Амор Тоулз

Шоссе Линкольна

Моим брату Стокли и сестре Кимбро

Вечер на равнине,

Тучной, хмурой и всегда безмолвной;

Мили свежевспаханной земли,

Тяжелой, черной, полной сил, суровой;

Пшеница и овсюг,

Труженицы-лошади, усталые мужчины;

Пустынные дороги,

Печально зарево заката гаснет,

И вечно неотзывчивое небо,

И среди этого всего – юность…

Уилла Кэсер «О, пионеры!»

Amor Towles

THE LINCOLN HIGHWAY

Copyright (c) 2021 by Cetology, Inc.

© Голышев В., перевод на русский язык, 2022

© Сизова М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Десять

Эммет

Двенадцатое июня тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Пути от Салины до Мортена три часа, и большую часть его Эммет не сказал ни слова. Первые миль шестьдесят директор колонии Уильямс пытался завести с ним дружеский разговор. Кое-что рассказал о своем детстве на востоке, поспрашивал Эммета о его детстве на ферме. Но это их последняя встреча, и Эммет не видел смысла вдаваться в подробности. Поэтому, когда они пересекли границу между Канзасом и Небраской и директор включил радио, Эммет только смотрел в окно на прерию и думал о своем.

В пяти милях к югу от города Эммет показал вперед.

– Следующий поворот направо. Там через четыре мили будет белый дом.

Директор сбавил скорость и повернул. Проехали мимо дома Маккаскера, потом мимо Андерсена с двумя большими одинаковыми красными сараями. Через несколько минут показался дом Эммета шагах в пятидесяти от дороги, рядом с купой дубов.

Эммету казалось, что в этом краю дома выглядят так, как будто упали с неба. А дом Уотсонов еще и приземлился неудачно. Крыша по обе стороны от трубы провисла, оконные рамы перекосило, одни не открывались, другие не закрывались полностью. Еще немного, и они увидят, как осыпалась краска с дощатых стен. Не доезжая до поворота к дому, директор затормозил на обочине.

– Эммет, – сказал он, держа руль, – прежде чем подъедем, хочу кое-что тебе сказать.

Эти слова не очень удивили Эммета. Когда Эммета привезли в Салину, директором там был уроженец Индианы Акерли, предпочитавший давать советы не словесно, если их можно было сделать понятнее палкой. Но директор Уильямс был человек современный, с магистерской степенью и благими намерениями, и над его столом, в рамке, висела фотография Франклина Д. Рузвельта. Свои понятия он почерпнул из книг и жизненного опыта и располагал множеством слов для того, чтобы обратить их в советы.

– Для некоторых молодых людей, прибывающих в Салину, – начал он, – независимо от того, какая цепь событий привела их в сферу нашего влияния, это всего лишь начало долгого пути, усеянного неприятностями. В детстве им не вложили понятий о том, что правильно и неправильно, и они не видят особой причины уяснять это теперь. Те ценности или жизненные цели, которые мы стараемся им внушить, скорее всего будут тут же забыты, как только они уйдут из-под нашего присмотра. К сожалению, это только вопрос времени – когда ребята очутятся в исправительном заведении в Топике или где-то похуже.

Директор повернулся к Эммету.

– Это я к тому, Эммет, что ты не из их числа. Мы знакомы недавно, но я успел понять, что смерть мальчика лежит на твоей совести тяжелым грузом. Никто не думает, что случившееся в тот день обусловлено злобой или свойствами твоего характера. Это злополучная случайность. Но как цивилизованное общество мы желаем, чтобы даже тот, кто не намеренно причинил другим несчастье, понес какое-то наказание. Отчасти цель наказания в том, чтобы удовлетворить людей, больше всего потерпевших от несчастья – как родные мальчика. Но мы желаем также, чтобы оно послужило к пользе молодого человека, ставшего причиной несчастья. Так что, получив возможность уплатить свой долг, он нашел бы некое утешение в том, что отчасти искупил вину, – и встал на путь обновления. Ты понимаешь меня, Эммет?

– Да, сэр.

– Рад это слышать. Я знаю, что на твоем попечении брат, и ближайшее будущее представляется нелегким, но ты умный юноша, и впереди у тебя целая жизнь. Ты уплатил свой долг, и надеюсь, наилучшим образом распорядишься своей свободой.

– Так я и намерен поступать, да.

И Эммет не кривил душой. Он был почти во всем согласен с тем, что сказал директор. Он сознавал совершенно ясно, что у него целая жизнь впереди и он должен растить брата. И сознавал, что случайно, а не намеренно стал виновником несчастья. Но не был согласен, что долг его выплачен полностью. Не важно, какую роль сыграл случай в том, что ты своей рукой оборвал человеку жизнь на земле, – доказывать Богу, что заслуживаешь прощения, ты будешь до конца своих дней.

Директор включил скорость и повернул к дому Уотсонов. Перед верандой стояли две машины – легковая и пикап. Директор поставил свою рядом с пикапом. Они с Эмметом вышли из машины, и в дверях появился высокий мужчина с ковбойской шляпой в руке.

– Привет, Эммет.

– Здравствуйте, мистер Рэнсом.

Директор подал ему руку.

– Я директор колонии Уильямс. Спасибо, что нашли время встретить нас.

– Пустяки, директор.

– Как я понимаю, вы давно знаете Эммета.

– Со дня его рождения.

Директор положил руку Эммету на плечо.

– Тогда мне не нужно объяснять, какой он прекрасный молодой человек. Я сейчас говорил ему в машине, что свой долг обществу он уплатил и впереди у него вся жизнь.

– Так оно и есть, – согласился мистер Рэнсом.

Директор прожил на Среднем Западе почти год и, постояв перед верандами фермерских домов, знал по опыту, что на этом месте разговора обычно приглашают войти и предлагают выпить чего-нибудь прохладительного, а ты будь готов принять приглашение, и с твоей стороны невоспитанно отказаться, даже если впереди у тебя три часа пути. Но ни от Эммета, ни от мистера Рэнсома приглашения не последовало.

– Ну, – сказал тогда директор, – я, пожалуй, поеду обратно.

Эммет и мистер Рэнсом поблагодарили его напоследок, пожали ему руку; он сел в машину и уехал. Когда он отъехал на четверть мили, Эммет кивнул на легковую машину.

– Мистера Обермейера?

– Он ждет в кухне.

– А Билли?

– Я сказал Салли, чтобы привела его чуть позже, когда вы с Томом разделаетесь с делами.

Эммет кивнул.

– Готов идти? – спросил мистер Рэнсом.

– Чем скорей, тем лучше, – сказал Эммет.

Том Обермейер сидел за маленьким столом в кухне. Он был в рубашке с короткими рукавами и в галстуке. Если был у него пиджак, то остался в машине – на спинке стула не висел.

Эммет и мистер Рэнсом как будто застали банкира врасплох: он со скрипом отодвинул стул, встал и подал руку – все это одним движением.

– Ну, здравствуй, Эммет. Рад тебя видеть.

Эммет молча пожал ему руку.

Он окинул взглядом кухню: пол подметен, рабочий стол чист, раковина пуста, шкафы закрыты. Такой чистой Эммет кухню никогда не видел.

– Давайте присядем, – сказал мистер Обермейер и показал на стол.

Эммет сел напротив банкира. Мистер Рэнсом стоял, прислонясь к косяку. На столе лежала толстая коричневая папка с бумагами. Она лежала поодаль от банкира, словно ее оставил здесь кто-то другой. Мистер Обермейер кашлянул.

– Прежде всего хочу сказать тебе, Эммет, как я огорчен смертью твоего отца. Он был прекрасный человек, и слишком молодым унесла его болезнь.

– Спасибо.

– Насколько знаю, когда ты приехал на похороны, Уолтеру Эберстаду удалось посидеть с тобой и обсудить отцовское наследство.

– Да, – подтвердил Эммет.

Банкир сочувственно кивнул.

– И, вероятно, Уолтер объяснил, что три года назад твой отец, помимо прежней закладной, взял новый кредит. Он сказал – чтобы обновить технику. Подозреваю, что на самом деле большая часть кредита пошла на то, чтобы выплатить какие-то старые долги: единственное, что мы нашли из новой техники, – трактор в сарае. Впрочем, все это лишние подробности.

Эммет и мистер Рэнсом, видимо, были согласны, что лишние, и никак не откликнулись.

Банкир продолжал:

– Говорю это к тому, что урожай последние годы хуже, чем рассчитывал твой отец, а нынче, с его смертью, урожая вообще не будет. Так что у нас нет иного выбора, как погасить ссуду. Понимаю, Эммет, дело неприятное, но и банку это решение тяжело далось.

– Думаю, для вас не так уж тяжело, – сказал мистер Рэнсом, – при вашем-то богатом опыте.

Банкир посмотрел на фермера.

– Ну, это несправедливо, Эд. Ни один банк не дает ссуду в расчете на отчуждение имущества.

Банкир повернулся к Эммету.

– При займе требуется выплата процентов и части основного долга по определенному расписанию. Если клиент основательный, но опаздывает, мы по возможности идем на уступки. Продлеваем срок, сокращаем выплаты. Твой отец – прекрасный пример. Когда он стал запаздывать, мы дали ему дополнительное время. А когда заболел – продлили еще. Но иногда неудачи преследуют человека так, что никакими отсрочками дела не поправить.

Банкир протянул руку и положил ее на коричневую папку, обозначив наконец ее принадлежность.

– Эммет, мы могли бы забрать ферму и выставить на продажу месяц назад. У нас на это полное право. Но не стали. Решили дождаться, когда закончится твой срок в Салине, ты вернешься домой и выспишься в своей постели. Чтобы вы с братом не торопясь обошли дом и отобрали все нужное. Мы даже оставили включенными газ и электричество – за наш счет.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал Эммет.

Мистер Рэнсом хмыкнул.

– Но теперь, когда ты вернулся, – продолжал он, – наверное, лучше для всех довести процесс до завершения. Нам нужно, чтобы ты, как душеприказчик твоего отца, подписал несколько документов. И, как мне ни грустно, в течение двух-трех недель вы с братом должны подготовиться и выехать.

– Если надо что-нибудь подписать, давайте подпишем.

Мистер Обермейер вынул несколько документов из папки. Он повернул их так, чтобы они смотрели на Эммета, и стал листать, объясняя смысл каждого раздела и подраздела, толкуя термины и показывая, где подписать, а где поставить инициалы.

– У вас есть ручка?

Мистер Обермейер дал свою ручку. Эммет подписал, не вчитываясь, и подвинул документы к нему.

– Это все?

– Есть еще один вопрос, – сказал банкир, убрав бумаги в папку. – Автомобиль в сарае. Проводя инвентаризацию, мы не нашли ни документов на машину, ни ключей.

– Зачем они вам?

– Второй заем твоего отца был взят не на конкретные сельскохозяйственные машины. А вообще на любое новое оборудование для фермы, и, боюсь, это распространяется и на автомобили.

– На этот – нет.

– Ну как же, Эммет?

– Не распространяется – это оборудование не отцовское. Оно мое.

Мистер Обермейер посмотрел на Эммета скептически и в то же время с сочувствием – что, на взгляд Эммета, никак не могло сочетаться на одном лице. Эммет достал из кармана бумажник и выложил на стол права.

Банкир взял их и пробежал глазами.

– Вижу, что машина на твое имя, но, боюсь, она куплена для тебя отцом.

– Нет.

Банкир посмотрел на Рэнсома, ища поддержки. Не получив ее, снова обратился к Эммету.

– Я два лета работал у мистера Шалти, чтобы купить машину. Строил дома. Крыл крыши. Ремонтировал веранды. Если хотите знать, даже помогал собирать новые шкафы у вас на кухне. Если не верите – спросите мистера Шалти. Короче, эту машину вы не заберете.

Обермейер нахмурился. Но когда Эммет протянул руку за правами, банкир отдал их без возражений. И, уходя со своей папкой, почти не удивился, что ни Эммет, ни мистер Рэнсом не потрудились проводить его до двери.

* * *

Когда банкир уехал, мистер Рэнсом вышел во двор ждать Салли и Билли, а Эммет пошел осматривать дом.

Большая комната, как и кухня, была опрятнее, чем обычно: подушки в углах кушетки, журналы стопкой на столике, отцовское бюро закрыто. Наверху в комнате Билли постель убрана, крышечки от бутылок и перья аккуратно разложены на полках, одно окно открыто для проветривания. Наверное, открыто окно и с другой стороны коридора, потому что тянет сквознячок и крутятся модели истребителей, висящие над кроватью: «спитфайр», «уорхоук» и «тандерболт».

Эммет смотрел на них с улыбкой.

Он собрал эти самолетики, когда был в возрасте Билли. Мама подарила ему набор в сорок третьем году – тогда Эммет с друзьями говорили только о боях в Европе и на Тихом океане, о Паттоне во главе Седьмой армии, штурмовавшей берег Сицилии, и о «Папе» Боингтоне и его эскадрилье «Черные овцы», донимавшей врага над Соломоновыми островами. Эммет собирал модели на кухонном столе с аккуратностью механика. Тонкой кисточкой, из четырех пузырьков эмалевой краски рисовал опознавательные знаки и номера на фюзеляжах. Закончив, выстроил самолеты на бюро косым строем, как они стояли бы на палубе авианосца.

Билли с четырех лет любовался ими. Бывало, вернувшись из школы, Эммет заставал брата стоящим на стуле перед бюро и разговаривающим на языке пилота-истребителя. Когда брату исполнилось шесть, Эммет с отцом подвесили самолеты к потолку над кроватью Билли – сюрприз на день рождения.

Эммет перешел в отцовскую комнату – там такой же порядок: кровать застелена, пыль с фотографий на бюро вытерта, занавески подвязаны бантиками. Эммет подошел к окну и поглядел на отцовские земли. Их распахивали и засевали двадцать лет; последний год земля отдыхала, и уже видно было неустанное наступление природы: полынь, амброзия, вернония укоренялись в поле. Оставь поля без ухода еще на несколько лет – и не догадаться, что землю когда-то возделывали.

Эммет покачал головой.

Неудачи…

Так сказал мистер Обермейер. Дела не поправить. И банкир был прав, отчасти. И уж если говорить о невезении, отцу Эммета хватало его с лихвой. Но Эммет знал, что не только в невезении было дело. Ошибок Чарли Уилсон наделал столько, что тоже хватило с лихвой.

Отец Эммета приехал в Небраску из Бостона в тысяча девятьсот тридцать третьем году с молодой женой и мечтой стать земледельцем. Двадцать лет он пробовал выращивать пшеницу, кукурузу, сою, даже люцерну и всякий раз терпел неудачу. Если культура требовала влаги, наступала двухлетняя засуха. Когда затевал светолюбивую, с запада ползли тучи. Природа безжалостна, можно возразить. Равнодушна и своенравна. Но если фермер каждые два-три года меняет культуру? Даже мальчиком Эммет понимал, что человек не соображает, что делает.

За сараем стояла импортная немецкая машина для уборки сорго. Когда-то ее сочли необходимой, потом стала ненужной и давно простаивала – отец почему-то не собрался ее продать, когда перестал выращивать сорго. Так и оставил на площадке за сараем, под дождем и снегом. Когда Эммет был в возрасте Билли и друзья с соседних ферм приходили к нему играть – тогда, в разгар войны, они готовы были взобраться на любую машину и вообразить, что они на танке, – но к этой они даже не подходили, инстинктивно чувствуя, что это плохая примета, что в ржавом железе засела неудача и надо держаться от него подальше, из вежливости или из чувства самосохранения.

И вот однажды вечером – Эммету было пятнадцать, и учебный год заканчивался, – он поехал на велосипеде в город, постучал в дверь мистера Шалти и попросил работы. Мистер Шалти был так удивлен этой просьбой, что усадил его за стол и велел принести кусок пирога. Он спросил Эммета, с чего это вдруг мальчик, выросший на ферме, захотел все лето заколачивать гвозди.

Не в том дело, что Эммет знал мистера Шалти как человека дружелюбного, и не в том, что жил он в одном из самых красивых домов в городе. Эммет пришел к мистеру Шалти с такой мыслью: как бы жизнь ни повернулась, плотнику всегда найдется работа. Дом, как ты складно его ни построй, ветшает. Петли разбалтываются, половицы истираются, крыша течет. Достаточно пройтись по дому Уотсонов, и увидишь тысячу мест, где время возьмет дань с хозяйства.

Летними месяцами бывали ночи, когда гремел гром или свистел суховей, и Эммет слышал тогда, как в соседней комнате возится в постели отец – и не без причины. Потому что фермер с заложенным хозяйством подобен человеку, идущему по перилам моста, раскинув руки, с закрытыми глазами. Это такая жизнь, когда разница между достатком и разорением измеряется несколькими днями дождя или несколькими ночами заморозков.

А плотник не мучается по ночам бессонницей, беспокоясь о погоде. Ему крайности погоды на руку. Он рад метели, ливню и смерчу. Грибок, нашествие насекомых – тоже кстати. Силы природы медленно, но неуклонно подтачивают дом, подрывают фундамент, трухлявят балки, крошат штукатурку.

Ничего этого Эммет не сказал, когда мистер Шалти задал ему вопрос. Он положил вилку и ответил просто:

– Я вот как думаю, мистер Шалти: это у Иова были волы, а у Ноя – молоток.

Мистер Шалти рассмеялся и тут же нанял Эммета.

Большинство фермеров в округе, если бы их старший сын вечером пришел домой и объявил, что нанялся к плотнику, устроили бы ему такую взбучку, что он не скоро бы забыл. А потом, возможно, поехали бы еще к дому плотника и сказали бы ему пару ласковых, чтобы в другой раз ему не захотелось вмешиваться в воспитание чужого сына.

Но в тот вечер, когда Эммет, придя домой, сказал отцу, что договорился о работе с мистером Шалти, отец не рассердился. Внимательно выслушал. Подумав минуту, он сказал, что мистер Шалти хороший человек, а плотницкое ремесло – дело полезное. И в первый день лета он приготовил Эммету плотный завтрак, дал еды с собой и благословил на работу у чужого.

Может быть, и тут он рассудил неправильно.

* * *

Когда Эммет спустился, мистер Рэнсом сидел на ступеньках веранды, локтями опершись на колени, шляпа по-прежнему в руке. Эммет сел рядом; оба смотрели на парующее поле. Вдалеке виднелась изгородь, за ней начиналось ранчо Рэнсома. По последним сведениям, известным Эммету, у мистера Рэнсома было девятьсот с лишним голов скота и восемь наемных работников.

– Хочу поблагодарить вас, что взяли к себе Билли, – сказал Эммет.

– Это самое малое, что могли сделать. Кроме того, ты не представляешь себе, как довольна была Салли. Скучно ей было держать дом для меня одного, а с твоим братом – другое дело. С тех пор, как Билли к нам перебрался, мы и питаться стали лучше.

Эммет улыбнулся.

– Все равно. Для Билли это большое дело, и мне было спокойнее, что он с вами.

Мистер Рэнсом кивнул в ответ на благодарность юноши.

– Директор Уильямс, кажется, хороший человек, – сказал он, помолчав.

– Он хороший.

– Не похож на канзасца.

– Да. Он вырос в Филадельфии.

Мистер Рэнсом покрутил шляпу в руках. Эммет видел, что у соседа какая-то мысль. Он еще не знал, как ее высказать и надо ли это вообще. Или хотел выбрать подходящий момент. Но иногда выбирают его за тебя: облако пыли вдалеке над дорогой означало, что едет сюда его дочь.

– Эммет, – начал он. – Директор Уильямс правильно сказал, что ты заплатил свой долг – что касается общества. Но город у нас маленький, гораздо меньше Филадельфии, и в Моргене не все смотрят на это так, как Уильямс.

– Вы говорите о Снайдерах.

– Я говорю о Снайдерах, Эммет, но не только о Снайдерах. У них родственники в нашем округе. У них соседи и старые друзья семьи. И люди, с которыми они ведут дела, и прихожане их церкви. Все мы знаем: сколько раз Джимми Снайдер попадал в беду, всегда это было делом его рук. За свои семнадцать лет он накосячил столько, что хватило бы на целую жизнь. Но для его братьев это не имеет значения. Тем более после того, как погиб на войне Джо-младший. Они и так были не очень довольны тем, что ты получил всего восемнадцать месяцев в Салине, а когда тебя еще и выпустили на несколько месяцев раньше из-за смерти отца, вообще пришли в ярость. И при любой возможности постараются, чтобы ты эту ярость почувствовал. Так что, пока у тебя целая жизнь впереди, а вернее, потому, что у тебя вся жизнь впереди, подумай о том, чтобы начать ее где-нибудь в другом месте.

– Об этом вы не беспокойтесь, – сказал Эммет. – Через сорок восемь часов нас с Билли, думаю, уже не будет в Небраске.

Мистер Рэнсом кивнул.

– Твой отец мало чего после себя оставил, я хочу дать тебе немного, пока ты не обосновался где-то.

– Мистер Рэнсом, я не могу взять у вас деньги. Вы и так для нас много сделали.

– Тогда считай, что в долг. Расплатишься, когда устроишься.

– Пока что, думаю, на Уотсонах уже достаточно долгов, – ответил Эммет.

Рэнсом кивнул с улыбкой. Потом встал, надел шляпу – как раз, когда на дорожку шумно въехал пикап, именуемый «Бетти». За рулем сидела Салли, Билли рядом с ней. С громким выхлопом машина затормозила юзом, но Билли выскочил из кабины еще на ходу. С вещевым мешком от лопаток до зада, он пробежал мимо Рэнсома и обнял Эммета за пояс.

Эммет присел на корточки и обнялся с братом.

К ним с улыбкой и блюдом в руках, в цветастом воскресном платье шла Салли.

Мистер Рэнсом воспринял и платье, и улыбку философски.

– Смотрите, кто к нам приехал, – сказала Салли. – Не задуши его, Билли Уотсон.

Эммет поднялся и положил руку на макушку брата.

– Здравствуй, Салли.

Салли, как всегда, когда волновалась, сразу перешла к делу.

– Дом подметен, кровати застелены, в ванной свежее мыло, в холодильнике масло, молоко, яйца.

– Спасибо, Салли, – сказал Эммет.

– Я предложила поужинать с нами, но Билли настоял, чтобы вы вдвоем первый раз поели дома. Ты только что с дороги, и я сделала вам запеканку.

– Напрасно ты беспокоилась.

– Напрасно, не напрасно – вот она. Поставишь в духовку, сто восемьдесят градусов, на сорок пять минут.

Эммет взял миску, Салли покачала головой.

– Надо было записать для тебя.

– Думаю, Эммет как-нибудь запомнит инструкцию, – сказал мистер Рэнсом. – Если не он, так Билли точно запомнит.

– В духовку на сто восемьдесят градусов и на сорок пять минут, – сказал Билли.

Мистер Рэнсом повернулся к дочери.

– Ребятам не терпится побыть вдвоем, а у нас еще дела дома.

– Я зайду на минуту, проверю, все ли…

– Салли, – сказал мистер Рэнсом тоном, не предполагающим возражений.

Салли показала на мальчика и улыбнулась.

– Веди себя хорошо, малыш.

Рэнсомы сели в пикап и выехали на дорогу. Эммет и Билли проводили их взглядом. Потом Билли повернулся к Эммету и снова обнял его.

– Эммет, я рад, что ты дома.

– Билли, я тоже рад, что дома.

– Теперь тебе не надо возвращаться в Салину. Да?

– Да. Больше никогда не надо возвращаться. Пошли.

Билли отпустил Эммета, и они вошли в дом. В кухне Эммет открыл холодильник и поставил запеканку на нижнюю полку. На верхней полке стояло обещанное молоко, лежали масло и яйца. А кроме этого – банка домашнего яблочного пюре и банка персиков в сиропе.

– Хочешь поесть?

– Нет, спасибо, Эммет. Перед тем, как выехали, Салли сделала мне бутерброд с арахисовой пастой.

– А молока?

– Ага.

Эммет поставил стаканы с молоком на стол. Билли снял вещевой мешок и поставил на свободный стул. Отстегнул верхний клапан и осторожно вынул пакетик в фольге. Там был столбик из восьми печений. Два он положил на стол – Эммету и себе. Остальные завернул в фольгу, положил в мешок, застегнул клапан и вернулся на свое место.

– Ничего у тебя мешок, – сказал Эммет.

– Это настоящий армейский вещмешок, – сказал Билли. – Он из так называемых армейских излишков, не побывал на войне. Я купил его в магазине мистера Гандерсона. И еще фонарь из излишков, компас и эти часы.

Билли вытянул руку и показал болтающиеся на запястье часы.

– Даже с секундной стрелкой.

Выразив восхищение часами, Эммет откусил печенье.

– Вкусно. С шоколадной крошкой?

– Да. Салли испекла.

– Ты помогал?

– Я отмыл миску.

– Не сомневаюсь.

– Вообще Салли много напекла, а мистер Рэнсом сказал, что перестаралась. И Салли сказала, что даст нам четыре печенья, а тайком дала восемь.

– Повезло нам.

– Конечно – чем четыре-то. А если бы все дала, еще больше повезло бы.

Эммет улыбнулся, отпил молока и, не опустив стакан, оглядел брата. Билли подрос пальца на два и подстрижен был короче, чем обычно дома, но, в общем, почти не изменился за это время, и физически, и душевно. По нему больше всего Эммет скучал в Салине и сейчас был рад видеть его прежним. Рад был, что сидят сейчас вместе за столом в их кухне. И видел, что Билли так же рад.

– Учебный год нормально закончил? – спросил Эммет, поставив стакан на стол.

Билли кивнул.

– За контрольную по географии сто пять процентов получил.

– Сто пять процентов?

– Обычно сто пять процентов не бывает, – пояснил Билли. – Обычно, самое большее, можешь получить сто.

– Как же ты вытянул сто пять из миссис Купер?

– А был дополнительный вопрос.

– Какой же?

Билли процитировал по памяти.

– «Какое здание самое высокое в мире?».

– И ты знал ответ?

– Знал…

– Не скажешь мне?

Билли помотал головой.

– Это будет нечестно. Ты должен сам узнать.

– Согласен.

Помолчав минуту, Эммет сообразил, что смотрит в свое молоко. У него была мысль. И он решал, надо ли ее высказать – и когда.

– Билли, – начал он, – не знаю, сказал ли тебе мистер Рэнсом, но мы больше не можем здесь жить.

– Я знаю, – сказал Билли. – Ферма отчуждается.

– Правильно. Ты понимаешь, что это значит?

– Это значит, что нашим домом теперь владеет Сберегательный и кредитный банк.

– Правильно. Они забирают дом, но мы можем остаться в Моргене. Какое-то время пожить у Рэнсомов. Я могу наняться к мистеру Шалти, осенью ты пойдешь в школу, а потом как-нибудь сумеем купить себе дом. Но я подумал, что стоит нам с тобой попробовать что-нибудь новое…

Эммет долго думал о том, как сказать это – боялся, что Билли огорчит расставание с Моргеном, да еще так скоро после смерти отца. Но Билли совсем не огорчился.

– Эммет, я о том же думал.

– Правда?

Билли энергично кивнул.

– Папа умер, дом отбирают – незачем оставаться в Моргене. Соберем вещи и поедем в Калифорнию.

– Кажется, у нас согласие, – с улыбкой сказал Эммет. – Только думаю, нам надо ехать в Техас.

– Нет, нам не надо в Техас. – Билли помотал головой.

– Почему это?

– Потому что нам надо ехать в Калифорнию.

Эммет хотел было что-то сказать, но Билли уже встал и подошел к мешку. На этот раз он открыл передний карман, вынул конверт и вернулся на место. Он аккуратно смотал красную нитку с клапана конверта и стал объяснять.

– После папиных похорон, когда ты поехал обратно в Салину, мистер Рэнсом послал нас с Салли в дом искать важные документы. В нижнем ящике папиного бюро мы нашли металлическую коробку. Незапертую, хотя ее можно запирать, если надо. В ней были важные документы, как и сказал мистер Рэнсом, – наши свидетельства о рождении, мамино и папино свидетельство о браке. А на дне коробки, на самом дне, я вот что нашел.

Билли перевернул конверт над столом, и из него выпало девять открыток.

Судя по состоянию открыток, они были не совсем старые, но и не совсем новые. Некоторые были фотографиями, некоторые – картинками, но все цветные. На верхней – фотография мотеля «Уэлш мотор-корт», в Огаллале, Небраска, – современного вида мотель, с белыми домиками, посадками вдоль дороги и американским флагом на флагштоке.

– Это открытки, – сказал Билли. – Тебе и мне. От мамы.

Эммет был ошеломлен. Почти восемь лет прошло с тех пор, как мать поправила на них одеяла, поцеловала на сон грядущий и вышла за дверь – и с тех пор от нее ни слова. Ни звонков, ни писем, ни красивых свертков под Рождество. Даже ни слушка из десятых уст. С этим до сих пор жил Эммет.

Он взял открытку с мотелем и посмотрел обратную сторону. Красивый мамин почерк; адресовано им обоим. Как обычно на открытках, всего несколько строк. Сказано, как она о них соскучилась, хотя прошел всего день. Эммет взял другую. В верхнем левом углу изображен ковбой верхом на лошади. Веревка лассо закручена на переднем плане словами «Привет из Ролинса, Вайоминг, – столицы Великих равнин». В шести фразах – последняя загибалась кверху на правый край, – мать сообщала, что еще не видела в Ролинсе ковбоя с лассо, зато видела много коров. В конце опять – как она их обоих любит и скучает по ним.

Эммет просмотрел остальные открытки, обращая внимание на названия городов, мотелей и ресторанов, пейзажи и достопримечательности, и заметил, что на всех, кроме одной – яркое голубое небо.

Зная, что брат наблюдает за ним, Эммет хранил невозмутимое лицо. А в самом вспыхнуло возмущение отцом. Он перехватывал открытки и прятал. Ладно, он был зол на жену, но он не имел права скрывать их от сыновей, прежде всего от Эммета, который мог уже сам их прочесть. Но гнев сразу погас. Эммет понимал, что для отца это было единственным разумным решением. Что пользы от нескольких фраз в открытке, написанных женщиной, которая бросила родных детей?

Эммет положил открытку из Роулинса на стол.

– Ты помнишь, что мама уехала от нас пятого июля? – спросил Билли.

– Помню.

– Она писала нам открытку каждый день, девять дней.

Эммет снова взял открытку из Огаллалы и посмотрел на то место, где было написано: «Милые Эммет и Билли», – но даты не было.

– Мама не писала даты, – сказал Билли. – Но можно увидеть на штемпеле.

Билли взял у Эммета открытку, потом перевернул остальные, разложил на столе и стал показывать на штемпели.

– Пятое июля. Шестое июля. Седьмого июля не было, но тут два от восьмого. Это потому, что в тысяча девятьсот сорок шестом году седьмого июля было воскресенье, поэтому ей пришлось отправить две открытки в понедельник. Но ты вот что посмотри.

Билли подошел к вещмешку и вынул из переднего кармана что-то похожее на брошюру. Он разложил ее на столе – это была дорожная карта Соединенных Штатов. Через всю страну тянулась дорога, которую Билли обвел черными чернилами. В западной половине страны были обведены кружками девять городов.

– Это шоссе Линкольна, – объяснил Билли. – Его придумали в тысяча девятьсот двенадцатом году и назвали в честь Авраама Линкольна. Это была первая дорога от одного конца Америки до другого.

Билли повел пальцем от Атлантического побережья.

– Оно начинается на Таймс-сквер в Нью-Йорке и через три тысячи триста девяносто миль заканчивается в Линкольн-Парке в Сан-Франциско. И проходит прямо через Сентрал-Сити, всего в двадцати милях от нашего дома.

Билли умолк и провел пальцем от Сентрал-Сити до черной звездочки, которой он отметил на карте их дом.

– Мама уехала от нас пятого июля и поехала вот так…

Билли взял открытки и стал раскладывать их по низу карты в западном направлении, каждую под соответствующим городом.

Огаллала.

Шайенн.

Ролинс.

Рок-Спрингс.

Солт-Лейк-Сити.

Или.

Рино.

Сакраменто.

И последнюю открытку с видом на большое классическое здание над фонтаном парка в Сан-Франциско.

Билли выдохнул, довольный тем, как разложены открытки на карте. Эммет же ощущал неловкость, как будто они заглядывали в чьи-то чужие письма… не им адресованные.

– Билли, – сказал он, – я не уверен, что нам надо ехать в Калифорнию.

– Эммет, нам надо ехать в Калифорнию. Ты понимаешь? Поэтому она и посылала нам открытки. Чтобы мы могли ехать за ней.

– Но она за восемь лет не послала ни одной открытки.

– Потому что тринадцатого июля она перестала ехать. Нам надо только доехать по шоссе Линкольна до Сан-Франциско, и там мы ее найдем.

Эммету очень хотелось сказать брату что-то разумное, разубедить его. Что не обязательно мать остановилась в Сан-Франциско, что вполне могла поехать дальше и, скорей всего, поехала, что если и думала о сыновьях в эти первые девять вечеров, то, по всем признакам, думать с тех пор перестала. В итоге он сказал только, что если она и живет в Сан-Франциско, то найти ее будет практически невозможно.

Билли кивнул с видом человека, уже обдумавшего эту проблему.

– Помнишь, ты мне говорил, как мама любит фейерверки и как повезла нас четвертого июля в Сьюард специально смотреть большой фейерверк?

Эммет не помнил, чтобы рассказывал об этом брату, и, учитывая все, не представлял себе, чтобы у него возникло такое желание. Но отрицать сейчас не мог.

Билли взял последнюю открытку – со строгим зданием и фонтаном. Перевернул ее и провел пальцем по словам матери.

«Это Дворец Почетного легиона в Линкольн-парке в Сан-Франциско, и каждый год четвертого июля здесь устраивают один из самых больших фейерверков в Калифорнии!»

Билли посмотрел на брата.

– Там она и будет, Эммет. На фейерверке у Дворца Почетного легиона. Четвертого июля.

– Билли… – начал Эммет.

Но Билли, услышав скепсис в голосе брата, энергично помотал головой. Он снова обратился к карте и провел пальцем по маршруту матери.

– Из Огаллалы в Шайенн, из Шайенна в Ролинс, из Ролинса в Рок-Спрингс, из Рок-Спрингса в Солт-Лейк-Сити, из Солт-Лейк-Сити в Или, из Или в Рино, из Рино в Сакраменто, а из Сакраменто в Сан-Франциско. И мы так же поедем.

Эммет откинулся на спинку и подумал.

Техас он выбрал не случайно. Куда ему с братом отправиться, он обдумывал тщательно и систематически. Он часами сидел в маленькой библиотеке Салины, листал альманах и тома энциклопедии, покуда вопрос, куда им ехать, не решился окончательно. Но Билли, в свою очередь, так же тщательно, так же систематически обдумывал вопрос и пришел к столь же ясному решению.

– Хорошо, Билли, я так тебе скажу. Положи-ка ты открытки в конверт и дай мне немного подумать над тем, что ты сказал.

На этот раз Билли энергично закивал.

– Это правильная мысль, Эммет. Это правильная мысль.

Собрав открытки в последовательности с востока на запад, он засунул их в конверт, надежно обмотал его красной ниткой и спрятал в вещевой мешок.

– Ты подумай немного над этим, Эммет. Ты поймешь.

* * *

Наверху, пока Билли занимался чем-то у себя в комнате, Эммет долго стоял под горячим душем. Закончив, собрал свои вещи с пола – то, в чем ехал в Салину и из Салины, – вынул из кармана рубашки пачку сигарет и бросил всю кучу в мусорное ведро. Подумав, бросил туда и сигареты и прикрыл одеждой.

У себя в комнате он надел рабочую рубашку, чистые джинсы с любимым ремнем и ботинки. Потом открыл верхний ящик бюро и вынул пару носков, скатанных в мячик. Развернул его и встряхнул один носок – из него выпали ключи от машины. Он прошел по коридору и заглянул в комнату брата.

Билли сидел на полу рядом со своим мешком. На коленях у него лежала синяя жестяная коробка из-под табака с портретом Вашингтона, а на ковре – расставлены столбиками серебряные доллары.

– Похоже, пока меня не было, ты еще несколько раздобыл, – сказал Эммет.

– Три, – ответил Билли, аккуратно положив монету на место.

– Сколько еще не хватает?

Билли пальцем показал на свободные места между столбиками.

– Тысяча восемьсот восемьдесят первого, девяносто четвертого, девяносто пятого, девяносто девятого, тысяча девятьсот третьего.

– Тебе уже немного осталось.

Билли кивнул.

– Но девяносто четвертого и девяносто пятого очень трудно найти. Повезло, что нашелся тысяча восемьсот девяносто третьего.

Билли посмотрел на брата.

– Ты думал о Калифорнии?

– Я думал. Но надо еще немного подумать.

– Правильно.

Билли снова занялся своими монетами, а Эммет второй раз за день оглядел его комнату – аккуратно разложенные на полках коллекции, самолеты над кроватью.

– Билли…

Билли поднял голову.

– В Техас мы поедем или в Калифорнию, я думаю, лучше всего нам отправиться налегке. Ведь мы начинаем как бы сначала.

– Эммет, я о том же думал.

– Правда?

– Профессор Абернэти говорит, что неустрашимый путешественник зачастую пускается в путь с тем немногим, что поместилось в его мешок. Поэтому я и купил вещевой мешок в магазине мистера Гандерсона. Чтобы тут же отправиться, как только ты вернешься. В нем уже все необходимое.

– Все?

– Все.

Эммет улыбнулся.

– Я пошел в сарай, проверю машину. Хочешь со мной?

– Сейчас? – удивился Билли. – Постой. Подожди секунду. Не иди без меня.

Тщательно разложенные в хронологическом порядке монеты Билли сгреб и стал торопливо ссыпать в коробку. Потом закрыл крышкой, положил коробку в мешок, а мешок надел на плечи. И первым стал спускаться вниз, к двери.

Когда они шли по двору, Билли обернулся и сообщил, что мистер Обермейер повесил замок на сарай, но Салли взломала его монтировкой, которая лежала у нее в кузове пикапа.

И в самом деле, петля – все еще с замком – свободно висела на винтах. Внутри было тепло и стоял привычный запах скота, хотя самого скота на ферме не держали с тех пор, как Эммет был мальчиком.

Эммет приостановился, чтобы глаза привыкли к сумраку. Перед ним стоял новый трактор «Джон Дир», а за ним видавшая виды жатка. Эммет зашел в глубину сарая и остановился перед громоздким предметом под брезентом.

– Мистер Обермейер снял брезент, но Салли помогла мне снова натянуть.

Эммет взял брезент за угол и потянул обеими руками. Брезент лег кучей к его ногам, и там, на том же месте, где Эммет оставил его пятнадцать месяцев назад, стоял голубой седан – «студебекер лэнд-крузер» сорок восьмого года выпуска.

Эммет провел ладонью по капоту, открыл водительскую дверь и сел. С минуту он сидел неподвижно, положив руки на руль. Когда он купил машину, у нее уже было восемьдесят тысяч миль пробега, вмятины на капоте и дырки от сигарет на чехлах сидений, но шла машина ходко. Он вставил и повернул ключ зажигания и нажал стартер, ожидая послушного бурчания двигателя – но мотор молчал.

Билли, стоявший в стороне, неуверенно подошел.

– Сломалась?

– Нет, Билли. Аккумулятор разрядился. Так бывает, когда машина долго простаивала. Но это легко поправить.

Билли с облегчением сел на тюк сена и снял с плеч мешок.

– Эммет, хочешь еще печенья?

– Нет. Сам ешь.

Билли раскрыл свой мешок, а Эммет вылез из машины, зашел к ней сзади и открыл багажник. Теперь крышка багажника загораживала его от брата. Он стянул войлок с запасного колеса в углу и провел рукой по шине. Наверху, как и обещал отец, лежал конверт с его именем. В конверте записка рукой отца.

«Еще одно послание, но от другого призрака», – подумал Эммет.

«Милый сын,

когда ты будешь читать это, ферма, я думаю, уже отойдет банку. Так что ты можешь рассердиться на меня или разочароваться во мне, и я тебя за это не осужу.

Ты был бы изумлен, узнав, сколько оставил мне отец после себя и сколько оставил отцу дед, а деду – мой прадед. Не только акции и облигации, но и дома, и картины. Мебель, посуду, членство в клубах и обществах. Все эти три человека были преданы пуританской традиции искать одобрения в глазах Господа за то, что оставляют своим детям больше, чем было оставлено им.

В конверте ты найдешь все, что я мог вам оставить – два наследства, одно маленькое, одно большое, оба кощунственного свойства.

Я пишу это не без стыда, сознавая, что в той жизни, какую я вел, я нарушил добродетельную традицию бережливости, установленную моими предками. Но в то же время испытываю гордость от сознания, что ты с этим скудным наследством несомненно достигнешь большего, чем я достиг, унаследовав богатство.

С любовью и уважением,

твой отец Чарльз Уильям Уотсон»

К письму скрепкой было пришпилено первое наследство – вырванная из старой книги страница.

Отец Эммета не распекал детей в сердцах, даже когда они этого заслуживали. Эммет запомнил единственный случай, когда отец не сдержал гнева: в тот день Эммета прогнали с уроков за то, что он испортил учебник. Вечером отец сурово внушал ему, что портить страницы в книге – это значит уподобиться вестготу. Это значит нанести удар по самому святому и благородному достижению человека – способности записывать прекраснейшие идеи и чувства, чтобы они остались на века, новым поколениям.

Вырвать страницу из книги – кощунство в глазах отца. И что еще скандальнее – это была страница из книги эссе Ральфа Уолдо Эмерсона, книги, которую отец ставил выше всех книг. В нижней части страницы отец аккуратно подчеркнул красными чернилами два предложения.

«В духовной жизни каждого человека наступает такой момент, когда он приходит к убеждению, что зависть порождается невежеством; что подражание – самоубийство; что человек, хочет он того или нет, должен примириться с собой, как и с назначенным ему уделом; что какими бы благами ни изобиловала вселенная, хлеба насущного ему не найти, коль скоро он не будет прилежно возделывать отведенный ему клочок земли. Силы, заложенные в нем, не имеют подобных в природе, и лишь ему одному дано узнать, на что он способен, а это не прояснится, пока он не испытает себя».

Эммет сразу понял, что этот отрывок из Эмерсона надо понимать двояко. Во-первых, как самооправдание. Отец объяснял, почему вопреки здравому смыслу он отказался от домов и картин, от членства в клубах и обществах, чтобы уехать в Небраску и возделывать землю. Отец представил эту страницу из Эмерсона как доказательство того, что у него не было иного выхода, словно это было повеление свыше.

Но если, с одной стороны, это было самооправданием, то с другой – увещеванием, призывом к Эммету не испытывать вины, раскаяния, колебаний, расставшись с землей, которой отец отдал половину жизни, – если только покинет ее для того, чтобы искать без зависти и подражания свою долю и в поисках этих узнать, на что он один способен.

В конверте под страницей Эмерсона было второе наследство – пачка новеньких двадцатидолларовых купюр. Проведя большим пальцем по чистому хрусткому обрезу пачки, Эммет прикинул, что тут примерно полтораста бумажек – около трех тысяч долларов.

Если Эммет мог понять, почему отец назвал кощунством вырванную страницу, то в отношении денег согласиться с этим не мог. Вероятно, отец считал их кощунством потому, что завещал их тайком от кредиторов. То есть пошел на это вопреки законным обязательствам и собственным понятиям о правом и неправом. Но, двадцать лет выплачивая проценты по закладной, отец дважды оплатил полную стоимость фермы. Оплатил тяжелым трудом, разочарованием в браке и, наконец, собственной жизнью. Так что нет, отложенные три тысячи долларов не были в глазах Эммета кощунством. Каждый цент был отцом заработан.

Одну двадцатку Эммет положил в карман, остальные вернул на прежнее место и снова накрыл войлоком.

– Эммет… – позвал Билли.

Эммет закрыл багажник и посмотрел на брата – но Билли на него не смотрел. Он смотрел на двух человек в дверях сарая. Низкое вечернее солнце светило на них сзади, и Эммет не мог понять, кто они. Пока худой слева, раскинув руки, не сказал:

– Алле оп!

Дачес

Видели бы вы лицо Эммета, когда он понял, кто стоит в дверях. По его выражению можно было подумать, что мы вылупились из воздуха.

В начале сороковых годов был иллюзионист, выступавший под именем Казантикис. Остряки из цирковых прозвали его полоумным Гудини из Хакенсака, но это не совсем справедливо. Первая часть его номера была так себе, но финал – шикарный. У вас на глазах его опутывали цепями, запирали в сундук и опускали в большой стеклянный бак с водой. Красивая блондинка выкатывала громадные часы, а шпрех объявлял публике, что обычный человек может задержать дыхание на две минуты, что через четыре минуты без кислорода начинается головокружение, а через шесть человек теряет сознание. Два агента из сыскного бюро Пинкертона проверяют, что замок на сундуке заперт, и священник Греческой православной церкви, натуральный, в длинной черной рясе, с длинной белой бородой стоит тут же – на случай, если надо будет прочесть молитву на исход души. Сундук опускают в воду, и блондинка пускает часы. Через две минуты публика начинает свистеть и ржать. Через пять – ахают и охают. Восемь минут – пинкертоновцы встревоженно переглядываются. Через десять поп осеняет себя крестным знамением и бормочет загадочную молитву. На двенадцатой минуте блондинка разражается слезами, из-за занавеса выбегают двое рабочих и помогают пинкертонам поднять сундук из бака. С глухим стуком его роняют на сцену, в свете рампы брызжет вода и льется в оркестровую яму. Один из пинкертонов долго возится с ключами, другой отодвигает его, вынимает пистолет и отстреливает замок. Он поднимает крышку сундука, наклоняется над ним и видит, что сундук… пуст. Тут поп срывает с себя бороду, и оказывается, что он не кто иной, как Казантикис: волосы у него мокрые, и все до одного зрители смотрят на него в остолбенении. Вот так смотрел Эммет Уотсон, когда понял, кто стоит в дверях.

– Дачес?

– Собственной персоной. И Вулли.

Эммет все не мог опомниться.

– Но как…?

Я засмеялся.

– Вот в чем вопрос, а?

Я приложил ладонь ко рту и понизил голос:

– Нас подвез директор. Пока он выписывал тебя, мы залезли к нему в багажник.

– Ты шутишь.

– Понимаю. Путешествием в первом классе это не назвать. Градусов сорок, и Вулли каждые десять минут просится пописать. А когда въехали в Небраску? Ухабы такие, что думал, будет сотрясение мозга. Кто-то должен написать губернатору!

– Привет, Эммет, – сказал Вулли, как будто только что присоединился к компании.

Обожаю это в нем. Вулли всегда прибегает на пять минут позже, лезет не на ту платформу, не с тем багажом – когда разговор уже отъезжает от станции. Некоторых это его свойство немного раздражает, но я всегда предпочту того, кто прибегает на пять минут позже, тому, кто прибегает на пять минут раньше.

Краем глаза я следил за мальчонкой, который сидел на сене и потихоньку подвигался к нам. Я показал на него пальцем, и он замер, как белка на траве.

– Билли? Да? Твой брат говорит, что ты вострый парень. Это правда?

Мальчишка улыбнулся, придвинулся еще и встал рядом с Эмметом. Он посмотрел на брата.

– Эммет, это твои друзья?

– Конечно, мы его друзья!

– Они из Салины, – объяснил Эммет.

Я хотел было рассказать подробнее, но тут заметил автомобиль. А до этого так был вдохновлен нашим воссоединением, что не заметил его за тяжелой техникой.

– Эммет, это «студебекер»? Как называется этот цвет? Лазурный?

Объективно говоря, на такой примерно машинке жена твоего зубного врача едет играть в лото, но я все равно одобрительно присвистнул. Потом обратился к Билли:

– Некоторые ребята в Салине прикалывают к верхней койке над собой фотографию своей девушки, чтобы глядеть на нее, пока не погасят свет. У некоторых фотография Элизабет Тейлор или Мэрилин Монро. А твой брат приколол рекламу из старого журнала – цветное фото его машины. Скажу честно, Билли. Мы его этим сильно доставали. Влюбился в автомобиль. Но теперь я сам его увидел и…

Я с восхищением покачал головой. И повернулся к Эммету:

– Слушай, можно мы прокатимся?

Эммет не ответил – он смотрел на Вулли, а тот на паутину без паука.

– Как ты, Вулли? – спросил он.

Вулли обернулся и немного подумал.

– Хорошо, Эммет.

– Когда ты последний раз ел?

– А. Не помню. Наверное, перед тем как залезли в машину директора. Правильно, Дачес?

Эммет повернулся к брату.

– Билли, ты помнишь, что Салли сказала насчет ужина?

– Она сказала, готовить при ста восьмидесяти градусах сорок пять минут.

– Пойди тогда с Вулли в дом, поставь в духовку и накрой на стол. Мне надо кое-что показать Дачесу, и сразу придем.

– Хорошо, Эммет.

Билли и Вулли пошли к дому, мы смотрели им вслед, а я гадал, что это хочет показать мне Эммет. Он повернулся ко мне – и был не похож на себя. Он был явно не в духе. Наверное, так бывает с некоторыми, когда случается что-то неожиданное. Я, например, люблю сюрпризы. Люблю, когда жизнь достает кролика из шляпы. Когда тебе подают фаршированную индейку с овощами в середине мая. Но большинство людей не любят, когда их застают врасплох – даже хорошей новостью.

– Дачес, что вы здесь делаете?

Теперь уже я удивился.

– Что мы здесь делаем? Приехали навестить тебя. И посмотреть ферму. Ну, ты понимаешь. Слышишь столько рассказов от друга про жизнь на ферме, и хочется увидеть своими глазами.

Для ясности я показал на трактор, на кучу сена и на раскинувшуюся за дверью американскую прерию, которая пыталась убедить нас, что земля все-таки плоская.

Эммет проследил за моим взглядом, потом повернулся ко мне.

– Вот что, – сказал он. – Давай поедим, я устрою вам с Вулли маленькую экскурсию, выспимся как следует, и утром отвезу вас обратно в Салину.

Я махнул рукой.

– Тебе не нужно везти нас в Салину. Ты только что приехал домой. Кроме того, не думаю, что мы туда вернемся. Во всяком случае, не сразу.

Эммет закрыл на секунду глаза.

– Сколько месяцев тебе осталось от срока? Пять или шесть? Вы оба почти уже на воле.

– Это верно, – согласился я. – Совершенно верно. Но когда директор Уильямс сменил Акерли, он уволил ту медсестру из Нового Орлеана. Она помогала Вулли добывать лекарство. Теперь у него последние несколько пузырьков – а ты знаешь, какой он печальный без лекарства…

– Это у него не лекарство.

Я кивнул.

– Для кого-то гадость, для кого-то радость, а?

– Дачес, кому-кому, а не тебе это объяснять. Чем дольше вы в самовольной отлучке, чем дальше вы уехали от Салины, тем хуже будут последствия. А этой зимой вам исполнилось восемнадцать. И если вас поймают за границей штата, то в Салину могут не вернуть. Могут отправить вас в Топику.

Что тут говорить: большинству людей, чтобы сложить два и два, нужен телескоп и стремянка. Вот почему объясняться с ними – одна морока. Но не с Эмметом Уотсоном. Он с первого взгляда видит всю картину целиком – и в общем, и во всех деталях. Я поднял руки – сдаюсь.

– Согласен на сто процентов, Эммет. Я то же самое пытался объяснить Вулли, в тех же словах. Но он не слушал. Он твердо решил свалить. У него был целый план. Смоется в субботу ночью, рванет в город, угонит машину. Даже нож притырил, когда дежурил на кухне. Да не столовый. Разделочный для мяса. А сам мухи не обидит. Мы-то с тобой знаем. А полицейские не знают. Видят дерганого парня, взгляд блуждает, мясницкий нож в руке, – и валят его, как собаку. И я сказал ему, если положит нож, где взял, помогу ему по-тихому выбраться из Салины. Он вернул нож, мы залезли в багажник – и вуаля, мы тут.

