прямо, путь оказывался перекрыт. Несколько коридоров сворачивали под прямым углом вверх или вниз, так что мне дальше хода не было. В одном коридоре стояла толстая железная решетка, намертво вделанная в каменные стены. Еще один постепенно сужался, так что под конец делался не больше пяди в высоту. Третий был завален обрушившимися деревянными балками и землей.

После нескольких дней поисков мы наконец нашли древнюю гнилую дверь. Когда я попытался ее отворить, сырое дерево рассыпалось на куски.

Аури наморщила носик и покачала головой.

— Я так себе коленки обдеру!

Посветив симпатической лампой в открывшийся дверной проем, я увидел, что она имеет в виду. Потолок помещения за дверью был скошенный и в дальнем конце не больше трех футов в высоту.

— Подождешь меня? — попросил я, снимая плащ и закатывая рукава рубашки. — А то я не знаю, сумею ли выбраться наверх без тебя.

Аури кивнула. Вид у нее сделался озабоченный:

— Знаешь, войти-то легко, а выйти трудно. Тут местами очень тесно. Смотри, не застрянь!

Об этом я старался не думать:

— Да я только посмотреть. Через полчасика вернусь.

Она склонила голову набок:

— А если не вернешься?

Я улыбнулся:

— Тогда приходи спасать!

Она кивнула, серьезная, как ребенок.

Я взял в зубы симпатическую лампу, чтобы светить в непроглядную тьму перед собой. Опустился на четвереньки и пополз вперед, царапая колени о неровный камень пола.

После нескольких поворотов потолок стал еще ниже, такой низкий, что уже и на четвереньках ползти было нельзя. Как следует поразмыслив, я опустился на брюхо и пополз дальше, толкая лампу перед собой. Ряды швов на спине отзывались болью на каждое движение.

Если вы никогда не бывали глубоко под землей, вряд ли вы себе представите, на что это похоже. Кромешная тьма, почти осязаемая. Она таится за пределами света и только и ждет, чтобы нахлынуть на тебя, как внезапный потоп. Воздух неподвижный и затхлый. И никаких звуков, за исключением тех, которые издаешь ты сам. Собственное дыхание кажется очень громким. Сердце колотится оглушительно. И все это время тебя не оставляет сознание того, что над тобой — тысячи тонн земли и камня.

Но я упрямо полз вперед, дюйм за дюймом. Руки были в грязи, пот заливал глаза. Узкий лаз сделался еще уже, а я опрометчиво опустил одну руку, и она оказалась прижата к телу. Меня прошиб холодный пот, я ударился в панику, задергался, пытаясь вытащить руку…

Через несколько ужасных секунд мне все-таки удалось высвободить руку. Я немного полежал во тьме, дрожа всем телом, и пополз дальше.

И все-таки нашел, что искал…

Выбравшись из Подсветья наверх, я осторожно пробрался через окно и запертую дверь в женское крыло «конюшен». Я тихонько постучался в дверь Фелы, чтобы никого не разбудить ненароком. Мужчин в женское крыло «конюшен» без сопровождения не пускали, тем более среди ночи.

Я постучался трижды, прежде чем услышал за дверью шорох. Через некоторое время Фела отворила мне дверь. Ее длинные волосы были растрепаны, глаза еще полузакрыты, когда она озадаченно выглянула в коридор. Увидев за дверью меня, она заморгала, как будто не думала, что там кто-то есть.

Она явно была раздета и куталась в простыню. Должен сознаться, что вид роскошной, полногрудой Фелы, которая стояла передо мной полуобнаженная, стал одним из самых ярких эротических впечатлений в моей юной жизни.

— Квоут? — сказала она с завидным самообладанием. Она попыталась прикрыться получше и добилась успеха, но лишь отчасти: она натянула простыню до шеи, взамен выставив напоказ длинную стройную ногу. — Сколько времени? Как ты сюда попал?

— Ты же говорила, что, если мне когда-нибудь что-то понадобится, я могу просить тебя об услуге, — решительно ответил я. — Это было всерьез?

— Ну да… Разумеется, — сказала она. — Господи, ну и видок! Что с тобой стряслось?

Я окинул себя взглядом, только теперь обнаружив, в каком я виде. Я был весь чумазый, перед в грязи, после того как я полз на брюхе. Одна штанина на колене порвана, и, похоже, колено я ссадил до крови. Но я был так взбудоражен, что ничего не заметил, и мне даже в голову не пришло переодеться перед тем, как идти сюда.

Фела отступила на шаг и распахнула дверь пошире, чтобы я мог пройти. Отворяясь, дверь создала небольшой сквознячок, от которого простыня плотнее прижалась к телу, на миг идеально обрисовав ее наготу.

— Тебе сюда надо?

— Я ненадолго, — сказал я не задумываясь, с трудом сдерживая желание уставиться на нее во все глаза. — Мне нужно, чтобы ты завтра вечером встретилась в архивах с одним моим знакомым. На пятый колокол, у двери с четырьмя пластинами. Можешь?

— Ну, у меня занятия, — сказала она. — Но, если это важно, могу и пропустить.

— Ага, спасибо, — сказал я и отступил назад.

О том, как важно было то, что я нашел в подземельях под университетом, говорит хотя бы то, что я был уже на полпути к Анкеру, прежде чем сообразил, что только что отклонил предложение полуобнаженной Фелы войти к ней в комнату.

На следующий день Фела пропустила занятие по геометрии для продолжающих и отправилась в архивы. Она спустилась по нескольким лестницам и, пройдя лабиринтом коридоров и шкафов, отыскала единственный кусок каменной стены во всем здании, не заставленный книгами. Дверь с четырьмя пластинами стояла нема и недвижна, как гора: «Валаритас».

Фела нервно огляделась, переминаясь с ноги на ногу.

Через некоторое время из темноты в круг красноватого света ее ручной лампы вступила фигура в плаще с капюшоном.

Она опасливо улыбнулась.

— Привет! — вполголоса сказала она. — Мой знакомый попросил… — Она запнулась и слегка пригнулась, пытаясь разглядеть лицо в тени капюшона.

Ну, вы, наверное, не удивитесь, узнав, кого она увидела.

— Квоут?! — воскликнула она, в ужасе озираясь. — Господи, что ты тут делаешь?

— Нарушаю запреты! — легкомысленно ответил я.