И все это было правдой.

Кроме ножа.

Это называется приукрашиванием – безобидное маленькое преувеличение ради яркости. Вроде громадных часов в номере Казантикиса или пинкертона, стреляющего в замок. Эти мелочи как будто не нужны на первый взгляд, но сообщают представлению убедительность.

– Эммет, ты меня знаешь. Я мог бы отбыть свой срок и еще отбыть за Вулли. Пять месяцев, пять лет – один черт. Но при том, в каком состоянии у него мозги, думаю, он не выдержал бы еще и пяти дней.

Эммет посмотрел в ту сторону, куда ушел Вулли.

Мы оба знали, что его беда – в богатстве. Он вырос в доме со швейцаром в Верхнем Ист-Сайде, у него загородный дом, машина с шофером, повар на кухне. Его дед дружил и с Тэдди, и с Франклином Рузвельтами, а отец был героем Второй мировой войны. Но такого большого везения иногда оказывается слишком много. Бывает, в чувствительной душе перед лицом такого изобилия поселяется смутная тревога, словно бы эта груда домов, автомобилей, Рузвельтов разом обвалится на него. Сама мысль об этом отнимает у него аппетит и раздергивает нервы. Ему трудно сосредоточиться, и это мешает читать, писать, складывать и вычитать числа. Его попросили из одной школы-пансиона – его сдают в другую. А потом еще в другую. В итоге такому парню нужно как-то от мира отгородиться. И кто его за это упрекнет? Я первый вам скажу, что богачи не заслуживают и двух минут вашего сочувствия. Но такой душевный человек, как Вулли? Это совсем другая история.

По лицу Эммета я видел, что он занят такими же расчетами, думает о нежной натуре Вулли и не знает, отправить ли его обратно в Салину или помочь ему благополучно сбежать. Дилемма была непростая. Но потому, наверное, и называется дилеммой.

– День был трудный, – сказал я и положил руку Эммету на плечо. – Давай-ка вернемся в дом и преломим хлебушек? На сытый желудок мы лучше разберемся, что и почему.

* * *

Деревенская кухня.

На востоке часто о ней слышишь. Это из тех вещей, о которых люди говорят с почтением, хотя лично с ними не сталкивались. Вроде правосудия или Иисуса Христа. Но в отличие от большинства таких вещей, которыми люди восхищаются издали, деревенская стряпня заслуживает восхищения. Она в два раза вкуснее той, что подадут в «Дельмонико», – и без всяких прибамбасов. Может быть, потому что готовят по рецептам, выработанным прапрабабушками, которые ехали в фургонах на Запад. А может быть, потому что столько часов деревенские проводили в обществе свиней и картошки. Так или иначе, я отодвинул тарелку только после третьей порции.

– Вот это накормили.

Я спросил мальчишку – его голова едва возвышалась над столом:

– Билли, как зовут ту симпатичную брюнетку? В платье с цветами и рабочих ботинках – надо бы поблагодарить ее за вкусную еду?

– Салли Рэнсом, – сказал он. – А запеканка с курицей. Из ее собственной курицы.

– Собственной курицы? Эммет, как там эта пословица? Путь к сердцу мужчины через что?

– Она соседка, – сказал Эммет.

– Понятно. А у меня соседей туча, и хоть раз бы кто угостил запеканкой. А у тебя, Вулли?

Вулли вилкой рисовал спирали в остатках соуса.

– Что?

– Тебя соседка когда-нибудь угощала запеканкой? – спросил я громче.

Он задумался на минуту.

– Я никогда не ел запеканку.

Я поднял брови и улыбнулся мальчишке. Он тоже поднял брови и улыбнулся.

Запеканка – не запеканка, Вулли вдруг поднял голову, как будто ему пришла мысль.

– Слушай, Дачес. Ты не спросил Эммета насчет эскапады?

– Эскапады? – переспросил Билли, и голова его чуть приподнялась над столом.

– Мы еще и поэтому сюда приехали. Хотим устроить, малыш, небольшую эскападу и надеялись, твой брат в ней поучаствует.

– Эскападу… – повторил Эммет.

– Лучше слова не придумали, поэтому назвали так, – объяснил я. – Но дело хорошее. Похвальное дело. По сути, исполнение последней воли умирающего.

Я стал объяснять, поглядывая то на Эммета, то на Билли – оба слушали, широко раскрыв глаза.

– Когда дед Вулли умер, он оставил для него деньги в доверительное управление. Вулли, так это называется?

Вулли кивнул.

– Доверительное управление – это особый вклад для несовершеннолетнего, и до совершеннолетия им распоряжается попечитель. А после совершеннолетия он может сам делать с деньгами что хочет. Но когда Вулли исполнилось восемнадцать, благодаря какой-то юридической хитрости попечитель – это муж сестры Вулли, объявил его временно недееспособным. Правильное слово. Так, Вулли?

– Недееспособным, – с виноватой улыбкой подтвердил Вулли.

– Таким образом, этот муж сестры сохранил право распоряжаться вкладом, пока Вулли не станет дееспособным или не умрет, – неважно, что случится раньше.

Я покачал головой.

– И еще называют доверительным управлением.

– Но это дело Вулли, Дачес. К тебе это какое имеет отношение?

– К нам, Эммет. К нам имеет отношение.

Я придвинул свой стул к столу.

– У Вулли и его семьи есть дом на севере штата Нью-Йорк.

– Дача, – сказал Вулли.

– Дача, – исправился я. – Время от времени семья собирается там. Ну вот, во время депрессии, когда стали лопаться банки, прадед Вулли решил, что больше не может вполне положиться на американскую банковскую систему. И на всякий случай спрятал полтораста тысяч долларов наличными в сейф на даче. Но что интересно – даже можно сказать, судьбоносно – этот доверительный фонд Вулли составляет сейчас почти точно сто пятьдесят тысяч долларов.

Я помолчал, чтобы до них дошло. Потом посмотрел на Эммета.

– И поскольку Вулли человек великодушный и скромный в своих потребностях, он предложил: если ты и я поедем с ним в Адирондакские горы и поможем овладеть тем, что принадлежит ему по праву, то он разделит добытое на три равные части.

– Сто пятьдесят тысяч долларов разделить на три, будет пятьдесят тысяч долларов, – сказал Билли.

– Точно, – сказал я.

– Все за одного, один за всех, – сказал Вулли.

Я откинулся на спинку; Эммет смотрел на меня. Потом повернулся к Вулли.

– Это была твоя идея?

– Это была моя идея, – подтвердил Вулли.

– И ты не вернешься в Салину?

Вулли положил руки на колени и помотал головой.

– Нет, Эммет. Я не вернусь в Салину.

Эммет испытующе смотрел на Вулли, словно пытаясь сформулировать еще один вопрос. Но Вулли, по природе не склонный отвечать на вопросы и хорошо научившийся от них уклоняться, принялся очищать тарелки.

Эммет в замешательстве провел ладонью по губам. Я наклонился к нему.

– Одна загвоздка: дом открывают там в последнюю субботу июня, это оставляет нам мало времени. Мне надо заехать в Нью-Йорк повидать отца, а потом мы прямо в Адирондакские горы. Мы вернем тебя в Морген к пятнице, немного усталого с дороги, но на пятьдесят тысяч богаче. Подумай минутку, Эммет… Как обойдешься с пятьюдесятью тысячами? Что бы ты с ними сделал?

Ничего нет загадочнее человеческих желаний – так тебе скажут мозгоправы. Они говорят, что побуждения человека – это за`мок без ключа от ворот. Побуждения человека – многослойный лабиринт, и поступки часто выскакивают из него как будто бы без смысла и причины. Но на самом деле все не так сложно. Если хочешь понять, что движет человеком, достаточно спросить его: «Что бы ты сделал с пятьюдесятью тысячами долларов?»

Когда задаешь такой вопрос, большинству людей требуется несколько минут, чтобы взвесить возможности и определиться со своими предпочтениями. И это объясняет все, что тебе надо о них знать. Но когда задаешь такой вопрос человеку солидному, чье мнение для тебя важно, он ответит в мгновенье ока – и в подробностях. Он уже думал о том, что сделать с пятьюдесятью тысячами. Думал, когда копал канавы, или перекладывал бумажки в конторе, или метал еду на стол в кабаке. Он думал об этом, пока слушал жену, укладывал спать детишек или глядел в потолок среди ночи. В каком-то смысле, думал об этом всю жизнь.

Когда я задал вопрос Эммету, он не ответил, но не потому, что не знал ответа. По выражению его лица понятно было, что он точно знает, как распорядиться пятьюдесятью тысячами – до пятака, до цента.

Мы сидели молча; Билли смотрел то на меня, то на брата и опять на меня. А Эммет смотрел через стол на меня так, словно нас было двое в комнате.

– Дачес, может, это была идея Вулли, а может, еще чья-то. Все равно – я в этом не участвую. Ни в Нью-Йорк не еду, ни туда на дачу, и пятьдесят тысяч мне не надо. Завтра мне надо сделать кое-что в городе. А в понедельник, прямо с утра, мы с Билли отвезем тебя и Вулли на автобусную станцию в Омахе. Оттуда можешь ехать в Нью-Йорк, или в Адирондакские горы, или куда захочешь. А мы с Билли сядем в «студебекер» и отправимся по своим делам.

Эммет произнес эту маленькую речь с очень серьезным видом. Я еще не видел его таким серьезным. Он не повышал голоса и не сводил с меня глаз – даже не взглянул на Билли, – тот изумленно ловил каждое слово.

И тут до меня дошло, какую я допустил оплошность. Изложил все детали в присутствии малыша.

Как я уже говорил, Эммет Уотсон ухватывает всю картину лучше большинства людей. Он понимает, что человек может терпеть, но до определенного момента; что иногда бывает нужно бросить гаечный ключ в шестеренки мира, чтобы получить положенное ему Богом. Но Билли? В свои восемь лет он, наверное, не видал ничего, кроме Небраски. От него нельзя ожидать понимания всех сложностей современной жизни, того, что правильно, а что неправильно – всех тонкостей. И не надо, чтобы понимал. И Эммет, как старший брат, единственный опекун и защитник, обязан оберегать его от всех превратностей как можно дольше.

Я откинулся на спинку и кивнул – все понятно.

– Можешь не продолжать, Эммет. Я тебя услышал.

* * *

После ужина Эммет сказал, что идет к Рэнсомам – попросит соседа приехать и дернуть машину. До их дома была миля, я предложил пройтись с ним, но он счел, что Вулли и мне лучше не лезть на глаза. Я остался на кухне и болтал с Билли, а Вулли мыл тарелки.

Из того, что я рассказал вам о Вулли, вы могли бы заключить, что он не создан для мытья посуды, что глаза у него остекленеют, мысли унесутся прочь, и работа будет сделана тяп-ляп. Но Вулли мыл посуду так, как будто от этого зависела его жизнь. Опустив голову под углом в сорок пять градусов и высунув кончик языка, он водил губкой по тарелке неустанно и сосредоточенно, смывая пятнышки, которые были здесь годами, и те, которых вообще не было.

Это было удивительно. Но, как я уже сказал, – люблю неожиданности.

Когда я снова обратил взгляд на Билли, он разворачивал пакетик фольги, вынутый из вещмешка. Из фольги он осторожно извлек четыре печенья и разложил на столе – по одному перед каждым стулом.

– Так, так, так, – сказал я. – Что мы имеем?

– Печенье с шоколадной крошкой, – сказал Билли. – Салли испекла.

Пока мы молча жевали, я заметил, что Билли смущенно смотрит в стол, как будто хочет что-то спросить.

– О чем задумался, Билли?

– Все за одного, один за всех, – неуверенно сказал он. – Это из «Трех мушкетеров», да?

– Точно, mon ami.

Можно подумать, что установив источник цитаты, малый будет ужасно доволен собой, но вид у него был унылый. Подавленный. При том, что одно упоминание «Трех мушкетеров» обычно вызывает у мальчишек улыбку. Так что огорчение Билли меня озадачило. Но, собравшись уже откусить от печенья, я подумал о том, как они разместились на столе… все за одного, один за всех…

И положил свое.

– Билли, ты смотрел «Трех мушкетеров»?

– Нет, – с оттенком прежней унылости ответил он. – Но я читал.

– Тогда ты лучше других должен знать, насколько неправильным бывает заглавие.

Билли поднял голову.

– Почему, Дачес?

– Потому что на самом деле это рассказ о четырех мушкетерах. Да, начинается он с прекрасной дружбы Ортоса, Пафоса и Артемиса.

– Атоса, Портоса и Арамиса?

– Точно. Но главная история там про то, как молодой искатель приключений…

– Д'Артаньян.

– …как Д'Артаньян сходится с этой удалой троицей. И спасает честь самой королевы.

– Правильно, – сказал Билли, выпрямившись на стуле. На самом деле, это рассказ о четырех мушкетерах.

Довольный проделанной работой, я сунул в рот остаток печенья и стряхнул крошки с пальцев. А Билли по-прежнему напряженно смотрел на меня.

– Чувствую, у тебя что-то на уме, юный Уильям.

Он подался вперед, насколько позволял стол, и заговорил вполголоса.

– Хочешь знать, что я сделал бы с пятьюдесятью тысячами?

Я тоже подался вперед и ответил тихо:

– Больше всего на свете.

– Я построил бы дом в Сан-Франциско, штат Калифорния. Белый дом, как этот, с маленькой верандой, кухней и гостиной. А наверху – три спальни. Только вместо сарая с трактором будет гараж для машины Эммета.

– Чудесно, Билли. Но почему Сан-Франциско?

– Потому что там мама живет.

Я откинулся на спинку.

– Не может быть.

В Салине, когда Эммет заговаривал о матери – а случалось это редко, – он всегда говорил в прошедшем времени. Но не было речи о том, что мать уехала в Калифорнию. Он выражался так, как будто она отбыла в мир иной.

– Мы уедем сразу, как только отвезем тебя и Вулли на автобусную станцию, – объяснил Билли.

– Вот так просто – соберете все вещи, и в Калифорнию?

– Нет, Дачес, не все вещи. Мы заберем, сколько вместится в вещевой мешок.

– А зачем вы так поступите?

– Потому что Эммет и профессор Абернэти считают, что лучше всего начинать жизнь с чистой страницы. Мы поедем в Сан-Франциско по шоссе Линкольна, а когда приедем, найдем маму и построим себе дом.

У меня не хватило духу сказать мальчонке, что если мать не захотела жить в белом домике в Небраске, то не захочет жить и в белом домике в Калифорнии. Но, если отвлечься от причуд материнства, я прикинул, что для его мечты денег хватит с лихвой.

– У тебя прекрасный план, Билли. В нем есть конкретность, какая и должна быть в прочувствованном замысле. Но ты уверен, что мыслишь достаточно широко? С пятьюдесятью тысячами ты можешь замахнуться на большее. Можешь позволить себе бассейн и дворецкого. Гараж на четыре машины.

Билли с серьезным видом покачал головой.

– Нет. Не думаю, что нам нужны бассейн и дворецкий.

Я хотел ему мягко сказать, что не надо торопиться с решениями, что бассейн и дворецкий не так легко достаются, а уж если достались, то расставаться с ними ох как больно, – но тут вдруг у стола появился Вулли с тарелкой в одной руке и губкой в другой.

– Билли, никому не нужен бассейн и дворецкий.

Никогда не знаешь, что привлечет внимание Вулли. Это может быть птица, севшая на ветку. Или отпечаток подошвы в снегу. Или что-то кем-то сказанное вчера. Но если что-то завладело мыслями Вулли, то всегда стоит подождать. Он сел рядом с Билли, а я сразу пошел к раковине, выключил воду и вернулся на свое место, весь обратившись в слух.

– Никому не нужен гараж на четыре машины, – продолжал Вулли. – Но думаю, вам понадобятся несколько лишних спален.

– Почему, Вулли?

– Чтобы на праздники приезжали друзья и родственники.

Билли кивнул, одобряя здравый смысл сказанного, и Вулли стал выдвигать новые идеи, постепенно разогреваясь.

– Вам нужна будет веранда с крышей, чтобы сидеть в дождливые дни или лежать на крыше теплыми летними вечерами. А в доме должен быть кабинет и комната с камином, большим, чтобы вы могли собраться перед ним, когда идет снег. А еще тебе нужно будет секретное место под лестницей и специальное место в углу для рождественской елки.

Теперь его было не остановить. Он попросил карандаш и бумагу, придвинул свой стул к Билли и стал рисовать детальный план. Это был не какой-нибудь набросок на салфетке. Вулли рисовал поэтажные планы так же, как мыл тарелки. Комнаты в масштабе, стены параллельны, строго под прямыми углами. Любо-дорого смотреть.

Не говоря уже о преимуществах крытой веранды перед четырехместным гаражом, надо отдать должное фантазии Вулли. Дом, спроектированный им, был втрое больше того, который воображал сам Билли, и это, должно быть, произвело впечатление. Когда Вулли закончил чертеж, Билли попросил его нарисовать стрелку с направлением на север и большую красную звездочку там, где должна стоять рождественская елка. Когда Вулли нарисовал, Билли аккуратно сложил план и спрятал в вещмешок.

Вулли тоже был доволен. Но когда Билли застегнул ремешки и вернулся на свое место, Вулли как-то грустно улыбнулся ему.

– Хотел бы я знать, где моя мама, – сказал он.

– Почему так, Вулли?

– Чтобы поехать искать ее, как вы.

* * *

Когда посуда была вымыта и малыш повел Вулли наверх, показать, где душ, я походил по дому, огляделся.

Что отец Эммета разорился, мы знали. Но даже с первого взгляда было понятно, что виной тому не пьянство. Когда хозяин дома пьяница, это сразу видно. Видно по состоянию мебели и двора. По выражению на лицах детей. Но, если и был отец Эммета трезвенником, я подумал, что должна быть где-то припрятана бутылка – яблочной водки или мятной настойки – для особых случаев. В этих краях обычно так.

Я начал с кухонных шкафов. В первом были мелкие и глубокие тарелки. Во втором стаканы и кружки. В третьем я увидел обычный набор продуктов, но никакой бутылки, даже спрятанной за десятилетней давности горшком патоки.

В буфете тоже никакой заначки с самогоном. Но на нижней полке я увидел пыльные горки фарфоровой посуды. Не просто обеденной. Глубокие тарелки, салатные, десертные, покосившиеся горки кофейных чашек. Я посчитал, на двадцать персон, – и это в доме, где нет обеденного стола.

Вспомнил: Эммет, кажется, говорил, что родители выросли в Бостоне. Ну, если в Бостоне, то не иначе как в Бикон-Хилл. Такого сорта вещи дают в приданое невесте из аристократов, в расчете, что посуда будет переходить из поколения в поколение. Но она едва помещалась в шкафу и в вещевой мешок точно не поместится. Что заставило меня задуматься…

В гостиной бутылку спрятать было негде, только в старом бюро в углу. Я сел в кресло и поднял крышку. На столе обычные вещи – ножницы, нож для открывания писем, блокнот и карандаш – но ящики набиты всякой всячиной, совершенно неуместной тут, – старый будильник, половина карточной колоды, россыпь пяти- и десятицентовиков.

Я сгреб мелочь (не пропадать же добру) и, затаив дух, выдвинул нижний ящик – классическое место для заначки. Но бутылке поместиться здесь было негде: ящик был доверху набит письмами.

Какими – с первого взгляда было ясно: неоплаченные счета. От газовой компании, электрической компании, телефонной компании и от всех других, у кого хватило глупости продлить Уотсону кредит. На самом дне – первые извещения, потом напоминания, а на самом верху отказы в обслуживании и угрозы судом. Некоторые конверты даже не были вскрыты.

Я улыбнулся про себя.

Было что-то трогательное в том, что мистер Уотсон держал эту коллекцию бумаг в нижнем ящике, в полушаге от мусорной корзины. Предать их вечности было бы не труднее, чем хранить. Может быть, он просто не мог признаться себе, что никогда не заплатит.

Мой папаша утруждаться не желал. У него неоплаченный счет отправлялся в мусор без задержки. У него была такая аллергия на саму бумагу со счетами, что он избегал даже быть настигнутым ими. Вот почему несравненный Гаррисон Хьюитт, изрядный педант в отношении английского языка, случалось, писал свой адрес с ошибками.

Но вести войну с почтовым ведомством США – дело непростое. В его распоряжении целый парк грузовиков и армия пехотинцев, чья единственная цель в жизни – сделать так, чтобы конверт с твоей фамилией очутился в твоих лапках. Вот почему Хьюитты, случалось, прибывали через вестибюль, а убывали по пожарной лестнице, обычно в пять часов утра.

«Ах, – говорил мой папа, задержавшись на площадке между четвертым и третьим этажами и показывая на восток. – Розовоперстая заря! Считай себя счастливцем, что можешь ее лицезреть, мой мальчик. Иные короли в глаза ее не видели!»

За окном послышался шум – пикап мистера Рэнсома свернул на дорожку. Свет фар обмел комнату справа налево, машина миновала дом и направилась к сараю. Я задвинул нижний ящик бюро; пусть извещения пребывают в целости и сохранности до Страшного суда.

Наверху я заглянул в комнату Билли. На кровати растянулся Вулли. Он тихо напевал и глядел на самолеты под потолком. Наверное, думал об отце в кабине истребителя на высоте десяти тысяч футов. Вот где он навсегда останется для Вулли: где-то между взлетной палубой авианосца и дном Южно-Китайского моря.

Билли я нашел в отцовской комнате; он сидел по-турецки на покрывале рядом с вещмешком и с большой красной книгой на коленях.

– Привет, ковбой. Что читаешь?

– «Компендиум героев, авантюристов и других неустрашимых путешественников» профессора Абакуса Абернэти.

Я присвистнул.

– Звучит внушительно. Интересная?

– Я прочел ее двадцать четыре раза.

– Тогда «интересная», пожалуй, слабое слово.

Я прошелся по комнате из угла в угол; Билли перевернул страницу. На бюро стояли две фотографии в рамках. На одной стоял муж и сидела жена в нарядах начала века. Конечно, Уотсоны, еще бостонские. На другой – Эммет и Билли несколько лет назад. Они сидели на той же веранде, где сегодня сидел Эммет с соседом. Фотографии матери Эммета и Билли не было.

– Слушай, Билли, – сказал я, вернув снимок братьев на бюро. – Можно задать тебе вопрос?

– Да, Дачес.

– Когда твоя мама уехала в Калифорнию?

– Пятого июля тысяча девятьсот сорок шестого года.

– Довольно точное сведение. Так вот, взяла и уехала? И никаких от нее вестей?

– Нет, – Билли перевернул страницу. – Вести были. Она прислала нам девять открыток. Поэтому мы и знаем, что она в Сан-Франциско.

Впервые с тех пор, как я вошел в комнату, он оторвался от книги.

– Дачес, а можно тебе задать вопрос?

– Любезность за любезность, Билли.

– Почему тебя так прозвали?

– Потому что я родился в округе Датчес.

– Где этот округ?

– В пятидесяти милях к северу от Нью-Йорка.

Билли выпрямился.

– От города Нью-Йорка?

– От него.

– А ты когда-нибудь был в городе Нью-Йорке?

– Я побывал в сотне городов, Билли. Но в городе Нью-Йорке я бывал чаще, чем где-либо.

– Там профессор Абернэти живет. Вот, смотри.

Он перевернул несколько первых страниц и протянул книгу.

– Билли, у меня от мелкого шрифта голова болит. Сделай одолжение?

Он опустил глаза и стал читать, водя пальцем.

«Дорогой читатель, я пишу тебе в моем скромном кабинете на пятьдесят пятом этаже Эмпайр-стейт-билдинга на углу Тридцать четвертой улицы и Пятой авеню на острове Манхэттен в городе Нью-Йорке на северо-восточном краю нашей большой страны – Соединенных штатов Америки».

Билли посмотрел на меня выжидательно. Я ответил вопросительным взглядом.

– Ты когда-нибудь встречался с профессором Абернэти? – спросил он.

Я улыбнулся.

– Я встречался с сотнями людей в нашей большой стране, со многими на острове Манхэттен, но, сколько помню, не имел удовольствия видеть твоего профессора.

– А, – сказал Билли.

Он помолчал, потом наморщил лоб.

– Еще вопросы? – сказал я.

– Почему ты побывал в сотне городов?

– Мой отец был служителем Мельпомены. Постоянным нашим местом был Нью-Йорк, но большую часть года мы ездили из города в город. Эту неделю в Баффало, следующую – в Питтсбурге. Потом Кливленд или Канзас-Сити. Я даже в Небраске был какое-то время, веришь или нет. Примерно в твоем возрасте – жил какое-то время на окраине городка под названием Льюис.

– Я знаю Льюис, – сказал Билли. – Он на шоссе Линкольна. Между нами и Омахой.

– Серьезно?

Билли отложил книгу и взялся за свой мешок.

– У меня карта. Хочешь посмотреть?

– Верю тебе на слово.

Билли отпустил вещмешок. И снова наморщил лоб.

– Если вы ездили из города в город, как же ты ходил в школу?

– Не все, что стоит знать, собрано под обложками учебников, мой мальчик. Скажем так: моей академией была улица, моим учебником – жизненный опыт, моим наставником – переменчивый перст судьбы.

Билли задумался на минуту, видимо, решая, надо ли принять этот принцип как догмат веры. Потом, дважды кивнув про себя, с недоумением поднял голову.

– Дачес, можно еще вопрос?

– Валяй.

– Кто такой служитель Мельпомены?

Я рассмеялся.

– Это человек театра, Билли. Актер.

Вытянув руку и уставившись вдаль, я продекламировал:

Что б умереть ей хоть на сутки позже!

Не до печальной вести мне сегодня.

Так – в каждом деле. Завтра, завтра, завтра, —

А дни ползут, и вот уж в книге жизни

Читаем мы последний слог и видим,

Что все вчера лишь озаряли путь

К могиле пыльной…[1]

Скажу без ложной скромности: подача была неплохая. Поза, конечно, несколько старомодная, но в «завтра, завтра» я вложил тяжкую усталость, а в «пыльную могилу» – зловещий жар.

Билли обратил на меня свой фирменный изумленный взгляд.

– Уильям Шекспир, из шотландской пьесы, – сказал я. – Акт пятый, сцена пятая.

– Твой отец был шекспировским актером?

– Очень шекспировским.

– Знаменитым?

– Ну, его знали по имени в каждом салуне от Петалумы до Покипси.

На Билли это произвело впечатление. Но потом он снова наморщил лоб.

– Я немножко знаю про Уильяма Шекспира, – сказал он. – Профессор Абернэти называет его величайшим первопроходцем, никогда не выходившим в море. Но о шотландской пьесе он не говорит.

– Неудивительно. Видишь ли, шотландской пьесой театральные люди называют «Макбета». Сколько-то веков назад решили, что пьеса проклята, и назвать ее вслух значит навлечь несчастья на головы тех, кто осмелится ее исполнять.

– А какие несчастья?

– Самые худшие. На самой первой постановке, еще в семнадцатом веке, молодой актер, игравший леди Макбет, умер прямо перед выходом на сцену. Лет сто назад двумя самыми знаменитыми шекспировскими актерами были американец Форрест и британец Макриди. Понятно, американская публика была верна талантам мистера Форреста. Поэтому когда в роли Макбета в театре «Астор-Палас» на острове Манхэттен выступил Макриди, десять тысяч человек устроили бунт, и было много убитых.

Нечего и говорить, Билли был потрясен.

– А почему пьеса проклята?

– Почему проклята! Ты когда-нибудь слышал историю о Макбете? Злодее, гламисском тане? Как? Нет? Тогда подвинься, мой мальчик, и я посвящу тебя в братство знатоков.

Компендиум профессора Абернэти был отложен в сторону. Билли залез под одеяло, я выключил свет – как сделал бы мой отец, приступая к мрачной зловещей истории.

Начал я, натурально, с трех ведьм на пустоши и «пламя, прядай, клокочи». Я рассказал малышу, как Макбет, подстрекаемый честолюбивой супругой, почтил приехавшего короля кинжалом в сердце; и как этот бездушный акт убийства повлек за собой другое, а то – еще одно. Я рассказал ему, как Макбета стали мучить жуткие видения, и его жена стала бродить во сне по залам Кавдора и вытирать призрачную кровь с рук. О, я натянул решимость, как струну, не сомневайтесь!

И когда Бирнамский лес пошел на Дунсинан, и Макдуф, не женщиной рожденный, сразил на поле боя убийцу короля, я поправил на мальчишке одеяло и пожелал ему приятных снов. И уже в коридоре, отвесив легкий поклон, увидел, что малыш вылез из постели, чтобы снова включить свет.

* * *

Я присел на кровать Эммета и был поражен тем, насколько пуста комната. Только щербина в штукатурке в том месте, где прежде был вбит гвоздь – и ни картинки на стене, ни плакатов, ни вымпела. Не было ни приемника, ни проигрывателя. Штанга для занавесок над окном, но и занавески нет. Еще бы крест на стене – и готова монашеская келья.

Предполагаю, он мог очистить ее перед отъездом в Салину. Расстаться со всем детским, что там было, кинуть в мусор свои комиксы и карточки с портретами бейсболистов. Может быть. Но что-то подсказывало мне, что это комната человека, приготовившегося уйти из дома, надолго, надолго, с одним вещмешком за плечами.

Свет фар мистера Рэнсома снова обмел стену, теперь слева направо – пикап проехал мимо дома на дорогу. Хлопнула сетчатая дверь, я услышал, как Эммет погасил свет в кухне, а потом в гостиной. Когда он поднялся наверх, я ждал в коридоре.

– Заработала? – спросил я.

– Слава богу.

Он явно испытывал облегчение, но вид был немного усталый.

– Мне страшно неловко – выжил тебя из твоей комнаты. Ты ложись в свою постель, а я посплю внизу на кушетке. Пусть коротковата, но лучше наших матрасов в Салине.

Говоря это, я не надеялся, что Эммет примет мое предложение. Не такой он человек. Но видно было, что ему приятен этот жест. Он улыбнулся и даже положил руку мне на плечо.

– Дачес, все нормально. Ложись там, а я лягу с Билли. Думаю, нам не мешает отоспаться.

Эммет пошел дальше, но через несколько шагов обернулся.

– Вам с Вулли надо переодеться. Он себе что-нибудь подберет в шкафу отца. Они примерно одинакового размера. Вещи для себя и для Билли я уже упаковал, а ты возьми что хочешь из моего шкафа. Там еще пара школьных сумок, можете воспользоваться.

– Спасибо, Эммет.

Он пошел дальше, а я вернулся в его комнату. Слышно было за дверью, как он умывается, а потом идет к брату в комнату.

Я лежал и смотрел в потолок. Самолетиков надо мной не было. Только трещина в штукатурке, вяло огибавшая потолочную лампу. Но в конце долгого дня этой трещины достаточно, чтобы запустить твои мысли неведомо куда. И то, как огибала эта трещина лампу, вдруг напомнило мне излучину реки Платт около Омахи.

Ах, Омаха, я помню тебя хорошо.

Это было в августе сорок четвертого, через полгода после моего восьмого дня рождения.

Тем летом отец участвовал в разъездной труппе, якобы для сбора средств на войну. Шоу называлось «Звезды варьете», но с таким же успехом могло называться «Кавалькадой бывших». Начинал его жонглер-наркоман, которого пробирала трясучка ко второй половине номера, за ним выходил восьмидесятилетний комик, забывавший, какие анекдоты он уже успел рассказать. Отец выступал с попурри из знаменитых шекспировских монологов – как он именовал его, «Двадцать две минуты мудрости на всю жизнь». В бороде большевика, с кинжалом за поясом, он медленно поднимал голову и взглядом искал на правом балконе первого яруса царство высших идей. И начинал: «Но что за свет мелькает в том окне?..», «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом…», «Как знать, что нужно? Самый жалкий нищий в своей нужде излишком обладает…»

От Ромео к Генриху, к Лиру. Тонко скроенная последовательность от романтического юноши к созревающему герою, к бестолковому старику.

Насколько помню, турне началось с театра «Маджестик» в славном городе Трентон, Нью-Джерси. Оттуда мы направились на запад, вглубь страны, к огням больших городов, от Питтсбурга до Пеории.

Последней остановкой были недельные гастроли в театре «Одеон» в Омахе. Затесавшееся между вокзалом и кварталом красных фонарей импозантное здание в стиле ар-деко не сообразило стать кинотеатром, когда еще была возможность. В поездках мы чаще всего останавливались вместе с остальными артистами в гостиницах, предназначенных для людей нашего сорта – разных беглецов и торговцев Библией. Но в финальной точке турне – дальше приглашений не было, – отец заселялся в самый роскошный отель города. С тростью Уинстона Черчилля он подходил к столу портье и голосом Джона Барримора просил проводить в номер. Выяснялось, что отель заселен полностью, а номер для него не был забронирован. С негодованием, подобающим человеку его статуса, он восклицал: «Что такое? Не забронирован? Да ведь сам Лайонел Пендергаст, генеральный менеджер «Уолдорф Астории» (мой близкий друг), заверил меня, что в Омахе нет лучшего места для ночлега, и лично звонил в вашу контору, чтобы забронировать для меня номер!» В итоге дирекция признавалась, что президентский апартамент свободен, и папаша снисходил, заметив, что он человек простых привычек, но президентский апартамент вполне его устроит, и благодарю.

Расположившись, этот человек простых привычек вовсю пользовался предоставлявшимися благами. Вся одежда, до последнего шва, отправлялась в прачечную. Приглашались в номер маникюрши и массажисты. Посыльные отправлялись за цветами. В нижнем баре в шесть часов всех угощали напитками.

Тогда, в воскресенье, в августе, наутро после финального выступления отец предложил выехать на природу. Его ангажировали на несколько выступлений в денверском «Палладиуме», и он захотел отпраздновать это пикником на берегу извилистой реки.

Когда мы спускались с багажом по черной лестнице, отец подумал, что стоит дополнить наше празднование представительницей прекрасного пола. Например, мисс Мейплз, приятнейшей молодой дамой, которую Мефисто, косоглазый фокусник, ежевечерне распиливал пополам во втором отделении. И кого же мы встретили в переулке, с чемоданом в руке, как не эту спелую блондинку, о которой только что шла речь.

– Ура! – сказал отец.

Каким же восхитительным оказался день!

Мисс Мейплз устроилась на переднем сиденье, я сзади на открытом, и мы поехали в большой городской парк на берегу реки Платт, где трава была пышная, деревья высокие, и вода блестела под солнцем. Накануне вечером отец заказал пикник: жареного цыпленка, холодную кукурузу в початках. Он даже стянул скатерть прямо из-под нашего завтрака (попробуй-ка так, Мефисто!).

Мисс Мейплз, которой было не больше двадцати пяти, наслаждалась обществом моего папаши. Смеялась всем его шуткам и душевно благодарила всякий раз, когда он наливал ей вина. И даже краснела от комплиментов, позаимствованных у Барда.

Она привезла портативный проигрыватель, и мне было поручено менять пластинки и наставлять иголку, а они шатко танцевали на траве.

Было отмечено, что полный желудок притупляет ум. Наблюдение в высшей степени справедливое. Потому что, когда мы побросали бутылки в реку, убрали проигрыватель в багажник и тронулись, и отец сказал, что нам надо на минуту заехать в ближний городок, у меня это не вызвало вопросов. И когда мы подъехали к каменному зданию на холме, и отец попросил меня подождать с молодой монахиней в одной комнате, пока он разговаривает с монахиней постарше в другой, я опять не увидел в этом ничего странного. И только выглянув случайно в окно и увидев, как папа стремительно отъезжает от дома, а голова мисс Мейплз у него на плече, я понял, что меня кинули.

Девять

Эммет

Когда Эммет проснулся, пахло жареным беконом. Он не мог вспомнить, когда последний раз просыпался от этого запаха. Уже больше года его будила в шесть пятнадцать жалоба горна и возня сорока ребят. В любую погоду им давалось сорок пять минут на душ, одевание, уборку постелей, завтрак – и в строй. Проснуться на нормальном матрасе, на чистых простынях и в запахе бекона – это было так непривычно, так неожиданно, что Эммет не сразу понял, откуда взялся бекон и кто его жарит.

Он повернулся набок и увидел, что Билли нет, а часы на тумбочке показывают девять сорок пять. Ругаясь вполголоса, он вылез из постели и оделся. Он надеялся въехать в город и выехать до того, как люди выйдут из церкви.

В кухне друг против друга сидели Билли и Дачес, а у плиты стояла Салли. Перед ребятами были тарелки с яичницей и беконом, а на середине стола – корзинка с печеньем и банка клубничного варенья.

– Какое угощенье тебя ждет! – сказал Дачес, увидев Эммета.

Эммет подвинул стул и посмотрел на Салли. Она подняла кофейник.

– Салли, тебе не обязательно было для нас готовить.

Вместо ответа она поставила перед ним кружку.

– Вот тебе кофе. Яичница будет готова через минуту.

Она повернулась и пошла к плите.

Дачес еще раз откусил от печенья и покачал головой.

– Я объездил всю Америку, Салли, а такого печенья еще не пробовал. В чем твой секрет?

– Нет в нем никакого секрета.

– Если нет, то должен быть. И Билли сказал мне, что ты сделала желе.

– Это не желе, а варенье. А варю его всегда в июле.

– Варит целый день, – сказал Билли. – Ты бы видел ее кухню. На всех столах корзинки с ягодами и пять фунтов сахара, и варится в четырех кастрюлях.

Дачес присвистнул и опять покачал головой.

– Это, может быть, и старомодное занятие, но с того места, где я сижу, кажется, что оно стоит усилий!

Салли отвернулась от плиты и поблагодарила его с некоторой церемонностью. Потом посмотрела на Эммета.

– Ты готов уже?

И, не дожидаясь ответа, поднесла еду.

– Нет, правда, напрасно ты утруждалась, – сказал Эммет. – С завтраком мы бы справились, и в шкафу много джема.

– Учту на будущее, – сказала Салли и поставила тарелку.

Потом отошла к раковине и принялась отмывать сковороду.

Эммет смотрел ей в спину. Билли спросил его:

– Ты когда-нибудь был в «Империале»?

Эммет повернулся к брату.

– А это что? «Империал»?

– Кинотеатр в Салине.

Эммет, наморщив лоб, посмотрел на Дачеса, и тот сразу внес ясность.

– Билли, твой брат не бывал в «Империале». Я бывал, и другие ребята.

Билли кивнул, но продолжал о чем-то думать.

– Вам надо было просить разрешения на кино?

– Тебе не так разрешение требовалось, как… инициатива.

– А как же вы уходили?

– О! Разумный вопрос в тех обстоятельствах. Салина не совсем тюрьма. Вышек с часовыми и прожекторов там нет. Это скорее как учебный лагерь в армии – бараки среди полей, столовая и мужики постарше, в форме, которые орут на тебя, когда идешь слишком быстро, если не орут, что идешь слишком медленно. У этих, в форме – сержантов, так сказать, – свои казармы с бильярдом, радио и холодильником, полным пива. И в субботу, когда гасят свет, а они пьют и гоняют шары, ты с ребятами вылезаешь из окна в душевой и дуешь в город.

– Это далеко?

– Не очень. Если рысью по картофельному полю, через двадцать минут ты у реки. Река чаще всего мелкая, по колено, переходишь вброд, в трусах, и попадаешь в город к десятичасовому сеансу. Можешь взять пакет попкорна и бутылку ситро и смотришь фильм с балкона, а к часу ночи ты уже на койке, и никто ничего не знает.

– Никто ничего? – с оттенком восхищения повторил Билли. – А как ты платишь за кино?

– Может, сменим тему? – предложил Эммет.

– Конечно! – сказал Дачес.

Салли, вытиравшая сковороду, со стуком поставила ее на плиту.

– Пойду застелю кровати, – сказала она.

– Тебе не обязательно стелить, – сказал Эммет.

– Сами не застелются.

Салли вышла из кухни, и слышно было, как она поднимается по лестнице.

Дачес посмотрел на Билли и поднял брови.

– Прошу извинить, – сказал Эммет, встав из-за стола.

Пока он поднимался по лестнице, слышно было, что брат и Дачес завели разговор о графе Монте-Кристо и его чудесном побеге из тюрьмы на острове – обещанная смена темы.

Когда Эммет вошел в отцовскую комнату, Салли быстрыми четкими движениями застилала постель.

– Ты не предупредил, что будешь с приятелями, – сказала она, не поднимая головы.

– Я сам не знал, что буду с ними.

Салли быстро взбила подушки и положила к изголовью.

– Извини, – сказала она, протиснувшись мимо Эммета в дверь, и направилась в его комнату.

Эммет вошел за ней следом – она смотрела на кровать, уже застеленную Дачесом. Он даже слегка удивился такой аккуратности, но Салли – нет. Она стянула покрывало и простыню и с той же ловкостью постелила заново. Когда она занялась подушками, Эммет взглянул на часы на тумбочке. Было почти четверть одиннадцатого. Рассиживаться некогда.

– Салли, если ты хочешь что-то сказать…

Салли остановилась и посмотрела ему в глаза – впервые за утро.

– А что мне сказать?

– Правда, не знаю.

– Вот это правильно.

Она расправила подол и шагнула к двери, но он стоял у нее на пути.

– Прости, не поблагодарил тебя в кухне. Я просто хотел сказать…

– Знаю, что ты хотел сказать. Потому что сказал. Что мне не надо было пропускать утреннюю службу в церкви, готовить вам завтрак. И обед вчера вечером готовить. Это очень трогательно, но к твоему сведению, сказать, что ты напрасно хлопотала, – не то же самое, что выразить благодарность. Совсем не то же самое. И неважно, сколько магазинного джема у тебя в шкафу.

– Так вот в чем дело? В этом джеме? Салли, я совсем не хотел принизить твое варенье. Конечно, оно лучше этого джема в шкафу. Но я знаю, какого труда тебе это стоило, чтобы потом скормить нам целую банку. Понимаю, был бы праздник какой-нибудь.

– Если тебе интересно знать, Эммет Уилсон, я радуюсь, когда мою стряпню кушают мои друзья и родные, пусть и не в праздник. Но может быть – может быть, – я подумала, что ты и Билли напоследок полакомитесь моей стряпней перед тем, как отправитесь в Калифорнию, не сказав мне ни слова.

Эммет закрыл глаза.

– Подумать, так мне повезло еще, – продолжала она, – что твоему другу Дачесу хватило ума рассказать о твоих планах. Иначе пришла бы завтра утром с колбасой и жарить оладьи, а есть их некому.

– Прости, что не собрался сказать тебе. Не потому, что скрывал. Я говорил об этом вчера твоему отцу. Он сам поднял эту тему – сказал, что, наверное, лучше всего нам с Билли сняться с места и где-нибудь начать жизнь заново.

Салли посмотрела на Эммета.

– Отец мне сказал. Что вам надо уехать и начать все заново.

– Коротко и ясно.

– Да, замечательный же план.

Салли прошла мимо Эммета и направилась в комнату Билли. Там лежал Вулли и дул в потолок, пытаясь привести в движение самолетики.

Салли подбоченилась.

– А ты кто такой, интересно?

Вулли посмотрел на нее изумленно.

– Я Вулли.

– Ты католик, Вулли?

– Нет, я в епископальной церкви.

– Тогда что ты делаешь в постели?

– Не знаю, – признался Вулли.

– Одиннадцатый час утра, и у меня куча дел. Так что на счет пять я застилаю постель, с тобой или без тебя.

Вулли выскочил из-под одеяла в трусах и с изумлением наблюдал, как Салли заправляет постель. Он почесал макушку и увидел в двери Эммета.

– Привет, Эммет.

– Привет, Вулли.

Вулли, прищурясь, посмотрел на Эммета, и вдруг лицо его осветилось.

– Там бекон?

– Ха! – сказала Салли.

А Эммет спустился по лестнице и вышел во двор.

* * *

Радуясь, что он наконец один, Эммет сел за руль «студебекера».

С тех пор, как выехал из Салины, он ни минуты не был наедине с собой. Сначала он ехал с директором, потом сидел в кухне с мистером Обермейером, потом на веранде с мистером Рэнсомом, потом Дачес и Вулли, а теперь – Салли. Сейчас ему одного хотелось, одно было нужно: привести в порядок мысли. Куда бы они с Билли ни решили отправиться – в Техас, в Калифорнию или еще куда, в голове должна быть ясность. Но, повернув на шоссе 14, он поймал себя на том, что думает вовсе не о будущем их маршруте, а о своем разговоре с Салли.

«Правда, не знаю».

Так он ответил ей, когда она спросила, о чем, ему кажется, она думает. И, строго говоря, он не знал.

Но угадать было бы не трудно.

Он вполне понимал, чего может ожидать Салли. Когда-то он, может быть, и дал повод для ожиданий. Так бывает с молодыми: раздувать пламя взаимных ожиданий, пока ход жизни не выявит их. Но Эммет, с тех пор как отправился в Салину, не давал ей повода чего-то особенного ожидать. Когда от нее приходили посылки – с домашним печеньем и городскими новостями, – он не отвечал ни словом благодарности. Ни по телефону, ни запиской. И перед возвращением домой не предупредил о скором приезде, не попросил прибраться в доме. Подмести, или застелить кровати, или оставить кусок мыла в ванной, или яйца в холодильнике. Ни о чем не попросил.

Почувствовал ли благодарность, увидев, что все это она сделала сама ради него и Билли? Конечно. Но быть благодарным – это одно, а быть обязанным – совсем другое.

Он подъезжал к пересечению с Седьмым шоссе. Если свернуть там направо и вернуться окольным путем по дороге 22D, то можно въехать в город, минуя ярмарочную площадь. Но какой смысл? Площадь все равно будет там, минует он ее или не минует. Уедет он в Техас или в Калифорнию, или еще куда, она все равно там будет.

Нет, объезд ничего не изменит. Может быть, вообразишь на минуту, что случившееся не случилось. Поэтому Эммет не только проехал поворот, но и сбавил скорость до двадцати миль в час перед ярмарочной площадью, а потом остановился на левой обочине, где ничего иного не оставалось, как на эту площадь сосредоточенно поглядеть.

Пятьдесят одну неделю в году площадь выглядела точно так, как сейчас – четыре пустынных акра под сеном, набросанным, чтобы прибить пыль. Но в первую неделю октября она пустой не будет. Тут будет музыка, народ и огни. Будет карусель, будет игрушечный автодром, будут раскрашенные будки тиров, где сможешь испытать свою меткость. Будет большой полосатый тент, и под ним с надлежащей торжественностью будут совещаться судьи и присуждать голубую ленту за самую большую тыкву и самый вкусный лимонный торт со взбитым кремом. И будет загон с трибунами, где будут тянуть трактор и накидывать лассо на телят и тоже присуждать голубые ленты. А дальше в глубине, за продовольственными ларьками, под яркими лампами – состязание скрипачей.

И надо же, чтобы Джимми Снайдер выбрал место и время для драки рядом с продавцом сахарной ваты в последний день ярмарки.

Когда Джимми бросил первую фразу, Эммет подумал, что тот говорит с кем-то другим – он был почти не знаком с Джимми. Эммет был на год младше, общих уроков у них не было, в командах с Джимми он не играл, соприкасаться им было негде.

Но Джимми Снайдеру знакомства и не требовалось. Он любил наехать на человека, знакомого, незнакомого – все равно. И неважно, за что. Может быть, за то, как ты одет, за то, что ты сейчас ешь, за то, как твоя сестра перешла улицу. Да за что угодно, лишь бы достать тебя.

В стилистическом отношении Джимми оформлял свои наезды в виде вопросов. С невинным лицом он задавал первый вопрос, не обращаясь ни к кому конкретно. И если в больное место не попадал, на первый вопрос отвечал сам и задавал другой, залезая поглубже.

«Смотри, до чего трогательно», – сказал он, увидев, что Эммет держит Билли за руку. – Нет, вы видали что-нибудь трогательнее?»

Тут Эммет понял, что речь о нем, но решил не обращать внимания. Ну, держит он маленького брата за руку посреди ярмарки. А кто не держал бы шестилетнего мальчика посреди толпы в восемь часов вечера?

И Джимми попробовал другой заход. Сменив, так сказать, передачу, он удивился вслух, почему это отец Эммета не участвовал в войне – потому ли, что принадлежал к категории 3-С, дававшей отсрочку фермерам? Насмешка показалась Эммету странной, учитывая, сколько мужчин в Небраске освобождалось от службы по этой статье. Такой странной, что он даже остановился и обернулся – и это была первая его ошибка.

Теперь Джимми завладел его вниманием и ответил на вопрос сам.

«Нет, – сказал он. – Чарли Уотсон не получил бы 3-С. Потому что не сумел бы и траву выращивать в райском саду. Наверное, у него была статья 4-F».

Тут Джимми покрутил пальцем у виска, показывая, что у Чарли Уотсона голова не в порядке.

Дразнилки были почти детские, но Эммет невольно стиснул зубы. Его уже бросило в жар. Но он еще чувствовал, что Билли тянет его за руку – то ли потому, что хотел скорее на конкурс скрипачей, сейчас начинавшийся, то ли в свои шесть лет уже понимал, что ничего хорошего не выйдет из разговоров с такими, как Джимми Снайдер. Но оттащить брата Билли не успел: Джимми шуточку продолжил.

«Нет, – сказал Джимми, – не мог он по 4-F. Слишком глуп для сумасшедшего. Я думаю, не воевал потому, что он 4-E. Как там? Отказавшийся по морально-религиозным…»

Джимми не успел сказать «убеждениям». Эммет ударил его. Ударил, даже не отпустив руку брата, – без замаха, прямым – и сломал Джимми нос.

Но умер Джимми, конечно, не из-за сломанного носа. Он упал. Он так привык язвить безнаказанно, что не ожидал удара. Он попятился, взмахнув руками. Зацепился каблуком за скрученные провода, упал навзничь и ударился затылком о шлакоблок, державший оттяжку шатра.

Согласно медицинской экспертизе, Джимми ударился об угол шлакоблока с такой силой, что в затылке образовалась треугольная вмятина глубиной в дюйм. Он впал в кому, дышать продолжал, но силы у него постепенно уходили. Через шестьдесят два дня жизнь из него ушла окончательно, и семья продолжала уже бесцельное дежурство у его койки.

Как сказал директор колонии: «Подлая игра случая».

Известие о смерти Джимми принес семье шериф Питерсен. До сих пор он не торопился выдвинуть обвинение – ждал, что будет с Джимми. А Эммет, между тем, хранил молчание, не видя смысла в том, чтобы излагать свою версию событий, пока Джимми борется за жизнь.

Но приятели Джимми не молчали. Они говорили о столкновении часто и подробно. Они говорили об этом в школе, у стойки с газированной водой, в доме у Снайдеров. Рассказывали, как вчетвером шли к тележке с сахарной ватой, и Джимми случайно столкнулся с Эмметом и даже не успел извиниться: Эммет сразу ударил его по лицу.

Мистер Стритер, адвокат Эммета, уговаривал его выступить в суде и изложить свою версию событий. Но чья бы версия ни возобладала, Джимми Снайдера было не воскресить. И Эммет сказал мистеру Стритеру, что не хочет судиться. И первого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года Эммет, полностью признав вину, был приговорен судьей Скомером к восемнадцати месяцам в специальной исправительной колонии для несовершеннолетних на ферме в Салине, штат Канзас.

Через десять недель эта ярмарочная площадь заполнится людьми, думал Эммет. Поставят шатер, сколотят сцену, и люди снова соберутся посмотреть на состязания, поесть, послушать музыку. Эммет включил скорость; его немного утешало то, что к началу ярмарки они с Билли будут за тысячу миль отсюда.

* * *

Он остановил машину на лужайке сбоку от суда. В воскресенье открыто было мало магазинов. Он заехал к Гандерсону и в магазин стандартных цен и истратил двадцать долларов из отцовского конверта на всякую всячину для дороги на запад. Положив пакеты в машину, он пошел по Джефферсон-стрит к библиотеке.

В главном зале за V-образным столом сидела немолодая библиотекарша. Эммет спросил, где найти ежегодники и энциклопедии; она отвела его в справочный отдел и показала на полки. Эммет чувствовал, что она присматривается к нему, пытается припомнить лицо. Эммет не бывал в библиотеке с детства, но она могла узнать его по разным причинам – потому хотя бы, что фотография его не раз появлялась на первой полосе местной газеты. Первый раз – школьный снимок рядом с фотографией Джимми. Потом Эммета Уотсона сопровождают в полицию для предъявления обвинения. Потом Эммет Уотсон спускается по лестнице суда после слушания. Продавщица у Гандерсона присматривалась к нему точно так же.

– Помочь вам найти что-то конкретное? – спросила библиотекарша.

– Нет, мэм. Я найду.

Библиотекарша вернулась на свое место, а Эммет снял нужные тома, положил на стол и сел.

Большую часть пятьдесят второго года отец Эммета боролся то с одной болезнью, то с другой. Весной пятьдесят третьего он никак не мог отделаться от гриппа, и доктор Уинслоу направил его в Омаху для анализов. Через несколько месяцев отец написал Эммету в Салину, что он «снова на ногах» и «почти оклемался». Тем не менее он согласился еще раз съездить в Омаху, сделать какие-то новые анализы «по ихнему докторскому обыкновению».

Эммета не обманули ни шпилька в адрес медиков, ни нарочито простонародные заверения отца. К ним отец всегда прибегал, сколько себя помнил Эммет. Утешал, что сев хорошо прошел, что урожай зреет хороший, утешал объяснениями, почему мать вдруг делась неизвестно куда. И Эммет был достаточно взрослым, чтобы понять: путь к выздоровлению редко вымощен повторными визитами к специалистам.

Всякие сомнения в прогнозе касательно мистера Уотсона отпали августовским утром, когда он встал из-за завтрака и на глазах у Билли упал без сознания. За этим последовала третья поездка в Омаху, уже в санитарной машине.

Тем вечером Эммета позвали в кабинет директора колонии – звонил доктор Уинслоу. И план у Эммета начал оформляться. Вообще-то план уже не первый месяц жил где-то в подсознании, но теперь обозначился – в разных вариантах по времени и масштабу, но всегда за пределами Небраски. Осенью состояние отца все ухудшалось, а план постепенно обретал четкость. В апреле отец умер, и все стало ясно – как будто жизненные силы его перелились в жизненный план Эммета.

План был простой.

Как только Эммета отпустят из Салины, они с Билли соберут вещи и отправятся к большому городу – куда-нибудь, где нет силосных башен, комбайнов и ярмарочной площади, – и там на деньги, оставленные отцом, купят дом.

Дом не роскошный: три или четыре спальни, одна или две ванные. Хоть в колониальном стиле, хоть в викторианском, пусть каркасный, пусть под гонтом. Важно – чтоб запущенный.

Потому что купят его не для того, чтобы обставлять мебелью, приобретать посуду, увешивать картинами, тем более заполнять памятными вещами. Они купят дом, чтобы отремонтировать его и продать. А чтобы свести концы с концами, Эммет наймется к местному строителю. И вечерами, пока Билли делает уроки, Эммет будет приводить дом в порядок, постепенно, шаг за шагом. Начнет с крыши, если требуется, и окон, чтобы защититься от непогоды. Потом займется стенами, дверями и полом. Потом багетом, перилами, шкафами. Когда приведет дом в порядок, когда окна будут открываться и закрываться, лестница не будет скрипеть и в каждом уголке чистота, – тогда и только тогда они дом продадут.

Если сделать все как надо – купить правильный дом в правильном районе, не пожалеть трудов, то, рассчитывал Эммет, первой же продажей он удвоит свой капитал – потратит его на покупку уже двух запущенных домов и повторит все снова. Только на этот раз, отремонтировав два дома, один он продаст, а другой сдаст внаем. Если не расслабляться, полагал Эммет, то через несколько лет он накопит достаточно, чтобы уйти с работы и нанять одного или двух подручных. Тогда он будет ремонтировать четыре дома и собирать арендную плату с восьми. Но никогда, ни при каких обстоятельствах не возьмет он в долг ни цента.

Помимо усердной работы, рассудил Эммет, есть еще одно необходимое условие для успеха – крупный конгломерат, который будет еще расти. С этой мыслью он отправился в маленькую библиотеку Салины и, раскрыв в восемнадцатом томе «Британской энциклопедии» таблицу, переписал следующее:

Когда Эммет открыл статью о Техасе, он не потрудился прочесть даже первые абзацы с кратким описанием истории штата, его хозяйства, культуры и климата. Он увидел, что с 1920-го до 1960-го года население больше чем удвоилось, – и этого ему было достаточно.

Но из тех же соображений стоило посмотреть другие быстро растущие штаты страны.

И в библиотеке Моргена Эммет вынул из бумажника тот листок и положил на стол. Затем открыл третий том энциклопедии и добавил вторую колонку.

Рост Калифорнии так удивил Эммета, что он даже прочел первые абзацы. Оказалось, что экономика штата растет по разным направлениям. Прежде штат был сельскохозяйственным гигантом, но война сделала его ведущим строителем кораблей и самолетов; Голливуд стал всемирной фабрикой грез; порты Сан-Диего, Лос-Анджелеса и Сан-Франциско – самыми большими торговыми воротами Америки. По прогнозам только за пятидесятые годы население Калифорнии должно вырасти на пять миллионов – в полтора раза.

Идея, что они с братом найдут мать, была и вчера безумной, а сегодня тем более, учитывая этот рост населения. Но если Эммет намеревался ремонтировать и продавать дома, то Калифорния была бесспорным выбором.

Эммет убрал листок в бумажник, а энциклопедию вернул на полку. Но, вставив третий том на место, он снял двенадцатый. Стоя, открыл статью «Небраска» и пробежал глазами страницу. И отметил с мрачным удовлетворением, что с тысяча девятьсот двадцатого до тысяча девятьсот пятидесятого года численность ее населения держалась на уровне 1,3 миллиона человек, и в текущем десятилетии не ожидалось ни одним человеком больше.

Эммет поставил том на место и пошел к двери.

– Ты нашел, что искал?

Пройдя мимо стола справочной, Эммет обернулся к библиотекарше. Она подняла очки на темя, и Эммет понял, что неправильно оценил ее возраст. Едва ли ей было больше тридцати пяти.

– Нашел, – сказал он. – Спасибо.

– Ты брат Билли, да?

– Да, – сказал он, слегка удивившись.

– Я Элли Матьессен. Догадалась – вы очень похожи.

– Вы хорошо знаете брата?

– Он проводил здесь много времени. По крайней мере, пока тебя не было. Твой брат любит хорошие истории.

– Это да, – с улыбкой ответил Эммет.

И, уже выйдя за дверь, добавил про себя: «к добру или к худу».

* * *

Когда Эммет вышел из библиотеки, перед «студебекером» стояли трое. Того, что справа, высокого, в ковбойской шляпе, он не знал. Слева стоял Эдди, старший брат Дженни Андерсен, а посредине – Джейкоб Снайдер. По тому, как Эдди пинал тротуар, Эммет видел, что ему не хочется здесь быть. Увидев Эммета, высокий толкнул Джейкоба в бок. Джейк поднял голову, и Эммет понял, что ему тоже не хочется здесь быть.

С ключами в руке Эммет остановился в нескольких шагах от них и кивнул обоим знакомым.

– Джейк. Эдди.

Они не ответили.

Эммет подумал попросить прощения у Джейка, но Джейк пришел не за этим. Эммет уже просил прощения и у Джейка, и у остальных Снайдеров. Просил после драки, потом в полиции и, наконец, на ступенях суда. Снайдерам от его извинений проку не было, не будет и сейчас.

– Я не хочу неприятностей, – сказал Эммет. – Я хочу сесть в машину и уехать.

– Я не могу тебе позволить, – сказал Джейк.

Наверное, он был прав. Они разговаривали всего минуту, а вокруг уже собирались люди. Несколько рабочих с ферм, вдовы Уэстерли и два мальчика, болтавшиеся на лужайке суда. Если закончится служба в церкви Пятидесятницы или в конгрегационалистской, народа станет еще больше. Что бы ни произошло дальше, папаше Снайдеру это станет известно, так что Джейку оставался только один способ довести эту их встречу до завершения.

Эммет положил ключи в карман и стоял, опустив руки.

Незнакомый заговорил первым. Он прислонился к двери «студебекера», сдвинул шляпу назад и улыбнулся.

– Похоже, у Джейка к тебе одно незаконченное дело.

Эммет посмотрел ему в глаза, потом повернулся к Джейку.

– Если незаконченное дело, Джейк, давай закончим.

Джейк как будто не знал, с чего начать, как будто гнев, которого он ожидал, который должен был испытывать все эти месяцы, вдруг ушел. Тогда, по примеру брата, он начал с вопроса.

– Ты думаешь, ты хорошо дерешься, Уотсон?

Эммет не ответил.

– Может, ты вроде боксер – когда бьешь без причины и без предупреждения?

– Причина была, Джейк.

Джейк подступил на полшага, чувствуя, что злость в нем поднимается.

– Говоришь, Джимми хотел первым тебя ударить?

– Нет. Он не пытался меня ударить.

Джейк кивнул, стиснув зубы, и подступил еще на полшага.

– Так любишь ударить первым – что ж ты меня не ударишь первым?

– Я не хочу тебя бить, Джейк.

Джейк посмотрел на Эммета, потом посмотрел в сторону. На двух приятелей он не смотрел. На зрителей, стоявших позади, не смотрел. Он смотрел куда-то в пространство. А потом, повернувшись, ударил Эммета прямым правой.

На Эммета он не смотрел, когда бил, – кулак только задел скулу, вместо того чтобы попасть в подбородок. Но задел чувствительно, так что Эммет качнулся и ступил вправо.

Все шагнули ближе – Эдди, незнакомец, зрители, даже женщина с коляской, только что подошедшая. Все – кроме Джейка. Он не двинулся и смотрел на Эммета. Эммет вернулся на прежнее место, по-прежнему не поднимая рук.

Джейк покраснел, то ли от усилия и гнева, а может быть, еще и от смущения.

– Подними кулаки, – сказал он.

Эммет не пошевелился.

– Кулаки, слышишь?

Эммет принял боксерскую стойку, поднял кулаки, но не настолько, чтобы защитить голову.

На этот раз Джейк ударил его в зубы. Эммета отбросило на три шага, он почувствовал вкус крови на губах. Он удержал равновесие и сделал три шага вперед, став досягаемым для нового удара. Он слышал, как чужой подзуживает Джейка, снова поднял кулаки на уровень груди, и Джейк сбил его с ног.

Мир вдруг пришел в беспорядок, накренился на тридцать градусов. Чтобы подняться на колени, Эммету пришлось опереться на дорогу обеими руками. Он чувствовал, как жар от бетона проходит в его ладони.

Он стоял на четвереньках, ждал, когда прояснится в голове; потом начал вставать.

Джейк шагнул к нему.

– Не вставай, – сказал он осипшим от волнения голосом. – Не вставай, Эммет Уотсон.

Эммет выпрямился, начал поднимать кулаки… но он не готов еще был стоять. Земля закружилась, встала дыбом, и он, крякнув, повалился на мостовую.

– Хватит, – раздался чей-то голос. – Хватит, Джейк.

Между зрителями пробивался шериф Питерсен.

Одному помощнику он велел отвести Джейка в сторону, а другому – отогнать зрителей. Сам сел на корточки и осмотрел Эммета. Даже повернул ему голову, чтобы получше разглядеть левую сторону лица.

– Кажется, ничего не сломано? Ты цел, Эммет?

– Я цел.

Шериф продолжал сидеть на корточках.

– Собираешься предъявить обвинение?

– В чем?

Шериф дал знак помощнику отпустить Джейка и снова обратился к Эммету – тот сидел на тротуаре и вытирал кровь с губы.

– Давно ты вернулся?

– Вчера.

– Быстро же он тебя отыскал.

– Да, быстро.

– Не могу сказать, что я удивлен.

Шериф помолчал.

– Ты дома остановился?

– Да, сэр.

– Ну, ладно. Давай-ка почистим тебя, прежде чем домой поедешь.

Шериф взял Эммета за руку, чтобы помочь встать. Но при этом успел взглянуть на костяшки его пальцев.

Шериф и Эммет ехали по городу в «студебекере» – Эммет на пассажирском месте, шериф за рулем, вел машину спокойно, неторопливо. Эммет кончиком языка ощупывал зубы. Шериф насвистывал песню Хэнка Уильямса и вдруг оборвал ее.

– Неплохая машина. Сколько может выжать?

– Миль восемьдесят, без тряски.

– Смотри ты.

Шериф по-прежнему вел неторопливо, плавно входя в повороты, насвистывая. Когда проехали поворот к участку, Эммет посмотрел на него вопросительно.

– Я подумал, к нам тебя отвезу, – объяснил шериф. – Пусть Мэри на тебя взглянет.

Эммет не возражал. Ему не мешало почиститься перед тем, как ехать домой, но еще раз в полицию не хотелось.

Они остановились на дорожке к дому Питерсенов, и Эммет хотел уже открыть дверь, но шериф не двинулся с места. Он сидел, положив руки на руль – так же, как директор колонии накануне.

Эммет ждал, когда заговорит шериф, и смотрел через ветровое стекло на шину, подвешенную к дубу на дворе. С детьми шерифа он не был знаком, но знал, что они взрослые; непонятно было, то ли эта шина – память об их детстве, то ли шериф повесил ее для внуков. А может, ее повесили еще до того, как шериф купил дом.

– Я подошел уже к концу вашей стычки, – сказал шериф, – но по виду твоей руки и лица Джейка могу предположить, что сам ты не усердствовал.

Эммет не ответил.

– Ну, может, ты счел, что тебе причитается, – продолжал шериф задумчивым тоном. – А может, пройдя то, что тебе пришлось пройти, решил, что пора для драк осталась позади.

Шериф посмотрел на Эммета, будто ожидая ответа, но Эммет молчал и продолжал смотреть на качели.

– Не против, если закурю у тебя в машине? – помолчав, спросил шериф. – Мэри больше не разрешает мне курить в доме.

– Я не против.

Шериф вынул из кармана пачку и щелчком выдвинул две сигареты, одну протянул Эммету. Эммет взял, шериф поднес зажигалку ему, потом себе. Из уважения к машине опустил стекло. Он затянулся, выпустил дым и сказал:

– Война почти десять лет как закончилась. Но некоторые из тех, что вернулись, ведут себя так, как будто она продолжается. Взять Дэнни Хогланда. Месяца не проходит, чтобы меня не вызвали из-за него. То драку затеет в придорожном ресторане, то симпатичной жене своей влепит пощечину в супермаркете.

Шериф покачал головой, словно недоумевая, что эта красивая женщина нашла в Дэнни Хогланде.

– А в прошлый вторник? Меня вытащили из постели в два часа ночи: Дэнни стоял перед домом Айверсонов с пистолетом, кричал о какой-то старой обиде. Айверсоны ничего не могли понять. А оказалось, обида была вовсе не на Айверсонов. На Баркеров. И стоял он не перед тем домом. И даже квартал не тот.

Эммет невольно улыбнулся.

– А вот другой край спектра. – Шериф показал сигаретой на какую-то невидимую аудиторию. – Ребята вернулись с войны и дали зарок, что больше никогда не тронут человека. Очень уважаю такую позицию. Право на нее они сполна заслужили. Штука в том, что, когда доходит до виски, Дэнни Хогланд по сравнению с ними – мальчик. Из-за них меня из постели не вытаскивают. Потому что перед домом Айверсонов, или Баркеров, или еще чьим-то они не стоят в два часа ночи. Они сидят у себя в комнате, в темноте, и тихо уговаривают бутылку виски. Я что хочу сказать, Эммет, – ни тот, ни другой способ жизни не кажется мне таким уж хорошим. Воевать все время нельзя, но и забывать нельзя, что ты мужчина. Можешь позволить избить себя раз-другой. Это твое право. Но, в конце концов, надо и постоять за себя – как ты умел.

Теперь шериф посмотрел на Эммета.

– Ты понял меня, Эммет?

– Да, сэр. Понял.

– Я слышал от Эда Рэнсома, ты уезжаешь из города…

– Завтра уезжаем.

– Ну, хорошо. Мы тебя почистим, и я съезжу к Снайдерам, чтобы тебя сейчас не донимали. И коли на то пошло, кто-нибудь еще тебя донимает?

Эммет опустил стекло и выбросил окурок.

– Да большей частью советами, – сказал он.

Дачес

Когда приезжаю в новый город, стараюсь понять расклад – план улиц и характер людей. В некоторых городах потребуются дни. В Бостоне понадобятся недели. В Нью-Йорке – годы. В Моргене, Небраска, хватит нескольких минут.

В плане город – правильная сетка, со зданием суда в центре. По словам механика, который подвез меня на своем тягаче, в тысяча восемьсот восьмидесятых годах старейшины неделю совещались, решая, как лучше назвать улицы, и решили – с видом на будущее, что улицы, идущие с востока на запад, назовут в честь президентов, а улицы с севера на юг – по породам деревьев. Как выяснилось, можно было – по временам года и по карточным мастям, потому что спустя семьдесят пять лет город остался тем же – четыре квартала на четыре.

– Здравствуйте, – сказал я двум женщинам, шедшим навстречу, и ни одна не ответила.

Не поймите меня превратно. В таких городках есть своя прелесть. И есть люди, которые предпочтут жить здесь, а не где-нибудь еще – даже в двадцатом веке. Когда хочешь, например, немного разобраться в мире. В большом городе носишься среди шума и грохота – и события в мире могут казаться случайными. А в городе такого размера, когда из окна падает рояль и прямо кому-то на голову, ты скорее всего знаешь, чем несчастный это заслужил.

В общем, Морген был такой городок, где если случается что-нибудь необычное, то собираются зрители. И вот, обхожу я здание суда и вижу, полукругом собрались граждане, прямо в подтверждение моих слов. За двадцать шагов вижу типичный срез местного электората. Рабочие с ферм в шляпах, вдовы с сумками, парни в рабочих брюках. И спешит туда же мать с коляской и малышом у ног.

Я бросил остаток мороженого в мусор и подошел посмотреть поближе. И кого я вижу в центре сцены? Эммета Уотсона – вот кого, и его донимает какой-то молодой гужеед, со своими гужеедскими обидами.

Люди вокруг как будто взволнованы, по крайней мере, на свой аграрный лад. Не кричат, не улыбаются, но рады, что поспели к интересному. Неделями будет о чем посудачить в парикмахерской и в дамском салоне.

Эммет же выглядел замечательно. Стоял не моргая, опустив руки, не особо радуясь, что он здесь, но и уйти не торопился. А вот задира нервничал. То подступит, то отступит, рубашка мокра от пота, хотя привел с собой двух корешей.

– Джейк, я не хочу неприятностей, – говорил Эммет. – Я хочу сесть в машину и уехать.

– Я не могу тебе позволить, – ответил Джейк, но похоже было, что только этого он и хочет сейчас.

Тут один из приспешников – высокий в ковбойской шляпе – решил встрять.

– Похоже, у Джейка к тебе одно незаконченное дело, Уотсон.

Я этого ковбоя прежде не видел, но по тому, как у него была сдвинута шляпа и по улыбке на его лице я сразу понял, кто он такой. Такие затевают сотни драк, а сами стоят в сторонке.

И что же сделал Эммет? Завелся после слов ковбоя? Велел ему заткнуться и не лезть в чужие дела? Он даже не потрудился ответить. Только повернулся к Джейку и сказал:

– Если у нас незаконченное дело, давай закончим.

А?!

Если у нас незаконченное дело, давай закончим.

Ты можешь всю жизнь дожидаться, когда надо будет сказать такую фразу, а когда понадобится – спасуешь. Такая уравновешенность дается не воспитанием, не практикой. Ты либо родился с этим, либо нет. И чаще – нет.

Но дальше самое интересное.

Оказывается, Снайдер – брат того парня, которого Эммет вывел из строя в пятьдесят втором году. Это я понял из того, что он городил: якобы Джимми ударили исподтишка – как будто Эммет Уотсон может унизиться до того, чтобы ударить человека, который этого не ждал.

Когда подзуживание не подействовало, мистер Честный Боец посмотрел вдаль, словно задумавшись, а затем без предупреждения ударил Эммета в лицо. Эммет невольно ступил вправо, потряс головой, выпрямился и занял прежнее место.

«Ну, началось», – подумали все зрители. Ясно было, что Эммет может сделать из того котлету, хотя он фунтов на десять легче и дюйма на два ниже ростом. Но, к огорчению публики, он не ответил. Просто стоял на прежнем месте.

И это Джейка завело. Он сделался красным, как рак, и закричал Эммету, чтобы тот поднял кулаки. Эммет поднял – более или менее, – и Джейк опять его ударил. На этот раз – в зубы. Эммет попятился, но не упал. По губе текла кровь, он утвердился на ногах и подошел за новой порцией.

А ковбой, лениво прислонившийся к машине Эммета, крикнул: «Пропиши ему, Джейк», – как будто Джейк собирался преподать Эммету урок. Но ковбой все не так понял. Это Эммет преподавал урок.

Алан Лэдд в «Шейне».

Фрэнк Синатра в «Отныне и вовеки веков».

Ли Марвин в «Диком».

Знаете, что у этих троих общего? Всех троих избили. Не дали, там, в нос или под дых. А избили. Когда звенит в ушах, из глаз течет и во рту вкус крови. Лэдда отделали ребята Райкера в салуне Графтона. Синатру – в тюрьме садист Фатсо. А с Марвином расправился Марлон Брандо на улице американского городка вроде этого, и честные граждане так же собрались там посмотреть.

Готовность вытерпеть побои: вот когда ты понимаешь, что перед тобой основательный человек. Который не ошивается в сторонке, чтобы подлить бензина в чей-то костер, и не уходит домой целеньким и невредимым. Он стоит впереди и в центре, бесстрашный, готовый отстаивать свое, пока может стоять.

Да, урок преподавал Эммет. И не только Джейку. Он преподавал его всему этому поганому городишке.

А они не понимали, на что смотрят. По их лицам видно было, что смысл урока пролетает мимо их мозгов.

Джейк уже начал дрожать, наверное, думал, что продолжать это долго не сможет. Так что на этот раз постарался закончить одним ударом. Прицел и гнев соединив, он сшиб Эммета с ног.

Публика тихонько охнула, как будто выдохнула с облегчением, а ковбой заржал довольно, как будто это он нанес удар. Но Эммет стал подниматься.

Жаль, у меня не было фотоаппарата. Мог бы снять их и отправить фото в «Лайф». На обложку бы поместили.

Поверьте, это было красиво. Но для Джейка – уже чересчур. Чуть ли не плача, он шагнул вперед и закричал Эммету, чтобы тот не вставал. Чтобы не вставал, ради бога.

Не знаю, услышал ли его Эммет – наверное, в голове стоял звон. Услышал или не услышал, значения не имело. Он все равно собирался сделать то же самое. Ступая немного неуверенно, он снова приблизился к Джейку, выпрямился во весь рост и поднял кулаки. Но тут, видно, кровь отлила от головы, он пошатнулся и упал.

Видеть Эммета на коленях было неприятно, но меня это не обеспокоило. Ему просто нужна была минута, чтобы прийти в себя и подставиться. Это было ясно как божий день. Но он не успел – представление испортил шериф.

– Хватит, – сказал он, проталкиваясь между зрителями. – Хватит.

По приказу шерифа помощник стал разгонять зрителей – он махал рукой и каждому говорил, что пора двигаться. Но ковбоя разгонять не пришлось. Он сам себя разогнал. Как только на сцене появились власти, он надвинул шляпу на лоб и живенько зашагал мимо здания суда, словно направляясь в хозяйственный магазин за банкой краски.

Я пошел следом.

Дойдя до дальнего фасада, он пересек президентскую улицу и пошел по древесной. Так он спешил оказаться подальше от места своих забав, что даже не остановился возле старухи с тростью, пытавшейся засунуть сумку с продуктами в свой «форд-Т».

– Позвольте помочь, – сказал я.

– Спасибо, молодой человек.

Пока бабушка садилась за руль, ковбой уже прошел полквартала. Когда он свернул в проулок за кинотеатром, мне пришлось догонять его бегом, хотя бегать избегаю в принципе.

Теперь, перед тем как рассказать, что было дальше, я, пожалуй, немного отвлекусь, верну вас к тому времени, когда мне было лет девять и я жил в Льюисе.

Когда папаша сдал меня в приют святого Николая для мальчиков, монахиней, отвечавшей за нас, была женщина весьма определенных мнений и неопределенного возраста – сестра Агнесса. Понятно, что решительная женщина евангелической профессии, очутившись в среде подневольных слушателей, воспользуется каждой возможностью донести до них свою точку зрения. Но не сестра Агнесса. Как опытный артист, она умела выбрать момент. Она появлялась незаметно, держась в тени, пока остальные произносили свои реплики, а затем выходила на авансцену и за пять минут пожинала лавры.

Больше всего она любила поделиться мудростью перед отбоем. Она входила в спальню, тихо наблюдала, как суетятся остальные сестры – одному ребенку показывают, как складывать одежду, другому велят вымыть лицо и всем – помолиться. Когда все улеглись, сестра Агнесса выдвигала стул и преподавала урок. Как вы можете догадаться, сестра Агнесса была неравнодушна к библейской грамматике, но говорила она так прочувствованно, что всякая болтовня стихала, и слова ее еще долго звучали в наших ушах, когда был погашен свет.

Один из любимых ее уроков именовался «Цепями неправедности».

«Мальчики, – произносила она материнским тоном, – когда-нибудь вы причините зло другим, и другие причинят зло вам. И эти два зла станут вашими цепями. Зло, которое вы причинили другим, повиснет на вас в виде вины, а зло, причиненное вам другими, – в виде негодования. Учение Иисуса Христа, нашего Спасителя, освободит вас от обоих. Освободит вас от вины путем искупления; от негодования – путем прощения. И только освободившись от этих цепей, вы сможете жить своей жизнью с любовью в сердце и идти по жизни безмятежно».

Я тогда не понимал, о чем она толкует. Не понимал, как твоим движениям могут помешать какие-то грешки – по моему опыту, те, кто были склонны поступать нехорошо, к финишу приходили первыми. Я не понимал, почему, если кто-то плохо поступил с тобой, ты должен нести бремя за него. И уж совсем не понимал, что значит идти по жизни безмятежно. Но еще сестра Агнесса говорила: «Какой мудростью Господь не счел нужным наделить нас при рождении, он дарует ее нам через опыт». И в самом деле, когда я повзрослел, жизнь научила находить какой-то смысл в проповедях сестры Агнессы.

Как с моим приездом в Салину.

Это было в августе; в воздухе тепло, дни длинные, и надо убирать первый урожай картошки. «Ветхозаветный» Акерли заставлял работать от зари до сумерек, и когда кончался ужин, желание было одно: выспаться. Но свет гасили, а у меня, бывало, все крутится в голове, как я вообще очутился в Салине, и все припоминаю в тяжелых подробностях, пока не закричат петухи. А иногда воображаю, как меня вызывают к директору, и он мрачно сообщает мне об автомобильной аварии или о пожаре в гостинице, где погиб мой папаша. И если в первую минуту такие видения умиротворяют меня, то остаток ночи будет мучить стыд и раскаяние. Вот так вместе: негодование и чувство вины. Два противоречивых чувства сбивали с толку, и я уже примирился с мыслью, что, может быть, больше никогда не высплюсь.

Но когда директор Уильямс сменил Акерли и началась эпоха реформ, он учредил программу вечерних занятий, которые должны были подготовить нас к жизни в качестве честных граждан. Для этого приходил учитель обществоведения и рассказывал нам о трех ветвях власти. Приходил член городской управы и рассказывал про бич коммунизма и про долг каждого гражданина участвовать в голосовании. И тогда нам хотелось поскорее вернуться на картофельное поле.

А несколько месяцев назад он пригласил дипломированного аудитора ознакомить нас с основами финансовой грамотности. Рассказав о взаимосвязи между ресурсами и денежными обязательствами, аудитор подошел к доске и в нескольких штрихах обрисовал, как сводятся личные счета. И вот тут, сидя в заднем ряду душной классной комнаты, я наконец понял, о чем говорила сестра Агнесса.

По ходу жизни, говорила она, мы можем поступить несправедливо с другими, и они – поступить несправедливо по отношению к нам, и в результате – упомянутые цепи. Иными словами, через свой проступок мы оказываемся в долгу перед другим человеком, так же, как и другие через свои проступки оказываются в долгу перед нами. И поскольку эти долги – и наши, и долги других перед нами – нас томят и гложут ночами, единственный способ хорошо выспаться – это подвести баланс.

Эммет слушал не намного внимательнее, чем я, но ему и не было нужды прислушиваться именно к этому уроку. Он выучил его задолго до приезда в Салину. Выучил на личном опыте, пока рос в тени отцовской неудачи. Вот почему без колебаний подписал отказ от права выкупа имущества. Вот почему не захотел взять в долг у мистера Рэнсома и забрать фарфор с нижней полки шкафа. И почему с удовольствием позволил себя избить.

Как сказал этот ковбой, у Джейка к Эммету было незаконченное дело. Неважно, кто кого спровоцировал, но когда Эммет ударил Снайдера на ярмарке, он стал должником так же несомненно, как его отец, когда заложил семейную ферму. И с того дня долг висел над Эмметом – и не давал спать, – пока не был взыскан кулаками кредитора на глазах у публики.

Но если надо было выплатить долг Джейку Снайдеру, то ковбою он ни черта не был должен. Ни шекеля, ни драхмы, ни медного цента.

– Эй, техасец, – крикнул я ему на бегу. – Постой!

Ковбой остановился и оглядел меня.

– Я тебя знаю?

– Ты меня не знаешь, сэр.

– Тогда чего тебе надо?

Я поднял руку, пытаясь отдышаться, потом ответил.

– Там, возле здания суда, ты сказал, что у твоего друга Джейка незаконченное дело к моему другу Эммету. С таким же успехом я мог бы сказать, что у Эммета незаконченное дело с Джейком. Но так или эдак, у Джейка дело к Эммету или у Эммета дело к Джейку, согласимся, что тебе до этого никакого дела.

– Слушай, я не пойму, о чем ты толкуешь.

Я постарался разъяснить.

– Я что говорю: если у Джейка и была причина избить Эммета, а у Эммета – терпеть побои, то у тебя причин подначивать и злорадствовать никаких не было. Со временем, я думаю, ты будешь сожалеть о том, какую роль играл в сегодняшних событиях, и тебе захочется это исправить, – чтобы успокоить совесть. Но Эммет завтра уезжает из города – и тогда уж будет поздно.

– Знаешь, что я думаю? – сказал ковбой. – Я думаю, шел бы ты на хер.

Он повернулся и пошел прочь. Вот так, просто. Даже не попрощался.

Признаюсь, я немножко скис. Вот, помогаешь незнакомцу понять, какую тяжесть он на себя взял, а он поворачивается к тебе задом. Такая реакция может навсегда отвратить тебя от благих порывов. Но еще один урок сестры Агнессы заключался в том, что, исполняя труд Господень, надо иметь терпение. Ибо так же верно, как то, что праведный встретит препоны на пути к справедливости, Господь так же верно даст ему средства, чтобы их преодолеть.

И – чудо! Что вдруг является передо мной, как не мусорный ящик перед кинотеатром, полный до краев вчерашнего мусора. И среди бутылок от кока-колы и коробок от попкорна торчит стандартная доска два дюйма на четыре, длиной с руку.

– Эй! – крикнул я на бегу. – Постой секунду!

Ковбой повернулся кругом, и по лицу его я понял, что он готов отмочить что-то изумительное, позабавить всех ребят в баре. Но, боюсь, этого мы не узнаем – я хрястнул его раньше, чем он заговорил.

Удар пришелся на левую сторону головы. Шляпа взлетела в воздух, сделала кульбит и приземлилась на другой стороне проулка. Ковбой упал на месте, как марионетка с обрезанными нитями.

Я ни разу в жизни не ударил человека. И, честно говоря, первое впечатление – было больно. Я переложил доску в левую руку и посмотрел на правую ладонь – углы доски оставили на ней два красных следа. Я бросил доску и потер ладонью о ладонь, убрать жжение. Потом нагнулся – получше рассмотреть ковбоя. Ноги у него были подогнуты, левое ухо рассечено надвое, но он еще был в сознании. Или почти.

– Слышишь меня, ковбой? – спросил я.

Потом заговорил громче, чтобы он наверняка услышал.

– Считай, что расплатился с долгом полностью.

Он посмотрел на меня, заморгал. А потом чуть-чуть улыбнулся, и по тому, как закрылись у него глаза, стало понятно, что он уснул сном младенцы.

Выходя из проулка, я ощутил не просто моральное удовлетворение: шаги как будто стали легче и походка пружинистее.

Скажи пожалуйста, весело подумал я. И походка безмятежная!

Наверное, это было заметно. Потому что, выйдя из проулка, я поздоровался с двумя стариками, и они мне ответили. По дороге в город десять машин проехали мимо, и только механик меня подвез. А сейчас, по дороге к Уотсонам, остановилась первая же машина, и предложили подбросить.

Вулли

Интересная штука с любой историей, раздумывал Вулли – пока Эммет был в городе, Дачес гулял, а Билли читал вслух толстую красную книгу, – интересная штука с любой историей: ее можно пересказывать и долго, и коротко.

«Графа Монте-Кристо» Вулли первый раз услышал, когда был младше, чем Билли. Его семья проводила лето в Адирондакских горах, и каждый вечер перед сном сестра Сара прочитывала ему главу из книги Александра Дюма, а там тысяча страниц.

С тысячью страниц дело такое, что чувствуешь приближение волнующего места, но надо ждать и ждать, когда до него действительно дойдет. Иногда так долго ждать приходится, что по дороге засыпаешь. В большой красной книге у Билли профессор Абернэти пересказал весь сюжет на восьми страницах. И в его пересказе, когда чувствуешь приближение волнующего места, оно появляется мигом.

Взять, например, ту часть, которую Билли сейчас читает. Эдмона Дантеса приговорили за преступление, которого он не совершал, и сажают на всю жизнь в страшный замок Иф. Его еще только ведут в цепях через громадные ворота замка, а вы уже знаете, что он непременно сбежит. Но в повествовании мистера Дюма, до того как Дантес вырвется на свободу, ты должен прослушать столько фраз, главу за главой, что кажется, ты сам уже заперт в замке Иф! У профессора Абернэти не так. В его рассказе герой прибывает в тюрьму, сидит восемь лет в одиночке, завязывает дружбу с аббатом Фариа и чудесным образом сбегает – все на одной странице.

Вулли показал на одинокое облако, плывущее по небу.

– Так, я думаю, выглядел замок Иф.

Наставив палец на прерванное место, Билли посмотрел на облако и охотно согласился.

– С отвесными каменными стенами.

– И сторожевая башня посередине.

Вулли и Билли улыбнулись, увидев одно и то же; потом Билли стал серьезен:

– Можно задать тебе вопрос?

– Конечно, конечно.

– Тяжело было в Салине?

Вулли задумался над вопросом, а в небе замок Иф превратился в океанский лайнер с огромной трубой на месте сторожевой башни.

– Нет, – сказал Вулли, – не так уж тяжело. Точно не так, как Эдмону Дантесу в замке Иф. Просто… каждый день там – как все другие.

– Как это, как все другие?

– В Салине мы встаем в одно и то же время, одеваемся в одно и то же. Каждый день завтракаем за одним и тем же столом, с одними и теми же людьми. Каждый день делаем одну и ту же работу на одних и тех же полях и ложимся спать в один и тот же час на те же кровати.

Хотя Билли был еще мал или же потому, что был мал, он, казалось, понимал, что просыпаться, одеваться, завтракать – само по себе нормально, но есть что-то глубоко несообразное в том, чтобы это делалось совершенно одинаково изо дня в день, особенно в тысячестраничном варианте твоей собственной жизни.

Билли кивнул, нашел место, где остановился, и продолжал читать.

А у Вулли не хватило духу сказать Билли, что, конечно, таков был образ жизни в Салине, но он таков же и во многих других местах. Такой же образ жизни, несомненно, был в пансионах. Не только в «Святом Георгии», последнем, куда сдали Вулли. Во всех трех, где он учился, в одно и то же время просыпались, одевались, завтракали за одним и тем же столом, с теми же людьми, и отправлялись в те же классы, на те же уроки.

Над этим Вулли часто задумывался. Почему начальство этих школ решило сделать каждый день таким, как все другие? По размышлении он пришел к выводу, что делается это потому, что так проще управлять. Если каждый день устроен так же, как все остальные, повар всегда знает, когда приготовить завтрак, учитель истории – когда преподать историю, дежурный по школе – когда проверить порядок в здании.

А потом у Вулли случилось озарение.

Это было в первом семестре его второго года в одиннадцатом, выпускном классе школы святого Марка. По дороге с физики на физкультуру он увидел, как из такси перед зданием школы выходит декан по воспитательной работе. Увидев такси, Вулли подумал, каким приятным сюрпризом будет его приезд для сестры, недавно купившей большой белый дом в Гастингсе-на-Гудзоне. Он живо сел в машину и сказал шоферу адрес.

«Это что, в Нью-Йорке?» – удивился таксист.

«Да, в Нью-Йорке», – подтвердил Вулли, и они поехали.

Приехали через несколько часов, и Вулли застал сестру на кухне – она только начала чистить картофелину.

– Привет, сестренка!

Если бы Вулли нагрянул с визитом к любому другому члену семьи, не было бы отбоя от вопросов «как», «что», «почему» (особенно ввиду того, что ему потребовались сто пятьдесят долларов за такси, дожидавшееся перед домом). Но, расплатившись с шофером, Сара просто поставила чайник на плиту, печенье на стол, и они чудесно посидели, как в старое время, болтая о том о сем, обо всем, что пришло в голову.

Но через час примерно в кухню вошел зять Вулли «Деннис». Сестра была на семь лет старше Вулли, а «Деннис» на семь лет старше Сары, так что, математически, «Деннису» было тогда тридцать два. Но «Деннис» вдобавок был еще на семь лет старше себя самого, то есть по характеру – почти сорок. Вот почему, вероятно, он был уже вице-президентом в «Дж. П.Морган, сыновья и Ко».

Когда «Деннис» увидел Вулли за столом в кухне, он несколько расстроился, потому что Вулли полагалось быть где-то в другом месте. И еще больше расстроился, увидев на столе недочищенную картофелину.

– Где ужин? – спросил он Сару.

– Боюсь, я еще не начала готовить.

– Но уже половина восьмого.

– О, господи боже, Деннис.

С минуту «Деннис» смотрел на Сару изумленно, потом повернулся к Вулли и спросил, нельзя ли ему поговорить с Сарой с глазу на глаз.

По опыту Вулли знал: когда кто-то с кем-то хочет поговорить с глазу на глаз, ты не совсем понимаешь, что с собой делать. Во-первых, тебе обычно не сообщают, надолго ли они уединятся, и неизвестно, насколько серьезное ты должен придумать себе занятие. Воспользоваться случаем и сходить в туалет? Или начать складывать пазл с гонкой яхт, с пятьюдесятью спинакерами? И далеко ли удалиться? Ясно – так, чтобы не слышать их разговора. Поэтому ведь и попросили тебя. Но можно и так понять, чтобы не слишком далеко, чтобы мог услышать, когда позовут обратно.

Размышляя над этой дилеммой, Вулли перешел в гостиную, где увидел неиспользуемый рояль, несколько нечитаных книг и незаведенные стоячие часы, которые действительно стояли с дедовских времен! Но выяснилось, при том, как расстроен был «Деннис», что гостиная слишком близко, и Вулли слышал каждое слово.

«Это ведь ты хотела переехать из города, – говорил «Деннис». – А вставать на рассвете – мне, чтобы попасть на поезд в шесть сорок две и успеть к восьми в банк на заседание инвестиционного комитета. А потом почти десять часов, пока ты занимаешься неизвестно чем, я тружусь как вол. Потом сломя голову на вокзал, и, если повезет, – успеть на поезд в шесть четырнадцать, и тогда, может быть, доберусь до дома в половине восьмого. После такого дня неужели это так много – просить, чтобы был на столе ужин?»

Тут-то и пришло озарение. Стоя перед дедовскими часами, слушая зятя, Вулли вдруг осознал, что, может быть – может быть – в «Святом Георгии», «Святом Марке» и «Святом Павле» каждый день организован, как все другие, не потому, что так легче управлять жизнью, а потому, что это самый лучший способ подготовить прекрасных молодых подопечных к тому, чтобы они успевали на поезд в шесть сорок две и к восьми – на заседание.

И в ту самую минуту, когда Вулли закончил вспоминать о своем озарении, Билли дошел до того места в рассказе, когда Эдмон Дантес, спасшись из тюрьмы, стоит в тайной пещере на острове Монте-Кристо перед великолепной грудой бриллиантов, жемчуга, рубинов и золота.

– Знаешь, Билли, что было бы великолепно? Знаешь, что было бы совершенно великолепно?

Наставив палец на прерванное место, Билли поднял голову от книги.

– Что, Вулли? Что было бы великолепно?

– День, не похожий на все другие.

Салли

На прошлой воскресной службе его преподобие Пайк читал из Евангелия притчу, где Иисус с апостолами приходит в селение, и женщина приглашает их в дом. Устроив их удобно, эта женщина, Марфа, уходит на кухню готовить им угощение. И все время, пока она готовит и ухаживает за ними, наполняет пустые стаканы, накладывает вторую порцию, ее сестра Мария сидит у ног Иисуса.

В конце концов, утомившись, Марфа не в силах сдержать свои чувства. «Господи, – говорит она, – разве не видишь, что моя бездельница сестра одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне». Или что-то в этом духе. А Иисус отвечает: «Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом. А одно только нужно. Мария же избрала благую часть».

Ну, уж извините меня. Если вам нужно доказательство, что Библия написана мужчиной, – то вот оно вам.

Я хорошая христианка. Я верю в Бога, Отца всемогущего, сотворившего небо и землю. Я верю, что Его единственный сын Иисус Христос, рожденный Девой Марией и пострадавший при Понтии Пилате, был распят, умер, был похоронен и на третий день воскрес. Верю, что он вознесся на небо и снова придет судить живых и мертвых. Верю, что Ной построил ковчег и ввел по деревянным сходням всех разных тварей до того, как сорок дней и ночей шел дождь. Хочу даже верить, что с Моисеем говорил неопалимый куст. Но не хочу верить, что Иисус Христос, наш спаситель – в два счета очистивший прокаженного, вернувший зрение слепым – отвернется от женщины, которая хлопочет по хозяйству.

Так что Его я не виню.

Виню я Матфея, Марка, Луку и Иоанна и всех остальных мужчин, служивших с тех пор священниками или проповедниками.

С мужской точки зрения одно только нужно: чтобы ты сидела у его ног и слушала, что он скажет, – неважно, долго ли он будет говорить и сколько раз говорил это раньше. На его взгляд, у тебя сколько угодно времени, чтобы сидеть и слушать, – еда там сама приготовится. Манна с неба упадет, и по щелчку пальцев вода превратится в вино. Любая женщина, взявшаяся испечь яблочный пирог, скажет вам, что именно так мужчина видит мир.

Чтобы испечь яблочный пирог, первым делом тебе надо замесить тесто. Надо порезать масло в муку, добавить взбитые яйца, несколько ложек холодной воды и оставить на ночь. Утром ты чистишь яблоки, вырезаешь сердцевину, режешь на ломтики и добавляешь сахар с корицей. Раскатываешь тесто для верхней корочки и собираешь пирог. Потом пятнадцать минут выпекаешь при двухстах двадцати градусах и еще сорок пять минут – при ста восьмидесяти. И наконец, когда ужин съеден, осторожно выкладываешь ломоть на тарелку, ставишь на стол, а мужчина на середине фразы подцепляет вилкой половину, отправляет в рот и глотает, не разжевав, чтобы вернуться к тому, о чем говорил, – и чтобы, не дай бог, не прервали.

А клубничное варенье? Лучше мне не начинать!

Как правильно заметил Билли, варенье – дело хлопотное. Только чтобы ягоды собрать, нужно полдня. Потом мыть их, отрывать стебельки. Надо стерилизовать банки и крышки. Когда все собрала, ставишь варить на медленном огне и следишь, как коршун, ни на шаг не отходя от плиты, – чтобы не переварилось. Готово – раскладываешь по банкам, запечатываешь и несешь в кладовку, по одному подносу за раз. И только тогда начинаешь прибирать – дело тоже мешкотное.

И да, как заметил Дачес, варить варенье – занятие немного старомодное, из времен фургонов и погребов. И слово-то уходит – теперь все чаще «джем».

А Эммет заметил, что, главное, и необходимости в нем нет. Спасибо мистеру Смакеру, в магазине у него пятнадцать сортов джема, по девятнадцать центов банка, в любое время года. Джем так доступен теперь, что можно купить чуть ли не в хозяйственном магазине.

Да, варить клубничное варенье – дело мешкотное, устаревшее и ненужное.

Тогда, вы спросите, зачем я с этим вожусь?

Вожусь потому, что это забирает время.

Кто это сказал, что все стоящее не должно отнимать времени? Пилигримам понадобились месяцы, чтобы доплыть до Плимутского камня. Джорджу Вашингтону понадобились годы, чтобы победить в Войне за независимость. Десятилетия понадобились пионерам, чтобы завоевать Запад.

Время – вот чем пользуется Бог, чтобы отделить бездельников от трудолюбивых. Потому что время – это гора, и при виде ее крутых склонов лодырь ложится посреди полевых лилий и ждет, что кто-нибудь пройдет рядом с кувшином лимонада. Стоящее дело требует планирования, усилий, внимательности и готовности прибраться.

Вожусь потому, что это старомодно.

А новое – это еще не значит, что оно лучше; часто бывает, что и хуже.

Говорить «пожалуйста» и «спасибо» стало отчасти старомодно. Выходить замуж и растить детей – старомодно. Традиции, сами средства, при помощи которых мы осознаем себя, – куда уж старомоднее?

Я делаю варенье так, как научила меня мать, упокой Господи ее душу. Она варила варенье так, как научила ее мать, а бабушка – так, как ее мать научила. И так далее, век за веком, до самой Евы. Или, по крайней мере, до Марфы.

И я делаю это потому, что в этом нет необходимости.

Ведь что такое доброе дело, как не поступок, полезный для другого человека, но совершенный не по просьбе. В оплате счета доброты нет. В том, чтобы встать на заре и дать корм свиньям, или подоить коров, или собрать яйца в курятнике, доброты нет. Если на то пошло, нет доброты и в приготовлении ужина, и в подметании кухни, когда твой отец отправляется наверх, даже не сказав «спасибо».

Не требуется доброты, чтобы запереть двери, погасить свет, подобрать одежду с пола в ванной и положить в корзину. Нет доброты и в хлопотах по дому, когда единственная твоя сестра разумно решила выйти замуж и переехать в Пенсаколу.

Нет, сказала я себе, улегшись в постель и погасив свет, нет ни в чем этом доброты.

Потому что доброта начинается там, где кончается необходимость.

Дачес

Поднявшись наверх после ужина и приготовясь уже завалиться на кровать Эммета, я заметил, как ровно лежит на ней покрывало. Остановившись на секунду, я наклонился, чтобы разглядеть его получше.

Сомнений не было. Она перестелила.

Мне казалось, не буду хвастать, что застелил неплохо. Но Салли сделала еще лучше. Ни морщинки на всей кровати. И в головах на одеяле – ровный белый прямоугольник отогнутой простыни, равноудаленный от краев, словно выверен по линейке. А в ногах подоткнуто так туго, что под покрывалом видны очертания углов матраса – примерно как видишь грудь Джейн Рассел под свитером.

Не хотелось нарушать такую красоту, пока не лягу спать. Поэтому сидел на полу, прислонясь к стене, и, пока не легли остальные, подумал немного о братьях Уотсонах.

Днем, когда я вернулся, Вулли и Билли все еще лежали на траве.

– Как прогулка? – спросил Вулли.

– Освежающая, – ответил я. – А вы тут чем занимались?

– Билли читал мне разные истории из книги профессора Абернэти.

– Жаль, я пропустил. А какие?

Билли начал перечислять, но тут подъехал к дому Эммет.

«Что до историй…» – подумал я.

Сейчас Эммет выйдет из машины, слегка потрепанный. Губа наверняка распухла, кое-где ссадины и, наверное, фингал. Вопрос: как он им это объяснит? Споткнулся из-за трещины в тротуаре? Или загремел с лестницы?

По моему опыту, самое лучшее объяснение должно быть неожиданным. Например: «Я шел по лужайке перед зданием суда, любовался козодоем, примостившимся на ветке, как вдруг в лицо мне угодил футбольный мяч». При таком объяснении твой слушатель настолько увлечен козодоем на дереве, что не заметит, как прилетел мяч.

Но когда Эммет вошел и Билли, раскрыв глаза, спросил, что случилось, Эммет сказал, что столкнулся в городе с Джейком Снайдером, и Джейк его ударил. Только и всего.

Я посмотрел на Билли, ожидая, что он будет потрясен или возмущен, но он только кивал головой с задумчивым видом.

– Ты его ударил в ответ? – спросил он, подумав.

– Нет, – сказал Эммет. – Вместо этого я сосчитал до десяти.

Тогда Билли улыбнулся Эммету, и Эммет улыбнулся в ответ.

Действительно, Горацио, есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам.

* * *

Вскоре после полуночи я просунул голову в комнату Вулли. По звуку его дыхания я понял, что он во власти сновидений. Дай бог, чтобы не перебрал со своим лекарством перед сном – ведь скоро мне его будить.

Братья Уотсоны тоже крепко спали, Эммет на спине, Билли калачиком у него под боком. В лунном свете я разглядел, что книга у него в ногах. Если вытянет ноги, она может упасть на пол, поэтому я перенес ее на бюро, на то место, где полагалось быть фотографии его матери.

Брюки Эммета висели на спинке стула – во всех карманах пусто. Обойдя на цыпочках кровать, я присел у тумбочки. Ящик был совсем близко от головы Эммета. Пришлось выдвигать его по чуть-чуть. Но ключей и там не было.

– Тьфу ты, – сказал я про себя.

До того, как подняться сюда, я уже поискал их в машине и на кухне. Куда, к черту, он мог их засунуть?

Пока я раздумывал, по стене скользнул свет фар – к дому подъехала и остановилась машина.

Я тихо прошел по коридору и стал перед лестницей. Услышал, как открылась дверь машины. Послышались шаги: кто-то поднялся на веранду, потом спустился, потом захлопнулась дверь, и машина отъехала.

Убедившись, что никто не проснулся, я спустился на кухню, открыл дверь с сеткой и вышел на веранду. Вдалеке виднелся свет уезжавшего автомобиля. Я не сразу заметил под ногами обувную коробку с жирной черной надписью на крышке.

Я, может, не грамотей, но свое имя узнаю, когда его вижу, даже при свете луны. Я присел, осторожно поднял крышку, недоумевая, что там, черт возьми, может быть.

Ну и ну!