Она ухватила меня и потащила через лабиринт шкафов в одну из читальных норок, разбросанных по всем архивам. Втолкнула меня внутрь, плотно затворила дверь и привалилась к ней спиной.

— Как ты сюда попал?! Лоррена удар хватит! Ты что, хочешь, чтобы нас обоих исключили?!

— Ну, тебя-то не исключат, — как ни в чем не бывало ответил я. — Ты-то если в чем и виновата, то самое большее — в предумышленном взаимодействии. За такое исключить не могут. Ты, наверное, отделаешься штрафом, женщин ведь не секут. — Я слегка повел плечами, чувствуя тянущую боль от швов на спине. — Хотя, по-моему, это несколько несправедливо.

— Как ты сюда попал? — повторила она. — Мимо стола пробрался?

— Тебе лучше не знать, — уклончиво ответил я.

Через Подолы, разумеется. Как только сквозняк донес до меня запах старой кожи и пыли, я понял, что я на верном пути. Где-то в лабиринте подземных ходов таилась дверь, которая вела прямо на нижний уровень хранения. Она там была для того, чтобы скрибы могли без труда попасть в вентиляционную систему. Дверь, разумеется, была заперта, но запертые двери меня никогда особо не останавливали. Увы и ах.

Ничего из этого я Феле, однако, рассказывать не стал. Я понимал, что мой тайный путь существует ровно до тех пор, пока он остается тайным. Рассказывать о нем скрибу — пусть даже скрибу, который мне очень обязан, — было бы скверной идеей.

— Послушай, — торопливо сказал я, — все абсолютно надежно! Я тут уже несколько часов, никто ко мне даже близко не подошел. Тут же все со своим светом ходят, спрятаться проще простого.

— Это я просто от неожиданности, — сказала Фела, закидывая свои черные волосы за спину. — Но ты прав, там, в хранении, действительно безопаснее.

Она приоткрыла дверь и выглянула наружу, проверяя, все ли чисто.

— Читальные норки скрибы периодически проверяют, чтобы убедиться, что тут никто не спит или не занимается сексом.

— Чего-о?

— О, ты еще очень многого не знаешь об архивах! — Она улыбнулась, отворяя дверь во всю ширину.

— Вот потому мне и нужна твоя помощь, — сказал я, выходя в хранение. — Я тут совершенно не ориентируюсь.

— А что тебе нужно? — спросила Фела.

— Тысячу разных вещей, — честно ответил я. — Но начать можно с истории амир. Или любых документальных сообщений о чандрианах. На самом деле, с чего угодно, лишь бы там говорилось об амир или чандрианах. А то я пока ничего не нашел.

Я даже не старался скрыть, как я разочарован. Столько времени спустя попасть, наконец, в архивы и не суметь отыскать ни одного ответа на свои вопросы — это сводило с ума.

— Я думал, тут все как-то лучше организовано.

Фела отозвалась грудным смешком:

— Ну а как бы ты это сделал, а? Ну, все тут организовал?

— На самом деле, я именно об этом и размышлял последние часа два, — сказал я. — Лучше всего было бы расставить книги по темам. Ну, знаешь: история, мемуары, грамматика…

Фела остановилась и тяжко вздохнула:

— Так, пожалуй, с этим стоит разобраться раз и навсегда. — Она наугад сняла с полки тонкую книжицу. — Какова тема этой книги?

Я открыл, полистал страницы. Книжица была написана писцом старой школы, мелким, тонким, неразборчивым почерком.

— Похоже на мемуары.

— Какие именно мемуары? Где бы ты ее разместил по отношению к другим мемуарам?

Продолжая листать страницы, я обнаружил тщательно нарисованную карту.

— На самом деле, это, похоже, путевые заметки.

— Ага, — сказала Фела. — Ну, и где бы ты ее расположил в отделе мемуаров-путевых заметок?

— Я бы расположил их по географическому принципу, — ответил я. Игра доставляла мне удовольствие. Я перелистнул еще несколько страниц. — Атур, Модег и… Винт? — Я нахмурился и посмотрел на корешок книги. — Сколько же ей лет? Винт был поглощен Атуранской империей более трехсот лет тому назад.

— Более четырехсот лет, — поправила Фела. — Ну и куда ты поставишь путевые заметки о стране, которой больше не существует?

— Тогда она, скорее, историческая… — ответил я, уже не так уверенно.

— А если она неточная? — не отставала Фела. — Если она основана скорее на слухах, чем на личном опыте? А если это вообще художественная литература? Пару веков назад романы в форме путевых заметок были очень популярны в Модеге.

Я закрыл книжку и медленно сунул ее обратно на полку.

— Я начинаю понимать, в чем проблема… — задумчиво сказал я.

— Ничего подобного, — откровенно сказала Фела. — Ты всего лишь мельком увидел часть проблемы.

Она указала на громоздящиеся вокруг шкафы:

— Допустим, завтра тебя сделали магистром архивов. Сколько времени тебе потребуется, чтобы все это привести в порядок?

Я окинул взглядом бесчисленные полки, уходящие во тьму.

— Это работа на всю жизнь…

— По всей видимости, одной жизни маловато будет, — сухо возразила Фела. — Тут три четверти миллиона томов с лишним, и это не считая глиняных табличек, свитков и фрагментов из Калуптены… — Она махнула рукой.

— И вот ты потратишь годы, разрабатывая идеальную систему организации. Там даже будет подходяшее место для твоих исторически-вымышленных путевых заметок-мемуаров. Вы со скрибами проведете десятки лет, мало-помалу идентифицируя, сортируя и перераспределяя десятки тысяч книг. — Она посмотрела мне в глаза: — А потом ты помрешь. И что дальше?

Я начал понимать, к чему она клонит.

— Ну, в идеальном мире следующий магистр архивов должен продолжить мое дело с того места, на котором остановился я, — сказал я.

— Да здравствует идеальный мир! — ехидно сказала Фела, развернулась и повела меня дальше между полок.

— Я так понимаю, у нового магистра архивов обычно есть свои взгляды на то, как все следует организовать?

— Ну, не всегда, — призналась Фела. — Иногда несколько магистров один за другим работают по одной и той же системе. Но рано или поздно появляется кто-то, кто уверен, что уж он-то знает, как следует все устроить, — и все опять начинается с нуля.