Восемь

Эммет

В половине шестого утра они выехали на шоссе; Эммет был в хорошем настроении. Вечером по карте Билли он проложил маршрут. Пути от Моргена до Сан-Франциско было чуть больше полутора тысяч миль. Если делать в среднем сорок миль в час и ехать десять часов в день – оставляя время на еду и сон, – то можно добраться за четыре дня.

Конечно, между Моргеном и Сан-Франциско много чего интересного. Как видно из открыток матери, есть мотели, памятники, родео и парки. Если захочешь отклониться от маршрута, тебе тут и гора Рашмор, и гейзер «Старый служака», и Большой каньон. Но Эммет не хотел растрачивать деньги и время по дороге на запад. Чем скорее приедут в Калифорнию, чем скорее найдет работу, чем больше денег останется на руках, когда приедут, тем лучше будет дом, который они смогут купить. А если тратить в дороге по пустякам то немногое, что у них есть, тогда и дом придется купить малость похуже, и в районе похуже, и, когда дело дойдет до продажи, то и выручат за него меньше. Так что для Эммета чем скорее они доедут, тем лучше.

Больше всего беспокоило Эммета, когда он ложился спать, – что не добудится остальных на рассвете и потеряет первые часы утра, пока будет выпроваживать их из дома. Но зря он беспокоился. Он встал в пять, а Дачес был уже в душе, и Вулли что-то напевал в коридоре. Билли вообще лег спать одетый, так что и одеваться не надо, когда проснется. К тому времени, когда Эммет сел за руль и взял ключи с козырька, Дачес уже сидел на пассажирском месте, а Билли – сзади рядом с Вулли и с картой на коленях. И перед восходом, когда они свернули с дорожки на шоссе, ни один из них не оглянулся назад.

Может, у них у всех были причины выехать пораньше, думал Эммет. Может, всем хотелось очутиться где-нибудь еще.

Поскольку Дачес сидел впереди, Билли спросил, не хочет ли он к себе карту. Дачес отказался, сославшись на то, что от чтения в машине его мутит, и Эммет почувствовал некоторое облегчение: Дачес не всегда внимателен к деталям, между тем как Билли – прирожденный штурман. У него не только был компас и карандаши наготове, но еще и линейка, так что он мог рассчитывать расстояния по карте в дюймовом масштабе. Но когда Эммет включил правый поворотник перед шоссе 34, он пожалел, что штурманом у него не Дачес.

– Ты рано включил поворотник, – сказал Билли. – Надо еще немного проехать.

– Я поворачиваю на шоссе тридцать четыре, – объяснил Эммет. – Это кратчайший путь к Омахе.

– Но к Омахе ведет шоссе Линкольна.

Эммет остановился на обочине и посмотрел на брата.

– Да, Билли. Но тогда мы немного отклонимся.

– Немного отклонимся от чего? – с улыбкой спросил Дачес.

– Немного отклонимся от нашего маршрута, – сказал Эммет.

Дачес обернулся к задним пассажирам.

– Билли, сколько еще до шоссе Линкольна?

Билли приложил линейку к карте и сказал, что семнадцать с половиной миль.

Вулли, тихо любовавшийся пейзажем, с любопытством повернулся к Билли.

– А что это за шоссе Линкольна? Какое-то особенное шоссе?

– Это было первое шоссе через всю Америку.

– Брось, Эммет, – сказал Дачес. – Что такое семнадцать с половиной миль?

«Это семнадцать с половиной миль, – хотел ответить Эммет, – к тому крюку в сто тридцать, которые мы должны проехать, чтобы доставить тебя в Омаху». Но, с другой стороны, Эммет понимал, что Дачес прав. Эти лишние мили – ерунда, особенно учитывая, как расстроится Билли, если он настоит на шоссе тридцать четыре.

– Ладно, – сказал он. – Поедем по шоссе Линкольна.

Он выехал на полотно и почти видел, как брат кивает головой, одобряя его решение.

За семнадцать с половиной миль никто не произнес и слова. Но когда Эммет повернул направо у Сентрал-Сити, брат взволнованно поднял голову от карты.

– Это оно, – сказал Билли. – Шоссе Линкольна.

Он подался вперед, посмотреть, что там дальше, потом оглянулся, посмотреть, что осталось позади. Сентрал-Сити, может, только по названию город, но Билли, месяцами мечтавший о поездке в Калифорнию, был доволен тем, что здешние рестораны и мотели, хоть их тут совсем немного, похожи на те, что на открытках от мамы. А что они едут не в ту сторону, это сейчас не сильно его огорчало.

Вулли тоже был взволнован и смотрел на придорожные заведения одобрительно.

– Значит, эта дорога идет от берега до берега?

– Почти от берега до берега, – уточнил Билли. – Она идет от Нью-Йорка до Сан-Франциско.

– Так похоже, что от берега до берега, – заметил Дачес.

– Нет, шоссе Линкольна не начинается и не кончается у воды. Оно начинается на Таймс-Сквер и кончается у Дворца Почетного легиона.

– И названо в честь Авраама Линкольна? – спросил Вулли.

– Да, – сказал Билли. – И вдоль него стоят его статуи.

– Вдоль всего шоссе?

– Бойскауты собирали деньги на них.

– На столе моего прадеда стоит бюст Авраама Линкольна, – с улыбкой сказал Вулли. – Он очень уважал президента Линкольна.

– А давно провели это шоссе? – поинтересовался Дачес.

– Его придумал мистер Карл Г. Фишер в одна тысяча девятьсот двенадцатом году.

– Придумал?

– Да, – сказал Билли. – Придумал. Он считал, что американцы должны иметь возможность ездить из одного конца страны до другого. Первые отрезки шоссе он построил в одна тысяча девятьсот тринадцатом году, с помощью пожертвований.

– Люди давали ему деньги для строительства? – удивился Дачес.

Билли важно кивнул.

– В том числе Томас Эдисон и Тедди Рузвельт.

– Тедди Рузвельт! – воскликнул Дачес.

– «Делай что можешь там, где ты есть», – сказал Вулли.

Они ехали на восток; Билли исправно называл каждый город, который они проезжали, а Эммет был доволен хотя бы тем, что едут с приличной скоростью.

Да, заезд в Омаху – лишний крюк, но выехали они спозаранок, и Эммет рассчитывал, что, высадив Дачеса и Вулли на автобусной станции, они повернут обратно и спокойно доберутся до Огаллалы еще засветло. А может быть, и до Шайенна. Сейчас июнь, светлого времени у них – восемнадцать часов. Если готовы ехать двенадцать часов в день, со средней скоростью пятьдесят миль в час, думал Эммет, то можем добраться до места за три дня, даже чуть быстрее.

Но тут Билли показал на водонапорную башню вдалеке, а на ней слово «Льюис».

– Дачес, смотри. Льюис. Ты в этом городе жил?

– Ты жил в Небраске? – спросил Эммет, повернувшись к Дачесу.

– Года два, в детстве, – подтвердил Дачес.

Он сел прямо и с интересом стал осматриваться.

– Слушай, – сказал он Эммету. – Можем завернуть немного? Я бы посмотрел на дом. Ну, вспомнить старое.

– Дачес…

– Ну, давай! Пожалуйста. Я знаю, ты сказал, что хочешь быть в Омахе к восьми, но мы вроде быстро ехали.

– Мы на двенадцать минут опережаем расписание, – сказал Билли, поглядев на свои армейские часы.

– Вот. Видишь?

– Ладно, – сказал Эммет. – Завернем. Но только взглянуть.

– А больше и не прошу.

На окраине Дачес взял на себя обязанности штурмана и показывал ориентиры.

– Да. Да. Да. Вот! Теперь у пожарного депо налево.

Эммет повернул налево, к жилым кварталам с красивыми домами и ухоженными лужайками. Через две-три мили они миновали церковь с высоким шпилем и парк.

– Теперь направо, – сказал Дачес.

Они выехали на широкую извилистую дорогу, обсаженную деревьями.

– Подъезжай туда.

Эммет подъехал.

Они остановились перед зеленым холмом; наверху стояло большое каменное здание. Трехэтажное, с башенками по обоим бокам, выглядело как особняк.

– Это был твой дом? – спросил Билли.

– Нет, – засмеявшись, сказал Дачес. – Это типа школы.

– Пансион? – спросил Билли.

– Типа того.

С минуту они любовались его благородным видом, потом Дачес повернулся к Эммету.

– Можно, я зайду?

– Зачем?

– Поздороваться.

– Дачес, сейчас полседьмого утра.

– Если все спят, оставлю записку. Будет им сюрприз.

– Записку твоим учителям? – спросил Билли.

– Им. Записку моим учителям. Ну что, Эммет? Всего несколько минут. Пять минут от силы.

Эммет взглянул на часы на щитке.

– Ладно. Пять минут.

Дачес взял школьную сумку с пола, вылез из машины и затрусил вверх по склону к зданию.

А в машине Билли стал объяснять Вулли, почему ему с Эмметом надо успеть в Сан-Франциско к четвертому июля.

Эммет выключил зажигание и смотрел через ветровое стекло, мечтая о сигарете.

Пять минут прошли.

Потом еще пять.

Эммет качал головой, ругая себя за то, что отпустил Дачеса в дом. Никто никуда не забегает на пять минут, неважно, с утра или нет. Тем более не тот, кто любит поболтать, как Дачес.

Эммет вылез из машины и подошел к ней с другой стороны. Он прислонился к двери и посмотрел на школу; она была сложена из розового известняка, как здание суда в Моргене. Камень, наверное, везли из карьера в округе Касс. В конце тысяча восьмисотых из него строили здания муниципалитетов, библиотек и судов во всех городах в радиусе двухсот миль. Некоторые здания были как близнецы, и когда ты переезжал из одного города в соседний, казалось, что ты никуда и не ехал.

И все же что-то было не так в этом здании. Только через несколько минут Эммет сообразил, в чем странность: не было парадного входа. Строился ли дом как особняк или как школа, у такого внушительного здания должен быть подобающий вход. Должна быть подъездная дорожка, обсаженная деревьями, и солидная дверь.

Эммет решил, что они подъехали к дому с тыла. Но почему Дачес не направил их к главному фасаду?

И зачем он взял сумку?

– Я ненадолго, – сказал Эммет брату и Вулли.

– Давай, – отозвались они, не отрываясь от карты.

Поднявшись по склону, Эммет направился к двери, расположенной посередине. С каждым шагом в нем нарастало раздражение, он уже думал, какую взбучку устроит Дачесу, когда его найдет. Скажет ему понятным языком, что им некогда заниматься разными глупостями. Что его незваное появление – само по себе морока и поездка в Омаху отнимет у них два с половиной часа. А туда и обратно – пять часов. Но мысли эти вылетели у него из головы, когда он увидел разбитое стекло в двери – ближайшее к ручке. Эммет открыл дверь и вошел; стекло хрустело под ногами.

Он очутился в большой кухне с двумя стальными раковинами, плитой с десятью конфорками и большим холодильником. Как и в большинстве общественных кухонь, здесь навели порядок накануне вечером – столы очищены, шкафы закрыты, кастрюли висят на крючках.

Единственный признак беспорядка – кроме разбитого стекла, – кладовая, где выдвинуты ящики и на полу валяются ложки.

Через двустворчатую дверь Эммет вошел в обитую деревом столовую – шесть длинных столов, какие ожидаешь увидеть в монастыре. И дополняет религиозную атмосферу большое витражное окно, бросающее желтые, красные и синие пятна на стену напротив. На витраже Иисус, восставший из мертвых, показывает раны на руках – но здесь в дополнение к изумленным апостолам присутствуют дети.

Из столовой Эммет вышел в просторный вестибюль. Слева находилась внушительная парадная дверь, а справа – лестница из такого же лакированного дуба. В других обстоятельствах Эммет задержался бы, чтобы рассмотреть резьбу на филенках двери и балясины лестницы, но успел только отметить качество работы, – наверху происходила какая-то кутерьма.

Шагая через ступеньку, Эммет миновал еще одну россыпь ложек. С площадки второго этажа коридоры уходили в противоположные стороны, справа слышался легко узнаваемый шум детской возни. Туда он и направился.

За первой дверью оказалась спальня. Кровати стояли двумя рядами, ровно, но постели были в полном беспорядке – и пусты. Следующая дверь вела во вторую спальню, тоже с двумя рядами кроватей и вздыбленным бельем. Но здесь человек шестьдесят мальчиков в голубых пижамах, разбившись на шумные группы, окружали шесть банок с клубничным вареньем.

В одних кружках они дисциплинированно черпали ложками варенье по очереди, в других норовили всех опередить, поскорее сунуть ложку, отправить варенье в рот и успеть еще раз, пока не опустела банка.

Только теперь Эммету пришло в голову, что это не школа-пансион. Это был детский дом.

Пока Эммет наблюдал за их возней, его заметил мальчик лет десяти, в очках, и дернул за рукав мальчика постарше. Этот, глядя на Эммета, подал знак сверстнику. Не обменявшись ни словом, двое, плечом к плечу, приблизились к Эммету и остановились между ним и остальными.

Эммет миролюбиво поднял руки.

– Я не собираюсь вам мешать. Я ищу друга. Он вам варенье принес.

Двое старших смотрели на Эммета молча, а тот, что в очках, показал на коридор.

– Он пошел обратно.

Эммет вышел из комнаты и вернулся на лестничную площадку. Он хотел уже спускаться, но из противоположного коридора послышался приглушенный женский крик, а следом – стук в дверь. Эммет остановился, пошел по коридору и увидел две двери, ручки которых были подперты спинками наклоненных стульев. Крики и стук доносились из-за первой двери.

– Открой дверь! Сию же минуту!

Эммет убрал стул и открыл дверь – в коридор вывалилась женщина лет сорока в длинной белой ночной рубашке. За ней Эммет увидел другую – она сидела на кровати и плакала.

– Как ты посмел! – закричала стучавшая, восстановив равновесие.

Эммет, не обращая на нее внимания, подошел ко второй двери и убрал стул. В комнате у кровати стояла на коленях женщина – молилась; вторая, постарше, сидела в кресле с высокой спинкой и спокойно курила сигарету.

– А! – сказала она, увидев Эммета. – Как любезно, что вы открыли дверь. Заходите, заходите.

Она погасила сигарету в пепельнице у себя на коленях, и Эммет неуверенно шагнул в комнату. Тут же за спиной у него появилась женщина из первой комнаты.

– Как ты посмел! – снова крикнула она.

– Сестра Береника, – сказала старшая. – Почему ты повышаешь голос на молодого человека? Разве ты не понимаешь, что он наш освободитель?

В комнату вошла плакавшая, все еще в слезах, а старшая обратилась к той, что стояла на коленях.

– Сострадание прежде молитв, сестра Эллен.

– Да, сестра Агнесса.

Сестра Эллен встала и обняла плачущую, приговаривая: «Ну, все. Все», а сестра Агнесса снова обратилась к Эммету.

– Как вас зовут, молодой человек?

– Эммет Уотсон.

– Итак, Эммет Уотсон, вы не просветите нас относительно того, что происходит здесь, у Святого Николая, сегодня утром?

У Эммета было сильное желание повернуться и уйти, но желание ответить сестре Агнессе пересилило.

– Я вез приятеля на автобусную станцию в Омахе, а он попросил заехать сюда. Сказал, что жил здесь когда-то…

Все четверо смотрели на него внимательно; плакавшая перестала плакать, старшая перестала ее успокаивать, кричавшая уже не кричала, но угрожающе шагнула к Эммету.

– Кто, кто здесь жил?

– Его зовут Дачес…

– Ха! – воскликнула она и повернулась к сестре Агнессе. – Говорила же я, что мы его еще увидим! Что он еще появится и устроит какую-нибудь гадость напоследок?

Не ответив сестре Беренике, сестра Агнесса посмотрела на Эммета с любопытством.

– А скажи мне, Эммет, почему Дэниел запер нас в комнатах? Зачем?

Эммет замялся.

– Ну? – подстегнула сестра Вероника.

Эммет покачал головой и показал в сторону спален.

– Насколько я понял, он попросил меня заехать сюда, чтобы угостить мальчиков клубничным вареньем.

Сестра Агнесса с удовлетворением вздохнула.

– Вот. Видите, сестра Береника? Наш маленький Дэниел вернулся сюда с благотворительными целями.

Не важно, с какими, подумал Эммет, но этот крюк уже отнял у нас тридцать минут, и если дальше мешкать, застрянем здесь на часы.

– Хорошо, – сказал он, отступая к двери, – если все в порядке…

– Нет, подожди, – сказала сестра Агнесса, протянув к нему руку.

Эммет быстро вышел в коридор и направился к лестничной площадке. Позади слышались голоса сестер; он сбежал по лестнице и через столовую и дверь кухни с облегчением вышел из дома.

Уже на середине склона он увидел, что Билли сидит на траве, мешок рядом с ним, на коленях – красная книга, а ни Дачеса, ни Вулли, ни «студебекера» не видно.

– Где машина? – запыхавшись, спросил Эммет, когда подбежал к брату.

– Дачес и Вулли взяли ее на время. Но они ее вернут.

– Когда вернут?

– Когда съездят в Нью-Йорк.

Эммет смотрел на брата с гневным недоумением.

Чувствуя, что что-то не так, Билли поспешил его успокоить.

– Ты не волнуйся. Дачес обещал, что они вернутся восемнадцатого июня, у нас будет полно времени, чтобы успеть в Сан-Франциско к Четвертому июля.

Эммет не успел ответить: Билли показал на что-то за его спиной.

– Смотри.

Эммет повернулся и увидел спускающуюся по склону сестру Агнессу. Подол ее черного одеяния вздувался позади, словно она плыла по воздуху.

* * *

– Ты говоришь о «студебекере»?

Эммет стоял один в кабинете сестры Агнессы и разговаривал по телефону с Салли.

– Да. «Студебекер».

– Дачес на нем уехал?

– Да.

Молчание на том конце.

– Не понимаю, – сказала она. – Куда уехал?

– В Нью-Йорк.

– В Нью-Йорк, Нью-Йорк?

– Да. Нью-Йорк, Нью-Йорк.

– А ты в Льюисе?

– Около.

– Я думала, ты едешь в Калифорнию. Почему ты около Льюиса? И почему Дачес едет в Нью-Йорк?

Эммет уже жалел, что позвонил Салли. А кому еще?

– Слушай, Салли, все это сейчас не имеет значения. Главное – надо вернуть машину. Я позвонил на вокзал в Льюисе. Поезд на восток делает остановку здесь сегодня, попозже. Если успею на него, попаду в Нью-Йорк раньше Дачеса, заберу машину и вернусь в Небраску в пятницу. А почему звоню – надо, чтобы кто-то в это время присмотрел за Билли.

– Так бы и сказал сразу.

Объяснив Салли дорогу и положив трубку, Эммет посмотрел в окно и почему-то вспомнил день, когда его приговорили.

Перед тем как отправиться с отцом в суд, Эммет отвел брата в сторонку и объяснил, что отказался от права на защиту. Объяснил, что не хотел причинить сильный вред Джимми, но поддался гневу и готов заплатить за свой поступок.

Пока Эммет объяснял все это брату, Билли не качал головой в знак несогласия и не говорил, что Эммет совершает ошибку. Он, казалось, понимал, что Эммет поступает правильно. Но если Эммет собирается признать себя виновным без слушания, тогда Билли хочет, чтобы он пообещал одно:

– Что пообещать, скажи?

– Если рассердишься на кого-то и захочешь ударить, посчитай сперва до десяти.

И Эммет не только пообещал – они закрепили это рукопожатием.

Тем не менее Эммет подозревал, что если бы Дачес оказался сейчас здесь, сосчитать до десяти было бы мало.

* * *

Когда Эммет вошел в столовую, там стоял галдеж – шестьдесят мальчиков говорили одновременно. В любой такой столовой с мальчиками бывает шумно, но тут, наверное, было шумнее обычного: они обсуждали утреннее происшествие, появление загадочного союзника, который запер сестер в комнатах и раздал банки с вареньем. По своему опыту в Салине Эммет знал, что ребята не просто дают выход возбуждению, заново переживая утреннее. Они создавали предание, устанавливали ключевые подробности легенды, которая будет передаваться в этом приюте из поколения в поколение.

Билли и сестра Агнесса сидели рядом у середины длинного монастырского стола. Тарелка с недоеденными гренками была отодвинута в сторону, чтобы освободить место для толстой красной книги.

– Мне кажется, – говорила сестра Агнесса, наставив палец на страницу, – что твой профессор Абернэти мог бы включить сюда Иисуса Христа вместо Ясона. Ведь Он был одним из самых неустрашимых путешественников на свете. Согласен, Уильям? А! Вот и твой брат!

Эммет сел напротив сестры Агнессы – стул напротив Билли был занят его мешком.

– Эммет, можно предложить тебе гренков? Или яичницу и кофе?

– Нет, спасибо, сестра. Я сыт.

Она показала на вещмешок.

– Кажется, вы не успели рассказать мне, куда направлялись и как очутились в нашем обществе.

«Очутились в нашем обществе» – нахмурясь, подумал Эммет.

– Мы везли Дачеса… то есть Дэниела… и еще одного друга на автобусную станцию в Омахе.

– Ах да, – сказала сестра Агнесса, – кажется, ты об этом упомянул.

– Но поездка на станцию – это просто крюк, – пояснил Билли. – На самом деле мы едем в Калифорнию.

– В Калифорнию! – воскликнула сестра Агнесса. – Как увлекательно! А почему вы ехали в Калифорнию?

И Билли объяснил сестре Агнессе, что мама уехала из дома, когда они были маленькими, что их папа умер от рака, рассказал об открытках в ящике бюро, которые мама присылала им из разных городов на шоссе Линкольна по пути в Сан-Франциско.

– И там мы ее найдем, – закончил Билли.

– Понятно, – с улыбкой сказала сестра Агнесса. – Кажется, вас ждет большое приключение.

– Насчет приключения не знаю, – сказал Эммет. – Но ферму банк отобрал. Нам надо начинать с нуля, и, наверное, разумно начинать там, где я смогу найти работу.

– Да, конечно, – уже серьезнее сказала сестра Агнесса.

Она внимательно смотрела на Эммета, потом обратилась к Билли:

– Ты уже кончил с завтраком? Давай, убери за собой. Кухня – там.

Сестра Агнесса и Эммет наблюдали, как Билли складывает приборы на тарелку, ставит на нее стакан и осторожно уносит. Тогда она обратилась к Эммету:

– Что-то не так?

Эммета немного удивил этот вопрос.

– В каком смысле?

– Минуту назад ты как будто немного расстроился, когда я поддержала энтузиазм твоего брата насчет вашей поездки на запад.

– Наверное, не стоило его подбадривать.

– Почему же?

– Мы восемь лет не получали от матери вестей и не представляем себе, где она. Вы, наверное, заметили, что у брата сильное воображение. Я, когда могу, стараюсь уберечь его от разочарований, а не добавлять поводов.

Сестра Агнесса пристально смотрела на Эммета, и он чувствовал, что ерзает на стуле.

Эммет никогда не любил пастырей. В половине случаев казалось, что проповедник хочет впарить тебе то, что тебе не нужно, а еще в половине – впаривает то, что у тебя и так уже есть. Но сестра Агнесса как-то особенно его нервировала.

– Ты обратил внимание на окно у меня за спиной? – спросила она.

– Да.

Она кивнула и бережно закрыла книгу Билли.

– Когда я приехала сюда в тысяча девятьсот сорок втором году, я почувствовала, что этот витраж действует на меня каким-то таинственным образом. Что-то в нем захватило меня, но я не могла понять, что именно. После обеда, когда все затихало, я иногда садилась здесь с чашкой кофе – примерно там, где ты сидишь, – и смотрела на него, вглядывалась. И однажды я поняла, почему он на меня так действует. Это разница в выражении лиц апостолов и детей.

Сестра Агнесса повернулась и посмотрела на окно. Эммет тоже посмотрел, почти неохотно.

– Если присмотреться к лицам апостолов, ты заметишь, что они весьма скептически относятся к тому, что им открылось. «Ясно, – думают они про себя, – это, наверное, какой-то обман или галлюцинация: мы же своими глазами видели Его смерть на кресте и своими руками отнесли Его тело в пещеру». Но если посмотришь на лица детей, в них нет и намека на скепсис. Они смотрят на это чудо с благоговением и удивлением, да, но без недоверия.

Эммет понимал, что намерения у сестры Агнессы самые лучшие. И учитывая, что ей седьмой десяток и что она посвятила себя не только службе Церкви, но и службе сиротам, Эммет понимал, что ее рассказ заслуживает полного внимания. Но, пока она рассказывала, он успел заметить, что желтые, красные и голубые пятна света от витража переместились со стены на стол, свидетельствуя о перемещении солнца и потере еще одного часа.

* * *

– … Потом он пошел наверх с сумкой Эммета и разбил окно на кухонной двери!

Как и мальчики из сиротского дома, Билли взволнованно описывал утренние события, а Салли тем временем маневрировала на загруженной дороге.

– Он разбил окно?

– Потому что дверь была заперта! А в кухне он набрал ложек и понес наверх в спальню.

– Зачем он набрал ложек?

– А ложки затем, что принес им клубничное варенье!

Салли посмотрела на Билли с изумлением.

– Он дал им банку моего клубничного варенья?

– Нет, – сказал Билли. – Он дал им шесть. Эммет, ты ведь так сказал?

Оба повернулись к Эммету, смотревшему в окно.

– В общем, так, – ответил он, не обернувшись.

– Не понимаю, – вполголоса произнесла Салли.

Она наклонилась к рулю и прибавила скорость, чтобы обогнать легковую машину.

– Я дала ему как раз шесть банок. Ему могло хватить до Рождества. Почему он отдал все чужой компании?

– Потому что они сироты, – объяснил Билли.

Салли подумала.

– Да, конечно. Ты прав, Билли. Ты совершенно прав. Потому что они сироты.

Салли кивнула, одобряя логику Билли и отзывчивость Дачеса, а Эммет отметил про себя, что она была гораздо больше возмущена потерей своего варенья, чем похищением его машины.

– Вот он, – Эммет показал на здание вокзала.

Салли развернулась перед носом «шевроле». Когда пикап остановился, все трое вылезли из кабины. Эммет смотрел на вход на вокзал, а Билли сразу подошел к кузову, взял свой вещмешок и стал надевать.

Увидев это, Салли сначала удивилась, а потом, прищурив глаза, негодующе обратилась к Эммету:

– Ты еще не сказал? – чуть слышно спросила она. – Не рассчитывай, что я этим займусь!

Эммет отвел брата в сторонку.

– Билли, ты не надевай сейчас мешок.

– Да ничего, – сказал Билли, подтягивая лямки. – Сниму, когда сядем в поезд.

Эммет присел на корточки.

– Билли, ты не поедешь на поезде.

– Как это? Почему я не поеду на поезде?

– Разумнее тебе остаться у Салли, пока я съезжу за машиной. Я заберу ее и сразу вернусь за тобой в Морген. Это какие-нибудь два-три дня.

Но пока Эммет это объяснял, Билли все время мотал головой.

– Нет, – сказал он. – Нет, я не могу вернуться к Салли. Мы уже уехали из Моргена и едем в Сан-Франциско.

– Это так, Билли. Мы едем в Сан-Франциско. Но сейчас наша машина едет в Нью-Йорк.

При этих словах глаза у Билли широко раскрылись: его осенило.

– Шоссе Линкольна и начинается же в Нью-Йорке. Мы приедем на поезде, найдем «студебекер» и можем поехать на Таймс-сквер и начать наше путешествие оттуда.

Эммет посмотрел на Салли, ища поддержки.

Она подошла к Билли и положила руку ему на плечо.

– Билли, – начала она серьезнейшим тоном, – ты совершенно прав.

Эммет закрыл глаза.

Теперь он ее отвел в сторонку.

– Салли, – начал он, но она его перебила.

– Эммет, ты же знаешь: я буду только рада подержать у себя Билли еще три дня. Видит бог, я с радостью подержала бы его хоть три года. Но он уже пятнадцать месяцев ждал, когда ты вернешься из Салины. И за это время лишился отца и дома. Теперь его место – рядом с тобой, и он это понимает. И, наверное, думает, что ты тоже должен это понимать.

Сейчас Эммет понимал одно: надо ехать в Нью-Йорк, как можно скорее отыскать Дачеса, а присутствие Билли этой задачи не облегчит.

Но в одном отношении Билли был прав. Они покинули Морген. Похоронив отца и собрав вещи, они оставили эту часть жизни позади. Что бы ни случилось дальше, утешением может служить то, что им не надо возвращаться.

Эммет повернулся к брату.

– Ладно, Билли. Поедем в Нью-Йорк вместе.

Билли кивнул в подтверждение того, что это разумно.

Подождав, когда Билли подтянет лямки вещмешка, Салли обняла его и напомнила, чтобы он хорошо себя вел и слушался брата. Эммета она не обняла и села в кабину. Но, включив зажигание, поманила его к окну.

– Еще одно, – сказала она.

– Что?

– Если хочешь ловить свою машину в Нью-Йорке, это твое дело. Но я не хочу неделями просыпаться по ночам от беспокойства. Поэтому через несколько дней позвони мне и скажи, что вы целы.

Эммет стал было объяснять, что просьба Салли трудновыполнима – они будут заняты поисками машины, не знают, где остановятся и смогут ли добраться до телефона…

– Кажется, ты без труда нашел способ позвонить мне в семь часов утра, чтобы я бросила все дела и мчалась в Льюис. Не сомневаюсь, что в таком большом городе, как Нью-Йорк, ты сможешь найти еще один телефон и время, чтобы позвонить мне.

– Хорошо, – сказал Эммет. – Я позвоню.

– Хорошо, – сказала Салли. – Когда?

– Что «когда»?

– Когда позвонишь?

– Салли, я не знаю даже…

– Значит, в пятницу. Позвонишь мне в пятницу, в два тридцать.

Не дожидаясь ответа, Салли тронулась, отъехала от вокзала и остановилась, дожидаясь просвета в потоке машин.

Утром, когда они готовились выехать из сиротского дома, сестра Агнесса подарила Билли медальон на цепочке, сказав, что это святой Христофор, покровитель путешественников. Потом она повернулась к Эммету – он слегка испугался, что она и ему подарит медальон. Но она сказала только, что хочет кое о чем его спросить, а перед этим расскажет одну историю: историю о том, как оказался на ее попечении Дачес.

Однажды летом сорок четвертого года, сказала она, появился мужчина лет пятидесяти, а с ним тощий мальчик восьми лет. Оставшись с сестрой Агнессой наедине в ее кабинете, он объяснил, что его брат и невестка погибли в автомобильной катастрофе и он единственный живой родственник мальчика. И конечно, хочет воспитывать ребенка, тем более в таком восприимчивом возрасте, но он армейский офицер, в конце недели должен отправиться во Францию и не знает, когда вернется с войны – и вернется ли…

– Я не поверила ни единому его слову. Не говоря уже о том, что его растрепанная шевелюра не вязалась с офицерской должностью, а на пассажирском месте в его открытой машине сидела миловидная девица. Ясно было, что он отец мальчика. Но разбираться с двуличными, бессовестными людьми – не моя работа. Мое дело – заботиться о благополучии брошенных детей. И можешь не сомневаться, Эммет, маленького Дэниела бросили. Да, через два года отец появился, чтобы забрать Дэниела, когда это стало ему удобно, но мальчик этого не ожидал. Большинство наших мальчиков действительно сироты. У кого-то оба родителя умерли от гриппа, или погибли в пожаре, или мать умерла родами, а отец убит в Нормандии. И это ужасное испытание для таких детей, которые вырастают, не зная родительской любви. Но представь себе: осиротеть не из-за несчастья, а по предпочтению твоего отца, решившего, что ты стал помехой.

Сестра Агнесса помолчала, чтобы Эммет вдумался в ее слова.

– Не сомневаюсь, ты сердишься на Дэниела за то, что он бесцеремонно обошелся с твоей машиной. Но мы оба знаем, что в нем есть доброта, врожденная доброта, которая не могла вполне развиться. В этот критический период жизни больше всего ему нужен верный друг, который встанет рядом, убережет от безрассудств, поможет найти путь к исполнению его христианского долга.

– Сестра, вы сказали, что хотите меня о чем-то спросить. Не сказали, что хотите попросить о чем-то.

Монахиня посмотрела на Эммета и улыбнулась.

– Ты совершенно прав, Эммет. Я не спрашиваю тебя об этом. Я об этом прошу.

– Мне уже есть за кем присмотреть. Он родной мне по крови и тоже сирота.

Она посмотрела на Билли с растроганной улыбкой, но затем с прежней настойчивостью обратилась к Эммету.

– Эммет, ты считаешь себя христианином?

– Я не хожу в церковь.

– Но христианином себя считаешь?

– Так меня воспитали.

– Тогда ты, наверное, знаешь притчу о добром самарянине.

– Да, сестра Агнесса, я знаю притчу. И знаю, что хороший христианин помогает человеку в нужде.

– Да, Эммет. Добрый христианин проявляет сострадание к тем, кому трудно. Это важная часть смысла притчи. Но так же важно, говорит Иисус, что мы не всегда можем выбирать, к кому надо проявить милосердие.

Перед рассветом, отъехав от дома и повернув на дорогу, Эммет думал, что они с Билли ничем не обременены – ни долгами, ни обязательствами – и начинают жизнь сызнова. А теперь, отъехав всего на шестьдесят миль от дома – и не в ту сторону, – он за два часа дал два обещания.

Когда в потоке машин образовался просвет и Салли повернула налево от вокзала, Эммет думал, что она обернется и помашет рукой. Но она только пригнулась к рулю и прибавила газу. С громким хлопком пикап помчался на запад; Салли даже не оглянулась.

И только когда машина скрылась из виду, Эммет вспомнил, что у него нет денег.

Дачес

КАКОЙ ДЕНЬ, КАКОЙ ДЕНЬ, какой день!

Пусть машина Эммета была не самой ходкой, но солнце было высоко, небо голубое, и у всех встречных на лице улыбка.

После Льюиса на первых полутораста милях встречалось больше элеваторов, чем людей. И в большинстве городов по пути, словно по декрету, всего было по одному: один кинотеатр, один ресторан, одно кладбище и один сберегательный банк – и, судя по всему, одно представление о правильном и неправильном.

Но для большинства людей неважно, где они живут. Когда они утром встают, они не рассчитывают изменить мир. Они хотят чашку кофе и тост, восемь часов отработать и завершить день бутылкой пива перед телевизором. Так, более или менее, они ведут себя и в Атланте, Джорджия, и в Номе, Аляска. И если большинству людей все равно, где они живут, им тем более все равно, куда они едут.

Этим и прелестно шоссе Линкольна.

Когда видишь шоссе на карте, кажется, что этот Фишер, про которого рассказывал Билли, – что он взял линейку и провел линию через всю страну, через горы, через реки – наплевать. При этом он, наверное, думал, что прокладывает необходимый путь для перемещения товаров и идей от моря и до синего моря во исполнение «предначертанного судьбой». Но у всех встречных вид был такой, как будто они довольны бесцельностью своего перемещения. «Пусть дорога тебя встретит», – говорят ирландцы, и оно встречало неустрашимых путников – шоссе Линкольна. Встречало каждого из них, ехали они на восток или на запад, или колесили по кругу.

– Какой молодец Эммет, что одолжил нам машину, – сказал Вулли.

– Он молодец, одолжил.

Вулли улыбнулся и наморщил лоб, как Билли.

– Как думаешь, им сложно было добраться домой?

– Нет, – сказал я. – Уверен, что Салли примчалась на своем пикапе, и все трое уже в кухне, едят печенье и желе.

– Ты хотел сказать: печенье и варенье.

– Именно.

Меня немного огорчало, что Эммету пришлось ехать в Льюис и обратно. Если бы я знал, что он оставляет ключи на козырьке, то избавил бы его от этой поездки.

Самое интересное – что когда мы отъезжали от дома Эммета, у меня не было в планах угонять его машину. Я собирался уехать на автобусе. А чем плохо? В автобусе можешь сесть сзади и отдыхать. Можешь поспать или поболтать через проход с торговцем обувными кожами. Но перед самым поворотом на Омаху Билли зажужжал про шоссе Линкольна, и не успели оглянуться, как очутились на окраине Льюиса. Потом, когда я вышел из «Святого Ника», «студебекер» стоит у бордюра, ключ в замке зажигания, на водительском месте – никого. Как будто Эммет и Билли прямо так запланировали. Или Господь. В общем, судьба заявляла о себе громко и ясно – хотя Эммету придется ехать восвояси.

– Приятно знать, – сказал я Вулли, – если сохраним темп, будем в Нью-Йорке утром в среду. Навестим моего папашу, рванем на дачу и вернемся с долей Эммета, пока он по нам не соскучился. А учитывая размер дома, какой вы с Билли сочинили, думаю, Эммет будет рад иметь чуть больше капусты, когда приедет в Сан-Франциско.

Вулли улыбнулся при упоминании проекта Билли.

– Что касается нашего темпа, – сказал я, – как думаешь, когда мы будем в Чикаго?

Улыбка сошла с лица Вулли.

В отсутствие Билли обязанности штурмана я возложил на него. Свою карту Билли нам не давал, нам пришлось купить другую (конечно, на заправке «Филипс 66»). И точно как Билли, Вулли аккуратно прочертил черной линией наш маршрут по шоссе Линкольна до самого Нью-Йорка. Но когда мы выехали, он повел себя так, будто ему не терпелось убрать карту в бардачок.

– Хочешь, я посчитаю расстояние? – спросил он, словно ждал плохого.

– Вот что я тебе скажу: забудь ты про Чикаго да поищи по радио чего-нибудь послушать.

И сразу улыбка его вернулась.

Видимо, приемник был настроен на любимую станцию Эммета, но сигнал ее затух еще где-то в Небраске. Поэтому, когда Вулли включил приемник, послышался только атмосферный шум.

Несколько секунд Вулли вслушивался, словно хотел понять, какого происхождения этот шум. Но как только он стал поворачивать ручку настройки, мне открылся еще один его скрытый талант – как талант кулинара или проектировщика. Вулли не крутил ручку в поисках сильной станции. Он действовал как взломщик сейфов. Прищурясь, высунув кончик языка, он медленно вел оранжевую стрелку по шкале, ловя первое слабое появление сигнала. Потом еще медленнее подстраивался, пока сигнал набирал чистоту и звучность, и наконец останавливался на пике приема.

Первой ему попалась станция с музыкой кантри. Играли песню про ковбоя, потерявшего не то свою любимую, не то лошадь. Я не успел понять, кого – Вулли двинулся дальше. Потом была сводка об урожае, потом пламенная проповедь баптистского священника, потом отрывок Бетховена, сильно приглаженный. Когда он не остановился даже на «Ш-бум, ш-бум», я уже засомневался, что в эфире есть что-нибудь для него подходящее. Но когда он дошел до 1540 килогерц, там только что началась реклама хлопьев для завтрака. Вулли отпустил ручку и смотрел на приемник с таким вниманием, какое уделяешь разве что врачу или гадалке.

Как же он любил рекламу. За следующую сотню миль мы прослушали их, наверное, полсотни. Чего угодно – «кадиллака» купе де Вилль может, или новых бюстгальтеров «Плейтекс». Все равно, чего. Вулли покупать не собирался. Его очаровывала драма.

В начале рекламы Вулли сосредоточенно слушал актера или актрису, излагающих свою дилемму. Типа: недостаточно освежающий вкус их ментоловых сигарет или зелень от травы на штанишках ребенка. По лицу Вулли было видно, что он не только разделяет их огорчение, но и подозревает, что все поиски счастья обречены на неудачу. Но как только эти омраченные души решали попробовать новый сорт того или сего, лицо у Вулли светлело, а когда выяснялось, что названный продукт не только избавляет от досадных комков в пюре, но и от таковых же в жизни, Вулли улыбался радостно и умиротворенно.

В нескольких милях к западу от Эймса, в Айове, Вулли напал на рекламу, где мать семейства вдруг выясняет, что трое ее детей привели на ужин по гостю каждый. Услышав о такой неприятности, Вулли охает. Но тут по мановению волшебной палочки появляется сам шеф Боярди в своем пышном белом колпаке и с еще более пышным выговором. Еще один взмах палочки, и на столе шесть консервных банок спагетти с мясным соусом спасают положение: мальчики набрасываются на еду.

– До чего вкусно, наверное, – вздохнул Вулли.

– Вкусно? – с отвращением повторил я. – Это же консервы.

– Я понимаю. Но ведь удивительно.

– Удивительно или нет – но что это за ужин по-итальянски?

Вулли повернулся ко мне с искренним недоумением.

– А какой должен быть ужин по-итальянски?

Ох, с чего же начать.

– Ты когда-нибудь слышал о «Лионелло»? – спросил я. – В Восточном Гарлеме?

– По-моему, нет.

– Тогда подсаживайся к столу.

Вулли весь обратился в слух.

– «Лионелло», – начал я, – это итальянский ресторанчик – десять кабинетиков, десять столов и бар. Диваны обиты красной кожей, на столах красно-белые скатерти, из музыкального автомата – Синатра, все, как ты и ожидал. Единственная загвоздка в том, что, если ты пришел с улицы в четверг вечером и попросил стол, тебя не посадят ужинать – даже если там пусто.

Вулли оживился – он обожал головоломки.

– Почему тебя не посадят ужинать?

– А почему тебя не посадят, Вулли, – потому что все столы заняты.

– Но ты же сказал, там пусто.

– Так и есть.

– Тогда как же они заняты?

– Ах, мой друг, в том-то и штука. Понимаешь, у Лионелло устроено так, что все столы зарезервированы навсегда. Если ты постоянный клиент у Лионелло, то можешь получить столик на четверых около музыкального автомата в любую субботу в восемь. И ты платишь за этот столик каждую субботу вечером, все равно, пришел ты или нет. И больше никто за него сесть не может.

Я посмотрел на Вулли.

– Ты понимаешь меня?

– Я понимаю тебя, – сказал он.

И я видел, что понимает.

– Скажем, сам ты не клиент «Лионелло», но, к счастью, у тебя есть друг, клиент, и он разрешил тебе воспользоваться его столом, когда уезжает из города. И вот суббота в разгаре, ты надеваешь лучшие шмотки и отправляешься в Гарлем с тремя друзьями.

– Ну, как с тобой, Билли и Эмметом.

– Точно. Со мной, Билли и Эмметом. Вот мы сели, заказали напитки, а меню можешь не просить.

– Почему?

– Потому что у Лионелло их нет.

Тут я Вулли сильно озадачил. Тут он рот открыл еще шире, чем при рекламе шефа Боярди.

– Дачес, как ты можешь заказать обед без меню?

– У Лионелло, – стал объяснять я, – когда ты сел за стол и заказал напитки, официант подтаскивает стул к твоему столу, поворачивает его спинкой к вам, садится, кладет на спинку руки и перечисляет, что они сегодня подают. «Добро пожаловать к Лионелло, – говорит он. – Сегодня у нас закуски: фаршированные артишоки, моллюски маринара, моллюски ореганата и жареные кальмары. Горячие блюда: лингвини с моллюсками, спагетти карбонара и пенне болоньезе. И главное блюдо: курица по-охотничьи, телячьи котлеты, телятина по-милански и оссобуко – на мозговой косточке.

Я взглянул на моего штурмана.

– Вижу по твоему лицу, что ты несколько ошеломлен таким разнообразием. Но не волнуйся, Вулли. Потому что единственное блюдо, которое ты должен заказать у Лионелло, – как раз его официант не назвал: феттучини мио аморе, фирменное блюдо заведения. Свежесваренная паста в соусе из томатов, бекона, карамелизованного лука со щепоткой красного перца.

– Но почему официант его не назвал? Если это – фирменное блюдо ресторана?

– Именно потому не назвал, что это их фирменное блюдо. Феттучине мио аморе. Или ты сам знаешь о нем, чтобы заказать, или ты его не заслуживаешь.

По улыбке Вулли я видел, что он наслаждается вечером у Лионелло.

– У твоего отца был свой столик у Лионелло?

Я рассмеялся.

– Нет, Вулли. У моего папаши нигде не было столика. Но шесть роскошных месяцев он был метрдотелем, и мне позволяли сколько угодно торчать на кухне, только не мешать.

Я хотел рассказать Вулли о Лу, шефе, но тут нас обогнал грузовик, и шофер погрозил мне кулаком.

В другой раз я показал бы ему шиш и уже собрался, но тут заметил, что, увлекшись своим рассказом, сбавил скорость до тридцати. Неудивительно, что шофер разозлился.

Но когда нажал на газ, оранжевая стрелка на спидометре сползла с двадцати пяти на двадцать. Я дожал педаль до пола – скорость упала до пятнадцати, тогда я свернул на обочину, и машина встала.

Я выключил и включил зажигание, досчитал до трех и нажал стартер – никакого эффекта.

– Чертов «студебекер», – пробормотал я. – Наверное, сел аккумулятор. Но тут же сообразил: радио работает, значит, дело в другом. Может быть, свечи?..

– У нас кончился бензин? – спросил Вулли.

Я посмотрел на Вулли, потом на указатель уровня топлива. Стрелка, тоже оранжевая, стояла на нуле.

– Кажется, так, Вулли. Кажется, так.

Нам повезло в том, что мы еще не выехали за пределы города – Эймса, и впереди я видел красного крылатого коня – заправку «Мобил». Я сунул руку в карман и выгреб мелочь, найденную в бюро мистера Уотсона. После гамбургера и мороженого, купленных в Моргене, от нее осталось семь центов.

– Вулли, у тебя случайно не найдется денег?

– Денег? – повторил он.

«Почему это, – подумал я, – люди из денежной семьи всегда произносят это слово так, как будто оно на иностранном языке?»

Я вышел из машины и посмотрел на дорогу, в одну сторону и в другую. На другой стороне улицы в кафе уже собирались люди к обеду. Дальше была прачечная-автомат, перед ней на стоянке две машины. Но за ней – винный магазин, кажется, еще не открывшийся.

В Нью-Йорке уважающий себя хозяин винного магазина не оставит там деньги на ночь. Но мы были не в Нью-Йорке. Мы были в глубинке, здесь большинство людей, читая «На Бога уповаем» на долларовой купюре, понимают эти слова буквально. А в случае, если денег нет в кассе, я подумал, что стащу ящик виски и предложу заправщику несколько бутылок, чтобы залил мне бак.

Одна проблема: как туда влезть?

– Дай мне ключи, а?

Вулли наклонился, вынул ключ из зажигания и подал мне в окно.

– Спасибо, – сказал я и пошел к багажнику.

– Дачес?

– Что, Вулли?

– Как думаешь, можно мне…? Думаешь, можно сейчас…?

Вообще я в чужие привычки не вмешиваюсь. Хочешь встать с ранья, идти на службу в церковь – встань и иди; хочешь спать до полудня во вчерашней одежде – спи до полудня во вчерашней одежде. Но учитывая, что у Вулли осталось уже мало пузырьков с лекарством, а мне нужен штурман, я еще раньше попросил его воздержаться от утренней дозы.

Я еще раз посмотрел на винный. Я не представлял себе, сколько времени мне потребуется, чтобы влезть и выйти. Так что, может, и неплохо, если Вулли побудет наедине со своими мыслями.

– Ладно, – сказал я. – Но ограничься парой капель.

Он уже потянулся к бардачку, когда я шел к багажнику. Открыл багажник и невольно улыбнулся. Когда Билли сказал, что они с Эмметом отправляются в Калифорнию с тем, что влезло в их рюкзаки, я подумал, что он выразился фигурально. Но ничего фигурального тут не было. Был рюкзак, действительно. Я отодвинул его и поднял войлок с запасного колеса. Рядом с шиной лежал домкрат и рычаг. Рычаг был тонковат, но если им можно поднять «студебекер», подумал я, то и деревянную дверь осилит.

Я взял рычаг в левую руку, а правой стал укладывать на место войлок. И тут-то я увидел: из-под черной шины выглядывал уголок бумаги, белый, как ангельское крыло.

Эммет

Чтобы найти дорогу к воротам товарного двора, Эммету понадобилось полчаса. Пассажирский путь и грузовой шли рядом. И хотя пассажирская и товарная станции отстояли одна от другой недалеко, чтобы дойти от одних ворот до других, надо было сделать крюк в милю. Сначала шел ухоженный проспект с магазинами, а потом через пути – зона литейных, складов металлолома и гаражей.

Шагая вдоль проволочного забора, ограждавшего товарную станцию, Эммет начал ощущать тяжесть стоявшей перед ним задачи. Если вокзал был достаточно велик, чтобы пропустить несколько тысяч пассажиров, прибывающих за день в этот среднего размера город, то товарная станция казалась огромной. Раскинувшаяся на пять акров, она включала в себя приемный парк, сортировочные участки, конторы, ремонтные мастерские, а главное, сотни и сотни товарных вагонов. Угловатые, цвета ржавчины, они стояли впритык, ряд за рядом, чуть ли не до горизонта. Предстояло ли им отправиться на восток или на запад, на север или на юг, гружеными или порожними, они были такими, как подсказывал здравый смысл: безымянными и взаимозаменяемыми.

К станции вела широкая улица, уставленная складами. На подходе, перед воротами, Эммет увидел только одного человека – немолодого мужчину в инвалидном кресле. Даже издали было видно, что обе ноги у него отрезаны выше колена – ясно, жертва войны. Если ветеран рассчитывал на людскую отзывчивость, подумал Эммет, то лучше было бы расположиться перед вокзалом.

Чтобы оценить обстановку, Эммет расположился напротив ворот в подъезде дома с окнами с закрытыми ставнями. За забором невдалеке стоял двухэтажный кирпичный дом, довольно опрятный. Там должна быть диспетчерская – с расписаниями и поездными ведомостями. Эммет наивно предполагал, что сможет незаметно проникнуть туда и посмотреть расписание на стене. Но сразу за воротами стояло маленькое здание – очень похоже, что караулка.

И в самом деле, пока Эммет размышлял, к воротам подъехал грузовик, из домика вышел охранник с блокнотом, чтобы пропустить машину. Не проберешься, подумал Эммет. Значит, надо ждать, когда информация сама придет к нему.

Эммет взглянул на армейские часы, которые ему одолжил Билли. Четверть двенадцатого. Подумав, что может появиться шанс в обеденное время, Эммет прислонился к стене в подъезде и ждал, мыслями вернувшись к брату.

Когда Эммет и Билли вошли в вокзал, Билли весь обратился в зрение. Он разглядывал высокие потолки, окошки касс, кафетерий, чистильщика обуви, газетный киоск.

– Я никогда не был на вокзале, – сказал он.

– Ты не таким его себе представлял?

– Нет, именно таким.

– Пошли, – с улыбкой сказал Эммет. – Сядем.

Эммет провел брата через зал ожидания к тихому углу, где была свободная скамья.

Билли снял мешок, сел и подвинулся, чтобы освободить место для Эммета, но Эммет не сел.

– Билли, мне надо узнать насчет поездов в Нью-Йорк. Но потребуется время. Обещай, пока не вернусь, оставаться на месте.

– Хорошо, Эммет.

– И имей в виду, это не Морген. Тут много народу приходит и уходит, все чужие. Так что лучше сиди сам по себе.

– Я понимаю.

– Хорошо.

– Но если хочешь узнать про поезда в Нью-Йорк, почему не спросишь в справочной? Она вон тут, под часами.

Билли показал, Эммет обернулся, посмотрел, потом подсел к Билли.

– Мы с тобой поедем не на пассажирском поезде.

– Почему, Эммет?

– Потому что наши деньги в «студебекере».

Билли подумал, потом взялся за свой мешок.

– Мы можем заплатить моими серебряными долларами.

Эммет с улыбкой остановил руку брата.

– Нет, не можем. Ты собирал их годами. И тебе осталось совсем немного, да?

– Тогда что мы будем делать?

– Прокатимся на товарном поезде.

Для большинства людей, полагал Эммет, правила – необходимое зло. Они – неудобства, которые терпим ради привилегии жить в упорядоченном мире. Вот почему большинство людей, имея на то возможность, склонны раздвигать рамки правил. Превысить скорость на пустом шоссе или позаимствовать яблоко из беспризорного сада. Но Билли в отношении правил был не просто педантом. Он был фанатиком. Без всяких просьб он застилал постель и чистил зубы. В школу приходил непременно за пятнадцать минут до первого звонка и всегда поднимал руку перед тем, как заговорить. Так что Эммету пришлось крепко подумать, как преподнести это брату, и в итоге он остановился на фразе «прокатимся на товарном», в надежде, что это смягчит неизбежные сомнения брата. По лицу Билли Эммет понял, что слова подобраны удачно.

– Как безбилетники, – сказал Билли с легким удивлением.

– Точно. Как безбилетники.

Эммет потрепал брата по колену, поднялся со скамьи и пошел.

– Как Дачес и Вулли в машине директора.

Эммет остановился и обернулся.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Дачес мне сказал. Вчера, после завтрака. Мы говорили о «Графе Монте-Кристо» – как Эдмон Дантес, неправильно посаженный в тюрьму, сбежал из замка Иф: зашил себя в мешок, предназначенный для покойного аббата Фариа, чтобы стражники, ничего не подозревая, вынесли его за ворота тюрьмы. Дачес объяснил, как они с Вулли сделали почти то же самое. Их тоже посадили неправильно, они спрятались в багажнике директора, и он, ничего не подозревая, вывез их за ворота. Только Дачеса и Вулли не бросили в море.

Билли рассказывал это с таким же волнением, с каким рассказывал Салли о происшествии в сиротском доме – о разбитом стекле и ложках на полу.

Эммет снова сел.

– Билли, тебе, по-моему, нравится Дачес.

Билли смотрел на него с недоумением.

– А тебе Дачес не нравится?

– Нравится. Но это не значит, что нравятся все его поступки.

– Как он раздал варенье Салли – такие?

Эммет рассмеялся.

– Это как раз нормально. Я о другом…

Билли продолжал смотреть на него, а Эммет подыскивал подходящий пример.

– Помнишь, Дачес рассказывал, как они убегали смотреть кино?

– Это когда они вылезали через окно ванной и бежали по картофельному полю?

– Да. Только Дачес рассказал не всю историю. Он был не просто участником этих побегов в город, он был заводилой. Это он все придумал, и он подбивал других сбегать, когда хотел посмотреть кино. И по большей части бывало так, как он рассказал. Если они сбегали в субботу вечером, часов в девять, то возвращались к часу ночи, и никто об этом не знал. Но однажды Дачесу очень захотелось посмотреть какой-то новый вестерн с Джоном Уэйном. А всю неделю шел дождь, и непохоже было, что перестанет, так что сговорить он смог только одного – моего соседа по койке Таунхауса. Не успели они пройти половину поля, как хлынул дождь. Промокли, ботинки вязли в грязи, но они не остановились. Когда дошли наконец до реки, – а она взбухла из-за дождей, – Дачес передумал и сел. Сказал, что холодно, сыро, он устал и дальше не пойдет. А Таунхаус подумал, в такую даль зашли, он не повернет назад. И поплыл через реку, а Дачес остался.

Билли кивал, слушая рассказ, и сосредоточенно морщил лоб.

– Все бы обошлось, – продолжал Эммет, – но когда Таунхаус уплыл, Дачес решил, что он устал, совсем промок, замерз и пешком обратно не пойдет. Он вышел на ближайшую дорогу, проголосовал, его подобрал пикап, и он попросил подкинуть его до кафе чуть дальше по дороге. Единственная затыка – водителем пикапа оказался свободный от дежурства полицейский. И повез он Дачеса не в кафе, а повез к директору колонии. И Таунхауса, когда он вернулся в час, уже ждали охранники.

– Таунхауса наказали?

– Да, Билли. И строго притом.

Чего не рассказал брату Эммет – у директора Акерли было два простых правила, когда речь шла о «самовольном нарушении». Первое правило: ты можешь заплатить за него либо неделями, либо поркой. Затеял драку в столовой – либо три недели добавлено к сроку, либо три удара хлыстом по спине. Второе же правило – поскольку ребята-негры вдвое хуже приспособлены к учению, чем белые, им уроки должны быть вдвое длиннее. Так что, если Дачесу добавили к сроку четыре недели, то Таунхаус получил восемь ударов хлыстом – прямо там, перед столовой и перед общим строем.

– Дело в том, Билли, что Дачес полон энергии, энтузиазма – и добрых намерений тоже. Но иногда его энергия и энтузиазм становятся поперек добрых намерений, а расплачиваться за это часто приходится кому-то другому.

Эммет надеялся, что это воспоминание немного отрезвит Билли, и, судя по его лицу, угадал.

– Это печальная история, – сказал Билли.

– Печальная, – подтвердил Эммет.

– Мне жалко Дачеса.

Эммет посмотрел на брата с удивлением.

– Почему Дачеса, Билли? Это же он втянул Таунхауса в историю.

– Это только потому, что вода в реке поднялась, и он не стал переправляться.

– Это верно. Но почему именно его тебе жалко?

– Потому что он, наверное, не умеет плавать. И стыдился в этом признаться.

* * *

Как и предвидел Эммет, вскоре после полудня работники железной дороги потянулись из ворот – обедать. Понаблюдав за ними, Эммет понял, что очень ошибся насчет того, где выбрал позицию ветеран. Почти у каждого выходящего что-то находилось для него – будь то пять центов или десять, или доброе слово.

Эммет понимал, что нужными ему сведениями, скорее всего, располагают те, кто выходил из административного здания. Они отвечают за расписание и погрузку-выгрузку. Знают, какие вагоны когда прицепить и к какому составу, и куда он отправится. Но Эммет к ним не подходил. Он ждал других: кондукторов, грузчиков, машинистов – людей, которые работают руками, с почасовой оплатой. Эммет инстинктивно чувствовал, что они скорее признают в нем своего – и пусть не преисполнятся сочувствия, но, по крайней мере, спокойно отнесутся к тому, что железная дорога с кого-то не получит за проезд. Но если инстинкт говорил ему, что обращаться надо к этим людям, разум подсказывал, что надо дождаться отставшего, одиночку: хотя рабочий человек, может, и согласится нарушить правила ради чужого, но скорее – когда он один, без товарищей.

Эммету пришлось почти полчаса ждать первого одиночку – рабочего в джинсах и черной футболке, по виду не старше лет двадцати пяти. Когда молодой человек остановился, чтобы закурить, Эммет перешел улицу.

– Извини, – сказал он.

Молодой человек помахал спичкой, чтобы погасить, оглядел Эммета и не ответил. Эммет выдал историю о том, что у него есть дядя в Канзас-Сити, машинист, его товарный поезд этим вечером должен остановиться здесь, в Льюисе, по пути в Нью-Йорк, но Эммет не запомнил номер поезда и время, когда он прибывает.

Когда Эммет увидел молодого человека, он подумал, что они почти сверстники, и это ему на руку. Но едва заговорив, понял, что ошибался. Тот всем видом показывал, что не хочет слушать.

– Да ну, – сказал он с кривой улыбкой. – Дядя из Канзас-Сити. Надо же.

Он затянулся и бросил недокуренную сигарету на мостовую.

– Будь хорошим мальчиком, пойди домой. Мама беспокоится, куда ты подевался.

Молодой человек неторопливо пошел прочь. Эммет встретился глазами с калекой, наблюдавшим за их разговором. Потом посмотрел на караулку: наблюдал ли за ними и охранник – но тот, откинувшись на спинку стула, читал газету.

Из ворот вышел мужчина постарше, в спортивном костюме, и остановился, чтобы переброситься приветливыми словами с безногим. Шапку он так сильно сдвинул на затылок, что непонятно было, зачем он вообще ее носит. Когда он пошел дальше, Эммет его нагнал.

Если не получилось со сверстником, подумал Эммет, то тут можно использовать разницу в возрасте.

– Прошу извинить меня, сэр, – почтительно сказал он.

Рабочий повернулся к нему с дружелюбной улыбкой.

– Да, сынок? Чем могу помочь?

Эммет повторил историю про дядю, человек выслушал ее с интересом, даже чуть подавшись к Эммету, как будто хотел не упустить ни слова. Но, когда Эммет закончил, он покачал головой.

– Рад бы помочь тебе, друг, но я их только сцепляю. Не спрашиваю, куда они поедут.

Он пошел дальше, и Эммет примирился с мыслью, что нужен какой-то другой план действий.

– Эй, слушай, – окликнул его кто-то.

Эммет обернулся – это звал нищий.

– Извини, – сказал Эммет, вывернув карманы штанов. – У меня ничего нет.

– Ты не понял, друг. Это у меня для тебя есть.

Эммет стоял в нерешительности, и нищий подъехал к нему.

– Ты хочешь заскочить на товарный до Нью-Йорка. Верно?

Эммет изобразил легкое удивление.

– Я лишился ног, но не ушей. Ты слушай – если хочешь заскочить на товарный, ты не тех спрашиваешь. Джексон не затопчет тебе ботинок, если он загорится. И, как сказал Арни, он только сцепляет их. Это дело важное, да, но касается только того, как едет поезд, а не куда едет. Так что Джексона и Арни бесполезно спрашивать. Бесполезно. Если хочешь узнать, как вскочить на поезд в Нью-Йорк, спрашивать надо меня.

На лице Эммета, должно быть, выразилась недоверчивость, потому что нищий улыбнулся и показал большим пальцем себе на грудь.

– Я двадцать пять лет проработал на железной дороге. Пятнадцать лет тормозным кондуктором и десять – на сортировочной, здесь, в Льюисе. Как, по-твоему, я лишился ног?

Он с улыбкой показал на культи. Потом окинул взглядом Эммета, приветливее, чем молодой рабочий.

– Сколько тебе – восемнадцать?

– Да, – сказал Эммет.

– Веришь или нет, я кататься начал, когда был моложе. Тогда до шестнадцати лет не брали на работу. Ну, может, в пятнадцать, если вышел ростом.

Калека покачал головой с грустной улыбкой и откинулся на спинку, как старик в любимом кресле у себя в гостиной.

– Начинал я на Южно-Тихоокеанской, проработал семь лет на юго-западном участке. Потом восемь лет на Пенсильванской железной дороге – самой большой в стране. В те времена я больше времени ездил, чем сидел на месте. До того доходило, что утром, когда слезешь с кровати, весь дом как будто едет под ногами. Иду в уборную – за мебель хватаюсь.

Он засмеялся и покачал головой.

– На Пенсильванской. На Берлингтонской. На Объединенной Тихоокеанской. На Большой Северной. Все железные дороги изъездил.

Он умолк.

– Вы говорили насчет поезда в Нью-Йорк, – мягко напомнил Эммет.

– Точно. «Большое яблоко». А ты уверен насчет Нью-Йорка? С этой товарной станции ты можешь отправиться куда в голову взбредет и даже в такие места, о каких и не думал. Флорида. Техас. Калифорния. В Санта-Фе, например. Бывал там? Какой город! В это время года днем там тепло, а ночью холод, и сеньориты такие приветливые, каких мало где встретишь.

Он рассмеялся, а Эммет забеспокоился, что разговор ушел в сторону.

– Когда-нибудь с удовольствием съезжу в Санта-Фе, – сказал Эммет. – Но сейчас мне надо в Нью-Йорк.

Нищий перестал смеяться и сделался серьезен.

– Да, такая вот штука – жизнь. Мечтаешь поехать в одно место, а должен ехать в другое.

Он посмотрел налево и направо и подъехал поближе.

– Я слышал, ты спросил Джексона насчет вечернего поезда в Нью-Йорк. Значит, будет «Эмпайр спешиал», он отбывает в час пятьдесят пять. Это красавец. Идет девяносто миль в час, всего шесть остановок, в пути меньше двадцати часов. Но если хочешь попасть в Нью-Йорк, тебе не надо на «Эмпайр спешиал». Потому что в Чикаго к нему цепляют вагон с облигациями на предъявителя для Уолл-стрита. И в нем не меньше четырех вооруженных охранников, и когда они решат тебя ссадить, они не будут ждать до станции.

Он посмотрел в небо.

– Теперь «Уэст коуст перишеблс». Он проходит Льюис в шесть утра. Поезд неплохой. Но в это время года он полон под завязку, а тебе надо вскочить в него при свете дня. Так что «Перишеблс» тебе тоже не годится. А нужен тебе «Сансет-ист», он проходит здесь вскоре после полуночи. И я тебе точно объясню, как на него впрыгнуть, но сперва ответь мне на один вопрос.

– Спрашивай, – сказал Эммет.

Нищий улыбнулся.

– Какая разница между тонной муки и тонной крекеров?

* * *

Вернувшись на вокзал, Эммет с облегчением увидел Билли на прежнем месте – на скамье, мешок рядом, большая красная книга на коленях.

Когда Эммет подсел к нему, Билли, слегка волнуясь, спросил:

– Ты придумал, на каком поезде мы поедем?

– Да, Билли. Но он отходит вскоре после двенадцати ночи.

Билли одобрительно кивнул, как будто вскоре после двенадцати – это то, что нужно.

Эммет снял с руки часы брата.

– Держи.

– Нет, – сказал Билли. – Теперь ты носи. Тебе надо следить за временем.

Надевая часы, Эммет увидел, что уже почти два.

– Есть хочу, – сказал он. – Пойду посмотрю, нельзя ли чего прихватить.

– Не надо ничего прихватывать, Эммет. У меня есть еда.

Билли полез в мешок и вынул свою фляжку, две бумажные салфетки и два сэндвича в пергаменте с четкими краями и углами. Эммет улыбнулся, подумав, что Салли заворачивает сэндвичи так же аккуратно, как застилает кровати.

– Один с ростбифом и один с ветчиной, – сказал Билли. – Я не мог вспомнить, что ты больше любишь – ростбиф больше ветчины или ветчину больше ростбифа, и мы решили взять и такой, и такой. Оба с сыром, но майонез только с ростбифом.

– Я беру с ростбифом, – сказал Эммет.

Братья развернули сэндвичи и откусили по солидному куску.

– Да здравствует Салли.

Разделяя чувства Эммета, Билли посмотрел на него, но с некоторым недоумением: к чему это сказано? Вместо объяснения Эммет поднял сэндвич над головой.

– А, – сказал Билли. – Они не от нее.

– Не от нее?

– Они от миссис Симпсон.

Эммет замер на секунду с поднятым сэндвичем, а Билли откусил от своего.

– А кто это миссис Симпсон?

– Добрая леди, сидела рядом со мной.

– Сидела рядом здесь? – Эммет показал на свое место на скамье.

– Нет, – сказал Билли и показал на место справа от себя. – Сидела рядом здесь.

– Это она сделала сэндвичи?

– Она купила их в кафетерии и принесла сюда, потому что я сказал ей, что мне нельзя уходить.

Эммет опустил руку с сэндвичем.

– Билли, нельзя брать еду у незнакомых.

– Но я не брал, когда мы были не знакомы. Я взял, когда мы подружились.

Эммет на секунду закрыл глаза.

– Билли, – начал он как можно мягче, – ты не можешь подружиться с кем-то только потому, что поговорил с ним на вокзале. Даже если вы час просидели рядом на скамейке, ты едва ли что узнаешь об этом человеке.

– Я много знаю о миссис Симпсон, – поправил его Билли. – Я знаю, что она выросла около Оттамвы в Айове на такой же ферме, как наша, только на ней выращивали одну кукурузу и она не была заложена. А у нее две дочери, одна живет в Сент-Луисе, а одна в Чикаго. И которая живет в Чикаго, ее зовут Мэри, она должна родить. Своего первенца. Поэтому миссис Симпсон и оказалась на вокзале, чтобы ехать на поезде «Эмпайр спешиал» в Чикаго и помогать Мери с ребенком. Мистер Симпсон поехать не мог, потому что он президент клуба «Лайонс» и в четверг вечером должен председательствовать на обеде.

Эммет поднял руки вверх.

– Ясно, Билли. Вижу, ты много узнал о миссис Симпсон. Так что вас уже нельзя считать незнакомыми. Но это еще не значит, что вы друзья. За час или два друзьями нельзя стать. Для этого нужно намного больше времени. Понял?

– Понял.

Эммет откусил от сэндвича.

– А сколько нужно? – спросил Билли.

Эммет проглотил.

– Сколько чего?

– Сколько времени нужно говорить с человеком, чтобы он стал твоим другом?

Эммет хотел было объяснить тонкости в развитии отношений между людьми, но сказал просто:

– Десять дней.

Билли подумал и покачал головой.

– Десять дней ждать, чтобы кто-то стал твоим другом, – это очень долго.

– Шесть дней? – предположил Эммет.

Билли откусил от сэндвича и жевал, размышляя. Потом кивнул решительно.

– Три дня, – сказал он.

– Ладно, – сказал Эммет. – Согласимся: чтобы стать друзьями, нужно, по крайней мере, три дня. Но до тех пор считаем его чужим.

– Или знакомым, – сказал Билли.

– Или знакомым.

Братья продолжали жевать.

Эммет показал головой на большую красную книгу, лежащую на том месте, где сидела перед этим миссис Симпсон.

– Что за книгу ты читаешь?

– «Компендиум героев, авантюристов и других неустрашимых путешественников» профессора Абакуса Абернэти.

– Звучит увлекательно. Можно взглянуть?

С некоторым сомнением Билли перевел взгляд с книги на брата и обратно на книгу. Эммет положил сэндвич на скамью и тщательно вытер руки салфеткой. Тогда брат отдал ему книгу.

Хорошо зная брата, Эммет не раскрыл книгу наугад. Он начал с начала – с самого начала, с форзаца. И правильно сделал. Переплет был сплошь красный, с золотым титулом, а на форзацах – подробная карта мира с пунктирными линиями. Каждый пунктир был обозначен буквой алфавита и, по-видимому, обозначал путь героя.

Билли положил свой сэндвич, вытер руки салфеткой и подсел поближе к Эммету, чтобы рассматривать книгу вместе, – так же, как делал в более юном возрасте, когда Эммет читал ему книжку со сказками. И так же, как в прежнее время, Эммет поглядывал на брата – можно ли читать дальше. По его кивку Эммет открыл титульную страницу и с удивлением увидел надпись.

Неустрашимому Билли Уотсону

с пожеланиями всяческих путешествий и приключений,

Элли Матьессен

Имя было смутно знакомое, но кто такая Элли Матьессен, Эммет не мог вспомнить. Билли, должно быть, почувствовал его недоумение и показал пальцем на подпись.

– Библиотекарь.

«Ну конечно, – подумал Эммет. – В очках, с чувством тогда говорила о Билли».

Эммет открыл оглавление.

Ахилл

Бун

Вашингтон

Галилей

Геракл

Да Винчи

Дантес

Дон Кихот

Зенон

Зорро

Исмаил

Король Артур

Линкольн

Магеллан

Наполеон

Одиссей

Орфей

Поло

Робин Гуд

Синдбад

Тесей

Ты

Фогг

Цезарь

Эдисон

Ясон

– Они в алфавитном порядке, – сказал Билли.

Через минуту Эммет вернулся к форзацу, чтобы сопоставить буквы при пунктирах с именами героев. Да, вот Магеллан отплывает из Испании в Ост-Индию, Наполеон вторгается в Россию, и Дэниел Бун исследует дебри Кентукки.

Бегло взглянув на введение, Эммет стал перелистывать все двадцать шесть глав книги – каждая была в восемь страниц длиной. Кратко о детстве героя, а затем основательно – о его подвигах, достижениях и приключениях. Эммет понял, почему его брат снова и снова возвращается к этой книге: каждая глава сопровождалась картами и иллюстрациями, не менее увлекательными: как, например, чертеж летательного аппарата да Винчи или план лабиринта, где Тесей сразился с Минотавром.

Ближе к концу книги Эммет наткнулся на два чистых листа.

– Кажется, забыли напечатать главу.

– Ты пропустил страницу.

Билли перевернул страницу назад. Этот разворот тоже был чистый, только вверху левой страницы было название главы: Ты.

Билли почтительно прикоснулся к бумаге.

– Здесь профессор Абернэти предлагает тебе рассказать о твоем приключении.

– У тебя, наверное, его еще не было, – с улыбкой сказал Эммет.

– По-моему, оно уже началось, – сказал Билли.

– Наверное, можешь приступить к описанию, пока ждем поезда.

Билли помотал головой. Он вернулся к самой первой главе и прочел первую фразу:

«Уместно начать наше повествование с Быстроногого Ахилла, чьи древние подвиги обессмертил Гомер в своей эпической поэме “Илиада”».

Билли поднял голову и пояснил:

– Причиной Троянской войны был суд Париса. Богиня раздора обиделась, что ее не позвали на пир на Олимпе, и подбросила на стол золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». Афина, Гера и Афродита – каждая хотела получить это яблоко. Тогда Зевс послал их на землю, чтобы их спор решил троянский царевич Парис.

Билли показал на картинку, где три женщины в свободных одеждах собрались вокруг молодого человека, сидящего под деревом.

– Чтобы повлиять на Париса, Афина обещала ему мудрость, Гера обещала власть, Афродита же – прекраснейшую женщину на свете Елену, жену спартанского царя Менелая. Он выбрал Афродиту, и она помогла ему похитить Елену. Разгневанный Менелай объявил войну Трое. Но Гомер начинает свой рассказ не с начала.

Билли передвинул палец на третий абзац с тремя словами на латыни.

– Гомер начинает повесть in medias res, что значит: «с середины вещей», то есть с самого важного. Он начинает с девятого года войны, когда герой Ахилл предается гневу в своем шатре. И с тех пор многие прекрасные истории о приключениях именно так рассказывались.

Билли посмотрел на брата.

– По-моему, наше приключение уже началось, Эммет. Но я еще не могу его описывать, пока не узнаю, где его середина.

Дачес

Мы с Вулли лежали на кроватях в гостинице «Хауард Джонсонс» милях в пятидесяти к западу от Чикаго. Когда проехали мимо первой, сразу после моста через Миссисипи в Иллинойсе, Вулли восхитился оранжевой крышей и голубым шпилем. Когда миновали вторую, он сильно заморгал, как будто испугался, что ему мерещится или что я езжу кругами.

– Ты не волнуйся, – сказал я. – Это просто «Хауард Джонсонс».

– Хауард кто?

– Это ресторан и мотель. Куда ни поедешь, они всюду – и всегда вот такие.

– Все?

– Все.

К шестнадцати годам Вулли успел побывать в Европе не меньше пяти раз. Он был в Лондоне, Париже и Вене, бродил по залам музеев, посетил оперу, поднялся на Эйфелеву башню. А на родине Вулли по большей части мотался между квартирой на Парк-авеню, домом в Адирондакских горах и кампусами трех частных школ в Новой Англии. Тем, что не знал он об Америке, можно было заполнить Большой каньон.

Когда мы проезжали мимо входа в ресторан, Вулли оглянулся назад.

– Двадцать восемь сортов мороженого, – с удивлением прочел он.

Час был поздний, мы устали, проголодались, и, когда Вулли увидел на горизонте голубой шпиль, выбора не оставалось.

Вулли много раз ночевал в отелях, но в таких, как «Хауард Джонсонс», – ни разу. Когда мы вошли в номер, он стал обследовать его, как детектив-инопланетянин. Он открыл стенные шкафы и с изумлением увидел утюг и гладильную доску. Открыл тумбочку у кровати и с удивлением увидел там Библию. Потом зашел в душ и тут же вернулся с двумя кусками мыла.

– Каждый завернут отдельно!

Освоившись, Вулли включил телевизор. Экран зажегся, и появился Одинокий ковбой в шляпе еще белее и больше, чем у шефа Боярди. Он наставлял молодого бандита, объясняя, что такое правда, справедливость и американский образ поведения. Видно было, что молодой теряет терпение, и, когда он готов уже был схватиться за свой шестизарядный, Вулли переключил канал.

Теперь сержант Джо Фрайдей в костюме и шляпе внушал то же самое молодому отщепенцу, который возился со своим мотоциклом. Отщепенец тоже терял терпение. Но когда он уже готов был, казалось, швырнуть сержанту в голову гаечный ключ, Вулли переключил канал.

«Ну, поехали теперь», – подумал я.

И в самом деле, Вулли продолжал переключать каналы, пока не напал на рекламу. Он убрал звук, подбил подушки и расположился поудобнее.

Вулли в своей стихии. В машине его завораживали звуки рекламы без картинок. Теперь ему хотелось картинок без звука. Когда реклама закончилась, Вулли выключил свою лампу, сполз пониже и, заложив руки за голову, стал глядеть в потолок.

После еды он принял несколько капель своего лекарства, и я думал, что сейчас они произведут свое волшебное действие. Поэтому немного удивился, когда он заговорил.

– Слушай, Дачес, – сказал он, глядя в потолок.

– Да, Вулли?

– В субботу вечером, в восемь часов, ты, я и Эммет с Билли сидим за столиком около музыкального автомата – и кто еще там будет?

Я лег и тоже посмотрел в потолок.

– У Лионелло? Давай подумаем. В субботу вечером будет несколько шишек из городского совета. Боксер и сколько-то гангстеров. Может быть, Джо Димаджио с Мэрилин Монро, если они в городе.

– И все будут у Лионелло в один вечер?

– Так уж это заведено, Вулли. Ты открываешь ресторан, куда невозможно попасть, и все хотят туда.

Вулли подумал.

– Где они сидят?

Я показал на потолок.

– Гангстеры за своим столом, соседним с мэром. Боксер с певичкой – ближе к бару, ест устрицы. А Димаджио с супругой – за столом рядом с нами. Но вот что главное, Вулли. За столом ближе к кухне сидит невысокий лысоватый человек в костюме в полоску, один.

– Я вижу его, – сказал Вулли. – Кто он?

– Лионелло Брандолини.

– Что? Хозяин?

– Он самый.

– И сидит один?

– Точно. По крайней мере, в начале вечера. Обычно он усаживается часов в шесть, когда никого еще нет. Немного поест и выпьет бокал кьянти. Проверяет книги, ответит на звонок по телефону – там есть телефоны на длинном шнуре, тебе приносят на стол. Но часам к восьми ресторан начинает оживляться, а он выпьет двойной эспрессо и ходит от стола к столу. «Ну, как мы сегодня? – говорит он и похлопывает посетителя по плечу. – Рад вас снова видеть. Проголодались? Надеюсь, да. У нас сегодня много разного». Сделав несколько комплиментов дамам, подает знак бармену. «Рокко, еще по бокалу моим друзьям». Затем переходит к следующему столу – снова похлопывание по плечу, комплименты дамам и всем по бокалу. Или же на этот раз – блюдо с кальмарами или тирамису. Но тоже за счет заведения. И когда Лионелло всех обойдет – действительно всех, от мэра до Мэрилин Монро, – все почувствуют, что сегодня вечер особенный.

Вулли молчал, проникшись описанием. И тогда я сказал ему нечто, чего никому не говорил.

– Вот что я сделал бы, Вулли, будь у меня пятьдесят тысяч.

Я услышал, как он перекатился на бок, чтобы посмотреть на меня.

– Сел бы за стол у Лионелло?

Я рассмеялся.

– Нет, Вулли. Я открыл бы собственный «Лионелло». Собственный итальянский ресторанчик с красными кожаными диванами и Синатрой в музыкальном автомате. Ресторан без меню, и все столы забронированы. За столом рядом с кухней перекушу и отвечу на звонки. Потом, к восьми, выпью двойной эспрессо и буду ходить от стола к столу, здороваться с гостями и велю бармену всем налить – за счет заведения.

Я почувствовал, что Вулли нравится мой план почти так же, как идея Билли: он лег на спину, улыбался, глядя в потолок, представляя себе всю эту сцену почти так же ярко, как я. Может, даже ярче.

Я подумал, что завтра попрошу его нарисовать план ресторана.

– А где он будет? – чуть погодя спросил он.

– Еще не знаю. Но когда решу, тебе первому сообщу.

И он опять улыбнулся.

Через несколько минут он был уже в царстве снов. Я понял это по тому, что рука его свесилась с кровати и пальцами касалась ковра.

Я встал, положил его руку на кровать и накрыл его одеялом, сложенным у него в ногах. Потом налил стакан воды и поставил на тумбочку. От лекарства у Вулли по утрам всегда была жажда, но он всегда забывал поставить перед сном себе воду.

Я выключил телевизор, разделся, укрылся – и о чем же стал думать? «Где это будет».

С самого начала я всегда воображал, что мой ресторан будет в Нью-Йорке, например, на Макдугал или на Салливан-стрит, поблизости от джазовых клубов и кафе. Но, может быть, мои мысли пошли не в ту сторону. Может быть, открывать ресторан надо в том штате, где еще нет «Лионелло». Например… в Калифорнии.

«Конечно, – думал я. – В Калифорнии».

Когда мы заберем деньги Вулли и вернемся в Небраску, нам даже не надо выходить из машины. Будет все, как сегодня утром: Вулли и Билли сзади, мы с Эмметом спереди, только компас Билли будет указывать на запад.

Одно смущало: я не так уж был уверен насчет Сан-Франциско.

Поймите правильно. Фриско – город атмосферический: туман, плывущий над причалами, алкаши, плывущие по злачному кварталу, громадные бумажные драконы, плывущие в небе над китайским кварталом. Вот почему здесь всегда кого-то убивают в фильмах. И однако, несмотря на атмосферу, с Фриско как-то не срастается такое место, как «Лионелло». Не хватает ему огонька.

А Лос-Анджелес?

У города Лос-Анджелеса огонька столько, что можешь наливать в бутылки и продавать за морем. Здесь живут кинозвезды с тех пор, как завелись кинозвезды. А позже пустили корни боксеры и гангстеры. Даже Синатра сюда перебрался. И если уж Голубоглазый перебрался из Большого яблока в Город ангелов, что нам мешает?

«Лос-Анджелес, – думал я, – там всю зиму – лето, и все официантки – будущие звездочки, и для названий улиц давно не хватило президентов и пород деревьев».

Вот это я понимаю – начать с чистого листа!

Но Эммет был прав насчет вещевого мешка. Начать все с начала – это не просто завести новый адрес в новом городе. Не значит устроиться на новую работу, завести новый номер телефона и даже новую фамилию. Начать все с начала – это значит стереть с доски все, что было написано. То есть расплатиться со всеми долгами и взыскать то, что тебе должны.

Расставшись с фермой и вытерпев побои при публике, Эммет уже свел все счеты. Если поедем на запад вместе, тогда, наверное, пора и мне их свести.

Математика не отняла у меня много времени. Я достаточно провел ночей на койке в Салине, размышляя о непогашенных долгах, так что крупные всплыли немедленно – три общим счетом. По одному я должен расплатиться, а два – взыскать.

Эммет

Эммет и Билли быстро шли в кустарнике под насыпью, шли на запад. Легче было бы идти по полотну, но Эммет счел это рискованным, даже при лунном свете. Он остановился и оглянулся на Билли; тот изо всех сил старался не отставать.

– Хочешь, я понесу твой мешок?

– Все нормально, Эммет.

Эммет зашагал дальше, взглянул на часы Билли и увидел, что без четверти двенадцать. Со станции они вышли в четверть двенадцатого. Дорога оказалась труднее, чем думал Эммет; сейчас должна была появиться сосновая роща – и он вздохнул с облегчением, увидев наконец остроконечный силуэт крон. В рощу они углубились на несколько шагов и стали молча ждать, слушая сов и вдыхая аромат игольника.

Эммет опять посмотрел на часы – без пяти двенадцать.

– Подожди здесь, – сказал он.

Он поднялся на насыпь и увидел вдалеке световую точку – фару локомотива. Он вернулся к брату под деревья, довольный, что не шли по полотну: поезд был, наверное, в миле от них, но пока он дошел до брата, состав товарных вагонов уже тянулся мимо.

То ли от возбуждения, то ли с тревогой Билли взял Эммета за руку.

Когда поезд начал тормозить, мимо них проехали с полсотни вагонов. А когда совсем остановился, до хвоста оставалось десять вагонов, как и объяснял нищий.

Пока что все происходило именно так, как он сказал.

«Какая разница между тонной муки и тонной крекеров?» – спросил Эммета нищий на товарном дворе. И, подмигнув, сам ответил на загадку: «Около ста кубических футов».

Компании, которая возит грузы туда и сюда по одному маршруту, выгодно иметь собственный подвижной состав, – добродушно объяснял он, тогда она не зависит от колебания тарифов. Филиал «Набиско» в Манхэттене каждую неделю получает муку со Среднего Запада и отправляет туда готовый товар. Поэтому им выгодно иметь свой собственный вагонный парк. Единственная сложность – мало есть грузов, таких плотных, как мешок муки, и таких легких, как ящик крекеров. Поэтому, когда вагоны едут на запад, они полны, а когда в Нью-Йорк – будет пять или шесть порожних, и охранять их незачем.

С точки зрения зайца, заметил нищий, то, что порожние прицеплены в хвосте, особенно выгодно: когда локомотив остановится в Льюисе – в начале первого, – тормозной вагон будет еще в миле от станции.

Когда поезд остановился, Эммет взбежал по насыпи и подергал двери ближайших вагонов; третий оказался незапертым. Он поманил Билли, подсадил в вагон, влез сам и со стуком задвинул дверь. Сделалось темно.

Нищий сказал тогда, что можно открыть люк в крыше, для воздуха и света – только обязательно закрыть перед Чикаго; там вряд ли не заметят открытого люка. Но Эммет не догадался открыть люк до того, как задвинет дверь, – или хотя бы запомнить, где он. Он ощупью поискал задвижку, чтобы запомнить, где она, и открыть при надобности, но в это время поезд дернулся, и он, спотыкаясь, попятился к противоположной стене.

В темноте услышал, как передвигается где-то брат.

– Билли, постой на месте, пока ищу люк.

Но вдруг в его сторону лег луч света.

– Хочешь мой фонарь?

Эммет улыбнулся.

– Да, Билли, давай. Или лучше посвети на лестницу в углу.

Эммет взобрался по лесенке и открыл люк, впустив лунный свет и свежий воздух. Вагон целый день пробыл под солнцем и прогрелся градусов до двадцати семи.

Эммет отвел брата в другой конец вагона.

– Давай ляжем здесь, – сказал он. – Не так будем заметны, если кто заглянет в люк.

Билли вынул из вещмешка две рубашки, отдал одну Эммету и объяснил, что если их сложить, будут вместо подушек, как у солдат. Застегнув мешок, Билли лег на сложенную рубашку и тут же крепко заснул.

Эммет, хоть и устал не меньше брата, чувствовал, что не сможет так же быстро заснуть. Он был возбужден после всех сегодняшних событий. Больше всего ему хотелось закурить. Но придется обойтись глотком воды.

Он тихо взял мешок брата, перенес под люк, где было чуть прохладнее, и сел спиной к стенке. Он вынул из мешка фляжку Билли, отвинтил крышку и глотнул. Пить хотелось так, что мог бы выпить всю фляжку, но, возможно, им не удастся добыть воды до Нью-Йорка, поэтому, сделав еще глоток, он убрал фляжку в мешок и застегнул его так же аккуратно, как Билли. Он хотел уже поставить мешок на пол, но тут заметил на нем наружный карман. Оглянувшись на Билли, он расстегнул карман и вынул конверт.

Несколько секунд Эммет сидел с конвертом в руке, словно хотел его взвесить. Еще раз оглянувшись на брата, он размотал красную нить и высыпал открытки матери себе на колени.

В детстве Эммет никогда бы не сказал, что мать несчастлива. Ни другому человеку, ни себе. Но однажды, на каком-то бессловесном уровне, понял, что это так. Не было ни слез, ни жалоб, а понял это он по недоделанным дневным делам. Спустившись на кухню, он видел десяток морковок на доске, пять нарезаны, пять целы. Или, вернувшись из сарая, видел, что половина стирки колышется на веревке, а половина, выжатая, лежит в корзине. Иногда заставал мать на веранде – сидела, опершись локтями на колени. Эммет тихо, неуверенно произносил: «Мама?», а она поднимала голову, как бы с приятным удивлением. Отодвигалась, чтобы освободить для него место, обнимала его за плечи или ерошила ему волосы, а потом продолжала смотреть в пространство – куда-то между верандой и горизонтом.

Маленькие дети еще не знают, как принято вести себя, и думают, что порядки во всем мире такие же, как у них дома. Если ребенок растет в семье, где ругаются за ужином, он думает, что так ругаются за ужином везде; если за ужином все вообще молчат, то он думает, что молчат за ужином во всех семьях. И хотя по большей части дело обстоит именно так, малолетний Эммет чувствовал, что работа, брошенная на половине среди дня, – признак чего-то неладного, – так же, как поймет несколько лет спустя, что если фермер из года в год хватается то за одну культуру, то за другую, это говорит о его растерянности.

Держа открытки под лунным светом, Эммет пересмотрел их одну за другой, с востока на запад: Огаллала, Шайенн, Ролинс, Рок-Спрингс, Солт-Лейк-Сити, Или, Рино, Сакраменто, Сан-Франциско, – проглядывал картинки подробно и прочитывал письма слово за словом, как офицер разведки, читающий зашифрованные сообщения агента. Сегодня ночью он читал открытки внимательнее, чем в кухне за столом, но еще внимательнее – последнюю.

«Это Дворец Почетного легиона в Линкольн-парке в Сан-Франциско, и каждый год четвертого июля здесь устраивают один из самых больших фейерверков в Калифорнии!»

Эммет не помнил, чтобы рассказывал брату о любви матери к фейерверкам, но это был факт неоспоримый. Росла она в Бостоне и летние месяцы проводила в городке на Кейп-Коде. Она мало рассказывала о тамошней жизни, но всегда с волнением описывала, как добровольная пожарная дружина устраивала четвертого июля фейерверки над бухтой. Ребенком, с родителями, она наблюдала за ними со своего причала. А когда немного повзрослела, ей разрешали отойти на веслах туда, где качались на якоре парусники, и смотреть фейерверк, лежа на дне лодки.

Когда Эммету было восемь лет, мать услышала от мистера Картрайта в хозяйственном магазине, что в городе Сьюарде – в часе езды от Моргена – четвертого июля устраивают небольшое празднество с парадом во второй половине дня и вечерним фейерверком. Парад маму Эммета не интересовал. Так что, поужинав пораньше, Эммет с родителями сели в пикап и поехали.

Когда мистер Картрайт сказал «небольшое празднество», мать Эммета подумала, что будет так, как обычно в маленьких городах – флаги, изготовленные школьниками, со складных столов местные женщины продают закуски собственного приготовления. Но когда приехали, она была поражена: по сравнению с Четвертым июля в Сьюарде бледнели все Четвертые июли, какие ей довелось видеть в жизни. Здесь город готовился к празднику целый год, и люди приезжали на него даже из далекого Де-Мойна. Когда приехали Уотсоны, припарковаться можно было только за милю от центра города, а когда вошли в Плам-Крик-парк, где должен был происходить фейерверк, каждый пятачок на газоне был занят семьями на одеялах, поглощавшими праздничный ужин.

В следующем году мать решила не повторять ошибки. За завтраком четвертого июля объявила, что они отправятся в Сьюард сразу после второго завтрака. Но когда приготовила еду для пикника и выдвинула ящик со столовыми приборами, чтобы взять вилки и ножи, вдруг замерла и уставилась в пустоту. Потом повернулась, вышла из кухни и поднялась наверх – Эммет за ней по пятам. Она взяла стул из своей спальни, встала на него и потянула свисавшую с потолка веревку. Открылся люк, и выпала складная лестница на чердак.

Удивленный Эммет ожидал, что мать велит ему ждать внизу, но она была так сосредоточена на своей задаче, что поднялась туда, ничего ему не сказав. Он поднялся следом за ней; она деловито передвигала коробки и не отвлеклась, чтобы отправить его вниз.

Пока она занималась своими поисками, Эммет оглядел странный склад: старый радиоприемник высотой почти с него, сломанное кресло-качалку, черную пишущую машинку, два дорожных сундука с яркими наклейками.

– Ага, вот он, – сказала она.

Она улыбнулась Эммету и подняла что-то похожее на чемоданчик. Только он был не кожаный, а плетеный из прутьев.

В кухне она положила его на стол.

Эммет видел, что она вспотела на жарком чердаке; она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на нем темный след. Потом, отстегнув защелки, снова улыбнулась Эммету и подняла крышку.

Эммет знал, что чемодан отправляют на чердак обычно пустым, и поэтому удивился, увидев, что этот не просто полон, а уложен. В нем аккуратно сложено все, что может понадобиться для пикника. Под одним ремешком стопка из шести красных тарелок, под другим – башенка из шести красных чашек. Длинные узкие лотки с вилками, ложками и ножами и один покороче – для штопора. И даже два специальных углубления для солонки и перечницы. А на крышке изнутри – скатерть в белую и красную клетку, пристегнутая двумя кожаными ремешками.

Эммет в жизни не видел ничего упакованного умнее: все, что нужно, ничего лишнего, и каждая вещь на своем месте. И не увидит до пятнадцати лет, когда придет в мастерскую мистера Шалти и удивится рабочему столу со строго расположенными гнездами, колышками и крючками для разных инструментов.

– Ух ты, – сказал Эммет, и мать засмеялась.

– Это от твоей двоюродной бабушки Эдны. – Она покачала головой. – По-моему, не открывала его со дня нашей свадьбы. Но сегодня мы пустим его в дело!

В тот год они приехали в Сьюард в два часа дня, заняли место посередине лужайки и расстелили клетчатую скатерть. Отец Эммета не очень хотел выезжать так рано, но, когда приехали, недовольства уже не проявлял. Наоборот, к удивлению, достал из сумки бутылку вина. За вином он рассказывал о своей крохоборке-тетке Сэди, о рассеянном дяде Дэйве и других чудаковатых родственниках на востоке, и мать беззаботно смеялась, что бывало с ней редко.

Постепенно лужайка заполнялась одеялами и корзинами, там и сям раздавался веселый смех. Когда стемнело, Уотсоны легли на клетчатую скатерть, Эммет между ними, и когда засвистели, полопались первые ракеты, мать сказала: «Ни за что на свете не пропустила бы такое». И ночью, когда ехали домой, Эммет думал, что теперь они до самой смерти будут ездить в Сьюард на праздник Четвертого июля.

Но в феврале – несколько недель как родился Билли, – мать стала на себя не похожа. Иной день так уставала, что даже не бралась за работу, которую прежде бросала на половине. А бывали дни, не вставала с постели.

Когда Билли исполнилось три недели, стала приходить каждый день миссис Эберс – уже сама бабушка – помогать по хозяйству и ухаживать за маленьким, пока не окрепнет мать. В апреле миссис Эберс стала приходить только на утро, а в июне перестала ходить совсем. Первого июля за обедом, когда отец Эммета с воодушевлением спросил, в каком часу они отправятся в Сьюард, мать сказала, что не знает, хочется ли ей ехать.

Эммет сидел напротив них и, наверное, никогда не видел отца таким расстроенным. Но отец, как всегда, старался сохранять бодрость, не обращая особого внимания на прошлые неудачи. Утром четвертого июля он приготовил еду для пикника. Он открыл люк, поднялся по узкой лесенке и взял с чердака плетеный чемоданчик. Уложив Билли в люльку, подогнал пикап к веранде. В час он вошел в дом и позвал: «Собирайтесь все! Нельзя упустить наше любимое место!» Мать Эммета согласилась ехать.

Вернее, покорилась.

Она села в кабину, не сказав ни слова.

Никто не сказал ни слова.

Но когда приехали в Сьюард и дошли до середины парка, и отец, встряхнув клетчатую скатерть, стал вынимать ножи и вилки из лотков, мать сказала:

– Давай помогу.

И с них словно свалилась тяжесть.

Мать расставила красные пластиковые чашки и выложила сэндвичи, приготовленные мужем. Она покормила Билли яблочным пюре, которое не забыл захватить муж, и качала люльку, пока Билли не уснул. За вином – муж и его не забыл захватить – попросила рассказать еще что-нибудь о его чудных дядьях и тетках. А когда стемнело и первые ракеты рассыпались в небе разноцветными огнями, она сжала его руку, нежно улыбнулась ему, и по щекам ее потекли слезы. Когда Эммет и отец увидели ее слезы, они улыбнулись ей в ответ: они понимали, что это слезы благодарности – благодарности за то, что преодолели ее неохоту, и муж настоял на своем, и они смогли побывать на этом празднестве теплой летней ночью.

Когда приехали домой и отец внес люльку и чемоданчик, мать за руку отвела Эммета наверх, накрыла одеялом, поцеловала в лоб и спустилась, чтобы уложить Билли.

Ту ночь Эммет проспал, как всегда, крепко. А когда проснулся, матери не было.

Посмотрев в последний раз на Дворец Почетного легиона, Эммет сложил открытки в конверт. Он обмотал конверт красной ниткой, спрятал в вещмешок брата и плотно застегнул ремешки.

Тот первый год трудно дался Чарли Уотсону, вспоминал Эммет, улегшись рядом с братом. Погода безобразничала. Финансовые трудности нависали. В городе сплетничали о внезапном отъезде миссис Уотсон. Но больше всего угнетало отца – угнетало их обоих – то, что, когда мать взяла его за руку в начале фейерверка, это было не благодарностью за его упорство, преданность и поддержку, а благодарностью за то, что, мягко вытащив ее из ступора на это волшебное представление, напомнил ей, что радость еще возможна, если только она захочет оторваться от опостылевшей своей жизни.

Семь

Дачес

– Это карта! – изумился Вулли.

– Ну да.

Мы сидели в «Хауард Джонсонсе», ждали, когда подадут завтрак. Перед нами лежали бумажные салфетки с упрощенной картой штата Иллинойс – главные дороги и города, с иллюстрациями достопримечательностей. В дополнение – шестнадцать «Хауард Джонсонсов» с оранжевыми крышами и голубыми шпилями.

– Мы вот где, – Вулли показал на один из них.

– Поверю тебе на слово.

– А вот шоссе Линкольна. И посмотри на это!

Но не успел я на это посмотреть, как официантка – на вид ей было не больше семнадцати – поставила на карты еду.

Вулли нахмурился. Проводив ее глазами, он сдвинул тарелку вправо, чтобы рассматривать карту, при этом делая вид, что ест.

Забавно, как мало внимания Вулли обращал на еду, при том, как вдумчиво ее заказывал. Когда официантка дала ему меню, он был смущен его обширностью. Со вздохом он принялся читать вслух описания всех блюд подряд. Потом, для верности – не пропустил ли чего – вернулся к началу и прочел все снова. Когда официантка пришла принять заказ, он объявил, что желает вафли… или, лучше, яичницу… или, – уже ей вдогонку, – оладьи. Но когда подали оладьи, Вулли украсил их спиралями сиропа и оставил без внимания ради бекона. Я же, не потрудившись взглянуть на меню, сразу заказал рубленую солонину с картошкой и глазуньей.

Когда доел и огляделся, подумал, что если Вулли хочет получить представление о моем будущем ресторане, то для этого достаточно «Хауард Джонсонса». Потому что мой будет полной его противоположностью.

С точки зрения обстановки, добрые люди в «Хауард Джонсонсе» решили перенести цвета их знаменитой крыши внутрь – оранжевый в интерьер, голубой на одежду официанток, при том, что издавна известно: это сочетание не способствует аппетиту. Характерная особенность обстановки – сплошные окна цельного стекла, открывающие вид на автостоянку. Кухня – нарядный вариант того, что предлагается в дайнере, а публика такая, что с первого взгляда на нее поймешь больше, чем хотел бы знать.

Взять хотя бы этого краснолицего за соседним столом, подтирающего желток уголком цельнозернового тоста. Коммивояжер типичный – я повидал их столько, что хватит на целую жизнь. На фамильном древе безликих мужчин не первой молодости они двоюродные братья бывших артистов. Ездят в одни и те же города на одних и тех же машинах и останавливаются в одних и тех же гостиницах. Отличить их можно только по тому, что у коммивояжеров туфли поприличнее.

И, словно я нуждался в подтверждении, после того как краснолицый продемонстрировал свое владение процентами, подсчитав размер чаевых, он сделал пометки на счете, сложил его вдвое и спрятал в бумажник для ребят в бухгалтерии.

Когда коммивояжер поднялся уходить, часы на стене показывали уже половину восьмого.

– Вулли, – сказал я, – рано встают для того, чтобы начать пораньше. Поэтому доедай оладьи, пока я схожу в уборную. Тогда мы расплатимся – и в путь.

– Сейчас, – сказал Вулли, еще немного отодвинув тарелку вправо.

Перед тем, как идти в туалет, я разменял у кассирши бумажку и сунул монеты в автомат. Я знал, что Акерли уехал в Индиану, но не знал, куда именно. Поэтому попросил оператора найти номер Салины и соединить меня. В этот час мне ответили только после восьмого гудка. Думаю, это была Люсинда, брюнетка в розовых очках, стражница директорского кабинета. Я выдал ей «Лира» из отцовского репертуара. Именно так он поступал, когда требовалось небольшое одолжение с того конца провода. Естественно, в ход был пущен британский акцент с легкой сбивчивостью.

Объяснив, что я дядя Акерли из Англии, я сказал, что хочу поздравить его открыткой с Днем независимости и уверить, что обиды на него не держу, но куда-то подевал записную книжку. Не может ли она как-нибудь помочь беспамятному старику? Через минуту она вернулась с ответом: Рододендрон-роуд, 132, в Саут-Бенде.

Насвистывая, я перешел из телефонной будки в туалет и застал у писсуара все того же краснолицего соседа по ресторану. Закончив свои дела, я присоединился к нему перед умывальником и улыбнулся ему в зеркало.

– Мне представляется, сэр, что вы связаны с торговлей.

Слегка удивившись, он посмотрел на меня в зеркало.

– Торгуем.

Я кивнул.

– У вас вид бывалого и дружелюбного человека.

– Ну, спасибо.

– Коммивояжер?

– Нет, – ответил он с легкой обидой. – Я по финансовой части.

– Ну разумеется. А какого рода товары, если позволите спросить?

– Кухонное оборудование.

– Типа холодильники и посудомоечные машины?

Он слегка сморщился, как будто я попал в больное место.

– Мы специализируемся на менее крупных аппаратах. Таких, как блендеры и миксеры.

– Не крупные, но необходимые, – заметил я.

– Да, безусловно.

– А расскажите мне, как это делается? Как происходит продажа, если не лично? Например, блендера?

– Наши блендеры рвут с руками.

По тому, как он это произнес, я понял, что говорится это в десятитысячный раз.

– Я вижу, вы очень скромны. Но серьезно, когда вы сравниваете ваш блендер с блендерами конкурентов, как вы его… выделяете?

В ответ на «выделяете» он заговорил важно и доверительно. Пусть и с восемнадцатилетним и в туалете придорожного ресторана. Он разогревался для рекламной речи и уже не мог остановиться, даже если бы захотел.

– Я не совсем шутил, когда сказал, что наши блендеры рвут с руками. Понимаете, еще недавно у всех популярных блендеров было три режима скорости: малая, средняя, высокая. Наша компания первой ввела разделение по типу работы: смешивание, взбивание, вспенивание.

– Остроумно. Рынок должен быть ваш.

– Какое-то время так и было, – подтвердил он. – Но конкуренты скоро последовали нашему примеру.

– Так что вам все время надо быть на шаг впереди.

– Совершенно верно. Вот почему в нынешнем году – скажу это с гордостью, – мы первыми в Америке ввели четвертый режим.

– Четвертый режим? После смешивания, взбивания и вспенивания?

Я сгорал от нетерпения.

– Пюре.

– Браво, – сказал я.

И отчасти искренне.

Я снова окинул его взглядом – теперь с восхищением. Потом спросил его, был ли он на войне.