— И сколько разных систем тут присутствует? — я заметил слабый красный отсвет, прыгающий вдали между полками, и указал на него.

Фела повернула в другую сторону, уходя от лампы и ее владельца.

— Ну, смотря как считать, — вполголоса ответила она. — За последние триста лет — как минимум девять. Хуже всего было лет пятьдесят назад, когда в течение пяти лет сменились четыре магистра архивов. В результате скрибы разбились на три фракции, у каждой была своя система каталогов и каждая твердо верила, что именно их система — наилучшая.

— На гражданскую войну смахивает, — сказал я.

— На священную, точнее, — сказала Фела. — Такая тихая, продуманная священная война, в которой каждая из сторон была уверена, что именно они-то и спасают бессмертную душу архивов. Они воровали книги, которые уже были расставлены по другой системе. Прятали книги друг от друга или переставляли их местами на полках.

— И долго все это тянулось?

— Почти пятнадцать лет, — сказала Фела. — Могло бы тянуться и по сей день, но скрибы магистра Толема в конце концов сумели украсть каталожные журналы магистра Ларкина и сожгли их. Ларкинцы после этого работать больше не могли.

— И что, мораль истории в том, что книги внушают людям небывалые страсти? — мягко поддел я. — Потому и приходится проверять читальные норки?

Фела показала мне язык.

— Мораль истории в том, что здесь царит жуткий бардак. Когда толемцы сожгли каталоги ларкинцев, мы практически «потеряли» почти двести тысяч книг. Это же были единственные записи, где было указано местоположение тех книг. А еще пять лет спустя Толем умирает. И угадай, что происходит дальше?

— Новый магистр архивов решил снова начать с чистого листа?

— Это как бесконечный ряд недостроенных домов, — сердито сказала Фела. — Искать книги по старой системе легко, так и строится новая система. Тот, кто строит новый дом, таскает стройматериалы из того, что было построено раньше. При этом старые системы никуда не деваются, от них остаются обломки и развалины. Мы до сих пор находим залежи книг, которые скрибы прятали друг от друга много лет назад.

— Чувствуется, что для тебя это больное место, — с улыбкой заметил я.

Мы дошли до лестницы, и Фела обернулась ко мне:

— Это больное место любого скриба, кто провел в архивах дольше двух дней. В «книгах» люди скандалят, когда у нас уходит больше часа на то, чтобы принести им то, что они просили. Они не понимают, что это совсем не так легко, как подойти к полочке «история амир» и достать оттуда книжку.

Она отвернулась и стала подниматься по лестнице. Я молча следовал за ней, привыкая к новому взгляду на вещи.

Глава 91

Достойная добыча

После этого осенняя четверть пошла для меня как нельзя лучше. Фела мало-помалу знакомила меня с внутренним устройством архивов, и я проводил все свободное время, шастая по архивам и пытаясь откопать ответы на тысячу своих вопросов.

Элодин занимался тем, что, в принципе, могло бы сойти за обучение, хотя по большей части он, похоже, предпочитал не столько проливать свет на природу имен, сколько сбивать меня с толку. Мои успехи были столь незначительны, что иной раз я спрашивал себя, стоит ли тут вообще говорить об успехах.

Время, оставшееся от учебы и изысканий в архивах, я проводил на дороге в Имре и обратно, не ища имя надвигающегося зимнего ветра, но, по крайней мере, бросая ему вызов. Больше всего шансов найти Денну было в «Эолиане», и чем сильнее портилась погода, тем чаще я встречал ее там. К тому времени как выпал первый снег, мне обычно удавалось застать ее один раз из трех.

Увы, мне нечасто удавалось получить ее целиком в свое распоряжение: она обычно бывала не одна. Как и говорил Деох, она была не из тех девушек, которые подолгу остаются одни.

Но я все равно продолжал ходить. Почему? Потому что каждый раз, как она меня видела, внутри нее вспыхивал какой-то свет, на миг заставляя ее просиять. Она вскакивала, подбегала ко мне, хватала под руку. И, улыбаясь, подводила к столику и знакомила со своим очередным кавалером.

Я познакомился с большинством из них. Никто из них не был ее достоин, и потому я презирал и ненавидел их. Они же в свою очередь ненавидели и опасались меня.

Но мы были друг с другом любезны. Неизменно любезны. Это была своего рода игра. Он приглашал меня присесть, я угощал его выпивкой. Мы болтали втроем, его глаза мало-помалу темнели при виде того, как она мне улыбается. Он поджимал губы, слушая, как она хохочет в ответ на мои шутки, истории, песенки…

Все они вели себя одинаково, пытаясь продемонстрировать власть над нею разными мелкими жестами. Взять за ручку, поцеловать, небрежно приобнять за плечи.

Они цеплялись за нее с отчаянной решимостью. Некоторые из них просто злились на мое присутствие, видя во мне соперника. Но у других в глубине глаз с самого начала виднелось испуганное понимание. Они понимали, что она их бросит, и не понимали почему. И они цеплялись за нее, как моряки, потерпевшие кораблекрушение, цепляются за скалы, невзирая на то что о них можно разбиться насмерть. Их мне было почти что жаль. Почти что.

Поэтому они меня ненавидели, и ненависть проглядывала у них в глазах, когда Денна этого не видела. Я предлагал еще раз угостить очередного кавалера выпивкой, но он настаивал на том, чтобы угостить меня, а я любезно соглашался, и благодарил, и улыбался ему.

«Я знаю ее дольше, — говорила моя улыбка. — Ну да, ты бывал в кольце ее рук, пробовал на вкус ее губы, чувствовал ее тепло, а мне этого не дано. Но есть некая ее часть, отведенная только мне. Тебе до нее не дотянуться, сколько ты ни пытайся. И когда она тебя бросит, я по-прежнему буду рядом, по-прежнему буду ее смешить. Мой свет сияет в ней. Я буду рядом и тогда, когда твое имя она давно забудет».

Много их было. Она проходила их насквозь, как перо через мокрую бумагу. И бросала, разочарованная. Или они, отчаявшись, оставляли ее, в тоске, в печали, но до слез никогда не доходило.

Раза два я видел ее в слезах. Но не из-за мужчин, которых она потеряла или бросила. Она тихо плакала из-за себя самой, потому что в душе у нее была какая-то страшная рана. Я не мог понять, что это за рана, а спросить не осмеливался. Вместо этого я просто говорил что мог, чтобы снять боль, и помогал ей закрывать глаза на мир вокруг.

Время от времени я говорил о Денне с Вилемом и Симмоном. Они были верными друзьями и делились со мной разумными советами и сострадательным сочувствием примерно в равных долях.

Состраданием я дорожил, а вот советы были более чем бесполезны. Они побуждали меня сказать ей всю правду, открыть перед ней свое сердце. Ухаживать за ней. Писать стихи. Дарить розы.

Розы! Они ее не знали. Как ни ненавидел я мужчин Денны, они преподали мне урок, которого иначе мне бы получить было негде.

— Ты одного не понимаешь, — объяснял я Симмону в один прекрасный день, сидя на скамье у столба. — В Денну все время кто-нибудь влюбляется. Ты представляешь, каково ей? Как это утомительно? Я — один из немногих ее друзей. И этим я рисковать не стану. Не стану я кидаться на нее. Она этого не хочет. Я не собираюсь становиться одним из сотни ухажеров с телячьими глазами, которые таскаются за ней, словно одуревшие от любви бараны.

— Я просто не понимаю, что ты в ней нашел, — осторожно заметил Сим. — Ну да, она очаровательна, сногсшибательна и так далее. Но, по-моему, она… — он замялся, — она довольно жестока.

Я кивнул:

— Да, она такая.

Симмон уставился на меня в ожидании и наконец спросил:

— Как? Ты не собираешься ее оправдывать?

— Да нет. «Жестокая» — это хорошее определение для нее. Но, по-моему, ты говоришь «жестокая», имея в виду что-то другое. Денна не злая, не сварливая, не коварная. Она жестокая.

Сим долго молчал, потом наконец ответил:

— Я думаю, она может быть и злой, или сварливой, или коварной, и при этом жестокой.

Милый, славный, честный Сим. Он никогда не мог заставить себя напрямую говорить про человека что-то плохое — только предположить. Даже это для него было нелегко.

Он поднял взгляд на меня.

— Я говорил с Совоем. Он до сих пор от нее не отошел. Он ведь ее любил по-настоящему, знаешь ли. Обращался с ней как с принцессой. Он бы для нее сделал все, что угодно. А она его все равно бросила, без объяснений.

— Денна — она дикое существо, — объяснил я. — Как лань или летняя буря. Если буря снесла твой дом или сломала дерево, ты же не говоришь — ах, какая злая буря. Буря жестока. Она ведет себя в соответствии со своей природой, и, увы, иногда при этом кто-нибудь страдает. Вот и Денна так же.

— Лань — это же самка оленя?

— Нет, это другой вид оленя. Как ты думаешь, есть ли смысл гоняться за диким животным? Никакого смысла нет. Это работает против тебя. Ты ее так только спугнешь. Остается только тихо стоять в надежде, что со временем лань сама подойдет поближе.

Сим кивнул, но я видел, что на самом деле ничего он не понял.

— А ты знаешь, что раньше это место называлось «Вопрошальным залом»? — спросил я, подчеркнуто меняя тему разговора. — Студенты писали вопросы на клочках бумаги и пускали их по ветру. В какую сторону бумажка вылетит с площади, такой и ответ был. — Я принялся указывать на проходы между серых зданий, как показывал мне Элодин: — «Да». «Нет». «Может быть». «В другом месте». «Скоро».

На часовой башне ударил колокол, и Симмон вздохнул, чувствуя, что продолжать разговор бесполезно.

— В уголки играть пойдем сегодня?

Я кивнул. Когда он ушел, я сунул руку в карман плаща и достал записку, которую Денна оставила у меня в окне. Я еще раз ее перечитал, медленно, не спеша. Потом бережно оторвал нижнюю полоску бумаги с ее подписью.

Я сложил полоску с именем Денны вдвое, скрутил ее и позволил ветру, постоянно дующему в этом дворе, вырвать ее у меня из руки и завертеть среди немногих оставшихся осенних листьев.

Бумажка затанцевала на мостовой. Она крутилась и вертелась, выписывая узоры, слишком разнообразные и непредсказуемые, чтобы их понять. Но, хотя я прождал до тех пор, пока небо не потемнело, ветер так и не унес ее прочь. Когда я уходил, мой вопрос все еще носился по Дому Ветра, не давая ответов, но намекая сразу на все. «Да». «Нет». «Может быть». «В другом месте». «Скоро».

И, наконец, существовала еще моя непрекращающаяся вражда с Амброзом. Я жил как на иголках, ежедневно ожидая мести. Однако шли месяцы, а ничего не происходило. В конце концов я пришел к выводу, что Амброз все-таки чему-то научился и теперь старается держаться от меня на безопасном расстоянии.

Разумеется, я заблуждался. Заблуждался целиком и полностью. Амброз всего лишь научился ждать. Ему-таки удалось отомстить, и, когда это случилось, я был застигнут врасплох и вынужден покинуть университет.

Но об этом, как говорится, когда-нибудь потом.

Глава 92

Музыка, которая играет

— Ну все, пожалуй, пока хватит, — сказал Квоут, подав знак Хронисту отложить перо. — Можно сказать, фундамент заложен. Основание будущей истории. — Квоут поднялся на ноги и повел плечами, разминая спину. — Завтра мы перейдем к любимым моим историям. Про то, как я ездил ко двору Алверона. Про то, как адемы учили меня сражаться. Про Фелуриан…

Он взял чистую тряпицу и обернулся к Хронисту:

— Тебе что-нибудь нужно, прежде чем ты ляжешь спать?

Хронист покачал головой, понимая, что его просто вежливо отсылают.

— Нет, спасибо. У меня все есть.

Он собрал все в плоский кожаный портфель и пошел к себе, наверх.

— И ты тоже, Баст, — сказал Квоут. — Об уборке я сам позабочусь. — Он махнул рукой, пресекая протесты ученика.

— Иди, иди. Мне нужно время, чтобы обдумать завтрашний рассказ. Такие вещи сами собой не планируются, знаешь ли.

Баст пожал плечами и тоже пошел наверх, гремя по деревянным ступенькам.