– К сожалению, не имел чести, – сказал он, тоже в десятитысячный раз.

Я сочувственно покачал головой.

– Какой был шухер, когда солдаты вернулись домой. Фейерверки и шествия. Мэры прикалывали медали к лацканам. И все красивые дамы выстраивались очередью, чтобы поцеловать любого вояку в форме. Но знаете, что я думаю? Я думаю, американский народ должен уделять немного больше внимания коммивояжерам.

Он не понимал, разыгрываю я его или нет. И я вложил чуть больше чувства в свою речь.

– Мой отец был коммивояжером. Ох, сколько дорог он исколесил. Сколько домов обошел. Сколько ночей провел вдали от семейного уюта. Скажу вам, коммивояжеры не просто трудяги, они пехотинцы капитализма!

Тут, кажется, он в самом деле зарделся. Хотя при цвете его лица понять было трудно.

– Благодарен вам за беседу, сэр, – сказал я и протянул ему руку, хотя еще мокрую.

Выйдя из туалета, я увидел нашу официантку и поманил ее.

– Вам что-нибудь еще? – спросила она.

– Только счет, – ответил я. – Нам надо кое-куда ехать и кое-кого повидать.

При словах «кое-куда ехать» лицо у нее стало грустным. Ей-богу, если бы я сказал ей, что едем в Нью-Йорк и готовы взять ее, она вскочила бы в машину, даже не сбросив передника, – ради одного того хотя бы, чтобы узнать, каков там мир за пределами скатерки с картой.

– Сейчас принесу, – сказала она.

Возвращаясь к столу, я пожалел о том, что насмехался над нашим соседом из-за его внимания к счету. Мне пришло в голову, что и нам не мешало бы вести себя так же ради Эммета. Ведь тратили мы его деньги из конверта, и он вправе ожидать от нас полного отчета, когда вернемся, – и возмещения долга, когда разделим фонд Вулли.

Накануне вечером я оставил Вулли расплачиваться за ужин, пока регистрируюсь в гостинице. И теперь собирался спросить его, сколько мы потратили, но когда подошел к столу, Вулли там не было.

Куда он мог деться, думал я, озираясь. В туалет пойти не мог – я сам оттуда. Помня, что он любитель всего яркого и блестящего, я посмотрел на стойку с мороженым, но там только двое ребятишек прижались носами к стеклу, жалея, что еще такая рань. С нехорошим предчувствием я повернулся к окнам.

Я глядел на стоянку, обводил взглядом поблескивающее море стекла и хрома, пока не остановился на том месте, где оставил «студебекер», – и «студебекера» там не было. Сделав шаг вправо, чтобы две барышни с начесами не загораживали вид, посмотрел на выезд со стоянки – машина Эммета как раз выезжала направо, на шоссе Линкольна.

– Чтоб тебя черти драли.

Как раз оказалась рядом наша официантка и, услышав это, побледнела.

– Извините мой французский, – сказал я.

Я дал ей двадцать из конверта.

Она пошла за сдачей, а я плюхнулся на место и смотрел через стол туда, где должен был сидеть Вулли. На его тарелке, вернувшейся на свое место, бекона не было, и не было верхушки на горке оладий.

Любуясь точностью Вулли, обезглавившего горку, я заметил, что белая керамическая тарелка стоит прямо на пластиковом столе. То есть салфетки на месте не было.

Я сдвинул свою тарелку в сторону и взял свою салфетку. Как я уже сказал, это была карта Иллинойса, с главными дорогами и городами. Но в нижнем правом углу еще и карта центральной части города, с зеленым квадратиком посередине, а на зеленом квадратике, как живая, – статуя Авраама Линкольна.

Вулли

– Ум-ди-дум ди-дум, – напевал Вулли, – поглядывая на карту, расстеленную на коленях. – Бежит веселее, работает ровнее, что может сравниться…[2] А, ум ди-дум, ди-дум.

– Уйди с дороги! – заорал кто-то из обгонявшей машины и трижды просигналил.

– Извиняюсь, извиняюсь, извиняюсь, – тоже трижды отозвался Вулли и дружески помахал рукой.

Вернувшись на полосу, Вулли подумал, что действительно не стоит вести машину с картой на коленях, глядя то на нее, то на шоссе. Поэтому, держа руль левой рукой, он правой поднял карту. Теперь он мог одним глазком поглядывать на дорогу, а другим на карту.

Накануне, на заправке «Филипс 66» Дачес добыл карту автомобильных дорог Америки и дал ее Вулли, объяснив, что поскольку он за рулем, Вулли будет штурманом. Такая ответственность слегка испугала Вулли. Когда тебе дают карту на заправочной станции, размер у нее почти идеальный – как у программки в театре. Но чтобы читать карту, ты должен ее раскладывать и раскладывать, пока Тихий океан не упрется в рычаг скоростей, а Атлантический не заплещется о пассажирскую дверь.

Если карту с бензозаправки развернуть полностью, голова закружится от одного ее вида: так она исчерчена сверху донизу и слева направо магистралями, объездными дорогами и тысячами проселков, и все помечены крохотными названиями или крохотными цифрами. Она напоминала Вулли учебник по биологии в «Святом Павле». Или в «Святом Марке»? В общем, на левой странице было изображение человеческого скелета. Когда подробно рассмотришь скелет со множеством костей и косточек и перевернешь страницу, полагая, что скелета там не будет, он оказывается там же – потому что следующая страница прозрачная! Она из прозрачной пленки, и на ней видишь прямо поверх скелета нервную систему. А когда перевернешь еще одну страницу, можешь рассматривать и скелет, и нервную систему, и систему кровообращения с ее синими и красными линиями.

Вулли понимал, что эта многослойная иллюстрация сделана для того, чтобы прояснить предмет, – но на самом деле она приводила в замешательство. Кто изображен – мужчина или женщина? Старый человек или молодой? Черный или белый? А кровяные тельца и нервные импульсы, движущиеся по сложным сетям, – откуда они знают, куда им надо двигаться? И когда попали туда, как потом находят дорогу домой? Вот на что была похожа дорожная карта «Филипс 66» – на иллюстрацию с сотнями артерий, вен и капилляров, без конца разветвлявшихся, так что, двигаясь по любой из них, ты не знаешь, куда попадешь в итоге.

А с салфеткой из «Хауарда Джонсонса» обстояло совсем не так! Ее не надо было раскладывать. И она не была исчерчена магистралями и проселками. Дорог на ней было ровно столько, сколько надо. И те, которые с названиями, названы отчетливо, а которые не названы отчетливо, те без названия.

Еще одна похвальная особенность карты «Хауарда Джонсонса» – иллюстрации. Большинство картографов очень умело все уменьшают. Штаты, города, реки, дороги – все у них мелкое. А на салфетке «Хауарда Джонсонса» города, реки, дороги тоже мелкие, но добавлены иллюстрации, где вещи крупнее, чем полагалось им здесь быть. Вроде пугала в нижнем левом углу – оно показывает, где кукурузные поля. Или тигр в верхнем правом углу – показывает, где зоопарк Линкольн-парка в Чикаго.

Так же вот и пираты рисовали свои карты сокровищ. Океан, острова изображали мелко и упрощенно, а потом добавляли большой корабль невдалеке от берега, большую пальму на берегу, скалы на горе в форме черепа, ровно в пятнадцати шагах от места, обозначенного крестиком.

В квадратике справа внизу была карта внутри карты – центральная часть города. По этой карте, если свернуть направо, на Вторую улицу, и проехать полтора дюйма, попадаешь в Парк Свободы, и посреди него – громадная статуя Авраама Линкольна.

Вдруг левым глазом Вулли увидел указатель на Вторую улицу. Он круто повернул – и снова под возмущенные гудки.

– Извиняюсь, – крикнул он.

Подавшись к рулю, он увидел впереди зелень.

– Поехали. Поехали.

Через минуту он приехал.

Остановившись у бордюра, он открыл дверь, и ее чуть не снес проезжавший седан.

– Уух!

Вулли захлопнул дверь, сидя перебрался направо, вылез через пассажирскую дверь, дождался окна в потоке машин и перебежал улицу.

В парке был ясный солнечный день. Деревья в листве, кусты в цвету, и маргаритки по обе стороны дорожки.

– Поехали, – сказал он снова и прибавил шагу.

Но вдруг дорожку с маргаритками пересекла другая, и Вулли очутился на распутье: пойти налево, пойти направо или пойти прямо. Пожалев, что не захватил салфетку-карту, Вулли посмотрел во все три стороны. Налево были деревья, кусты и темно-зеленые скамейки. Направо – деревья, кусты, скамейки и человек в мешковатом костюме и вялой шляпе, смутно знакомый. Но впереди, если прищуриться, – как будто фонтан.

– Ага! – крикнул он.

Потому что по опыту Вулли знал: статуи часто стоят неподалеку от фонтанов. Например, статуя Гарибальди в Вашингтон-Сквер-парке или статуя ангела на большом фонтане в Центральном парке.

Окрыленный, Вулли подбежал к бортику фонтана и остановился в освежающей водяной пыли, чтобы сориентироваться. Оказалось, что от фонтана отходят восемь дорожек (включая ту, по которой он прибежал). Не поддаваясь разочарованию, Вулли стал обходить фонтан по часовой стрелке и заглядывать в каждую дорожку, держа ладонь козырьком над глазами, как капитан в море. И вот, в конце шестой дорожки, – собственной персоной Честный Эйб.

Из уважения к статуе Вулли не побежал, а пошел туда широким линкольновским шагом и остановился перед монументом.

Какое удивительное сходство, думал Вулли. Передана не только внушительность фигуры, но и моральная твердость. Линкольн был изображен так, как ты и ожидал, – с окладистой бородой, в длинном черном сюртуке, – но тут скульптор добавил необычное: в правой руке президент держал шляпу, как будто только что снял ее, встретив на улице знакомого.

Вулли сел на скамью напротив статуи и вернулся мыслями к вчерашнему дню, когда Билли на заднем сиденье машины Эммета объяснял историю шоссе Линкольна. Билли сказал, что, когда шоссе только начали строить (в тысяча девятьсот каком-то году), энтузиасты вдоль всей дороги покрасили сараи и столбы заборов красными, белыми и синими полосами. Вулли очень живо это себе представлял, потому что Четвертого июля родители развешивали красные, белые и синие ленты на балках в гостиной и на перилах веранды.

И как же любил Четвертое июля его прадед!

Ему было безразлично, с ним или еще где-нибудь будут праздновать младшие День благодарения, Рождество и Пасху. Но в День независимости о прогулах не могло быть и речи. Все дети, внуки и правнуки обязаны были собраться у него в Адирондакских горах, из какой бы дали им ни пришлось ехать.

И собирались!

Первого июля члены семьи начинали подъезжать на машинах и поездах, приземляться на аэродромчике в двадцати милях от дома. К вечеру второго все спальные места были разобраны: бабушками, дедушками, дядьями и тетями – в спальнях, родственниками помоложе – на застекленной веранде, а всеми остальными, кому посчастливилось быть старше двенадцати, – в палатках под соснами.

А Четвертого июля – пикник на лужайке, гонки каноэ, соревнования по плаванию, по стрельбе из винтовок и луков и многолюдная игра «Захвати флаг». В шесть часов ровно – коктейли на веранде. В половине восьмого звонок, и все собираются в доме ужинать жареными цыплятами, кукурузой в початках и знаменитыми черничными кексиками, которые испекла Дороти. А в десять дядя Боб и дядя Рэнди гребут к плоту посреди озера, чтобы запустить фейерверк, купленный ими в Пенсильвании.

«В каком восторге был бы Билли», – с улыбкой подумал Вулли. В восторге от лент на изгороди, от палаток под деревьями, от корзинок с черничными кексиками. Но больше всего ему понравился бы фейерверк – начинается свистом и хлопками и разрастается, разрастается, заполняет все небо.

Вулли предавался этим приятным воспоминаниям, но потом лицо его омрачилось, он вспомнил о том, про что мать говорила: «Ради чего мы здесь собрались» – о декламациях. Каждый год Четвертого июля, когда еда была подана, вместо благодарственной молитвы самый младший из тех детей, кому исполнилось шестнадцать, занимал место во главе стола и читал наизусть отрывок из Декларации независимости.

«Когда ход событий приводит к тому, что один из народов…» И «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными…» И так далее.

Но, как любил заметить прадед Вулли, если господа Вашингтон, Джефферсон и Адамс замыслили основать республику, то придал ей совершенство мужественный мистер Линкольн. Поэтому, когда родственник или родственница, прочтя отрывок из Декларации, возвращались на свое место за столом, тогда самый молодой из тех, кому уже исполнилось десять, становился во главе стола, чтобы продекламировать полностью Геттисбергскую речь[3].

Закончив, декламатор кланялся, и аудитория разражалась овацией, почти такой же громкой, как после фейерверка. Тарелки и корзинки начинали стремительно перемещаться по столу, сопровождаемые восклицаниями и смехом. Этой минуты Вулли всегда ждал с нетерпением.

Ждал с нетерпением, но только до шестнадцатого марта тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда ему исполнилось десять лет.

Сразу после того, как мать и сестры спели «С днем рождения тебя», старшая сестра Кейтлин сочла нужным напомнить, что четвертого июля очередь Вулли стать во главе стола. Вулли так расстроило это известие, что он едва дожевал кусок шоколадного торта. Если он в чем и убедился к своим десяти годам, то в том, что он плохо запоминает.

Почувствовав его огорчение, сестра Сара – семь лет назад прочитавшая речь без запинки – вызвалась быть его репетитором.

– Запомнить его речь вполне в твоих силах, – с улыбкой сказала она. – Ведь там всего десять предложений.

Сначала это ободрило Вулли. Но когда сестра показала ему текст речи, Вулли обнаружил, что на первый взгляд может показаться, что там только десять предложений, а на самом деле последнее – это три предложения под видом одного.

– Со всех точек зрения (любимая фраза Вулли) тут двенадцать предложений, а не десять.

– Ну и пусть, – ответила Сара.

А для надежности она предложила начать подготовку заранее. В первую неделю апреля Вулли выучит первую фразу, слово в слово. Затем, во вторую неделю апреля, он заучит первую фразу и вторую. Затем в третью неделю – три первые фразы, и так далее, и через двенадцать недель, когда к концу подойдет июнь, Вулли сможет продекламировать всю речь без запинки.

Так они и готовились. Неделя за неделей Вулли заучивал одно предложение за другим и мог наконец произнести речь целиком. И первого июня он произнес ее с начала до конца – не только перед Сарой, но и перед собой в зеркале, и на кухне, где помогал Дороти с посудой, и один раз в каноэ посреди озера. И когда настал судьбоносный день, Вулли был готов.

После того, как кузен Эдвард прочел наизусть отрывок из Декларации независимости и был награжден дружескими аплодисментами, место во главе стола занял Вулли.

Но, уже приготовясь начать, он обнаружил первое упущение в плане сестры: публику. Он декламировал «Речь» много раз – и перед сестрой, и часто наедине с собой, но перед другими людьми ни разу. А тут не просто другие. Тут приготовились слушать тридцать близких родственников с обеих сторон стола, а напротив – сам прадед.

Вулли бросил взгляд на Сару, она кивнула ободряюще, и это прибавило ему уверенности. Но только он собрался начать, как обозначилась вторая прореха в сестринском плане: одежда. До этого Вулли декламировал в вельветовых брюках, в пижаме, в плавках, но ни разу в колючем синем блейзере и красно-белой удавке-галстуке.

Вулли согнутым пальцем оттянул на себе воротничок, что вызвало смешки у младших родственников.

– Тс-с, – сказала бабушка.

Вулли опять посмотрел на Сару – она ободряюще кивнула.

– Начинай, – сказала она.

По-заученному Вулли выпрямился, два раза глубоко вздохнул и начал:

– «Восемь десятков и семь лет назад, – сказал он. – Восемь десятков и семь лет назад…»

Снова захихикали младшие и шикнула на них бабушка.

Вспомнив совет Сары смотреть поверх голов, если занервничает, Вулли устремил взгляд на голову лося на стене. Взгляд лося был неприветлив, и Вулли попробовал смотреть на свои туфли.

– «Восемь десятков и семь лет назад…» – снова начал он.

– «Наши отцы основали…» – тихо подсказала Сара.

– «Наши отцы основали, – повторил Вулли, глядя на сестру. – Отцы наши основали на этом контингенте…»

– «На этом континенте…»

– «На этом континенте новую нацию. Новую нацию…»

– «…Зачатую в свободе», – подсказал дружелюбный голос.

Но это был не голос Сары. Это был голос кузена Джеймса, несколько недель назад закончившего Принстон. И теперь, когда Вулли возобновил чтение, присоединились уже и Сара, и Джеймс.

– «…Зачатую в свободе, – сказали хором трое, – и верующую в то, что все люди рождены равными».

Добавили свои голоса и другие родственники, когда-то так же декламировавшие речь Линкольна. Потом к хору присоединились члены семьи, которым не пришлось декламировать речь Линкольна, но они слышали ее уже столько раз, что выучили наизусть. И вскоре уже все за столом, включая прадеда, вторили молодым. И когда все вместе произнесли величественные слова надежды: «власть народа, волей народа и для народа не исчезнет с лица земли», семья разразилась радостными возгласами, каких этот зал еще не слышал.

Авраам Линкольн, наверное, был бы доволен тем, как читали здесь его речь. Чтобы не мальчик один, в колючем блейзере, перед собравшимися, а четыре поколения семьи, хором.

Эх, был бы с нами папа, думал Вулли, вытирая ладонью слезу со щеки. Был бы с нами папа.

* * *

Когда Вулли отогнал грусть и засвидетельствовал свое уважение президенту, он пошел обратно той же дорогой, какой пришел. На этот раз, вернувшись к фонтану, он стал обходить его против часовой стрелки и так дошел до шестой дорожки.

Дорожка выглядит по-разному, когда смотришь вдоль нее в одну сторону и в другую, и Вулли по мере продвижения забеспокоился, туда ли он движется. Вдруг он неправильно сосчитал их, когда шел вокруг фонтана против часовой стрелки? Он подумал уже начать сначала, но тут увидел человека в вялой шляпе.

Вулли улыбнулся ему, как знакомому, и тот ответил такой же улыбкой. Но когда Вулли слегка помахал ему рукой, человек не ответил. Он засунул руку в оттянутый карман мешковатого пиджака. Потом сделал интересный жест, скрестив руки: правый кулак приложил к левому плечу, а левый кулак – к правому. Вулли заинтересовался: тот стал опускать кулаки вдоль рукавов, оставляя на них маленькие белые штучки.

– Это воздушная кукуруза, – вслух изумился Вулли.

Когда кусочки воздушной кукурузы усеяли рукава от плеча до низа, он стал медленно поднимать руки и растопырил их как… как…

– Как пугало! – сообразил Вулли. Вот почему человек в вялой шляпе показался таким знакомым. Потому что он был в точности как пугало в левом нижнем углу карты-салфетки.

Но этот человек не был пугалом. Он был полной его противоположностью. Когда он раскинул руки, все воробушки, порхавшие над ним, стали спускаться и порхать над его рукавами.

Воробьи склевывали кукурузу, а две белки, прятавшиеся под скамьей, подбежали к ногам джентльмена. Вулли широко открыл глаза от удивления: он подумал, что сейчас они взберутся по человеку, как по дереву. Но они свое дело знали, они дожидались, когда воробей случайно столкнет кусочек кукурузы с руки джентльмена на землю.

«Надо не забыть рассказать про это Дачесу», – подумал Вулли, торопливо шагая прочь.

Потому что Птичник парка Свободы выглядел точно как старые эстрадные артисты, про которых Дачес любил рассказывать.

Но когда Вулли вышел на улицу, веселый образ Птичника с раскинутыми руками сменила гораздо менее веселая личность полицейского, стоявшего у машины Эммета с книжкой штрафов наготове.

Эммет

Эммет проснулся со смутным ощущением, что поезд не движется. Он посмотрел на часы Билли – начало девятого. Наверное, приехали в Сидар-Рапидс.

Тихонько, чтобы не разбудить брата, Эммет встал, взобрался по лесенке и высунул голову из люка на крыше. Он посмотрел на хвост поезда, стоявшего сейчас на запасном пути, и увидел, что к нему прицепили еще два десятка вагонов.

Эммет стоял на лесенке, лицо его обвевал холодный утренний ветерок, и он уже не думал о прошлом. Он думал о том, что хочет есть. После Моргена он съел только сэндвич, который ему дал на вокзале брат. Билли хватило предусмотрительности позавтракать в приюте, когда его угостили. По расчетам Эммета, до Нью-Йорка было еще часов тридцать, а в мешке у Билли оставалась только фляжка воды и последние печенья от Салли.

Но нищий сказал тогда Эммету, что они остановятся на несколько часов в Сидар-Рапидсе, и там «Дженерал миллс» прицепит к поезду свои вагоны, набитые доверху ящиками с хлопьями.

Эммет спустился и осторожно разбудил Билли.

– Поезд постоит здесь. Пойду посмотрю, не найдется ли чего поесть.

– Хорошо, Эммет.

Билли опять уснул, а Эммет поднялся по лесенке и вылез из люка. Ни впереди, ни позади на крышах признаков жизни не было, и он пошел к хвосту поезда. Он понимал, что груженые вагоны «Дженерал миллс» скорее всего заперты. Единственная надежда, что какой-нибудь из люков будет закрыт ненадежно. До отправления оставалось меньше часа, поэтому он старался действовать быстро и перепрыгивал с крыши вагона на следующую.

Но когда дошел до последнего порожнего вагона «Набиско», остановился. Впереди тянулись плоские прямоугольные крыши вагонов «Дженерал Миллс», но первые два перед ним – с выпуклыми крышами – пассажирские вагоны.

После минутного замешательства Эммет спустился на узкую площадку и заглянул через окошко в двери. Бо`льшую часть вагона заслоняла занавеска за стеклом, но то немногое, что ему удалось разглядеть, внушало надежду. По-видимому, это был салон частного вагона со следами вчерашнего празднования. За двумя креслами с высокими спинками, повернутыми к нему, виден был низкий столик с пустыми бокалами, перевернутая бутылка из-под шампанского в ведерке для льда, буфетная стойка с остатками еды. Пассажиры, вероятно, отсыпались в соседнем вагоне.

Эммет открыл дверь и осторожно вошел. Осмотрелся: вчерашний праздник оставил помещение в беспорядке. На полу валялись перья из разорванной подушки, хлебные шарики и виноградины, видимо, послужившие снарядами в перестрелке. Стеклянный фасад стоячих часов был распахнут, и обе стрелки на циферблате отсутствовали. А на кушетке у буфета крепко спал человек лет двадцати пяти в запачканном смокинге, с ярко-красными полосками на щеках, как у апачей.

Эммет подумал было вернуться назад и дальше идти по крышам, но такого удобного случая больше не будет. Поглядывая на спящего, Эммет тихонько прошел между двух кресел. На буфете стояла ваза с фруктами, хлеб, нарезанный сыр и съеденная наполовину ветчина. Рядом – опрокинутая банка кетчупа, очевидно, послужившего боевой раскраской. Под ногами Эммет увидел разорванную наволочку. Он быстро нагрузил ее едой на два дня и закрутил ей горло. Бросил последний взгляд на спящего и повернул к двери.

– Э, стюард…

В кресле с высокой спинкой мешком сидел второй в смокинге.

Наблюдая за первым, Эммет прошел мимо этого и не заметил его, что было удивительно: человек был футов шести ростом и весил, наверное, двести фунтов. Боевой раскраски на нем не было, но из нагрудного кармана торчал, как платок, ломтик ветчины.

С полуоткрытыми глазами проснувшийся поднял руку, медленно разогнул палец и показал им на пол.

– Будьте так добры…

Поглядев в указанном направлении, Эммет увидел лежащую на боку полупустую бутылку джина. Он положил свою наволочку, поднял бутылку и отдал проснувшемуся, который принял ее со вздохом.

– Битый час наблюдаю эту бутылку и перебираю стратагемы, с помощью которых я мог бы ею завладеть. И одну за другой был вынужден отвергать как неблагоразумные, несостоятельные или противоречащие законам тяготения. В итоге я прибег к последнему спасительному средству для человека, который исчерпал все возможности добиться чего-то иначе, как своими силами – короче говоря, к молитве. Я помолился святому Фердинандо и святому Варфоломею, святым покровителям пульмановских вагонов и повалившихся бутылок. И ангел милосердия снизошел ко мне.

Он глядел на Эммета с благодарной улыбкой, и вдруг она сменилась удивлением.

– Вы не стюард?

– Я тормозной кондуктор.

– Все равно, я вам благодарен.

Он повернулся налево, взял с круглого столика стакан и стал осторожно наливать в него джин. Эммет заметил, что на дне стакана лежит оливка, пронзенная минутной стрелкой часов.

Наполнив стакан, проснувшийся посмотрел на Эммета.

– Не соблазнитесь?

– Нет, спасибо.

– При исполнении – понимаю.

Он поднял стакан за здоровье Эммета, выпил залпом и печально посмотрел на дно.

– Вы мудро отказались. Джин противоестественно теплый. Преступно теплый, я бы сказал. Тем не менее…

Он снова наполнил стакан, но на этот раз замер с озабоченным видом.

– Вы случайно не знаете, где мы находимся?

– Около Сидар-Рапидса.

– В Айове?

– Да.

– А время сейчас?

– Около половины девятого.

– Утра?

– Да, – сказал Эммет. – Утра.

Проснувшийся начал было наклонять стакан, но снова замер.

– Но утра не четверга?

– Нет, – ответил Эммет, сдерживая нетерпение. – Сегодня вторник.

Проснувшийся вздохнул с облегчением и подался к тому, который спал на кушетке.

– Вы слышали, мистер Пакер?

Пакер не отозвался, и тогда проснувшийся поставил стакан, вынул из кармана пиджака хлебный шарик и точно бросил Пакеру в голову.

– Я спрашиваю: вы слышали?

– Что я слышал, мистер Паркер?

– Что еще не четверг.

Пакер перевалился на бок, лицом к стене.

– В среду кто рожден – несчастлив, кто в четверг – объедет свет.

Паркер задумчиво посмотрел на собутыльника, потом наклонился к Эммету.

– Между нами – мистер Пакер тоже противоестественно тепленький.

– Я все слышу, – сказал стенке Пакер.

Паркер оставил его слова без внимания и продолжал доверительно:

– Вообще-то я не из тех, кого волнуют, например, дни недели. Но мы с мистером Пакером связаны священным обязательством. Ибо в соседнем вагоне спит не кто иной, как Александр Каннингем Третий, любимый внук владельца этого вагона. И мы поклялись доставить мистера Каннингема в Чикаго, к дверям Теннисного клуба к шести часам вечера в четверг, дабы передать его в сохранности…

– В руки его поработителей, – сказал Пакер.

– В руки его нареченной, – поправил Паркер. – И к этой обязанности нельзя отнестись легкомысленно, мистер Кондуктор. Потому что дед мистера Каннингема владеет самым большим парком вагонов-рефрижераторов в Америке, а дед невесты – самый крупный производитель сосисочных цепочек. Вы понимаете поэтому, насколько важно для нас вовремя доставить мистера Каннингема в Чикаго.

– От этого зависит будущее американского завтрака, – сказал Пакер.

– Несомненно, – согласился Паркер. – Несомненно.

Эммета учили ни к кому не относиться свысока. Относиться свысока к человеку, говорил отец, это значит, что ты так много знаешь о его судьбе, о его намерениях, о его поступках и частных, и общественных, что можешь сопоставить его качества со своими, не боясь ошибиться. Но наблюдая, как тот, кого звали Паркером, осушает еще один стакан теплого джина и зубами стаскивает с минутной стрелки оливку, Эммет невольно взвесил человека и нашел легким.

В Салине одна из историй, которые любил рассказывать Дачес, – в поле или на досуге в бараке, – была об артисте, который называл себя профессором Генрихом Швейцером. Мастером телекинеза.

Когда поднимался занавес, профессор сидел посреди сцены за столиком, покрытым белой скатертью, с обеденной посудой, приборами и незажженной свечой. Из-за кулис выходил официант, подавал бифштекс, наливал вино в бокал и зажигал свечу. Официант уходил, профессор не спеша кушал бифштекс, отпивал вино, а потом вертикально втыкал вилку в мясо – все это молча. Вытерев салфеткой губы, он раздвигал в воздухе большой и указательный пальцы и начинал медленно их сводить. Пламя свечи убывало и гасло совсем, оставив после себя только хвостик дыма. Затем профессор устремлял взгляд на вино, и оно вскипало, переливаясь через край. Теперь он переводил взгляд на тарелку, и вилка, воткнутая в мясо, сгибалась под прямым углом. Тут публика, которую попросили сохранять молчание, разражалась изумленными возгласами. Профессор, подняв руку, успокаивал зал. Он закрывал глаза и обращал ладони к столу. Сосредотачивался, и стол начинал дрожать с такой силой, что слышно было, как ножки стучат по полу сцены. Профессор открывал глаза и вдруг уводил ладони вправо – скатерть взлетала в воздух, а тарелка, бокал и свеча стояли как ни в чем не бывало.

Все это, конечно, было мошенничеством. Хитрая иллюзия достигалась с помощью невидимых проволок, электричества и воздуходувки. А сам профессор Швейцер? По словам Дачеса, он был поляк из Покипси и телекинезом владел так, что не смог бы даже уронить молоток себе на ногу.

«Нет, – сердито подумал Эммет. – Швейцерам этого мира не дано двигать предметы взглядом или мановением руки. Этот талант достался Паркерам».

По всей вероятности, никто не объяснял Паркеру, что он владеет телекинезом – но и незачем было. Он понял это по опыту, с самого детства, когда хотел игрушку из витрины магазина или мороженое у продавца в парке. Опыт научил его, что, если сильно захотеть, это придет к нему в руки, даже вопреки законам тяготения. Как, если не с презрением, можно отнестись к человеку, наделенному такой необыкновенной способностью, если он использует ее для того, чтобы добыть, не вставая с кресла, полупустую бутылку виски, валяющуюся на полу?

Пока Эммет предавался этим мыслям, послышалось тихое жужжание, и часы без стрелок начали отбивать время. Он посмотрел на часы Билли и увидел с тревогой, что уже девять. Он не заметил, как много времени прошло. Поезд мог тронуться с минуты на минуту.

Он протянул руку к наволочке, лежавшей у ног, и Паркер обратил взгляд на него.

– Вы же не уходите?

– Мне надо вернуться к локомотиву.

– Но мы только что познакомились. Какая может быть спешка? Вот, присаживайтесь.

Паркер подтянул свободное кресло к своему, загородив Эммету путь к двери.

Эммет услышал шипение воздуха в отпущенных тормозах, и поезд тронулся. Эммет отодвинул кресло и шагнул к двери.

– Стойте! – крикнул Паркер.

Опершись на подлокотники, он поднялся. Когда он встал, Эммет увидел, что он еще крупнее, чем казалось. Едва не доставая головой до потолка вагона, он покачнулся, а потом устремился к Эммету, протянув руки, будто с намерением схватить его за рубашку.

Эммет ощутил прилив адреналина и отвратительное чувство, что время повторяется во зло. В шаге за спиной Паркера стоял столик с пустыми бокалами и опрокинутой бутылкой из-под шампанского. Учитывая неустойчивость Паркера, Эммет, даже не думая, знал, что один толчок в грудь – и он повалится, как дерево. Снова выпал Эммету случай опрокинуть все планы на будущее одним движением.

Но Паркер с неожиданным проворством сунул Эммету в карман рубашки сложенную пополам пятерку. Потом отступил и упал в кресло.

– С глубочайшей благодарностью, – сказал он вслед уходившему Эммету.

С наволочкой в руке Эммет поднялся по лесенке, быстро прошел по крыше товарного вагона и перепрыгнул на крышу следующего – так же, как делал это час назад.

Но теперь поезд двигался, слегка мотаясь, и набирал ход. Эммет прикинул, что скорость еще миль двадцать в час, но все равно ощущал напор воздуха, перепрыгивая с крыши на крышу. Если разгонится до тридцати, надо будет хорошенько разбежаться перед прыжком, а если дойдет до сорока, неизвестно, сможет ли он вообще перепрыгивать.

Эммет побежал.

Он не помнил, сколько вагонов он пробежал утром, пока не добрался до пульмана. С тревогой он смотрел на крыши – не видно ли где открытого люка. Но увидел другое впереди, за полмили – поезд входил в поворот. Поворачивал поезд, полотно было неподвижно, но с точки зрения Эммета выглядело это так, как будто поворот набегал на вереницу вагонов, неотвратимо приближаясь, как горб бежит по веревке, когда ее встряхнешь.

Эммет побежал изо всех сил в надежде, что успеет перепрыгнуть на следующий вагон до поворота. Но поворот начался раньше, чем он рассчитывал, – как раз когда он прыгнул. Вагон качнуло, Эммет приземлился неровно, пролетев вперед по инерции, и распластался на крыше так, что одна ступня торчала за краем.

Боясь выпустить наволочку, Эммет судорожно искал, за что бы схватиться свободной рукой. Не глядя, нащупал металлический выступ и подтянулся к середине крыши.

Он ползком вернулся к торцу вагона, на который только что перепрыгнул. Нащупал ногой лестницу, еще отполз назад, слез и повалился на узкую площадку, тяжело дыша и проклиная свою глупость.

О чем он думал? Прыгая с крыши на крышу? Ведь мог свалиться с поезда. Что было бы тогда с Билли?

Теперь поезд мчался со скоростью пятидесяти миль, самое малое. Когда-то в течение часа он сбавит ход, и тогда можно будет без риска добраться до своего вагона. Эммет посмотрел на часы брата: стекло раздавлено, секундная стрелка замерла на месте.

Пастор Джон

Когда пастор Джон увидел, что кто-то спит в вагоне, он хотел было уйти. Если путь далекий, попутчика иметь неплохо. Поездка в товарном вагоне – дело долгое, с удобствами скудно, а у всякого человека, хоть и бродяги, всегда найдется история, или поучительная, или занятная. Но с тех пор, как Адам в последний раз увидел Эдемский сад, грех поселился в сердцах людей, и даже те, кто по натуре добр и кроток, могут вдруг сделаться жестокими и алчными. Так что, когда усталый путник имеет в своем распоряжении полпинты виски и восемнадцать долларов, заработанных в поте лица, разум подсказывает воздержаться от благ товарищества и проводить часы в безопасном уединении.

Так думал пастор Джон, когда увидел, как незнакомец сел, включил фонарь и навел узкий луч на страницу большой книги – и оказался всего лишь мальчиком.

«Беглец», – подумал пастор Джон с улыбкой.

Ясно: поссорился с родителями, рюкзак на плечо и ходу, как Том Сойер, – раз такой читатель. Когда доедет до Нью-Йорка, уже обрадуется, что его опознают и вернут строгому, сердитому отцу и в объятия ласковой матери.

Но до Нью-Йорка еще целый день пути, и хотя мальчики бывают наивными, неопытными, взбалмошными, они не лишены практической сметки. Если взрослый разгневанный мужчина может выскочить в одной рубашке, мальчик-беглец всегда предусмотрительно захватит сэндвич. Может, даже остатки курицы, поджаренной вчера вечером. И еще надо подумать о фонарике. Сколько раз за последний год пастор Джон мечтал, чтобы провидение послало ему фонарь! Не сочтешь, сколько раз.

– А, приветствую!

Не дожидаясь ответа, пастор Джон спустился по лесенке и, отряхнув пыль с коленей, отметил про себя, что мальчик, хоть и посмотрел на него с удивлением, проявил воспитанность: не посветил фонарем на лицо пришедшего.

– Для пехотинцев Господа, – начал пастор Джон, – часы долги, а удобства скудны. И я лично был бы рад обществу. Не возражаешь, если я подсяду к твоему огоньку?

– Моему огоньку? – повторил мальчик.

Пастор Джон показал на фонарик.

– Извини меня. Я выразился в поэтическом смысле. Это профессиональная слабость духовных лиц. Пастор Джон, к твоим услугам.

Пастор Джон подал руку, мальчик встал и пожал ее, как джентльмен.

– Меня зовут Билли Уотсон.

– Рад знакомству, Уильям.

Хотя подозрительность стара как грех, мальчик даже намека на нее не выразил. Но проявил некоторое любопытство.

– Вы настоящий пастор?

Пастор Джон улыбнулся.

– В моем распоряжении нет колокольни и колоколов, мой мальчик. Как у тезки моего Иоанна Крестителя, моя церковь – открытая дорога, а паства моя – простые люди. Но да, пастор я настоящий, более настоящих едва ли встретишь.

Мальчик сказал:

– За два дня встречаю второго священнослужителя.

– Расскажи-ка.

– Вчера я познакомился с сестрой Агнессой из «Святого Николая» в Льюисе. Вы ее знаете?

– Я много знал сестер в свое время, – сказал пастор, мысленно подмигнув. – Но, кажется, не имел удовольствия знать сестру по имени Агнесса.

Пастор Джон улыбнулся мальчику и позволил себе сесть. Мальчик тоже сел, и Джон, выразив свое восхищение фонарем, спросил, нельзя ли рассмотреть его поближе. Ни секунды не колеблясь, мальчик отдал его.

– Это фонарь из армейских излишков, – объяснил он. – Со Второй мировой войны.

Словно любуясь лучом света, пастор Джон обвел им внутренность вагона и с удовольствием отметил, что рюкзак мальчика больше, чем показалось вначале.

– Первое творение Господа, – заметил пастор Джон, возвращая фонарь владельцу.

Мальчик опять посмотрел на него с любопытством. Пастор прояснил цитатой:

– «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».

– Но в начале Бог сотворил небо и землю, – сказал мальчик. – Разве свет не третье Его творение?

Пастор Джон кашлянул.

– Ты совершенно прав, Уильям. По крайней мере, в техническом отношении. В любом случае, я думаю, мы можем предположить, что Господь весьма доволен тем, что третье Его творение, употреблявшееся человеком для нужд войны, обрело вторую жизнь на службе просвещения мальчика.

Мальчик, удовлетворившись этим заключением, умолк, и пастор Джон невольно обратил жаждущий взгляд на его рюкзак.

Накануне пастор Джон проповедовал Слово Господне на краю походного собрания возрожденцев возле Сидар-Рапидса. Официально он не был участником собрания, но так захвачены были присутствующие его особым вариантом серы и огня Господнего, что он проповедовал с зари до зари, даже без короткого перекуса. Вечером, когда стали сворачивать тенты, пастор Джон намеревался посетить ближайшую таверну и отужинать в обществе хорошенькой участницы методистского хора, может быть, даже за стаканчиком вина. Но оказалось так, что регент был в то же время отцом девушки, а дальше то одно, то другое, и пастору Джону пришлось отбыть раньше, чем намеревался. Так что, когда он подсел к мальчику, ему уже не терпелось преломить с ним хлеб.

Но в пустом товарном вагоне этикет столь же необходим, как за столом епископа. И дорожный этикет требует, чтобы один путешественник хорошо узнал другого, прежде чем разделить с ним трапезу. С этой целью пастор Джон взял инициативу на себя.

– Скажи мне, молодой человек, что ты читаешь?

– «Компендиум героев, авантюристов и других неустрашимых путешественников» профессора Абакуса Абернэти.

– Очень уместно. Позволишь?

И опять мальчик отдал свою вещь, ни секунды не колеблясь. «Вот истинный христианин», – подумал пастор Джон, открывая книгу. Пробежав оглавление, Джон убедился, что это в самом деле компендиум героев. Более или менее.

– Не сомневаюсь, ты тоже отправился на поиски приключений, – сказал Джон.

В ответ мальчик энергично закивал.

– Не подсказывай. Дай мне угадать.

Пастор Джон опустил голову и провел пальцем по оглавлению.

– Хм. Посмотрим. Так, так.

Он с улыбкой постучал по книге пальцем и посмотрел на мальчика.

– Полагаю, ты намерен за восемьдесят дней обогнуть земной шар – подобно Филеасу Фоггу!

– Нет, – сказал мальчик, – я не намерен обогнуть земной шар.

Пастор Джон снова взглянул на оглавление.

– Хочешь проплыть по Семи Морям, как Синдбад…?

Мальчик опять помотал головой.

В наступившей тишине пастор Джон подумал о том, как быстро надоедают детские игры.

– Твоя взяла, Уильям. Сдаюсь. Скажи мне, куда ведет тебя твое приключение.

– В Калифорнию.

Пастор Джон поднял брови. Сказать ли мальцу, что из всех возможных маршрутов он выбрал такой, который меньше всего обещает привести его в Калифорнию? Это сообщение несомненно будет полезным для мальчика, но и может его огорчить. И какая от этого радость?

– В Калифорнию, говоришь? Чудесная цель. Полагаю, ты направляешься туда в надежде найти золото.

Пастор одобрительно улыбнулся.

– Нет, я направляюсь туда не в надежде найти золото, – ответил мальчик в своей попугайской манере.

Пастор ждал более подробного разъяснения, но разъяснения, кажется, были не в характере мальчика. «Неважно, – подумал пастор Джон, – какая-никакая, все-таки беседа».

– Куда бы мы ни ехали и с какой бы целью, считаю, что мне посчастливилось оказаться в обществе молодого человека, знающего Писание и охотника до приключений. Единственное, чего не хватает нам, чтобы сделать нашу поездку совсем прекрасной…

Пастор сделал паузу, мальчик смотрел на него выжидательно.

– …Это чего-нибудь пожевать, пока мы проводим время за беседой.

Пастор Джон мечтательно улыбнулся. Теперь была его очередь смотреть выжидательно.

Но мальчик даже не моргнул.

«Хм. Наш юный Уильям себе на уме?» – подумал пастор Джон.

Нет. Он не из таких. Простодушный – поделился бы сэндвичем, если бы был у него. К сожалению, если и хватило у него предусмотрительности захватить какой-нибудь сэндвич, то он, наверное, съеден. У маленьких беглецов если и хватает предусмотрительности запастись едой, не хватает самодисциплины, чтобы ее растянуть.

Пастор Джон нахмурился.

«Какую милость ни ниспошлет Господь беззаконникам, она будет в форме разочарования». Этот урок Джон преподносил многим душам под многими шатрами, и урок неизменно был впечатляющим. Но всякий раз, когда урок подтверждался в ходе его собственных предприятий, это всякий раз было неприятным сюрпризом.

– Тебе, наверное, стоит выключить фонарь, – с легким раздражением сказал пастор Джон. – Не трать зря батарейки.

Признав разумность замечания, мальчик поднял фонарь и выключил. Но когда он взялся за рюкзак, чтобы убрать туда фонарь, из рюкзака донесся нежный звучок.

Услышав его, пастор Джон чуть выпрямился, и хмурая морщина на лбу разгладилась.

Знаком ли ему был этот звук? Да, он был таким знакомым, таким нежданным и таким желанным, что организм откликнулся на него каждой жилкой – так шорох полевки в палой листве возбуждает кошку. Из рюкзака исходило ни с чем не сравнимое звяканье монет.

Когда мальчик убирал фонарь, пастор Джон успел заметить верхушку жестянки из-под табака и услышать музыкальное пересыпание денег внутри. Причем не центов и не пятаков убогое звучание. Там почти несомненно были серебряные доллары и полудоллары.

В этих обстоятельствах у пастора Джона возникло сильное желание ухмыльнуться, рассмеяться и даже запеть. Но он был прежде всего человек опытный. Поэтому с игривой улыбкой старого знакомого спросил:

– Что это у нас там, юный Уильям? Я вижу табак? Уж не предаешься ли ты курению сигарет?

– Нет, пастор. Я не курю сигарет.

– Ну, слава богу. Так скажи же, что, что ты возишь в такой банке?

– В ней моя коллекция.

– Коллекция, говоришь? Как же я люблю коллекции! Можно на нее посмотреть?

Мальчик вынул банку из рюкзака, но при том, с какой готовностью он показывал фонарь и книгу, тут ему явно не хотелось демонстрировать свою коллекцию.

И снова пастор подумал, так ли прост юный Уильям, как изображает. Но мальчик смотрел на шероховатый пыльный пол, и, проследив за его взглядом, пастор понял, что смущает его эта неприглядная поверхность.

Вполне объяснимо, согласился Джон, если коллекционер фарфора или редких манускриптов брезгует разложить драгоценные вещи на такой поверхности. Но для металлической валюты это место не хуже любого другого. За свою жизнь монета побывает и в сундуке скупца, и в руке нищего, и то там, то тут не раз. Окажется и на покерном столе, и на церковном блюде. И на войне, в сапоге патриота, и завалится между бархатных подушек в будуаре молодой дамы. И по семи морям поплавает, и всю землю обогнет.

Стоит ли так привередничать? Побывав на полу товарного вагона, монета сослужит свою службу не хуже, чем в тот день, когда ее отчеканили. Мальчика только надо подбодрить.

– Давай, помогу тебе, – сказал пастор Джон.

Пастор Джон протянул руку, но мальчик – он смотрел на пол, держа банку обеими руками, – притянул банку к себе.

Рефлексы сработали сами: когда мальчик отдернул банку, пастор подался к нему.

Теперь оба держались за банку.

Мальчик проявил завидную решительность, притянув банку к груди, но силу мальчика не сравнить с силой взрослого мужчины, и пастор вмиг завладел банкой. Он отвел ее в сторону правой рукой, а левую упер в грудь мальчика, удерживая его на дистанции.

– Осторожно, Уильям, – предупредил он.

Но, как выяснилось, в этом не было нужды. Мальчик уже не пытался отобрать банку или ее содержимое. Как человек, на которого снизошел Дух Господень, он качал головой и произносил бессвязные фразы, не замечая окружающего. Он крепко прижимал к себе рюкзак и явно был взволнован, но, вместе с тем, погружен в себя.

– Так, – с удовлетворением сказал пастор Джон. – Посмотрим, что внутри.

Он снял крышку и высыпал монеты. Когда банку шевелили, слышалось приятное звяканье, а когда содержимое высыпалось на жесткий деревянный пол, звук был как в игровом автомате «Колокол свободы», высыпавшем выигрыш. Кончиками пальцев пастор Джон нежно распределил монеты по полу. Их было не меньше сорока, и все – серебряные доллары.

– Слава Богу, – сказал пастор Джон.

Не иначе как Промысел Божий послал ему этот дар.

Он оглянулся на Уильяма – к его удовольствию, мальчик по-прежнему был погружен в себя. Это позволило пастору полностью сосредоточиться на подарке небес. Он поднял доллар и поднес к утреннему свету, уже цедившемуся из люка.

– Тысяча восемьсот восемьдесят шестой, – прошептал пастор.

Он быстро взял другую монету. И другую, и другую. 1898, 1905, 1909, 1912. 1882!

Пастор Джон посмотрел на мальчика с возросшим уважением – Билли не зря назвал содержимое банки своей коллекцией. Это были не просто сбережения деревенского мальчишки. Это были терпеливо собранные образчики американских серебряных долларов, отчеканенных в разные годы, – и некоторые из них, наверное, стоили дороже доллара. Может быть, гораздо дороже.

Кто знает, какая цена у этой горсточки монет?

Пастор безусловно не знал. Но когда приедет в Нью-Йорк, узнать не составит труда. Евреи на Сорок седьмой улице наверняка будут знать им цену и, вероятно, захотят купить. Но правильной цены от них не узнаешь. Наверное, есть какая-то литература о стоимости монет. Ну, конечно. Всегда есть литература о стоимости вещей, которые любят коллекционировать коллекционеры. И очень кстати – главное здание Нью-Йоркской публичной библиотеки как раз по соседству с той улицей, где занимаются своими делишками евреи.

Мальчик, тихо повторявший одно и то же слово, начал повышать голос.

– Тише там, – предостерег пастор Джон.

Но когда посмотрел на мальчика – тот раскачивался, сидя с рюкзаком на коленях, далеко от дома, голодный, и ехал не туда, – пастор Джон ощутил прилив христианского сочувствия. В минуту радостного возбуждения он подумал, что мальчик послан ему Богом. Но что, если наоборот? Если Бог послал его мальчику? Не Бог Авраама, который скорее поразит грешника, чем назовет по имени, но Бог Иисуса. Или сам Иисус, заверивший нас, что как бы ни заблуждались мы, можем обрести прощение и даже искупление, перенаправив наши стопы на путь добродетели.

Может быть, ему предназначено помочь мальчику продать коллекцию. Благополучно довезти его до города и от его лица договориться с евреями, так, чтобы его не надули. Тогда Джон отведет его на Пенсильванский вокзал и посадит на поезд в Калифорнию. В обмен попросит только о номинальном пожертвовании. Например, десятину. Но под высокими сводами вокзала, в окружении попутчиков, мальчик настоит на том, чтобы свалившееся с неба разделить пополам!

При этой мысли пастор Джон улыбнулся.

А что, если мальчик передумает?

Что, если в лавке на Сорок седьмой улице он вдруг не захочет продавать коллекцию? Что, если прижмет банку к груди так же крепко, как сейчас – рюкзак, и объявит во всеуслышание, что это его монеты? Ох, как же обрадуются евреи! С каким удовольствием вызовут полицию и покажут пальцем на пастора, чтобы его уволокли.

Нет. Если вмешался Бог, то затем, чтобы послать мальчика ему, а не наоборот.

Он посмотрел на Уильяма и почти сочувственно покачал головой.

Но при этом не мог не отметить, до чего крепко он держит рюкзак. Он прижимал его к груди, обняв обеими руками, подняв колени и положив на него подбородок, как будто хотел сделать его невидимым невооруженному глазу.

– Скажи мне, Уильям. Что еще у тебя есть в этой сумке?

Мальчик, не вставая и не выпуская мешок, стал отъезжать по шершавому пыльному полу.

Ага, отметил пастор. Смотри, как он отодвигается, держась за мешок. Что-то там есть еще в мешке, ей-богу. Я должен выяснить.

Пастор Джон встал, и тут же лязгнула сцепка – поезд тронулся.

«Прекрасно, – подумал пастор Джон, надо освободить мешок от мальчика, а мальчика – от вагона. И доехать до Нью-Йорка в мирном одиночестве, с сотней долларов, а то и больше».

Вытянув руки, пастор сделал маленький шаг, а мальчик тем временем уперся спиной в стену. Пастор сделал еще шаг, мальчик стал сдвигаться вправо и оказался в углу – дальше двигаться было некуда.

Пастор Джон сменил тон с обвинительного на разъясняющий.

– Я вижу, ты не хочешь, чтобы я заглянул в мешок. Но я должен – такова воля Господа.

Мальчик по-прежнему качал головой, но теперь закрыв глаза, как человек, сознающий наступление неизбежного, но не желающий это видеть.

Джон медленно протянул руку, взялся за мешок стал поднимать его. Но мальчик держал крепко. Так крепко, что Джону пришлось поднимать мешок вместе с мальчиком.

Пастор Джон хохотнул – его рассмешила комичность ситуации. Такое могло бы происходить в каком-нибудь фильме Бастера Китона.

Но чем больше старался пастор поднять рюкзак, тем крепче за него держался мальчик, и чем крепче он держался, тем яснее становилось, что в рюкзаке что-то ценное.

– Ну, хватит, – сказал Джон уже несколько раздраженным тоном.

Но мальчик, закрыв глаза, качал головой и только повторял свое заклинание, все громче и отчетливее.

– Эммет, Эммет, Эммет.

– Здесь нет Эммета, – успокоил его Джон, но мальчик и не думал отпускать мешок.

Пастору Джону ничего не оставалось, как ударить его.

Да, он ударил мальчика. Но ударил, как классная наставница ударяет ученика, чтобы исправить его поведение или освежить внимание.

По щекам мальчика потекли слезинки, но он по-прежнему не открывал глаза и не выпускал мешок.