Квоут принялся исполнять свой ежевечерний ритуал. Выгреб пепел из огромного каменного очага, принес дров на завтра. Вышел на улицу потушить лампы перед вывеской «Путеводный камень», лишь затем чтобы обнаружить, что вечером забыл их зажечь. Запер трактир и, немного поразмыслив, оставил ключ в двери, чтобы Хронист мог выйти на улицу, если рано проснется.

Потом подмел полы, помыл столы, вытер стойку, все это деловито и методично. Под конец взялся протирать бутылки.

И, пока он совершал все эти движения, взгляд у него был отстраненный. Он вспоминал. Он не мурлыкал и не насвистывал. И не пел.

Хронист беспокойно суетился у себя в комнате. Он устал, но был чересчур переполнен тревожной энергией, чтобы поддаться сну. Он вытащил из портфеля исписанные листы и бережно сложил их в ящик массивного деревянного комода. Протер все свои перья и оставил их сохнуть. Аккуратно снял с плеча повязку, кинул вонючие бинты в ночной горшок и накрыл горшок крышкой, а потом вымыл плечо дочиста в тазике для умывания.

Он зевнул, подошел к окну, посмотрел на городок — но смотреть было не на что. Ни огонька, ни души. Хронист приоткрыл окно, впустив свежий осенний воздух. Задернул занавески, разделся, повесил одежду на спинку стула. Последним он снял с шеи простое железное колесо и положил его на тумбочку.

Разбирая постель, Хронист с изумлением обнаружил, что днем ему переменили простыни. Белье было свежее, накрахмаленное и приятно благоухало лавандой.

Немного поколебавшись, Хронист подошел к двери комнаты и заперся. Ключ он положил на тумбочку, потом, нахмурившись, взял стилизованное железное колесо и снова надел его на шею, прежде чем задуть лампу и забраться в постель.

Хронист почти час лежал без сна на своей благоуханной постели, беспокойно ворочаясь с боку на бок. В конце концов он вздохнул и откинул одеяло. Снова зажег лампу при помощи серной спички и встал с кровати. Подошел к массивному комоду, стоящему у окна, и толкнул его. Поначалу комод не сдвинулся с места, но Хронист уперся в него спиной, и комод мало-помалу пополз по гладкому деревянному полу.

Минуту спустя массивный предмет мебели был прижат к двери комнаты. После этого Хронист снова лег в постель, прикрутил лампу и быстро погрузился в глубокий и мирный сон.

Когда Хронист пробудился от того, что к его лицу прижалось что-то мягкое, в комнате было темно, хоть глаз выколи. Он отчаянно забился — скорее инстинктивно, чем пытаясь отстраниться. Его испуганный вопль был приглушен рукой, которая крепко зажала ему рот.

После первого приступа паники Хронист притих и обмяк. Он лежал, шумно дыша носом, глядя в темноту выпученными глазами.

— Это я, я! — прошептал Баст, не отнимая руки.

Хронист что-то промычал.

— Поговорить надо! — Баст опустился на колени, вглядываясь в темный силуэт Хрониста, скорчившегося среди простыней.

— Я сейчас лампу зажгу, а ты не станешь издавать громких звуков. Идет?

Хронист кивнул Басту в руку. В следующую секунду загорелась спичка, комната наполнилась резким оранжевым светом и едким запахом серы. Потом вспыхнул более мягкий огонек лампы. Баст лизнул пальцы и затушил ими спичку.

Хронист, слегка дрожа, сел в кровати и прислонился спиной к стенке. Голый по пояс, он стыдливо закутался в одеяло и бросил взгляд на дверь. Тяжелый комод был на прежнем месте.

Баст проследил направление его взгляда.

— Это говорит о некотором недоверии, — сухо заметил он. — Напрасно ты ему полы поцарапал. Он из-за таких вещей из кожи вон лезет.

— Как ты сюда попал? — осведомился Хронист.

Баст отчаянно замахал руками над головой у Хрониста.

— Тише! — прошипел он. — Тихо надо! А то у него уши ястребиные!

— Как… — вполголоса начал было Хронист, потом остановился. — У ястребов нет ушей!

Баст озадаченно посмотрел на него:

— Чего?

— Ты сказал, что у него ястребиные уши. Это бессмыслица.

Баст нахмурился и махнул рукой:

— Ты же понял, что я имел в виду. Нельзя, чтобы он знал, что я здесь.

Баст сел на край постели и смущенно одернул штаны.

Хронист вцепился в одеяло, натянутое по грудь:

— Ты зачем сюда явился?

— Сказал же, поговорить надо, — Баст серьезно смотрел на Хрониста. — Нам надо поговорить о том, зачем ты здесь.

— Это моя работа! — раздраженно сказал Хронист. — Я собираю истории. И по возможности исследую странные слухи, пытаясь выяснить, не стоит ли за ними какая-нибудь истина.

— Так, чисто из любопытства: что это был за слух? — спросил Баст.

— Ну, по всей видимости, ты упился в стельку и что-то ляпнул погонщику из обоза, — сказал Хронист. — Весьма беспечно с твоей стороны, если учесть обстоятельства.

Баст взглянул на Хрониста с глубокой жалостью.

— Да ты посмотри на меня, — сказал Баст, словно ребенку. — И подумай сам. Мог ли меня напоить какой-то погонщик? Меня?

Хронист открыл рот. Закрыл рот.

— Но…

— Это было мое послание в бутылке. Одно из многих. Просто вышло так, что ты — первый, кто его подобрал и явился сюда.

Хронисту потребовалось некоторое время, чтобы переварить услышанное.

— А я думал, вы с ним скрываетесь?

— Еще как скрываемся! — с горечью сказал Баст. — Мы с ним спрятались так крепко и надежно, что он практически со стенкой слился.

— Нет, я понимаю, вам тут душновато, — сказал Хронист. — Но, честно говоря, я не вижу, имеет ли какое-то отношение дурное настроение твоего наставника к ценам на масло.

Баст яростно сверкнул глазами.

— Еще как имеет! — бросил он сквозь зубы. — И это не просто дурное настроение, ты, невежественный, жалкий анхаут-фехн! Это место убивает его!

Вспышка Баста заставила Хрониста побледнеть.

— Я… я не…

Баст закрыл глаза и перевел дух, явственно пытаясь успокоиться.

— Ты же просто не понимаешь, что происходит, — сказал он, обращаясь не столько к Хронисту, сколько к себе самому. — Я ведь затем и пришел, объяснить. Я же месяцами ждал, когда кто-нибудь придет. Хоть кто-нибудь. Хотя бы старые враги, желающие свести счеты, — все лучше, чем вот так вот чахнуть. Но ты — лучше всего, на что я надеялся. Ты просто идеален.

— Идеален — для чего? — спросил Хронист. — Я ведь даже не знаю, в чем дело-то.

— Дело в том, что… Ты когда-нибудь слышал историю про Мартина Масочника?

Хронист покачал головой, Баст разочарованно вздохнул.

— Ну а пьесы знаешь? «Призрак и гусятница», «Король за полпенни»?

Хронист нахмурился:

— Это где король продает свою корону мальчику-сироте?

Баст кивнул:

— И из мальчика выходит король лучше настоящего. А гусятница одевается графиней, и все поражены ее изяществом и обаянием.

Он замялся, подбирая слова.

— Понимаешь, существует глубинная связь между тем, чтобы «казаться» и «быть». В Фейе это каждый ребенок знает, а вот вы, смертные, как будто не видите. Мы-то понимаем, как опасна может быть маска. Все мы становимся теми, за кого себя выдаем.

Хронист немного поуспокоился, вступив на знакомую почву:

— Ну да, это же основы психологии. Одень нищего в богатую одежду — люди станут обращаться с ним как с вельможей, и он начнет себя вести согласно их ожиданиям.

— Это лишь малая часть, — сказал Баст. — Истина лежит глубже. Дело в том, что… — Баст снова замялся. — Дело в том, что всякий внутри своей головы рассказывает историю о себе самом. Всегда. Непрерывно. Эта-то история и делает тебя тем, что ты есть. Мы создаем себя на основе этой истории.

Хронист, нахмурившись, открыл было рот, но Баст вскинул руку, останавливая его.

— Нет, послушай. Сейчас объясню. Вот встречаешь ты девушку: застенчивую, скромненькую. Если ты ей скажешь, что она прекрасна, она подумает, что ты славный, но она тебе не поверит. Она же знает, что красота в глазах смотрящего. — Баст нехотя пожал плечами. — Иногда и этого довольно. — Его глаза просияли. — Но есть и лучший способ! Покажи ей, что она прекрасна. Преврати свои глаза в зеркала, преврати свои руки, что касаются ее тела, в молитву. Это трудно, очень трудно, но когда она тебе действительно поверит… — Баст взбудораженно жестикулировал. — Ее история, которую она рассказывает самой себе, вдруг возьмет и изменится! Она преобразится. В ней не начнут видеть красавицу. Она станет красавицей, и это увидят все.

— Это что еще за чертовщина? — бросил Хронист. — Что за бессмыслицу ты несешь?

— Я просто несу так много смысла, что тебе не понять, — запальчиво возразил Баст. — Но ты близок к тому, чтобы увидеть, что я хочу сказать. Подумай о том, что он рассказывал сегодня. Люди видели в нем героя — и он играл свою роль. Он носил ее, точно маску, но в конце концов сам в это поверил. Это стало правдой. А теперь…

Он не договорил.

— Теперь люди видят в нем трактирщика, — сказал Хронист.

— Да нет, — тихо сказал Баст. — Люди видели в нем трактирщика год назад. Стоило им выйти за дверь, как он снимал маску. А теперь он сам видит в себе трактирщика, да и трактирщика-то прогоревшего. Ты же видел, какой он был сегодня, когда пришли Коб и остальные. Ты же видел эту бледную тень вместо человека за стойкой. Раньше это была всего лишь роль… — Баст возбужденно вскинул голову: — Но ты идеален! Ты можешь помочь ему вспомнить, как это было. Я месяцами не видел его таким оживленным. Ты это можешь, я знаю!

Хронист слегка нахмурился:

— Я не уверен…

— Это подействует, я знаю! — с жаром сказал Баст. — Я уже пробовал что-то в этом духе пару месяцев назад. Заставил его взяться за мемуары.

Хронист вскинулся:

— Он мемуары написал?!

— Он за них взялся, — сказал Баст. — Он так оживился, целыми днями только об этом и говорил. Рассуждал о том, с чего ему начать свою историю. После первого же вечера за письменным столом он снова стал самим собой. Он выглядел на три фута выше ростом, и на плечах у него сверкала молния.

Баст вздохнул.

— Но что-то пошло не так. На следующий день он перечитал написанное и снова впал в угрюмое настроение. Заявил, что все это — худшая идея, какая когда-либо приходила ему в голову.

— А где то, что он написал?

Баст показал руками: смял и выкинул.

— А про что там было? — спросил Хронист.

Баст покачал головой:

— Он не то чтобы совсем их выкинул. Он просто… откинул их. Они так и лежат у него на столе, уже несколько месяцев.

Любопытство Хрониста сделалось буквально осязаемым.

— А ты не мог бы их… того? — он пошевелил пальцами. — Ну, знаешь, прибрать?

— Анпауэн! Нет! — Баст как будто пришел в ужас. — Он так разъярился, когда их прочел! — Баст слегка содрогнулся. — Ты не представляешь, какой он, когда разозлится по-настоящему. Я ему поперек дороги в таком деле вставать не стану.

— Ну, наверное, тебе лучше знать, — скептически сказал Хронист.

Баст энергично закивал:

— Вот именно. Я потому и пришел с тобой поговорить. Потому что мне лучше знать. Ты, главное, не давай ему сосредотачиваться на мрачных темах. А не то… — Баст пожал плечами и повторил давешний жест: смял и выкинул.

— Но ведь я же собираю историю его жизни. Подлинную историю! — Хронист беспомощно развел руками. — И без мрачных тем это будет просто какая-нибудь дурацкая ф… — Хронист запнулся на полуслове, нервно стрельнул глазами.

Баст ухмыльнулся, как мальчишка, поймавший священника на сквернословии.

— Ну давай, давай! — сказал он. Взгляд у него был веселый, колючий и страшный. — Скажи это вслух!

— Дурацкая фейская сказочка, — закончил Хронист. Голос у него сделался тонкий и бледный, как бумага.

Баст широко улыбнулся:

— Мало же ты знаешь про Фейе, если думаешь, будто наши сказки сплошь светлые! Но оставим это. Да, это именно фейская сказка, потому что ты ее пишешь для меня.