С легким вздохом пастор Джон крепко взялся за мешок правой рукой, а левую отвел. Теперь он ударит мальчика так, как бил его отец, – крепко, по лицу, тыльной стороной ладони. Иногда, как говаривал отец, чтобы произвести впечатление на ребенка, надо ему впечатать. Но раньше, чем рука его пришла в движение, сзади раздался тяжелый стук.

Не отпуская мальчика, Джон обернулся.

В дальнем конце вагона стоял шестифутовый негр, спрыгнувший из люка.

– Улисс! – удивился пастор.

Несколько секунд негр молчал и не шевелился. Наверное, еще плохо видел происходящую сцену в полутьме после дневного света. Но глаза приспособились быстро.

– Отпусти мальчика, – спокойно сказал он.

Но пастор и не держал мальчика. Он держался за мешок. И, не отпуская его, стал поспешно объяснять ситуацию.

– Этот воришка пролез в вагон, когда я крепко спал. К счастью, проснулся, пока он шарил в моем мешке. Началась возня, мои сбережения просыпались на пол.

– Отпусти мальчика, пастор. Повторять не буду.

Пастор Джон посмотрел на Улисса и неохотно отпустил мешок.

– Ты совершенно прав. Дальше вразумлять его бесполезно. Он уже усвоил урок. Только соберу мои доллары и уложу в мой мешок.

Мальчик почему-то не возражал.

Но, к некоторому удивлению пастора – не из страха. Наоборот: он уже не качал головой, закрыв глаза, а с изумлением глядел на Улисса.

«Да он же никогда не видел негра», – подумал пастор Джон.

И очень кстати. Пока мальчик приходит в себя, пастор Джон успеет собрать монеты. С этой целью он встал на колени и принялся их сгребать.

– Оставь их в покое, – сказал Улисс.

Задержав ладони над подарком небес, пастор Джон обернулся к Улиссу и с оттенком негодования сказал:

– Я просто хочу забрать принадлежащее мне…

– Ни одной, – сказал Улисс.

Пастор сменил тон на рассудительный.

– Улисс, я не алчный человек. И хотя заработал эти доллары в поте лица, позволь мне последовать совету Соломона и разделить с тобой эти деньги пополам?

Не успев договорить, пастор с испугом сообразил, что урок-то вспомнил вверх ногами. Тем нужнее гнуть свое.

– Можем разделить на троих, если предпочитаешь. Поровну между тобой, мною и мальчиком.

Но пока он заканчивал свое предложение, Улисс повернулся к двери вагона, сбросил щеколду и с грохотом откатил дверь.

– Тут ты выходишь, – сказал Улисс.

Когда пастор Джон первый раз взялся рукой за рюкзак мальчика, поезд только тронулся с места, но за это время он успел набрать приличный ход. Ветки деревьев снаружи пролетали так, что не уследить.

– Тут? – повторил он потрясенно. – Сейчас?

– Я езжу один, пастор. Тебе известно.

– Да, я помню, что ты предпочитаешь так. Но поездка в товарном вагоне – дело долгое, с удобствами скудно, и скоротать ее в обществе христианина…

– Больше восьми лет я езжу один, без христианского общества. Если оно мне вдруг понадобится, то точно не твое.

Пастор Джон посмотрел на мальчика, взывая к его отзывчивости и в надежде, что он вступится за него, но мальчик по-прежнему с изумлением смотрел на негра.

– Ладно, ладно, – покорился пастор. – Каждый человек имеет право выбирать себе друзей, и у меня нет желания навязывать тебе свое общество. Я взберусь по лестнице, вылезу из люка и перейду в другой вагон.

– Нет, – сказал Улисс. – Тебе сюда.

Пастор был в нерешительности. Но когда Улисс двинулся к нему, он шагнул к двери.

Местность снаружи выглядела неприветливо. Насыпь была покрыта гравием и поросла кустарником, а дальше был густой и старый лес. Кто знает, как далеко ближайший город или дорога.

Чувствуя, что Улисс уже за спиной у него, пастор Джон умоляюще обернулся, но негр на него не смотрел. Он тоже смотрел на мелькающие деревья, смотрел без сожаления.

– Улисс, – взмолился пастор.

– С моей помощью или сам.

– Ладно, ладно, – ответил пастор Джон тоном праведного негодования. – Я спрыгну. Но перед этим дай мне хотя бы помолиться.

Улисс чуть заметно пожал плечами.

– К месту будет псалом двадцать второй, – язвительным тоном сказал пастор Джон. – Да, думаю, он тут очень даже годится.

Сложив ладони, пастор закрыл глаза и начал:

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Пастырь начал читать псалом медленно и тихо, смиренным тоном. Но на четвертом стихе голос его окреп, в нем слышалась внутренняя сила, присущая только воинам Господним.

– Да, – продолжал он нараспев, с поднятой рукой, словно помавая Писанием над головами прихожан. – Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох – они успокоивают меня!

Оставалось всего два стиха в псалме, но как раз самые подходящие два. Пастор Джон, воодушевляясь, дал волю своему ораторскому мастерству, и стих: «Ты приготовил трапезу в виду врагов моих» должен был уязвить Улисса в самую душу. И только что в дрожь не бросило бы его, когда бы пастор закончил: «Так благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

Но пастор Джон так и не успел достичь вершины ораторского мастерства: когда он готов уже был произнести последние два стиха, Улисс отправил его в полет.

Улисс

Улисс отвернулся от двери – белый мальчик смотрел на него, не выпуская из рук вещмешок.

Улисс показал на монеты.

– Собери свои вещи, сынок.

Но мальчик не двинулся с места. Только смотрел на него без малейшего беспокойства.

«Ему, наверное, лет восемь-девять», – подумал Улисс. Не намного меньше, чем должно быть сейчас моему сыну.

– Ты слыхал, я сказал пастору, что езжу один, – продолжал он уже мягче. – Так было, и так будет. А через полчаса примерно будет крутой подъем, и поезд замедлится. Когда приедем туда, я высажу тебя на траву, ты не ушибешься. Ты понял?

Но мальчик продолжал смотреть так, как будто не слышал ни слова, и Улисс подумал, уж не дурачок ли он. Но тут мальчик заговорил.

– Вы были на войне?

Улисса ошеломил вопрос.

– Да, – ответил он не сразу. – Я был на войне.

Мальчик сделал шаг к нему.

– Вы плыли за море?

– Мы все были за морем, – ответил Улисс, как бы оправдываясь.

Мальчик подумал и сделал еще шаг.

– И оставили дома жену и сына?

Улисс, никогда ни перед кем не отступавший, отступил от ребенка. Отступил так резко, что постороннему показалось бы, будто его тронули электрическим проводом.

– Мы с тобой знакомы? – ошеломленно спросил он.

– Нет. Мы не знакомы. Но, кажется, я знаю, в честь кого вам дали имя.

– Все знают, в честь кого меня назвали: в честь Улисса Симпсона Гранта, командующего Армией Союза – он был верным мечом в руке мистера Линкольна.

– Нет, – мальчик покачал головой. – Нет, это не тот Улисс.

– Думаю, мне лучше знать.

Мальчик продолжал качать головой, но без упрямства – терпеливо и дружелюбно.

– Нет, – повторил он. – Наверное, вас назвали в честь великого Улисса.

Улисс смотрел на мальчика все неувереннее, как человек, вдруг оказавшийся перед лицом чего-то потустороннего.

Мальчик посмотрел на потолок вагона. Когда он перевел взгляд на Улисса, глаза у него были широко раскрыты, как будто его осенило.

– Я вам сейчас покажу, – сказал он.

Он сел на пол, отстегнул клапан мешка и вынул большую красную книгу. Перелистал страницы и ближе к концу стал читать:

Муза, скажи мне о том многоопытном муже,

который,

Странствуя долго со дня, как святой Илион

им разрушен,

Многих людей города посетил и обычаи видел…[4]

Теперь уже Улисс сделал шаг к нему.

– Тут все о нем, – сказал мальчик, не поднимая глаз от книги. – В древние времена с большой неохотой великий Улисс оставил жену и сына и отправился за море, воевать с Троей. Когда греки победили, Улисс с товарищами отправился домой, но ветер все время сбивал его корабль с курса.

Мальчик поднял голову.

– Вот в честь кого вас, наверное, назвали Улиссом.

Улисс тысячи раз слышал свое имя, но сейчас, когда его произнес этот мальчик, – в вагоне, где-то к западу от места, куда он направлялся, и к востоку от того, откуда уехал, – он как будто услышал его впервые в жизни.

Мальчик наклонил голову, чтобы Улиссу было виднее. Потом подвинулся вправо, как отсаживаются на скамейке, чтобы освободить место для соседа. И Улисс сидел рядом с мальчиком и слушал, словно мальчик был странником, закаленным войной, а он, Улисс – ребенком.

Несколько минут мальчик – этот Билли Уотсон – читал о том, как великий Улисс, подняв паруса и взяв курс на родину, прогневил бога Посейдона, ослепив его одноглазого сына Циклопа, и обречен был странствовать по непрощающим морям. Мальчик читал о том, как владыка ветров Эол дал Улиссу мешок, чтобы ускорить его плавание, а его спутники, заподозрив, что он прячет золото, развязали мешок и высвободили ветры, и корабль Улисса снесло с курса на тысячи лиг, как раз когда завиднелись берега родины, по которой он так стосковался.

Улисс слушал – и плакал, впервые на своей памяти. Плакал о своем тезке и его команде. Плакал о Пенелопе и Телемахе. Плакал по боевым товарищам, павшим на поле брани, и по жене и сыну, покинутым. И больше всего – по себе.

* * *

Он познакомился с Мейси летом тысяча девятьсот тридцать девятого года, и они были одиноки в мире. В разгар Великой депрессии оба похоронили родителей и покинули родные места – она Алабаму, он Теннесси – и переехали в Сент-Луис. Там переходили из одних меблированных комнат в другие, с работы на работу; у обоих ни родственников, ни друзей. И когда они случайно оказались рядом, стоя в баре позади танцевального зала «Старлайт», – просто послушать, не танцевать, – оба уже думали, что одинокая жизнь – судьба для таких, как они.

И с какой же радостью узнали, что это не так. Как смеялись, разговорившись тем вечером – не только все поняв про заскоки другого, но и про то, как сами вылепили их из своих мечтаний, самолюбия и сумасбродств. И когда он набрался храбрости пригласить ее на танец, она присоединилась к нему на площадке так, что танец их стал нерасторжимым. Через три месяца он нанялся линейным монтером в телефонную компанию с зарплатой двадцать долларов в неделю, они поженились, переехали в двухкомнатную квартиру на Четырнадцатой улице, и там с рассвета до сумерек и еще несколько часов после нерасторжимый их танец продолжался.

А потом за морем началась война.

Улисс всегда думал, что, если настанет час, он откликнется на призыв своей страны так же, как его отец в тысяча девятьсот семнадцатом. Но в декабре сорок первого, когда японцы разбомбили Пёрл-Харбор и все ребята потянулись к призывному пункту, Мейси – много лет прожившая в одиночестве – посмотрела ему в глаза, прищурясь, и медленно покачала головой, как бы говоря: «Улисс Диксон, ты даже не думай».

И, словно убежденное ее недвусмысленным взглядом, правительство США объявило в начале сорок второго года, что линейные монтеры с двухлетним стажем, ввиду их ценности, освобождаются от призыва. Так что, несмотря на усилившуюся мобилизацию, он и Мейси просыпались в одной постели, завтракали за одним столом и с одинаковыми судками отправлялись на работу. Но с каждым днем желание Улисса избежать конфликта подвергалось все более мучительному испытанию.

Испытанию речами Ф. Д. Рузвельта по радио – он заверял народ, что объединенными усилиями мы одолеем силы зла. Испытанию заголовками газет. Испытанию соседскими парнями, завышавшими свой возраст, чтобы пойти на войну. И главное, испытанию косыми взглядами пожилых мужчин, не понимающих, какого черта годный к военной службе садится утром на дрезину, когда во всем мире идет война. Но всякий раз, когда ему встречался новобранец в форме, прищуренный взгляд Мейси напоминал ему, сколько лет она его ждала. И Улисс давил свою гордость, и месяцы шли, и он ехал на дрезине, потупясь, и убивал свободное время, сидя в квартире.

А в июле сорок третьего года Мейси поняла, что беременна. Шли недели, и какие бы известия ни приходили с обоих фронтов, она наполнялась внутренним сиянием, которого нельзя было не заметить. Она стала встречать Улисса там, где он слезал с дрезины, встречала в летнем платье и широкополой желтой шляпе, брала его под руку и шла с ним домой, кивая знакомым и незнакомым. Под конец ноября, когда живот уже обозначился, она уговорила его надеть воскресный костюм по случаю Дня благодарения и отвести ее на танцы в Аллилуйя-холле.

Едва войдя туда, Улисс понял, что совершил ужасную ошибку. Куда ни повернись, его встречал взгляд матери, потерявшей сына, жены, потерявшей мужа, ребенка, потерявшего отца, и взгляды эти ранили особенно по контрасту с блаженным видом Мейси. А еще хуже – когда он встречался взглядом со своим ровесником. Видя, как он стоит смущенно на краю площадки, они подходили и жали ему руку; их улыбки были невеселыми от сознания своей трусости, но на душе становилось легче от того, что еще один годный к военной службе разделит их стыд.

В тот вечер, когда они с Мейси пришли домой и не успели даже снять пальто, Улисс объявил о своем решении поступить в армию. Приготовясь к тому, что Мейси разгневается или заплачет, он сообщил о своем плане как о чем-то предрешенном, не подлежащем обсуждению. Но когда он закончил речь, она не задрожала, не проронила ни слезинки. И в ответ не повысила голос.

– Если ты должен пойти на войну, – сказала она, – иди на войну. Мне-то что. Побей Гитлера или Тодзио одной левой. Но не надейся, что застанешь нас здесь, когда вернешься.

Назавтра, входя в вербовочный пункт, он боялся, что его забракуют как сорокадвухлетнего, но через десять дней был уже в лагере Фанстон, а еще через десять месяцев отправился служить в 92-ю пехотную дивизию в составе 5-й армии на итальянском фронте. И все эти неумолимые дни, хотя от жены не пришло ни единого письма, он не мог поверить – вернее, не позволял себе поверить, – что она и ребенок не встретят его, когда он вернется.

Но двадцатого декабря тысяча девятьсот сорок пятого года их не было на вокзале. Он пришел на Четырнадцатую улицу – их не было дома. Он разыскал домовладельца, соседей, ее сослуживцев, и всякий раз ответ был один: через две недели после рождения красивого мальчика Мейси Диксон собрала вещи и покинула город, не сообщив, куда отправляется.

Меньше чем через сутки после приезда в Сент-Луис Улисс вскинул на плечи вещевой мешок и вернулся на вокзал. Там он сел в первый же поезд, не поинтересовавшись, куда он идет. Доехал в нем до конца – до Атланты в Джорджии – и, не выходя из вокзала, сел в следующий поезд, направлявшийся еще куда-то, и доехал до Санта-Фе. Это было восемь с лишним лет назад. С тех пор он ездил – в пассажирских вагонах, пока были деньги, а когда кончились, в товарных – туда и сюда, по всей стране, нигде не задерживался на вторую ночь, сразу садился в другой товарный, все равно – в какой.

* * *

Мальчик читал о том, как великий Улисс странствовал от одного берега к другому, от одного испытания к другому, и Улисс слушал молча, не стыдясь слез. Слушал, как его матросы подверглись чарам волшебницы Цирцеи, как избежал безжалостного соблазна сирен и смертельных Сциллы и Харибды. Но когда мальчик прочел о том, как его спутники ослушались предостережения прорицателя Тиресия и, съев священных коров бога солнца Гелиоса, навлекли на себя новые громы и бурю, Улисс положил ладонь на открытую книгу.

– Хватит, – сказал он.

Мальчик посмотрел на него с удивлением.

– Не хотите дослушать до конца?

Улисс минуту молчал.

– Конца нет, Билли. Нет конца мучениям того, кто прогневал Господа.

Но Билли качал головой, по-прежнему сочувственно.

– Это не так, – сказал он. – Великий Улисс прогневал Посейдона и Гелиоса, но он не странствовал без конца. Когда вы подняли парус, чтобы вернуться с войны в Америку?

Недоумевая, что это может значить, Улисс ответил.

– Четырнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок пятого года.

Мальчик мягко отвел ладонь Улисса в сторону, перевернул страницу и показал нужное место.

– Профессор Абернэти говорит нам, что великий Улисс возвратился на Итаку к своей жене и сыну через десять долгих лет.

Мальчик поднял глаза от книги.

– Это значит, что вы подошли к концу своих странствий и вернетесь к семье меньше, чем через два года.

Улисс покачал головой.

– Билли, я даже не знаю, где они.

– Это не страшно, – ответил мальчик. – Если бы вы знали, где они, вам не понадобилось бы их искать.

Мальчик посмотрел в книгу и кивнул, удовлетворенный тем, что так и должно быть.

«Возможно ли это?» – подумал Улисс.

Это правда, что на войне он грешил против учения своего Господа Иисуса Христа всеми возможными способами, грешил до такой степени, что трудно представить себе, как у него хватит совести когда-нибудь переступить порог церкви. Но все, с кем он сражался рядом, – и все, против кого сражался, – грешили против того же учения, нарушили те же Заветы, забыли о тех же заповедях. И Улисс как-то примирился с военными грехами, признав их грехами поколения. С чем не примирился Улисс, что тяготило его совесть, – это его предательство по отношению к жене. Между ними тоже был завет, и предал его он один.

Еще стоя в тускло освещенном подъезде их бывшего дома, в полном обмундировании, он почувствовал себя дураком, а не героем, и понял, что последствия совершенного им необратимы. Это и погнало его обратно на вокзал и обрекло на жизнь бродяги – жизнь без товарищей и без цели.

Но, может быть, мальчик прав…

Может быть, поставив стыд выше святости их союза, с такой готовностью приговорив себя к жизни в одиночестве, он предал жену второй раз. Предал жену и сына.

Пока он думал над этим, мальчик закрыл книгу и стал собирать монеты, обтирать их об рукав и складывать в жестянку.

– Давай помогу, – сказал Улисс.

Он тоже принялся собирать монеты, обтирал рукавом и бросал в банку.

Но, приготовясь положить последнюю монету, мальчик вдруг посмотрел через плечо Улисса, словно что-то услышал. Он быстро убрал банку и красную книгу в вещевой мешок, застегнул ремешки и надел мешок на плечи.

– Что такое? – спросил Улисс, удивленный его поспешностью.

– Поезд замедляет ход, – объяснил мальчик и встал. – Там, наверное, подъем.

Улисс не сразу сообразил, о чем идет речь.

– Нет, Билли. – Он подошел за мальчиком к двери. – Тебе не надо выходить. Ты останься со мной.

– Вы уверены, Улисс?

– Уверен.

Билли кивнул, но продолжал смотреть в открытую дверь на мелькающие кусты, и Улисс видел, что мальчик озабочен какой-то новой мыслью.

– Сынок, в чем дело?

– Как думаете, пастор Джон ушибся, когда спрыгнул с поезда?

– Не сильней, чем он того заслуживает.

Билли посмотрел на Улисса.

– Но он ведь проповедник.

– В душе у этого человека, – сказал Улисс, задвинув дверь, – пакости больше, чем святости.

Они перешли в другой конец вагона и уже собирались сесть, но тут Улисс услышал шарканье за спиной, как будто кто-то осторожно сошел с лесенки.

Улисс тут же резко повернулся, вытянув руки, и случайно сшиб Билли с ног.

Когда Улисс услышал шарканье, у него мелькнула мысль, что это пастор Джон ухитрился вскочить на поезд и вернулся, чтобы свести с ним счеты. Но это был не пастор Джон. Это был решительного вида белый парень с ушибами на лице. В правой руке он держал завязанный мешок, явно воровской. Он бросил мешок, шагнул вперед и принял боксерскую стойку.

– Я не хочу с вами драться, – сказал парень.

– Со мной никто не хочет драться, – сказал Улисс.

Оба сделали еще шаг.

Улисс пожалел, что задвинул дверь вагона. Будь она открыта, он разобрался бы с ним в два счета. Схватил бы парня повыше локтей и выбросил из вагона. А при закрытой двери придется либо вырубить его, либо взять в захват, и чтобы Билли открыл дверь. Но он не хотел, чтобы Билли оказался поблизости от парня. Так что надо выбрать момент. Надо встать между Билли и парнем, сблизиться и ударить его по ушибленной стороне лица – сильнее подействует.

Улисс услышал, как Билли у него за спиной поднимается на ноги.

– Билли, не подходи, – одновременно сказали и Улисс, и парень.

Потом посмотрели друг на друга озадаченно, но не опуская рук.

Улисс услышал, что Билли сделал шаг в сторону – наверное, чтобы увидеть чужого.

– Привет, Эммет.

Не опуская рук и следя за Улиссом, парень ступил влево.

– Как ты, Билли?

– Все хорошо.

– Ты его знаешь? – спросил Улисс.

– Он мой брат, – сказал Билли. – Эммет, это Улисс. Он был на войне, как великий Улисс, и теперь должен странствовать десять лет, чтобы найти жену и сына. Но ты не волнуйся. Мы еще не друзья. Мы с ним только знакомимся.

Дачес

В тот день, чуть раньше, мое такси повернуло за угол как раз, когда Вулли выходил из парка. На другой стороне улицы стоял оставленный им «студебекер» – перед пожарным гидрантом, с открытой пассажирской дверью и работающим мотором. Позади машины стоял полицейский со штрафной книжкой в руке и записывал номер машины.

– Остановитесь здесь, – сказал я шоферу.

Не знаю, что наговорил Вулли полицейскому, но пока я расплачивался с таксистом, полицейский спрятал книжку и вынул наручники.

Я подошел к ним, изобразив по возможности улыбку провинциала.

– Какая-то неувязка, офицер?

(Они обожают, когда их называют офицерами.)

– Вы с ним вместе?

– В некотором роде. Я служу у его родителей.

Мы с полицейским поглядели на Вулли – он отошел, чтобы поближе рассмотреть гидрант.

Полицейский перечислил его нарушения – в том числе отсутствие водительских прав.

– Мне все понятно, офицер. Я твердил его родителям: если хотите вернуть его домой, наймите человека, чтобы за ним присматривал. Но что меня слушать? Уборщик.

Полицейский еще раз взглянул на Вулли.

– Хотите сказать, у него с головой не все в порядке?

– Скажем так, что его приемник настроен не на ту волну, что у нас с вами. Он вечно забредает куда-то не туда, а сегодня его мать проснулась утром, видит, что ее машины нет – опять, и попросила найти его.

– Как вы догадались, где его искать?

– У него пунктик насчет Авраама Линкольна.

Полицейский смотрел на меня с сомнением. И я ему продемонстрировал.

– Мистер Мартин, – позвал я. – Зачем вы приехали в парк?

Вулли подумал, потом улыбнулся.

– Посмотреть на статую президента Линкольна.

Теперь полицейский смотрел на меня с нерешительностью. С одной стороны – список нарушений и его присяга поддерживать закон и порядок в штате Иллинойс. Но как тут быть? Арестовать проблемного парнишку, удравшего из дома, чтобы отдать дань уважения Честному Эйбу?

Полицейский посмотрел на меня, потом на Вулли и опять на меня. Потом расправил плечи и подтянул кверху пояс по их обыкновению.

– Ладно, – сказал он. – Отвезите его в сохранности домой.

– Так и сделаю, офицер.

– Но молодой человек, на его волне, не должен садиться за руль. Пора бы его родителям убирать ключи от машины на полку повыше.

– Я им передам.

Когда полицейский отъехал и мы сели в «студебекер», я провел с Вулли небольшую беседу о смысле фразы «все за одного, один за всех».

– Вулли, что будет, если тебя арестуют? И твое имя запишут в протокол? Моргнуть не успеешь, как нас обоих отправят на автобусе в Салину. Тогда уж нам никак не добраться до дачи, и Билли не построит дом в Калифорнии.

– Извини, – сказал Вулли с искренним раскаянием – и зрачки у него были величиной с летающие тарелки.

– Сколько капель лекарства ты принял сегодня утром?

– …

– Четыре?

– Сколько бутылочек у тебя осталось?

…

– Одна?

– Одна! Черт возьми. Это ведь не кока-кола. И кто знает, когда мы достанем еще. Дай-ка мне твою последнюю на хранение.

Вулли покорно открыл бардачок и отдал синюю бутылочку. В обмен я дал ему карту Индианы, купленную у таксиста. Он посмотрел на нее и нахмурился.

– Знаю. Эта карта не «Филипс 66», но лучше не нашлось. Пока я веду, попробуй сообразить, как нам добраться до дома сто тридцать два по Рододендрон-роуд в Саут-Бенде.

– А что в доме сто тридцать два по Рододендрон-роуд?

– Старый друг.

* * *

– Смотри, сколько домов, – с удивлением сказал Вулли. – Ты когда-нибудь видел столько домов?

– Домов много, – согласился я.

В Саут-Бенд мы приехали около половины второго и очутились в новеньком районе одинаковых домов и одинаковых участков, вероятно, населенных одинаковыми людьми. Я чуть не затосковал по дорогам Небраски.

– Это прямо как лабиринт у Билли в книге, – с почтением заметил Вулли. – Его хитроумно построил Дедал, и никто не мог живым из него выбраться…

– Тем важнее, – строго сказал я, – чтобы ты следил за дорожными указателями.

– Да, да. Я понял, я понял.

Взглянув на карту, Вулли подался к ветровому стеклу, чтобы внимательнее следить за маршрутом.

– Налево, на Тайгер-Лили-лейн, – сказал он. – Теперь направо, на Амариллис-авеню… Подожди, подожди… Вот она!

Я повернул на Рододендрон-роуд. Все газоны были зеленые и ровно подстриженные, но рододендроны пока еще в проекте. Кто знает. Может быть, так и останутся.

Я сбавил скорость, чтобы Вулли успевал следить за номерами домов.

– Сто двадцать четыре… двадцать шесть… двадцать восемь… тридцать… сто тридцать два!

Я проехал мимо дома. Вулли обернулся назад и сказал:

– Это был он.

Я повернул за угол на первом же перекрестке и остановился у тротуара. На другой стороне улицы толстый пенсионер в майке поливал из шланга траву. Похоже, и сам обливался потом.

– А твой друг ведь в сто тридцать втором?

– Да. Но хочу сделать ему сюрприз.

Наученный опытом, я вынул ключи из зажигания, но не оставил на козырьке, а взял с собой.

– Я на пять минут. А ты сиди.

– Хорошо, хорошо. Но, Дачес…

– Что, Вулли?

– Я понимаю, мы должны вернуть машину Эммету как можно скорее, но как думаешь, нельзя нам навестить мою сестру Сару в Гастингсе-на-Гудзоне до того, как поедем в Адирондакские горы?

Большинству людей попросить о чем-то – раз плюнуть. Попросить огоньку или уделить время. Подбросить по пути или дать в долг. Или пособить, или отдать им что-то за просто так. Некоторые даже просят прощения.

Но Вулли Мартин редко о чем-то просил. И уж если попросил тебя – значит, это что-то важное.

Я сказал:

– Вулли, если ты нас выведешь из этого лабиринта живыми, мы навестим кого хочешь.

Десятью минутами позже я стоял в кухне со скалкой в руке и думал, будет ли ее достаточно. Учитывая ее форму и удобство хватки, она определенно была лучше, чем стандартная доска два дюйма на четыре. Но в скалке есть что-то комическое – это скорее для домашней хозяйки, гоняющейся за мужем-бестолочью вокруг стола.

Я положил скалку в ящик, выдвинул другой. Тут лежали навалом более мелкие принадлежности – ножи для чистки овощей, мерные ложки и прочее. В третьем были орудия покрупнее, но хлипкие – вроде кухонной лопатки и взбивалок. Под половником я обнаружил молоток для мяса. Стараясь не греметь другими орудиями, я вынул его из ящика – удобная деревянная ручка и боек с насечкой. Но легковат, скорее для отбивных котлет, чем для большого куска туши.

На столе рядом с раковиной – все обычное современное оборудование: консервный нож, тостер, трехкнопочный блендер, все идеально сконструированные для того, чтобы открыть банку, поджарить хлеб, взбить сливки. В шкафах над столом я увидел столько консервов, что хватило бы для долгой жизни в бомбоубежище. Спереди по центру – по меньшей мере, десять банок супа «Кэмпбелл». Дальше – банки с тушенкой, с чили, с сосисками и фасолью. Заставляло предположить, что Акерли нуждались только в одном орудии – в консервном ноже.

Я не мог не отметить сходства между провизией в их шкафу и нашей диетой в Салине. Мы объясняли тамошнее меню практичностью режима, но, возможно, оно отражало вкусы самого директора. У меня даже мелькнула мысль воспользоваться банкой сосисок с фасолью в интересах высшей справедливости. Но подумал, что, если ударить банкой, пальцы повредишь не меньше, чем его голову.

Я закрыл шкаф и уперся кулаками в бока, как сделала бы сейчас Салли. «Она бы знала, где искать», – подумал я. И, пытаясь увидеть ситуацию ее глазами, обвел взглядом кухню от стены до стены. И что же я увидел? Сковородку на плите, черную, как плащ Бэтмена. Я взял ее, взвесил в руке, любуясь ее дизайном и прочностью. Борта ее загибались плавно, ручка удобно лежала в ладони, и, наверное, можно было вложить в удар фунтов двести, не рискуя выпустить ее из кулака. А дно было такое широкое и гладкое, что можно отправить в нокаут хоть с закрытыми глазами.

Да, эта чугунная сковородка была идеальна почти во всех отношениях, несмотря на то что не могла считаться современным орудием. Ей, наверное, было лет сто. Ею, наверное, пользовалась еще прабабушка Акерли в фургоне при их переезде на Запад. Она могла передаваться из поколения в поколение и жарить свинину для четырех поколений мужчин. Отдав честь пионерам, я взял сковородку и пошел с ней в гостиную.

Это была уютная комнатка с телевизором на том месте, где полагалось бы быть камину. Кресло и диван обиты материей с цветочным рисунком; такие же и занавески. По всей вероятности, и миссис Акерли носила платье из той же материи, так что когда садилась тихо на диван, муж и не догадывался, что она тут.

Акерли покоился в мягком кресле, крепко спал.

По улыбке на его лице видно было, что ему хорошо в этом кресле. В Салине, устраивая порку, Акерли, наверное, мечтал о том дне, когда у него будет мягкое кресло вроде этого и он вздремнет в нем, отобедав. И после стольких лет ожидания он, возможно, и сейчас предвкушал во сне, как он соснет в мягком кресле – хотя именно это с ним и происходило.

– Уснуть и видеть сны, – тихо процитировал я, подняв над его головой сковородку.

Но что-то на столике рядом с ним отвлекло меня. Это была недавняя фотография: Акерли стоит между двумя мальчиками, носатыми, как он, и с такими же бровями. Мальчики в бейсбольной форме, и Акерли в бейсболке, очевидно, пришел поболеть за внуков. На лице, натурально, дурацкая улыбка, мальчики тоже улыбаются, как будто рады, что дедушка болел за них на трибуне. Я даже умилился, глядя на него, так что ладони вспотели. Но если Библия говорит нам, что сыновья не понесут вины отцов, то разумно считать, что отцы не понесут невинности сыновей.

И я ударил его.

От удара его тело дернулось, как от электрического разряда. Он осел в кресле, и защитного цвета брюки его потемнели в шагу – мочевой пузырь опорожнился.

Я одобрительно кивнул сковородке и подумал: вот вещь, умно созданная для одной цели, и прекрасно подходит для другой. И еще одно преимущество сковороды перед молотком для мяса, перед тостером и банкой с сосисками и фасолью – при ударе она издала гармоничный звон. Как церковный колокол, призывающий к молитве. Настолько приятен был звук, что возникло искушение ударить еще раз.

Но я не торопясь произвел расчет и счел, что долг Акерли передо мной будет погашен одним хорошим ударом по макушке. Ударить второй раз – тогда я в долгу у него. Поэтому я поставил сковородку на плиту и вышел через кухонную дверь: Один готов, остались двое.

Эммет

«Поняв, что он бездумно растрачивает не только состояние, доставшееся от отца, но и еще более драгоценное время, молодой араб продал то малое, что у него еще оставалось, устроился на торговое судно и отплыл в неизвестное…»

«Ну вот, опять поехали», – подумал Эммет.

Раньше днем, когда Эммет выкладывал хлеб, ветчину и сыр, добытые в пульмановском вагоне, Билли спросил Улисса, не хочет ли он послушать еще один рассказ о человеке, который плавал по морям. Улисс сказал, что хочет. Билли вынул свою большую красную книгу, сел рядом с ним и стал читать о Ясоне и аргонавтах.

В этой повести молодому Ясону, законному царю Фессалии, его дядя, захвативший власть, согласился отдать ее, если он отправится в Колхиду и вернется с золотым руном.

С пятьюдесятью товарищами-героями, включая Тесея и Геракла, тогда еще не прославившихся, Ясон, подгоняемый попутным ветром, взял курс на Колхиду. Неведомо сколько дней он плыл с товарищами, подвергаясь множеству испытаний – то встрече с медным исполином, то с крылатыми гарпиями, то с вооруженными воинами, выросшими из посеянных зубов дракона. С помощью волшебницы Медеи Ясон и аргонавты одолели всех противников, завладели золотым руном и целыми вернулись в Фессалию.

Так увлечены были повестью и Улисс, и сам Билли, что съели приготовленные Эмметом бутерброды, почти не заметив.

Эммет со своим бутербродом сидел в другом конце вагона и размышлял о книге Билли.

Он не мог взять в толк, почему так называемый профессор перемешал Галилео Галилея, Леонардо да Винчи и Томаса Алву Эдисона – величайшие умы научного века, – с персонажами вроде Геракла, Тесея и Ясона. Галилей, да Винчи и Эдисон не были героями легенд. Это были люди из плоти и крови, одаренные редкой способностью наблюдать природные явления без предвзятости и суеверия. Это были трудолюбивые люди, терпеливо и внимательно изучавшие механизмы мира, и, постигнув их, они обращали свое знание, обретенное в одиночестве, в практические достижения на службе человечества.

Какой смысл смешивать жизни этих людей с рассказами о мифических героях, плывущих по неведомым морям, чтобы сразиться с фантастическими чудовищами? Перемешав их, подумал Эммет, Абернэти мог создать впечатление у мальчика, что великие научные открытия не вполне реальны, а герои легенд не вполне вымышленные. Что герои идут рука об руку по мирам известного и неведомого, полагаясь на свой ум и мужество, – да, но также на волшебство и чары и порой на помощь богов.

Ведь и так трудно по ходу жизни отличить факт от вымысла, то, чему ты свидетель, от того, что тебе пригрезилось. И не из-за того ли, что отец не умел различить их, он после двадцати лет тяжелого труда оказался банкротом и потерял жену?

День подходил к концу, Билли с Улиссом занялись историей Синдбада, героя, семь раз пускавшегося в море за новыми приключениями.

– Я ложусь спать, – объявил Эммет.

– Ложись, – отозвались оба.

И, чтобы не мешать брату, Билли понизил голос, Улисс склонил голову, и теперь они стали похожи скорее на заговорщиков, чем на новых знакомцев.

Эммет лежал, пытаясь не слушать тихую повесть об арабском мореходе; он думал о том, какой спасительной удачей было появление Улисса в вагоне – но, вместе с тем, и укором для него.

После того как Билли представил их друг другу, он взволнованно рассказал о том, что происходило с момента появления пастора Джона до его скоропалительного отбытия. Эммет выразил благодарность Улиссу, а тот только отмахнулся. Но при первой же возможности – когда Билли доставал из мешка свою книгу, – Улисс отвел Эммета в сторону и устроил ему выволочку. Как можно быть таким дураком – оставить брата одного? То, что у вагона четыре стены и крыша, не значит, что в нем безопасно. Совсем не значит. И можешь не сомневаться: пастор не только закатил Билли оплеуху. Он был намерен сбросить его с поезда.

Улисс вернулся к Билли, сел с ним рядом, приготовясь слушать о Ясоне, а у Эммета горели щеки от выговора. Но и от негодования тоже: почему этот человек, совершенно не знакомый, устраивает ему нагоняй, словно родитель ребенку. В то же время Эммет сознавал, что обижаться на такое обращение с ним как с ребенком – это очень по-детски. И негодовать, что Билли и Улисс не отдали должное его бутербродам, или ревновать к их внезапной дружбе – тоже детство.

Чтобы как-то пригасить возмущение в душе, он отвлекся от сегодняшних дел и стал думать о том, какие их ожидают трудности.

Когда все они сидели за кухонным столом в Моргене, Дачес сказал, что перед тем, как ехать в Адирондакские горы, он и Вулли завернут в Манхэттен, повидать его отца.

По словам Дачеса, у отца редко бывал постоянный адрес. Но в последний день Таунхауса в Салине Дачес просил его навести об отце справки в городе – связаться с каким-нибудь из гастрольных агентств, где он числился. Даже если вышедший в тираж артист скрывается от кредиторов, разыскивается полицией, живет под вымышленным именем, он всегда даст знать агентству, где его найти. А в Нью-Йорке все большие агентства имеют конторы в одном и том же здании на южной стороне Таймс-сквер.

Единственная сложность – Эммет запамятовал название дома.

Он был почти уверен, что оно начинается с буквы «С». Он лежал и пытался подстегнуть память, перебирая алфавит, пробуя все возможные сочетания трех первых букв названия. Начав с «Са», произносил про себя: «Саб», «Сав», «Саг» и так далее. Дальше пошли «Сб», «Св», «Сг».

Может быть, причиной был шепот Билли или собственное бормотание, когда он перебирал тройки букв. А может быть, теплый деревянный запах вагона, целый день ехавшего под солнцем. Почему – неизвестно, но вдруг вместо того, чтобы вспоминать название дома на Таймс-сквер, Эммету сделалось девять лет, и он на чердаке родительского дома строит крепость из чемоданов – побывавших когда-то в Париже, Венеции и в Риме и с тех пор осевших дома, – и вспомнился голос матери, которая ходит из комнаты в комнату и зовет его, недоумевая, куда он делся.

Шесть

Дачес

Когда я постучал в дверь сорок второго номера, изнутри донесся тяжелый стон и скрип матрасных пружин, словно стук разбудил его от крепкого сна. Почти полдень – вполне в его обычае. Я слышал, как он опускает на пол свои похмельные ноги. Как оглядывает комнату, пытаясь понять, где находится, в замешательстве осматривает потрескавшуюся штукатурку на потолке и отстающие от стен обои, будто никак не может вспомнить, почему он здесь – не может поверить даже столько лет спустя.

Так и слышу его «Ах да».

Я постучал снова – сама вежливость.

Еще стон – на этот раз от напряжения, затем разжатие пружин, и он встает на ноги и медленно движется к двери.

– Иду, – раздалось приглушенно.

Пока ждал, понял, что мне в самом деле любопытно, как он теперь выглядит. Двух лет не прошло, но в его возрасте и с его-то образом жизни даже два года могут причинить немало вреда.

Но, когда дверь со скрипом открылась, стоял за ней не папаша.

– Да?

Постояльцу сорок второго номера было за семьдесят, держался он как аристократ и говорил так же. Вполне возможно, однажды он владел состоянием – или служил тому, кто владел.

Я заглянул в комнату поверх его плеча, и он спросил:

– Чем могу служить, молодой человек?

– Я ищу того, кто раньше здесь жил. Отца, собственно.

– Вот как…

Его косматые брови чуть нахмурились, как будто он и правда сожалел о том, что стал причиной чьего-то разочарования. Потом вернулись на прежнее место.

– Может быть, он оставил внизу адрес для пересылки почты?

– Скорее неоплаченный счет, но я спрошу по пути. Спасибо.

Он сочувственно кивнул. Но, только я повернулся, чтобы уйти, он окликнул меня.

– Молодой человек. Ваш отец случайно не актер?

– Так он себя называл.

– В таком случае, подождите немного. Кажется, он кое-что забыл.

Пока старый джентльмен шаркал к комоду, я разглядывал комнату в поисках его слабости. На каждый номер отеля «Саншайн» имелась своя слабость, а каждую слабость выдавал какой-нибудь предмет. Пустая бутылка, закатившаяся под кровать, потрепанная колода карт на тумбочке или ярко-розовое кимоно на крючке. Свидетельство желания настолько сладостного, настолько неутолимого, что затмевает любые другие – даже желание обрести дом и семью или сохранить человеческое достоинство.

Старик двигался медленно, так что у меня было полно времени, да и комната была всего три на три – но, если свидетельство его слабости и находилось внутри, найти я его не мог, хоть убей.

– А вот и она, – сказал старик.

Он прошаркал обратно и протянул мне то, что отрыл в нижнем ящике комода.

Это была небольшая шкатулка, обитая черной кожей, примерно с пол-ладони в высоту, с маленьким медным замком – вроде коробочки для жемчужного ожерелья, только больше. Не думаю, чтобы это было случайное сходство. В расцвете его славы (надо сказать, весьма бледненькой), когда отец был ведущим актером маленькой шекспировской труппы, выступавшей в полупустых театрах, у него было шесть таких шкатулок – его величайшее сокровище.

Золотое тиснение облупилось и поблекло, но все еще можно было разобрать «О», оставшееся от «Отелло». Щелкнув замком, я поднял крышку. Внутри в уютных, отделанных бархатом углублениях лежало четыре предмета: эспаньолка, золотая серьга, баночка черного грима и кинжал.

Кинжал, как и шкатулка, был выполнен на заказ. На золотой рукояти, идеально подогнанной под папашину ладонь, выстроились в ряд три крупных камня: рубин, сапфир и изумруд. Клинок из нержавеющей стали выковал, закалил и отполировал великий мастер из Питтсбурга, и в третьем акте отец отрезал кусок яблока и втыкал кинжал в стол, где тот и оставался, предвещая недоброе, пока отец лелеял подозрения о неверности Дездемоны.

Клинок был первый сорт, а вот рукоятка – позолоченная медь и стразы вместо камней. И, если нажать на сапфир большим пальцем, защелка опустится и клинок уйдет в рукоять, чтобы в конце пятого акта можно было всадить его себе в живот. Леди в ложе начинали ахать, а папаша в упоении шатался в свете рампы, пока наконец не испускал дух. Иначе говоря, кинжал был хитрой уверткой – как и сам папаша.

Когда набор из шести шкатулок был еще полным, на каждой имелось тисненное золотом имя: «Отелло», «Гамлет», «Генрих», «Лир», «Макбет» и – я не шучу – «Ромео». В каждой были отделанные бархатом углубления, в которых лежали актерские принадлежности. Для Макбета – бутылочка искусственной крови, чтобы измазать руки, для Лира – длинная седая борода, для Ромео – флакон с ядом и баночка румян, которые скрывали разрушение, оставленное временем на лице папаши, не больше, чем корона – телесные изъяны Ричарда III.

С годами коллекция шкатулок постепенно уменьшалась. Одну украли, другая куда-то запропастилась, третью он продал. Гамлета он проиграл в покер в Цинциннати – естественно, по вине двух королей. Отелло не случайно остался последним – папаша ценил его больше других. Не просто потому, что за роль мавра получил свои лучшие отзывы, но еще потому, что баночка черного грима не раз помогала ему своевременно ускользнуть. Натянув костюм коридорного и личину Эла Джонсона, он сам выносил свой багаж: вниз на лифте и через холл под носом у коллекторов, рассерженных мужей или кого угодно еще, ждущих среди кадок с пальмами. Папаша, должно быть, сильно торопился, раз оставил шкатулку Отелло…

– Да, – сказал я, закрыв крышку, – это отцовская. Позвольте спросить, как долго вы живете в этом номере?

– Недолго.

– Вы очень поможете, если сможете сказать точнее.

– Минуту. Среда, вторник, понедельник… Кажется, с понедельника. Да. Это был понедельник.

Другими словами, папаша смотал удочки на следующий день после того, как мы отчалили из Салины – наверняка получил тревожный звонок от встревоженного директора.

– Надеюсь, вы его найдете.

– В этом можете не сомневаться. Что ж, простите за беспокойство.

– Вы нисколько не побеспокоили, – ответил старый джентльмен и указал на кровать. – Я всего лишь читал.

Так вот оно что, подумал я, увидев выглядывающий из складок белья уголок книги. Мог бы и догадаться. Бедный старик, он страдает от самой опасной в мире зависимости.

По пути к лестнице я заметил на полу коридора полоску света – это была приоткрыта дверь в сорок девятый номер.

Поколебавшись, я прошел дальше по коридору мимо лестницы. Подошел к номеру, остановился, прислушался. Ничего не услышав, слегка толкнул дверь костяшкой пальца. Сквозь щель виднелась постель, пустая и незаправленная. Предположив, что постоялец сейчас в ванной на другом конце коридора, я открыл дверь нараспашку.

В тысяча девятьсот сорок восьмом году, когда мы с отцом впервые приехали в отель «Саншайн», сорок девятый номер был лучшим в заведении. В нем было не только два окна во двор – тихий двор, – но и викторианский светильник с вентилятором – единственное удобство такого рода на весь отель. Теперь на проводе под потолком висела только лампочка.

Деревянный письменный столик все еще стоял в углу. Еще одно удобство, увеличивавшее ценность номера в глазах постояльцев, пусть за тридцать с лишним лет в отеле «Саншайн» и не было написано ни одного письма. Стул тоже был на месте – такой же старый и прямой, как джентльмен, с которым я только что общался.

Комнаты тоскливее я, кажется, не видел.

* * *

Внизу в холле я убедился, что Вулли все еще ждет в кресле у окна. Потом подошел к стойке, за которой толстяк с тонкими усиками слушал радиотрансляцию бейсбольного матча.

– Есть свободные номера?

– На ночь или на пару часов? – спросил он, бросив понимающий взгляд на Вулли.

Меня всегда удивляло, как, работая в таком месте, кто-то может воображать, что хоть что-то знает. Ему повезло, что у меня с собой не было сковородки.

– Два номера, – сказал я. – На ночь.

– Четыре доллара вперед. Еще полбакса, если нужны полотенца.

– Мы возьмем полотенца.

Достав из кармана конверт Эммета, я стал медленно перебирать стопку двадцаток. Ухмылка слетела с его лица быстрее, чем если бы я ударил его сковородкой. Я нашел сдачу из кафе, достал пять долларов и положил перед ним.

– У нас есть две отличные комнаты на третьем этаже, – и вот мы уже зазвучали совсем как прислуга. – Я, кстати, Берни. Обращайтесь, если что будет нужно: выпивка, девочки, завтрак.

– Это вряд ли понадобится, но ты можешь помочь по-другому.

Я достал еще два бакса из конверта.

– Слушаю, – сказал он, облизнувшись.

– Я ищу кое-кого – он жил у вас до недавнего времени.

– Кто именно?

– Кое-кто из сорок второго номера.

– Гарри Хьюитт?

– Он самый.

– Он выехал на этой неделе.

– Я так и понял. Он сказал, куда направляется?

С минуту Берни думал изо всех сил – правда изо всех сил, – но тщетно. Я решил положить банкноты обратно.

– Стойте, – сказал он. – Стойте. Я не знаю, куда уехал Гарри. Но есть один человек – он жил здесь раньше, и они много общались. Если кто и знает, то это он.

– Как его зовут?

– Фицуильямс.

– Фицци Фицуильямс?

– Точно так.

– Берни, если скажешь, где найти Фицци Фицуильямса, получишь пять баксов. А если одолжишь приемник на вечер, получишь десять.

* * *

В тридцатых, когда отец только сдружился с Патриком «Фицци» Фицуильямсом, Фицци был третьесортным актером второразрядного театрика. Обычно его выпускали читать стихи между актами, чтобы зрители не расходились, и он читал для них избранные куплеты патриотического или порнографического содержания, иногда переплетая их.

Но Фицци был настоящим ценителем слова, и первой его любовью была поэзия Уолта Уитмена. В тысяча девятьсот сорок первом он вдруг понял, что на носу пятидесятая годовщина смерти поэта, и решил отрастить бороду и купить широкополую шляпу в надежде убедить руководство, чтобы те позволили ему вдохнуть жизнь в слова поэта и почтить таким образом его память.

Бывают разные бороды. Бывает борода, как у Эррола Флинна, Фу Манчу, Зигмунда Фрейда, и, в конце концов, борода, как у амишей. По воле случая борода Фицци получилась такой же белой и густой, как у Уитмена, так что в широкополой шляпе и со светло-голубыми глазами он был вылитой «песнью о себе»[5]. И, когда он впервые выступил в этой роли в скромном театре в Бруклин-Хайтс, воспевая беспрестанно прибывающих иммигрантов, пашущих пахарей, копающих шахтеров и мастеровых, надрывающихся на бесчисленных заводах, – толпа рабочих впервые в его жизни аплодировала ему стоя.

В считаные недели все организации, которые планировали отметить годовщину смерти Уитмена, от Вашингтона в округе Колумбия до Портленда в штате Мэн, захотели заполучить Фицци. Он колесил вдоль северо-восточного побережья в вагонах первого класса, выступал в роскошных усадьбах, библиотеках, домах-коммунах, на собраниях грейнджеров и исторических обществ и за полгода заработал больше денег, чем Уитмен за всю жизнь.

Потом, в ноябре сорок второго, он вернулся в Манхэттен для повторного выступления в Нью-Йоркском историческом обществе, где в числе присутствовавших оказалась некая Флоренс Скиннер. Миссис Скиннер была видной светской дамой и кичилась тем, что о вечерах у нее говорит весь город. В том году она собиралась открыть рождественский сезон роскошным приемом в первый четверг декабря. Стоило только Фицци показаться на сцене, и ее словно громом поразило: с такой бородой и ласковыми голубыми глазами он станет идеальным Санта-Клаусом.

Само собой, когда несколько недель спустя Фицци появился у нее на вечере и на одном дыхании отбарабанил «Ночь перед Рождеством», а живот его трясся от смеха, как желе, праздничное настроение толпы перелилось через край. Ирландец в Фицци любил глотнуть всегда, когда приходилось проводить время на ногах, что в театральном мире было чуть ли не обязательным. При этом, благодаря тому же внутреннему ирландцу, щеки Фицци краснели, стоило ему напиться, что обернулось неожиданным подспорьем на вечере миссис Скиннер и стало убедительным довершением образа Санты.

На следующий день телефон на столе Неда Моузли – импресарио Фицци – не умолкал с рассвета до заката. Господа Ктоэтты, Чтоэтты и Зачемисы – все устраивали рождественские вечеринки и просто никак не могли без Фицци. Моузли, может, и был третьесортным импресарио, но понял, что его курица начала нести золотые яйца. До Рождества оставалось всего три недели, так что цена на Фицци росла в арифметической прогрессии. За вечер десятого декабря нужно было заплатить триста долларов – за каждый следующий сумма поднималась на пятьдесят баксов. Таким образом, появление Фицци-Клауса из печной трубы в канун Рождества стоило ровно тысячу. А если накинете еще пятьдесят, детям разрешат подергать его за бороду, чтобы рассеять их назойливые сомнения.

Само собой, когда в подобных кругах речь заходит о праздновании рождения Иисуса, деньги не имеют значения. Нередко на один вечер у Фицци было запланировано по три выступления. Уолт Уитмен канул в Лету, а Фицци шел в банк с веселым «хо-хо-хо».

Престиж Фицци как Санты для богатых рос с каждым годом, и, несмотря на то что работал он только в декабре, к концу войны Фицци жил на Пятой авеню, ходил в костюме-тройке и носил трость с серебряным набалдашником в виде оленьей головы. Вдобавок оказалось, что у порядочного числа светских барышень сердце при виде Святого Ника начинает биться быстрее. По этой причине Фицци не слишком удивился, когда после выступления в доме на Парк-авеню симпатичная дочка фабриканта спросила, нельзя ли заглянуть к нему как-нибудь вечерком.