Хронист судорожно сглотнул и, похоже, отчасти взял себя в руки:

— Я имел в виду, что он рассказывает подлинную историю, а во всякой подлинной истории есть неприятные моменты. И, я так понимаю, в его истории — особенно. Грязные, и запутанные, и…

— Я понимаю, что ты не можешь его заставить умолчать о них, — сказал Баст. — Но ты можешь его поторопить. Можешь помочь ему остановиться подольше на хорошем: на приключениях, на женщинах, на битвах, путешествиях, музыке… — Баст осекся. — Нет. На музыке не надо. Про музыку не расспрашивай и про то, почему он больше не занимается магией, тоже.

Хронист нахмурился:

— Но почему же? Его музыка вроде бы…

Баст помрачнел.

— Не надо, и все, — твердо сказал он. — Это непродуктивные темы. Я тебя давеча остановил, — он многозначительно похлопал Хрониста по плечу, — потому что ты собирался спросить, что случилось с его симпатией. Ты просто не знал. Теперь ты знаешь. Сосредоточься на подвигах, на его хитроумии, — он сделал неопределенный жест, — на всем вот этом.

— Ну, вообще-то это не мое дело — направлять его в ту или иную сторону, — натянуто ответил Хронист. — Я всего лишь записываю. Я пришел, чтобы записать историю. В конце концов, важнее всего именно история.

— В задницу твою историю! — отрезал Баст. — Делай как я говорю, а не то я тебя сломаю, как лучинку!

Хронист застыл:

— Ты хочешь сказать, что я работаю на тебя?

— Я хочу сказать, что ты мне принадлежишь. — Лицо Баста было убийственно серьезным. — Ты мой до мозга костей. Я заманил тебя сюда, чтобы ты послужил моим целям. Ты ел за моим столом, я спас тебе жизнь. — Он ткнул пальцем в голую грудь Хрониста. — Ты трижды мой. А значит, мой всецело. Орудие моего желания. Ты будешь делать все как я скажу.

Хронист слегка вздернул подбородок, лицо его посуровело.

— Я буду поступать так, как сочту нужным, — сказал он, медленно поднимая руку к куску металла, висевшему на его обнаженной груди.

Баст на миг опустил глаза и снова посмотрел ему в лицо:

— Ты что, думаешь, я тут в игрушки играю?! — Он будто не верил своим глазам. — Ты что думаешь, железо тебя спасет?!

Баст подался вперед, отбросил руку Хрониста и, прежде чем книжник успел шевельнуться, схватил черный металлический кружок. Рука Баста мгновенно напряглась, глаза зажмурились от боли. Когда он открыл глаза снова, они были сплошь синие, как глубокая вода или вечернее небо.

Баст подался еще ближе, придвинувшись вплотную к лицу Хрониста. Книжник перепугался, попытался было отползти в сторону по кровати, однако Баст схватил его за плечо, удерживая на месте.

— Слушай меня, человечишко! — прошипел он. — Не путай меня с моей маской! Ты видишь свет, играющий на поверхности воды, забывая, какая темная, холодная глубина таится под нею! — Связки на руке Баста хрустнули — так он стиснул железный кружок. — Слушай! Ты мне ничего не сделаешь. Тебе не убежать и не скрыться. И я не потерплю, чтобы мне прекословили в этом деле!

Пока Баст говорил, глаза у него делались все бледнее, пока не стали голубыми, как ясное полуденное небо.

— Клянусь всею солью, что есть во мне: если ты воспрепятствуешь моим желаниям, остаток твоего краткого смертного существования будет сплошным горем. Клянусь камнем, и дубом, и вязом: ты станешь моей добычей! Я стану незримо следовать за тобой и давить любые проблески радости, которые ты обретешь. Не ведать тебе ни прикосновения женщины, ни секунды отдыха, ни мгновения душевного покоя!

Глаза Баста были теперь голубовато-белыми, как вспышка молнии, голос — напряженным и яростным.

— И клянусь ночным небом и вечно скитающейся луною: если ты вгонишь моего наставника в отчаяние, я взрежу тебя и расплескаю по сторонам, как ребенок, что возится в грязной луже! Я натяну твои кишки на скрипку и заставлю на ней играть, пока я стану плясать!

Баст наклонился еще ближе, так, что их лица разделяло всего несколько дюймов, и глаза его стали белы, как опал, белы, как округлившаяся луна.

— Ты человек образованный. Ты знаешь, что демонов не бывает. — Баст улыбнулся кошмарной улыбкой. — Есть только такие, как я.

Баст придвинулся совсем вплотную, Хронист чувствовал его дыхание, пахнущее цветами.

— Тебе не хватает ума бояться меня так, как меня следует бояться. Ты не ведаешь даже начальных нот той музыки, что мною движет!

Баст оттолкнулся от Хрониста и отошел на несколько шагов от кровати. Стоя на краю круга света от мерцающей свечи, он разжал руку, и железный кружок с глухим звоном упал на деревянный пол. Через некоторое время Баст медленно, глубоко вздохнул. И обеими руками взъерошил себе волосы.

Хронист остался сидеть неподвижно, бледный, обливающийся потом.

Баст наклонился, поднял железное колесо за порванный шнурок и связал его ловкими пальцами.

— Послушай, нам нет никаких причин не быть друзьями, — сказал он как ни в чем не бывало, оборачиваясь и протягивая подвеску Хронисту. Глаза его снова сделались человеческими голубыми глазами, улыбка — теплой и обаятельной. — Нет никаких причин каждому из нас не получить то, чего мы хотим. Ты услышишь его историю. Он сможет ее рассказать. Ты узнаешь правду. Он вспомнит, кто он такой на самом деле. Все в выигрыше, и все расходятся своей дорогой, довольные как удавы.

Хронист протянул руку за подвеской. Рука слегка дрожала.

— Ну а что получишь ты? — спросил он сухим шепотом. — Ты-то сам чего хочешь?

Вопрос как будто застал Баста врасплох. Он застыл, неподвижно и неловко, лишившись всей своей текучей грации. На миг показалось, будто он вот-вот разрыдается.

— То есть как — чего я хочу? Мне просто нужен мой Реши, — сказал он тихо и потерянно. — Я хочу, чтобы он снова стал прежним.

Повисла неловкая пауза. Баст обеими руками потер лицо и громко сглотнул.

— Меня не было слишком долго, — вдруг сказал он, подошел к окну и открыл его. Он перекинул ногу через подоконник и остановился, обернувшись к Хронисту. — Может, принести чего, пока ты не заснул? Колпак ночной? Одеяло лишнее?

Хронист смог только молча покачать головой, и Баст, помахав ему, вышел в окно и аккуратно закрыл его за собой.

Эпилог

Молчание в трех частях

Снова наступила ночь. Трактир «Путеводный камень» погрузился в молчание, и молчание это состояло из трех частей.

Первой частью была гулкая тишина, возникшая от того, чего там недоставало. Будь на конюшне лошади, они бы топали и хрупали и порвали бы тишину в куски. Будь в трактире толпа постояльцев — ну хоть несколько постояльцев, остановившихся переночевать, — их беспокойное дыхание и разноголосый храп мало-помалу растопили бы молчание, как теплый весенний ветерок. Играй здесь музыка… но нет, конечно, музыки не было. На самом деле ничего этого не было, и молчание никуда не девалось.

Внутри «Путеводного камня» человек свернулся клубком на мягкой, благоуханной постели. Он лежал неподвижно в ожидании сна, глядя во тьму широко раскрытыми глазами. И тем самым добавлял к большой, гулкой тишине свое маленькое, испуганное молчание. Вместе они образовывали некий сплав, своего рода гармонию.

Третье молчание заметить было не так просто. Но, если вслушиваться в течение часа, его можно было ощутить в толстых каменных стенах опустевшего зала и в гладком сером металле меча, что висел за стойкой. В тусклом свете свечи, что наполнял комнату наверху пляшущими тенями. В безумном узоре смятых мемуаров, что валялись на столе, отнюдь не забытые. И в руках человека, который сидел, подчеркнуто игнорируя страницы, которые он давным-давно написал и отбросил.

Человек был ярко-рыжий, рыжий, как огонь. Глаза у него были темные и отстраненные, и двигался он с усталым спокойствием, свойственным тем, кому многое известно.

«Путеводный камень» принадлежал ему, и третье молчание — тоже. Неудивительно, что молчание это было самым большим из трех: оно окутывало два первых, поглощало их — бездонное и безбрежное, словно конец осени, тяжелое, как окатанный рекой валун. То была терпеливая покорность срезанного цветка — молчание человека, ожидающего смерти.

Примечания

1

Фунт — 454 г (здесь и далее примечания переводчика).

2

Китовый жир, используемый в основном для освещения.

3

Щепа, используемая в качестве кровельного материала.

4

Большая телега для перевозки грузов.

Content

Патрик Ротфусс
Хроника Убийцы Короля
День первый. Имя ветра

Выражаю признательность…

Пролог Молчание в трех частях

Глава 1 Место для демонов

Глава 2 Чудный денек

Глава 3 Дерево и слово

Глава 4 В Никде

Глава 5 Записки

Глава 6 Цена воспоминаний

Глава 7 О начале и именах вещей

Глава 8 Воры, еретики и шлюхи

Глава 9 В фургоне у Бена

Глава 10 Алар и несколько камешков

Глава 11 Связывание железа

Глава 12 Собирание головоломки

Глава 13 Интерлюдия. Плоть и кровь внутри

Глава 14 Имя ветра

Глава 15 Развлечения и расставание

Глава 16 Надежда

Глава 17 Интерлюдия. Осень

Глава 18 Пути в безопасные места

Глава 19 Пальцы и струны

Глава 20 Окровавленные руки — в саднящие кулаки

Глава 21 Подвал, хлеб и ведро

Глава 22 Время для демонов

Глава 23 Пылающее колесо

Глава 24 Сами тени

Глава 25 Интерлюдия. В поисках причин

Глава 26 Обернулся Ланре

Глава 27 И открылись глаза его

Глава 28 Бдительный взор Тейлу

Глава 29 Двери моего разума

Глава 30 «Рваный переплет»

Глава 31 Суть благородства

Глава 32 Про мелочь, сапожников и толпу

Глава 33 Море звезд

Глава 34 Только предстояло узнать

Глава 35 Расставание

Глава 36 Меньше талантов

Глава 37 С сияющим взором

Глава 38 Симпатия в главном здании

Глава 39 Достаточно веревки

Глава 40 На рогах

Глава 41 Кровь друга

Глава 42 Бескровный

Глава 43 Путь в полутьме

Глава 44 Огонь в сосуде

Глава 45 Интерлюдия. Кабацкая история

Глава 46 Ветер, вечно переменчивый

Глава 47 Иголки

Глава 48 Интерлюдия. Молчание иного рода

Глава 49 Природа диких существ

Глава 50 Торг

Глава 51 Смола и жесть

Глава 52 Выгорание

Глава 53 Медленное кружение

Глава 54 Место, где гореть

Глава 55 Пламя и гром

Глава 56 Покровители, служанки и метеглин

Глава 57 Интерлюдия. Роли, которые нас создают

Глава 58 Имена для начала

Глава 59 Зная все это

Глава 60 Удача

Глава 61 «Баран, баран»

Глава 62 По воле ветра

Глава 63 Гулять и болтать

Глава 64 Девять в огне

Глава 65 Искра

Глава 66 Взрывчатое вещество

Глава 67 Дело в руках

Глава 68 Прямо сквозь огонь

Глава 69 Ветер и женская прихоть

Глава 70 Знаки

Глава 71 Странное притяжение

Глава 72 Куранье

Глава 73 Хрюши

Глава 74 Путевой камень

Глава 75 Интерлюдия. Повиновение

Глава 76 Брачные повадки дракка обыкновенного

Глава 77 Утесы

Глава 78 Яд

Глава 79 Уболтать девушку

Глава 80 Холодное железо

Глава 81 Гордыня

Глава 82 Вяз и ясень…

Глава 83 Возвращение

Глава 84 Внезапная буря

Глава 85 Руки против меня

Глава 86 Само пламя

Глава 87 Зима

Глава 88 Интерлюдия. Смотреть

Глава 89 Приятный день

Глава 90 Недостроенные дома

Глава 91 Достойная добыча

Глава 92 Музыка, которая играет

Эпилог Молчание в трех частях

Примечания