В квартире Фицци она появилась в платье столь же соблазнительном, сколь и изысканном. Но, как выяснилось, мысли ее были далеки от романтики. Отказавшись от бокала, она объяснила, что «Прогрессивное общество Гринвич-Виллидж», в которое она входит, готовит крупное мероприятие к первому мая. Увидев Фицци на вечере, она вдруг поняла: со своей густой белой бородой он идеально подходит для того, чтобы открыть собрание декламацией отрывков из работ Карла Маркса.

Безусловно, Фицци был очарован ее обаянием, сражен ее лестью и побежден обещанием крупной суммы. Но все же в первую очередь Фицци был актером, и за это непростое дело – вдохнуть жизнь в старика-философа – он взялся с азартом.

Наступило первое мая – очередной выход на сцену для стоящего за кулисами Фицци, ничего особенного. Так он думал, пока не выглянул украдкой в зал. Мало того, что помещение было забито под завязку – там сидели одни рабочие. Те самые водопроводчики, сварщики, портовые грузчики, швеи и служанки, которые столько лет назад в обшарпанном зале в Бруклин-Хайтс впервые в жизни Фицци аплодировали ему стоя. Испытав чувство глубокой благодарности и всплеск любви к простым людям, Фицци шагнул из-за кулис, занял место на трибуне и выступил так, как не выступал никогда.

Его монолог был взят прямо из «Манифеста коммунистической партии», и речь его потрясла слушателей до глубины души. Настолько, что на ее пламенном завершении они вскочили бы со своих мест и разразились бы громоподобными овациями – вот только двери распахнулись, и в зал ворвались полицейские, свистя и орудуя дубинками под предлогом нарушения правил пожарной безопасности.

На следующее утро в «Дэйли ньюс» появился заголовок:

КРАСНЫЙ ПРОВОКАТОР С ПАРК-АВЕНЮ В НАРЯДЕ САНТЫ-КЛАУСА

Так закончилась роскошная жизнь Фицци Фицуильямса.

Запнувшись о собственную бороду, Фицци покатился вниз по лестнице благодати. Ирландский виски, что когда-то дарил ему радостный рождественский румянец, принял на себя командование общим благосостоянием Фицци, опустошил его казну и разорвал его дружбу с чистой одеждой и приличным обществом. К сорок девятому году Фицци со шляпой в руке читал пошлые лимерики на станциях метро и жил в сорок третьем номере отеля «Саншайн» – прямо напротив нас.

Встречи с ним я ждал с нетерпением.

Эммет

Ближе к вечеру поезд начал замедляться. Улисс выглянул наружу из люка и спустился обратно.

– Здесь мы сойдем, – сказал он.

Эммет помог Билли надеть мешок и направился к двери, через которую они влезли в вагон, но Улисс показал на дверь напротив.

– Сюда.

Эммет представлял себе, что они высадятся на длинной товарной станции – как в Льюисе, только больше – где-то на окраине города, где небо вдалеке будет сливаться с линией горизонта. Думал, что выскользнуть из вагона надо будет осторожно, чтобы не привлечь внимание рабочих и охранников. Но, когда Улисс отодвинул дверь, за ней не оказалось ни товарной станции, ни других поездов, ни людей. В проеме был город. Их вагон стоял на узких путях, поднятых на уровень третьего этажа; вокруг высились здания с офисами и магазинами, а вдалеке дома поднимались еще выше.

– Где мы? – спросил Эммет у выпрыгнувшего из вагона Улисса.

– Надземная дорога в Вест-Сайде. Товарный путь.

Улисс помог Билли спуститься, предоставив Эммету справляться самостоятельно.

– А тот лагерь?

– Недалеко.

Улисс шел по узкой дорожке между поездом и отбойником надземки.

– Смотрите под ноги, – предупредил он, не оборачиваясь.

Поэты и музыканты воспевали панораму Нью-Йорка, но Эммет едва замечал ее. Он не мечтал в детстве поехать на Манхэттен. Не читал о нем с завистью, не смотрел фильмов. Он приехал в Нью-Йорк с одной-единственной целью – забрать машину. Все его внимание сосредоточилось на том, чтобы, найдя отца Дачеса, найти его самого.

Утром, только он проснулся, на языке у него вертелось слово «Стэтлер» – словно и заснув, он продолжал перебирать комбинации букв. Вот где, по словам Дачеса, располагались все агентства – в здании «Стэтлер». Эммет решил, что с поезда они с Билли сразу пойдут на Таймс-сквер и добудут адрес мистера Хьюитта.

Когда Эммет рассказал о своих намерениях Улиссу, Улисс нахмурился. Он напомнил Эммету, что в Нью-Йорк они приедут не раньше пяти и что к тому времени, когда они доберутся до Таймс-сквер, агентства уже закроются. Пусть лучше Эммет подождет до утра. Они с Билли могут пойти в лагерь с Улиссом – там спокойно переночуют, а на следующий день Улисс присмотрит за Билли, пока Эммет будет заниматься делами.

Улисс имел привычку давать советы так, будто все уже было делом решенным, – черта, которая скоро встала Эммету поперек горла. Но тут с его доводами было не поспорить. Если они приедут в пять, искать офис будет уже поздно. А утром он разберется со всем гораздо быстрее, если отправится на Таймс-сквер один.

Улисс шагал уверенно и широко, словно это у него в городе было неотложное дело.

Нагоняя его, Эммет посмотрел, куда они идут. Вскоре после обеда от поезда отцепили две трети грузовых вагонов, но между ними и локомотивом все еще оставалось семьдесят. Перед собой Эммет видел одну только уходящую в даль узкую тропку между вагонами и отбойником.

– Как мы спустимся? – спросил он Улисса.

– Никак.

– Хотите сказать, лагерь наверху – на путях?

– Именно.

– Но где?

Улисс остановился и повернулся к Эммету.

– Я сказал, что отведу вас туда?

– Да.

– Так не мешай мне.

Улисс задержал взгляд на Эммете – убедиться, что тот его понял, – и посмотрел ему за спину.

– Где твой брат?

Обернувшись, Эммет с изумлением обнаружил, что Билли нет. Он так сконцентрировался на собственных мыслях и на том, чтобы не отстать от Улисса, что забыл следить за братом.

На лице Улисса отразился ужас. Он выругался вполголоса и пошел обратно мимо Эммета, – тот пытался его догнать, чувствуя, как горят щеки.

Билли они нашли там же, где и оставили, – у их вагона. Если Эммета Нью-Йорк не впечатлил, то с Билли дело обстояло совсем иначе. Когда они сошли с поезда, он сделал два шага к поручню, забрался на старый деревянный ящик и глаз не сводил с города, завороженный его величиной и устремленностью ввысь.

– Билли… – позвал Эммет.

Билли посмотрел на брата – как и Эммет перед этим, он совершенно не заметил разлуки.

– Совсем как его себе и представляешь, правда, Эммет?

– Билли, нам нужно идти.

Билли посмотрел на Улисса.

– Которое из них Эмпайр-стейт-билдинг, Улисс?

– Эмпайр-стейт-билдинг?

Улисс произнес это раздраженно – больше по привычке, чем действительно от досады. Поняв, что не стоило так, он смягчился и вытянул руку.

– Вон то со шпилем. Но твой брат прав: нам пора. А ты не отставай. Если не можешь дотянуться ни до меня, ни до брата, значит, ты слишком далеко. Понял?

– Понял.

– Хорошо. Идем.

Втроем они двинулись вперед по рельсам над неровной землей, и Эммет заметил, что уже в третий раз поезд чуть проезжает вперед и через несколько секунд останавливается. Он пытался понять, зачем это нужно, но в это время Билли взял его за руку и улыбнулся.

– Вот и ответ, – сказал он.

– Какой ответ, Билли?

– Эмпайр-стейт-билдинг. Самое высокое здание на свете.

Когда они прошли половину вагонов, Эммет заметил, что невдалеке надземка уходит влево. С их ракурса казалось, что восьмиэтажное здание построено прямо на путях. Но приблизившись, Эммет увидел, что это не обман зрения. Здание действительно возвышалось над путями, потому что они проходили сквозь него. На стене у входа висела желтая табличка со словами:

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

НЕ ВХОДИТЬ

За десять шагов до входа Улисс жестом показал им остановиться.

Было слышно, как впереди, по другую сторону поезда, раздвигаются двери вагонов, скрипят тележки и перекрикиваются рабочие.

– Нам туда, – сказал Улисс тихо.

– Через здание? – прошептал Эммет.

– Только так попадем куда нужно.

Улисс объяснил, что прямо сейчас на платформе пять вагонов. Как только их разгрузят, поезд подвинется, чтобы можно было разгрузить следующие. И вот тогда тронутся они. Если держаться позади вагона и двигаться с той же скоростью, никто ничего не заметит.

Эммету идея не понравилась. Он хотел выразить Улиссу свое беспокойство и выяснить, нет ли другого пути, но тут паровоз пыхнул паром, и поезд двинулся.

– Вперед, – сказал Улисс.

Он повел их внутрь по узкой дорожке между вагоном и стеной, подлаживаясь под скорость поезда. На полпути через здание поезд вдруг остановился – они вместе с ним. Скрип, крики и лязганье дверей стали громче, и по мелькающим между вагонами теням видно было, как торопливо движутся рабочие. Билли явно хотел что-то спросить, но Эммет приложил палец к губам. В конце концов паровоз снова выпустил пар, и вагон снова двинулся. Осторожно двигаясь с ним в одном темпе, они вышли по другую сторону здания незамеченными.

Улисс ускорил шаг, чтобы уйти как можно дальше от склада. Как и прежде, они шли по узкому пространству между вагонами и отбойником. Но вот они наконец минули локомотив, и вид, открывшийся по правую руку, был великолепен.

Предчувствуя любопытство Билли, Улисс остановился.

– Гудзон, – сказал он, указав на реку.

Чуть подождав, пока Билли налюбуется океанскими лайнерами, буксирами и баржами, Улисс выразительно глянул на Эммета и пошел дальше. Эммет понял его и взял брата за руку.

– Смотри, сколько кораблей, – сказал Билли.

– Идем, – сказал Эммет. – Посмотришь на них по дороге.

Билли шел рядом, и Эммет слышал, как тот вполголоса считает судна.

Вскоре путь им преградил высокий проволочный забор, натянутый от одного отбойника до другого. Встав между рельсами, Улисс нащупал разрезанную кем-то секцию забора и отвел ее в сторону, пропуская вперед Эммета и Билли. Надземка по другую сторону забора уходила далеко на юг и поросла сорняками и травой.

– Что случилось с этой частью дороги? – спросил Эммет.

– Перестали пользоваться.

– Почему?

– Сначала пользуются, потом перестают, – как всегда резко ответил Улисс.

Несколько минут спустя Эммет наконец увидел, куда они идут. На обгонном пути, рядом с заброшенными рельсами, расположился стихийный лагерь из палаток и шалашей. Подойдя ближе, Эммет заметил дым, поднимающийся от двух костров, и долговязые тени движущихся людей.

Улисс подвел их к ближнему костру, у которого двое белых бродяг, сидя на шпалах, ели из жестяных мисок, а гладко выбритый чернокожий помешивал содержимое чугунного котла. Увидев Улисса, черный улыбнулся.

– Только посмотрите, кого принесло.

– Привет, Стью, – поздоровался Улисс.

Но стоило Эммету с Билли показаться у него из-за спины, радушие на лице повара сменилось удивлением.

– Они со мной, – пояснил Улисс.

– Приехали с тобой? – спросил Стью.

– Я, вроде, так и сказал.

– Да, конечно…

– Есть место у твоей лачуги?

– Да вроде есть.

– Пойду посмотрю. А ты пока приготовь нам чего-нибудь.

– Мальчишкам тоже?

– Мальчишкам тоже.

Эммету показалось, что Стью хотел было снова выразить удивление, но передумал. Бродяги оторвались от еды и с интересом наблюдали за тем, как Улисс достает из кармана кошелек. Что Улисс собирается заплатить и за них с братом, Эммет понял не сразу.

– Подождите, – сказал Эммет. – Улисс, давайте мы за вас заплатим.

Эммет достал пятидолларовую купюру, которую сунул ему в нагрудный карман Паркер, шагнул вперед и протянул ее Стью. Только тогда он увидел, что держит не пять долларов. А пятьдесят.

Стью и Улисс посмотрели на купюру, потом Стью перевел взгляд на Улисса, а тот – на Эммета.

– Убери это, – сказал Улисс строго.

Эммет с пылающими щеками положил деньги обратно. Только после этого Улисс повернулся к Стью и заплатил за еду. Затем обратился к Эммету и Билли – как всегда так, будто все было делом решенным.

– Займу для нас место. Вы двое садитесь и ешьте. Вернусь через минуту.

Эммет смотрел, как Улисс уходит, и чувствовал, что потерял всякую охоту есть и сидеть. Но Билли уже держал на коленях кукурузную лепешку и миску с чили, а Стью наполнял вторую.

– Так же вкусно, как у Салли.

Эммет сказал себе, что отказываться невежливо, и взял миску.

С первого же кусочка он понял, насколько проголодался. Еду из пульмановского вагона они доели несколько часов назад. К тому же Билли не соврал. Чили было таким же вкусным, как у Салли. Может, даже лучше. Судя по копченому привкусу, Стью не пожалел бекона, да и говядина на вкус оказалась неожиданно хороша. Когда Стью предложил добавки, Эммет не возражал.

Отдав миску, Эммет настороженно присмотрелся к бродягам по другую сторону костра. При взгляде на их поношенную одежду и небритые лица определить их возраст было сложно, но Эммет подозревал, что они моложе, чем кажутся.

Высокий и худой слева показательно не обращал внимания ни на Эммета, ни на его брата. Но тот, что сидел справа и улыбался им, вдруг помахал.

Билли помахал в ответ.

– Приветствую вас, усталые путники, – заговорил бродяга. – Откуда путь держите?

– Из Небраски, – отозвался Билли.

– Небраска, а? Давненько не бывал я в Небраске. Что привело вас в «Большое яблоко»?

– Мы приехали забрать машину Эммета, – ответил Билли. – Чтобы поехать на ней в Калифорнию.

Высокий при упоминании машины вдруг взглянул на них с интересом.

Эммет положил руку брату на колено.

– Мы здесь проездом, – сказал он.

– Тогда вы пришли куда надо, – сказал улыбчивый. – Лучшее в мире место для проезжающих.

– Что ж ты-то все никак не проедешь? – сказал высокий.

Нахмурившись, улыбчивый повернулся к соседу, но, прежде чем он успел хоть что-то сказать, высокий обратился к Билли:

– За машиной приехали, говоришь?

Эммет собрался было вмешаться, но тут у костра вырос Улисс. Он заглянул высокому в миску.

– Ты, кажется, уже поел.

Бродяги взглянули на Улисса.

– Я сам решаю, когда поел, а когда нет, – сказал высокий.

Он бросил миску на землю.

– Вот теперь поел.

Высокий поднялся; улыбчивый подмигнул Билли и тоже встал.

Улисс проводил их взглядом, сел на освободившееся место и пристально и многозначительно посмотрел на Эммета поверх костра.

– Знаю, – сказал Эммет. – Знаю.

Вулли

Если бы это зависело от Вулли, они не остались бы в Манхэттене на ночь. Они бы даже и не поехали в Манхэттен. А отправились бы прямо к его сестре в Гастингс-на-Гудзоне, и оттуда – в Адирондакские горы.

Манхэттен портила – так, во всяком случае, считал Вулли – Манхэттен портила его отвратительная неизменность. Все эти гранитные башни и бесконечные дороги, уходящие вдаль, насколько хватает глаз. Каким образом миллионы людей, изо дня в день стуча каблуками по тротуарам и мраморным полам вестибюлей, не смогли оставить на них ни единой вмятины? Хуже того, Манхэттен был до краев заполнен надеждами. Надежд было так много, что пришлось строить здания по восемьдесят этажей, чтобы, сложив одну на другую, вместить их все.

Но Дачес хотел увидеться с отцом, поэтому они поехали по шоссе Линкольна до тоннеля Линкольна, проехали по тоннелю Линкольна под Гудзоном и оказались здесь.

Если и проводить время в Манхэттене, думал Вулли, прислоняя подушку к стене, то только так. Потому что, как только они выехали из тоннеля Линкольна, Дачес не свернул влево и не поехал прямиком к элитным районам. Вместо этого он свернул направо и поехал на Бауэри – улицу, на которой Вулли никогда не был, – чтобы встретиться с отцом в маленьком отеле, о котором Вулли никогда не слышал. Потом, пока Вулли сидел в холле и следил за всем тем, что происходит на улице, он вдруг увидел мальчишку с кипой газет – мальчишку в мешковатой куртке и шляпе с обвисшими полями.

– Птичник! – воскликнул Вулли. – Вот это совпадение!

Вскочив, он забарабанил по стеклу. Мальчишка обернулся, и оказалось, что он все-таки не Птичник. Но, привлеченный стуком, он зашел внутрь и вместе со своей кипой газет направился прямиком к Вулли.

У Дачеса, по его выражению, была аллергия на книги; Вулли страдал от схожего недуга. У него была аллергия на ежедневные газеты. В Нью-Йорке постоянно что-то происходило. И предполагалось, что вы не только в курсе дел, но и составили обо всем собственное мнение и можете высказать его в любую минуту. Происходило так много всего и настолько стремительно, что все это и близко не влезало в единственную газету. В Нью-Йорке была, конечно, официальная и надежная «Таймс», но кроме нее были «Пост», «Дэйли-ньюс», «Хералд-трибьюн», «Американ-джорнал», «Уорлд-телеграм» и «Миррор». И это только те, что с ходу пришли Вулли на ум.

На каждом из этих предприятий работают полчища людей, которые отвечают за сенсации, выпытывают информацию, проводят расследования, используя любые зацепки, и до позднего вечера редактируют материал. Среди ночи каждое из этих предприятий запускает печатный станок, а потом спешно загружает газеты в грузовики, а те развозят их во всех мыслимых направлениях, чтобы свежие новости уже ждали вас на пороге, когда вы проснетесь на рассвете, торопясь на поезд, отходящий в шесть сорок две.

Стоило только подумать об этом, и по спине пробегал холодок. Поэтому, когда мальчишка в мешковатой одежде подошел к нему со стопкой газет, Вулли уже собрался отправить его обратно.

Однако выяснилось, что мальчишка в мешковатой одежде продавал не сегодняшние газеты. Он продавал вчерашние газеты. И позавчерашние газеты. И позапозавчерашние!

– Три цента за вчерашний «Нью-Йорк таймс», два – за выпуск двухдневной давности и цент – за трехдневный. Пять, если берете все сразу, – объяснил он.

«Ну, это уже совсем другое дело», – подумал Вулли. Через один, два, три дня новости уже вовсе не кажутся такими срочными, как свежие. Их и новостями нельзя назвать. И не нужно никаких пятерок по математике от мистера Кейленбека, чтобы понять, что три газеты за пять центов – это выгодно. Но, к сожалению, денег у Вулли не было.

Или были?..

В первый раз с тех пор, как Вулли надел штаны мистера Уотсона, он сунул руки в карманы мистера Уотсона. И вы не поверите, вы просто не поверите, но в правом кармане оказалось несколько мятых бумажек.

– Я возьму все три, – с азартом сказал Вулли.

Когда мальчишка отдал Вулли газеты, Вулли отдал ему доллар, великодушно добавив, что сдачи не нужно. И, хотя мальчишка был доволен как никогда, Вулли был совершенно уверен, что в выигрыше остался он.

Итак, когда наступил вечер и Дачес бегал по Манхэттену в поисках отца, Вулли выпил еще две капли лекарства из запасной бутылочки, которую заранее положил в школьную сумку Эммета, лег на кровать, прислонив подушку к стене, и погрузился в газету трехдневной давности.

И как же много меняли эти три дня. Новости больше не давили срочностью, и, если выбрать правильный заголовок, история под ним нередко приобретала характер фантастический. Как здесь, на первой странице воскресного номера:

ПРОТОТИП АТОМНОЙПОДЛОДКИ СИМУЛИРУЕТЭКСПЕДИЦИЮ В ЕВРОПУ

В этой истории объяснялось, как первая атомная подводная лодка совершила путешествие, эквивалентное пересечению Атлантического океана – находясь при этом посреди пустыни в Айдахо! Вулли пришло в голову, что настолько неслыханному замыслу самое место в большой красной книге Билли.

Вот еще один – из двухдневной газеты:

УЧЕНИЯ ПО ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЕ

СЕГОДНЯ В 10:00

Слова «учения» и «оборона» внушали Вулли беспокойство и обычно побудили бы его вовсе пропустить статью. Но это был позавчерашний номер «Таймс», и дальше в статье объяснялось: в ходе учений группа воображаемых противников бросит воображаемые атомные бомбы на пятьдесят четыре города, что приведет к воображаемым разрушениям по всей Америке. В одном только Нью-Йорке ожидали падения трех воображаемых бомб, одна из которых воображаемо падала на перекресток Пятьдесят седьмой улицы и Пятой авеню – и, кто бы мог подумать, прямо перед салоном «Тиффани». По сигналу тревоги всякая деятельность в пятидесяти четырех городах страны должна быть прекращена на десять минут.

– Всякая деятельность прекращена на десять минут, – прочитал вслух Вулли. – Вот это да.

Затаив дыхание, Вулли взялся за вчерашнюю газету. А там сверху на первой полосе – чтобы сразу было видно – фотография Таймс-сквер: два полицейских стоят и смотрят в сторону Бродвея – и больше ни души. Никто не разглядывает витрину табачной лавки. Никто не выходит из театра «Критерион», не заходит в отель «Астор». Никто не сидит за кассой, не набирает телефонный номер. Никто не спешит, не суетится, не ловит такси.

Как странно и как прекрасно, думал Вулли. Безмолвный, замерший, почти необитаемый Нью-Йорк, в котором никто никуда не спешит и в котором – впервые с самого основания – не слышно гула надежды.

Дачес

Оставив Вулли с его лекарством и радио, настроенным на рекламу, я отправился в Адскую кухню, где на западной Сорок пятой улице отыскал забегаловку под названием «Якорь». Внутри горел тусклый свет и сидели безучастные завсегдатаи – место как раз в папашином вкусе, где бывший человек может сидеть за стойкой и сколь угодно проклинать несправедливости судьбы.

По словам Берни, Фицци с папашей любили встретиться здесь часов в восемь и пить, пока карманы не опустеют. И в самом деле, без одной минуты шесть дверь распахнулась и внутрь прошаркал Фицци.

Встретили его безразлично – он явно был тут за своего. Не сказать, чтобы Фицци сильно состарился. Волосы поредели, нос покраснел, но святой Ник еще просматривался за фасадом – если хорошенько прищуриться.

Фицци прошел мимо меня, протиснулся между двумя стульями и, выложив на стойку пригоршню пятицентовых, заказал порцию виски в высоком стакане.

В стакане порция виски выглядит настолько мизерной, что мне заказ показался странным. Но потом я увидел, как дрожат у Фицци руки. Видимо, он на собственном опыте убедился, что из стопки виски разлить гораздо проще.

Покрепче обхватив стакан, Фицци отошел в угол к столику на двоих. Это определенно было то самое место, где они с отцом выпивали, – устроившись поудобнее, Фицци отсалютовал стаканом пустому стулу. Наверное, кроме него не найдется никого, кто поднял бы стакан за Гарри Хьюитта, подумал я. Он поднес стакан к губам, и в этот момент я подсел к нему за столик.

– Привет, Фицци.

На секунду Фицци замер и уставился на меня поверх стакана.

Тут он, – наверное, впервые в своей жизни, – опустил стакан, так и не отпив.

– Привет, Дачес. Едва тебя узнал. Ты подрос.

– Это все физический труд. Попробуй как-нибудь.

Фицци посмотрел на виски, потом на бармена, потом на входную дверь. Больше смотреть было не на что, и он снова посмотрел на меня.

– Что ж, очень рад встрече, Дачес. Что тебя сюда привело?

– Так, кое-что. Завтра надо повидаться с другом в Гарлеме, но вообще я ищу папашу. У нас с ним незаконченное дельце, если можно так выразиться. К сожалению, он так торопился, когда выселялся из отеля «Саншайн», что забыл оставить адрес. Тогда я подумал: если кто в городе Нью-Йорке и знает, где Гарри, то это Фицци, его сердечный друг.

Фицци начал качать головой еще раньше, чем я договорил.

– Нет, – сказал он. – Дачес, я не знаю, где твой отец. Мы уже несколько недель не виделись.

С удрученным видом он посмотрел на свой нетронутый стакан.

– Что же это я, – сказал я. – Давай угощу.

– Да нет, не нужно. Я еще этот не допил.

– Ты про эту капельку? Ты заслуживаешь большего.

Я поднялся, подошел к бару и попросил бутылку того, что налили Фицци – что бы это ни было. Вернувшись, вытащил пробку и наполнил стакан до краев.

– Так-то лучше, – сказал я.

Он взглянул на виски без улыбки.

Какая жестокая ирония, подумал я. Подумайте: вот на столе стоит то, о чем Фицци мечтал полжизни. Молился даже. Целый стакан, до краев наполненный виски – да еще и за чужой счет. И теперь, когда виски стоит прямо перед ним, Фицци уже не уверен, что хочет его.

– Ну же, – подбодрил его я. – К чему эти церемонии?

Фицци как-то нехотя поднял стакан и осторожно отсалютовал им в мою сторону. Сделал он это куда менее искренне, чем в сторону пустого стула, но я все равно выразил свою благодарность.

На этот раз он глотнул сполна, словно пытался возместить невыпитое раньше. Затем поставил стакан и выжидающе посмотрел на меня. Бывшие люди этим и занимаются. Они ожидают.

Бывшие люди собаку съели на ожидании. Сначала они ждут грандиозного успеха или что их номер выстрелит. Как только становится понятно, что ничего такого не произойдет, они начинают ждать другого. Ждут, например, когда откроется бар или придет чек на соцвыплату. Вскорости начинают ждать времени, когда узнают, каково это – спать в парке и подбирать бычки. Они ждут и думают, к какому еще унижению им придется привыкнуть, когда дорогие некогда люди окончательно их забудут. Но по большей части они ждут конца.

– Где он, Фицци?

Фицци покачал головой – скорее для себя, чем для меня.

– Дачес, я же сказал, мы не виделись несколько недель. Клянусь.

– В другой ситуации я бы, конечно, поверил каждому твоему слову. Тем более раз ты клянешься.

Он поморщился.

– Вот только, когда я сюда сел, ты не особенно удивился. Как же так?

– Не знаю, Дачес. Может, я удивился в глубине души?

Я расхохотался.

– Может быть, действительно. Но знаешь, что я думаю? Думаю, ты не удивился, потому что папаша сказал тебе, что я могу заглянуть. А для этого он должен был увидеться с тобой на днях. И почти наверняка это случилось на этом самом месте.

Я постучал пальцем по столу.

– И если он сказал тебе, что валит из города, то, конечно, сказал, куда. Вы же неразлучны, как веревка и мыло.

На словах «веревка и мыло» Фицци снова поморщился. Затем еще больше сник, хотя, казалось бы, куда уж больше.

– Прости меня, – сказал он тихо.

– Что-что?

Я чуть наклонился к нему, будто не расслышал, и он взглянул на меня словно бы даже с неподдельным раскаянием.

– Прости меня, Дачес. Прости, что дал показания против тебя. Прости, что подписал их.

То слова не вытянешь, то вдруг не остановить.

– Я тогда пил всю ночь, понимаешь? И мне так не по себе становится при полицейских, особенно когда они задают мне вопросы. Спрашивали, что я видел, что слышал, хотя глаза и уши у меня уже не те. Да и память тоже. Стали недовольные такие, и твой отец отвел меня в сторону, пытался помочь, освежить воспоминания…

Фицци все говорил, а я взял бутылку и присмотрелся к ней. В центре этикетки был большой зеленый трилистник. Он вызвал у меня улыбку. Ну кому когда виски приносило удачу? Тем более ирландское.

Итак, сижу я там с увесистой бутылкой в руке и вдруг понимаю: вот еще один прекрасный пример того, что было придумано и изготовлено с одной целью и при этом идеально подходит для другой. Сотни лет назад бутылку для виски придумали делать большой, чтобы удобно лежала в руке, а горлышко – узким, чтобы было удобно наливать. Но если бутылку перевернуть и взяться за горлышко, то окажется, что она как будто специально сделана для того, чтобы бить зануд по голове. Бутылка виски – она вроде карандаша с ластиком: одна сторона – чтобы что-то сказать, другая – чтобы забрать слова обратно.

Должно быть, Фицци прочитал мои мысли, потому что внезапно затих. И по выражению лица я понял, что он напуган. Он побледнел, и пальцы задрожали сильнее.

Пожалуй, впервые в жизни кто-то меня испугался. Даже не верилось. У меня и в мыслях не было причинять Фицци боль. Какой смысл? Он сам замечательно с этим справляется.

Но в сложившихся обстоятельствах его беспокойство играло мне на руку. Поэтому, когда он спросил, нельзя ли забыть обо всем, ведь столько воды уже утекло, я подчеркнуто медленно поставил бутылку на стол.

– О, если бы только это было возможно, – сказал я задумчиво. – Если бы можно было повернуть время вспять и сделать так, чтобы ты не делал того, что сделал, Патрик Фицуильямс. Но увы, друг мой, вода не утекла. И не унесло водой того, что было. Скорее, вода вокруг нас, она повсюду. Прямо здесь, да, в этой самой комнате.

Столько горя было у него в глазах – мне даже стало его почти жаль.

– Причины у тебя могли быть разные, Фицци, но думаю, оба мы понимаем, что за тобой должок. Скажешь, где папаша, и мы в расчете. Но если нет, придется мне подключить воображение и придумать, как еще мы можем расквитаться.

Салли

Отца я нашла в северной части фермы – он чинил забор вместе с Бобби и Мигелем, лошади стояли рядом без дела, а на пастбище за ними паслось несколько сотен голов.

Съехав на обочину, я с визгом затормозила прямо перед ними и вылезла из кабины – а они все прикрывали глаза от пыли.

Бобби, наш главный шут, показательно закашлялся, а отец покачал головой.

– Салли, – сказал он, – будешь так ездить по ухабам, пикап под тобой развалится.

– Я и сама, наверное, знаю, что Бетти может выдержать, а что нет.

– Я только говорю, что, когда коробка передач слетит, не жди, что я буду ее менять.

– Об этом не беспокойся. Я знаю, чего ждать от своего пикапа, но чего ждать от тебя, я знаю еще лучше.

Он помолчал – видимо, пытался решить, отсылать ли мальчишек.

– Ладно, – сказал он, словно договорился наконец сам с собой. – Ты сюда не просто так примчалась. Это ясно. Так давай, говори, что у тебя.

Открыв пассажирскую дверцу, я достала табличку с надписью «Продается» и подняла так, чтобы он ее хорошенько рассмотрел.

– Нашла в мусоре.

Он кивнул.

– Туда я ее и положил.

– И откуда она, позволь спросить?

– С фермы Уотсонов.

– Зачем тебе снимать «Продается» с фермы Уотсонов?

– Потому что она больше не продается.

– И откуда ты знаешь?

– Я её купил.

Ответил коротко и резко, показывая, что проявил достаточно терпения и больше терпеть не намерен, что времени на подобные разговоры у него нет, что у них с мальчиками есть работа и пора бы мне залезть обратно в кабину и поехать домой, ведь давно пора стряпать ужин. Только если думает, что знает о терпении больше меня, он ошибается.

Я чуть потянула время. Не двигаясь с места, задумчиво посмотрела вдаль, а потом перевела взгляд обратно на него.

– Быстро ты ее купил… Поневоле задаешься вопросом, как долго ты поджидал удобного случая.

Бобби водил по пыли носком ботинка, Мигель смотрел на стадо, а отец почесывал шею.

– Мальчики, – сказал он, чуть подумав, – вам, кажется, есть чем заняться.

– Так точно, мистер Рэнсом.

Они взобрались на лошадей и неспешно – деловые мужчины – отъехали к стаду. Отец не смотрел на них, но не заговорил, пока стук копыт не утих.

– Салли, – начал он таким тоном, словно хотел подчеркнуть, что скажет это только один раз и повторять не намерен, – никто никакого удобного случая не поджидал. Чарли не выплатил долг за ферму, банк взыскал долг и выставил все на продажу, я купил. Точка. В банке это никого не удивило, в округе никого не удивит, и тебя тоже удивлять не должно. Потому что так и поступают фермеры. Они расширяют свои земли, как только представляется возможность сделать это по хорошей цене и за счет смежной территории.

– За счет смежной территории, – повторила я потрясенно.

– Да. За счет смежной территории.

Мы пристально смотрели друг на друга.

– Значит, все те годы, когда мистер Уотсон пытался что-то сделать с фермой, ты был слишком занят, чтобы помочь. Но когда представилась возможность, место в календаре сразу расчистилось. Все так, да? По-моему, это как раз и называется поджидать удобного случая.

Впервые за разговор он повысил голос.

– Черт побери, Салли. А что мне надо было делать? Поехать туда и пахать за него? Сеять за него, собирать урожай за него? Нельзя прожить жизнь за другого. Никто и не захочет этого, если у него есть хоть капля гордости. И пусть Чарли Уотсон был не очень хорошим фермером, но у него была гордость. Побольше, чем у многих.

Я снова задумчиво уставилась вдаль.

– И все равно интересно, что даже тогда, когда банк собрался выставить собственность на продажу, ты сидел на веранде и говорил сыну владельца, что, возможно, настало время сняться с насиженного места и начать жизнь с чистого листа.

Он внимательно на меня посмотрел.

– Так вот ты о чем? О вас с Эмметом?

– Не уходи от ответа.

Он снова покачал головой.

– Он бы не остался, Салли. Так же, как и его мать. Ты сама видела. При первой же возможности он устроился в город. И что он сделал со своими первыми накоплениями? Купил машину. Не грузовик или трактор, Салли. Машину. Я не сомневаюсь, что Эммет скорбел по отцу, но подозреваю, что потеря фермы была для него облегчением.

– Не говори об Эммете Уотсоне так, будто хорошо его знаешь. Ты понятия не имеешь, как и о чем он думает.

– Может, и так. Но я прожил пятьдесят пять лет в Небраске и, думаю, могу отличить того, кто хочет уехать, от того, кто останется.

– Правда? Тогда скажите мне, мистер Рэнсом, я – кто?

Надо было видеть его лицо. На секунду оно совершенно побелело. Потом так же быстро стало красным.

– Я понимаю, что девочке сложно без матери. В каком-то смысле ей приходится даже тяжелее, чем мужу без жены. Потому что отец не создан для того, чтобы растить девочку так, как должно. Особенно если девочка, о которой идет речь, от природы своенравна.

Тут он выразительно посмотрел на меня – дескать, о тебе, о тебе говорю.

– Не единожды ночью опускался я на колени у кровати и молился твоей матери – просил научить меня справляться с твоим своеволием. И за все эти годы твоя мать – царство ей небесное – ни разу мне не ответила. Мне пришлось положиться на воспоминания и заботиться о тебе так, как это делала она. Тебе было всего двенадцать, когда она умерла, но ты уже тогда была не в меру своенравна. Меня это беспокоило, но твоя мама просила быть терпеливее. Эд, говорила она, наша младшенькая сильна духом, и это пригодится ей, когда она станет женщиной. Нужно только дать ей немного времени и свободы.

Пришла его очередь смотреть вдаль.

– Я доверял мудрости твоей мамы тогда и доверяю сейчас. Поэтому я потакал тебе. Потакал твоим манерам и привычкам, твоему характеру и острому языку. Но, Салли, – Господи, помоги – теперь я вижу, что оказал тебе дурную услугу. Дав тебе волю, я вырастил своенравную женщину, привыкшую говорить что думает и не скрывать гнева, женщину, которая, по всей вероятности, не приспособлена к браку.

Сколько же удовольствия он получил от этой речи. Стоял, широко расставив ноги и уверенно попирая ими землю, – словно эта земля, его собственность, придавала ему сил.

Затем черты лица его смягчились, он посмотрел на меня сочувственно – и лишь сильнее разозлил.

Я швырнула табличку к его ногам, развернулась и залезла в кабину. Вдавила педаль газа, резко отпустила сцепление и рванула по дороге на скорости семьдесят миль в час – взрыла всю щебенку, пересчитала все выбоины, так что машина тряслась, двери гремели и окна дребезжали. Свернув к дому, нацелилась на веранду и вжала педаль тормоза за пять шагов до нее.

Только когда пыль улеглась, я заметила у нас на веранде мужчину в шляпе. И только когда он встал и вышел на свет, я поняла, что это шериф.

Улисс

Улисс сидел и смотрел вслед братьям Уотсонам – они отправились спать, – и тут к нему подошел Стью.

– Завтра двинутся дальше?

– Нет, – ответил Улисс. – У старшего есть дело в городе. Вернется к обеду, и ночь они проведут здесь.

– Ладно тогда. Я присмотрю за их местом.

– За моим тоже можешь.

Стью резко повернулся и посмотрел на Улисса.

– Ты останешься еще на ночь?

Улисс посмотрел на Стью.

– Я же сказал.

– Сказал.

– Так в чем проблема?

– Да нет, никаких проблем, – ответил Стью. – Просто, помнится мне, кто-то говорил, что не проводит двух ночей на одном месте.

– Что ж, в пятницу это правило работать перестанет.

Стью кивнул.

– Я оставил кофе на огне, – сказал он, помолчав. – Пойду посмотрю, что с ним.

– Отличная идея.

Проводив Стью взглядом до костра, Улисс окинул взором городские огни от Бэттери-парк до моста Джорджа Вашингтона – огни, в которых для него не было ни очарования, ни надежды на утешение.

Но Билли рассказал ему об их с братом договоренности, и Улиссу она показалась разумной. На две ночи он останется на острове Манхэттен. Завтра они с мальчишкой проведут как знакомые – а в пятницу смогут расстаться друзьями.

Пять

Вулли

Как только они подъехали к дому его сестры, Вулли понял, что внутри никого нет.

Вулли всегда мог отличить пустой дом, просто взглянув на окна. Иногда, когда он смотрел на них, он слышал все, что происходит внутри: как кто-то бежит по лестнице или нарезает стебель сельдерея на кухне. Иногда слышал молчание двух людей, одиноко сидящих в разных комнатах. А иногда, как сейчас, по ответному взгляду окон понимал, что дома никого нет.

Когда Вулли заглушил двигатель, Дачес присвистнул.

– Сколько человек тут живет?

– Только сестра с мужем, – ответил Вулли. – Впрочем, сестра ждет ребенка.

– Одного ребенка? Не пятерых?

Вулли и Дачес вылезли из «студебекера».

– Постучимся? – спросил Дачес.

– Их нет дома.

– Сможешь войти?

– Дом они обычно запирают, но дверь в гараж часто оставляют открытой.

Вулли пошел за Дачесом к гаражной двери и смотрел, как тот с грохотом ее поднимает.

Первые два отсека были пустыми. В первый, наверное, ставит машину сестра, подумал Вулли, потому что пятно от масла на бетонном полу напоминало громадный воздушный шар, прямо как в книжке Билли. Во втором отсеке масляное пятно походило на грозовое облачко – такие висят над головами персонажей в комиксах, если у них плохое настроение.

Дачес снова присвистнул.

– Это что? – спросил он, указав на четвертый отсек.

– «Кадиллак»-кабриолет.

– Зятя твоего?

– Нет, – сказал Вулли чуть виновато. – Мой.

– Твой!

Лицо Дачеса так вытянулось от удивления, что Вулли улыбнулся. Дачес редко удивлялся, поэтому Вулли всегда улыбался, когда это происходило. Дачес пошел к «кадиллаку», чтобы поближе его осмотреть, и Вулли последовал за ним.

– Где ты его достал?

– Это вроде наследства. От отца.

Дачес ответил ему понимающим взглядом. Затем прошелся вдоль машины, провел рукой по черному матерчатому верху, полюбовался на шины с белыми боковинами.

Вулли был рад, что Дачес не стал обходить машину, потому что на другой стороне на бампере осталась вмятина с того раза, когда Вулли врезался в фонарный столб.

Когда одним субботним вечером Вулли приехал с вмятиной, «Деннис» был очень, очень расстроен. Вулли понял, что «Деннис» очень, очень расстроен, потому что именно так он и сказал.

«Только посмотри, что ты наделал», – сказал он Вулли, сверля взглядом вмятину.

«Деннис, – вступилась сестра. – Это не твоя машина. Это машина Вулли».

И, наверное, это должен был сказать Вулли: «Это не твоя машина, “Деннис”. Это моя машина». Но Вулли даже и не подумал об этом. Во всяком случае, не подумал до того, как Сара это сказала. Сара всегда быстрее Вулли находила, что сказать. Разговаривая с кем-нибудь в школе-пансионе или на вечеринке в Нью-Йорке, он часто думал, насколько плавнее двигался бы разговор, если бы Сара была там и за него находила, что сказать.

Но тем вечером, когда он приехал со вмятинами на дверце и Сара сказала «Деннису», что машина не его, а Вулли, «Деннис», кажется, только сильнее расстроился.

«В точности об этом я и говорю. – Зять Вулли всегда говорил «в точности». Даже когда был очень, очень расстроен, он оставался очень, очень точным. – Если юноше посчастливилось стать обладателем чего-то чрезвычайно ценного, раннее принадлежавшего его отцу, он должен дорожить этим. А если он этим не дорожит, значит, он этого не заслуживает».

«Деннис, Бога ради, это же не Мане, – сказала Сара. – Это машина».

«Машины – основа всего, что есть у этой семьи», – сказал «Деннис».

«И всего, что у нее нет», – сказала Сара.

«Снова началось», – подумал Вулли с улыбкой.

– Можно? – спросил Дачес, показывая на машину.

– Что-что? А, да. Конечно, конечно.

Дачес протянул руку к водительской дверце, помедлил, затем шагнул вправо и открыл заднюю дверь.

– После вас, – сказал он с широким жестом.

Вулли залез на заднее сиденье, Дачес тоже сел. Захлопнул дверь и почтительно вздохнул.

– К черту «студебекер», – сказал он. – Эммет въедет в Голливуд вот так.

– Билли и Эммет собираются в Сан-Франциско, – отметил Вулли.

– Неважно. Вот так они должны поехать в Калифорнию.

– Если Билли и Эммет захотят поехать в Калифорнию на «кадиллаке», я буду этому очень рад.

– Насколько?

– Ничто меня так не осчастливит, – уверил Вулли. – Вот только «кадиллак» гораздо старше «студебекера», и на нем они будут ехать гораздо дольше.

– Может, и так. Но на такой-то машине – к чему торопиться?

Выяснилось, что дверь внутри гаража тоже заперта, так что Вулли и Дачес вышли обратно, и, пока Дачес выгружал вещи из багажника, Вулли устроился на ступеньках крыльца рядом с цветочным горшком.

– Это может занять несколько часов, – сказал Дачес. – Уверен, что с тобой ничего не случится?

– Совершенно уверен. Посижу здесь, пока сестра не вернется. Наверняка она скоро будет.

Вулли смотрел, как Дачес садится в «студебекер», машет ему в окно и задним ходом выезжает с подъездной дорожки. Оставшись один, Вулли достал из сумки запасную бутылочку, отвинтил пипетку и капнул несколько капель на кончик языка. Затем он какое-то время любовался оживленной игрой солнечного света.

– Нет ничего более живого, чем солнечный свет, – сказал он себе. – И ничего более надежного, чем трава.

Слово «надежный» навело его на мысли о Саре – она тоже была образцом надежности. Положив бутылочку обратно в кармашек, он встал, поднял, посмотрел – и, само собой, под цветочным горшком лежал ключ. Конечно, все ключи выглядят одинаково, но Вулли понял, что это ключ от дома сестры, потому что в замке он повернулся.

Распахнув дверь, Вулли вошел внутрь и замер.

– Привет! – позвал он. – Есть кто-нибудь?

Чтобы быть до конца уверенным, он крикнул «Привет!» еще раз – в сторону коридора, ведущего в кухню, и еще – в сторону лестницы. Подождал, не ответит ли кто.

Пока он стоял и прислушивался, взгляд его упал на столик у подножия лестницы, на котором стоял телефон. Блестящий, гладкий и черный, он походил на двоюродного братишку «кадиллака». Только одно в нем не было блестящим, гладким и черным – бумажный прямоугольничек по центру диска, на котором аккуратным почерком был выведен телефонный номер дома – чтобы телефон точно знал, кто он такой, подумал Вулли.

Никто Вулли не откликнулся, и он зашел в большую, залитую солнцем комнату слева от входа.

– Это гостиная, – сказал он, будто показывал самому себе дом.

С тех пор, как он был здесь в последний раз, почти ничего не изменилось. Часы, принадлежавшие дедушке его дедушки, все еще стояли у окна незаведенными. На рояле в углу все еще никто не играл. А книги на полках никто не читал.

Единственным нововведением был огромный китайский веер перед камином – словно камин стеснялся своей наружности. Вулли задумался, всегда ли веер там стоит или сестра убирает его на зиму, чтобы разжигать огонь. Но если так, куда она его кладет? Такой хрупкий и громоздкий на вид. Может, его можно сложить, как обычный веер, и припрятать в ящик?

Довольный этой идеей, Вулли завел часы, вышел из гостиной и продолжил экскурсию.

– Это столовая, – сказал он. – Здесь вы будете ужинать в дни рождения и праздники… Вот это единственная в доме дверь без ручки, и она качается взад-вперед… А это кухня… А вот это черный ход… А тут кабинет «Денниса» – туда никому нельзя.

Так, переходя из комнаты в комнату, Вулли сделал круг и вернулся к подножию лестницы.

– А это лестница, – сказал он, поднимаясь. – Это коридор. Здесь комната моей сестры и «Денниса». Это ванная. А здесь…

Вулли остановился перед приоткрытой дверью. Легко толкнув ее, он вошел в комнату, где все было так, как он ожидал, но в то же время как-то неожиданно.

Кровать все еще стояла в комнате, но ее передвинули на середину и накрыли большим-большим куском холстины. Холстины грязно-белой и забрызганной сотнями синих и серых капелек – похоже на одну из тех картин из Музея современного искусства. Шкаф, в котором раньше висели сорочки и пиджаки Вулли, оказался совершенно пустым. Не было ни вешалок, ни даже коробочки с шариками от моли, спрятанной некогда в темноте верхней полки.

Три стены в комнате остались белыми, но одна из них – та, у которой стояла лестница, – была теперь выкрашена в синий. Это был яркий и дружелюбный синий – как у машины Эммета.

Вулли не возмутился тем, что шкаф пуст, а кровать накрыли тканью, потому что эта комната одновременно была и не была его. Когда мать вышла замуж во второй раз и переехала в Палм-Бич, Сара отдала ему эту комнату. Она разрешала ему жить здесь на осенних и весенних каникулах и во время пересменок между школами. И хотя Сара всегда просила его считать эту комнату своей, Вулли знал, что это не навсегда – во всяком случае, не для него. Она должна была стать чьим-то другим «навсегда».

По холмам под тканью Вулли различил коробки – их положили на матрас, прежде чем накрыть холстиной, отчего кровать стала походить на премаленькую баржу.

Удостоверившись, что все капли на холсте уже высохли, Вулли откинул его. На кровати лежали четыре картонные коробки, подписанные его именем.

На мгновение Вулли замер, чтобы полюбоваться почерком. Пусть даже буквы были с палец высотой и выведены жирным черным маркером, почерк сестры нельзя было не узнать – тот самый почерк, которым написаны крошечные цифры на крошечном прямоугольничке в центре телефонного диска. «Разве не удивительно, – подумал Вулли, – что, как бы ни менялся размер, почерк остается тем же?»

Протянув руку к ближайшей коробке, Вулли засомневался. Он вдруг вспомнил тоскливую теорию о коте Шредингера – профессор Фрили рассказывал ее когда-то на уроке физики. Физик по фамилии Шредингер постулировал (именно это слово использовал профессор Фрили: постулировал), что в некой коробке есть яд и кот в состоянии блаженной неопределенности. Но вот открываешь коробку – и кот или мурчит, или отравлен. Поэтому любую коробку необходимо открывать с некоторой осмотрительностью, даже если на коробке стоит твое имя. Или, скорее, особенно если на коробке стоит твое имя.

Собравшись с духом, Вулли поднял крышку и облегченно выдохнул. Внутри была вся одежда из комода – его и не его. В следующей коробке оказались все вещи, лежавшие на комоде. Вроде старой коробки для сигар и лосьона после бритья, который ему подарили когда-то на Рождество и которым он никогда не пользовался, – и призовой кубок из теннисного клуба с золотым человечком, обреченным вечно подавать мяч. А на самом дне коробки лежал темно-синий словарь, который мать вручила Вулли, когда он поехал в свою первую школу-пансион.

Вулли достал толковый словарь – его тяжесть успокаивала. Как же Вулли любил эту книгу. Потому что цель толкового словаря – рассказать, что именно значит слово. Выбираешь слово, открываешь нужную страницу и видишь его значение. А если в определении есть незнакомое слово, то и его значение можно посмотреть.

Когда мать подарила ему словарь, вместе с ним в футляре лежал еще и словарь синонимов из той же серии. И насколько Вулли обожал толковый словарь, настолько же он ненавидел словарь синонимов. От одной только мысли о нем по спине бежали мурашки. Потому что у него цель была совершенно противоположная. Вместо того, чтобы сообщить, что именно значит слово, он выдавал десяток других, которыми это слово можно заменить.

Как передать другому свою мысль, если каждый раз, когда есть, что сказать, каждое слово в предложении приходится выбирать из десятка различных вариантов? Количество возможных комбинаций ошеломляло. Ошеломляло настолько, что по прибытии в школу святого Павла Вулли подошел к мистеру Келенбеку – учителю математики – и спросил у него: если в предложении из десяти слов каждое можно заменить десятью другими, сколько всего предложений можно составить? Не задумываясь, мистер Келенбек подошел к доске, нацарапал формулу и, что-то быстро сосчитав, безапелляционно заявил, что ответ на вопрос Вулли – десять миллиардов. И как, столкнувшись с подобным откровением, писать сочинение на экзамене в конце семестра?

Тем не менее, когда Вулли уехал из «Святого Павла» и поступил в «Святого Марка», словарь синонимов он покорно взял с собой и положил себе на стол, где тот и лежал в уютном футляре, скалясь десятками тысяч слов, каждое из которых заменялось другими. Он искушал, и дразнил, и подстрекал Вулли весь год, пока в конце концов накануне осенних каникул Вулли не достал его из футляра и не отнес на футбольное поле – а там окунул в бензин, который нашел в лодке тренера, и поджег негодную вещь.

Если подумать, совсем красиво было бы поджечь словарь синонимов в центре поля. Но по причине, которую Вулли уже плохо помнил, книгу он положил с краю, и, когда он бросил спичку, пламя быстро пробежало по дорожке бензина, пролившегося на траву, охватило канистру – последовал взрыв, и от него загорелись ворота.

Пятясь к центру поля, Вулли сначала потрясенно, а затем с восхищением наблюдал за тем, как огонь взбирается по центральной опоре, расходится на две стороны и поднимается по обеим стойкам одновременно, поглощая конструкцию целиком. Вдруг ворота вовсе перестали походить на ворота. Они стали похожи на огненного духа, в экстазе воздевающего руки к небу. Это было очень, очень красиво.

Когда Вулли пригласили предстать перед дисциплинарной комиссией, он намеревался объяснить, что хотел единственно освободиться от тирании словаря синонимов и, как следствие, лучше проявить себя на экзаменах. Но прежде чем ему дали слово, декан по воспитательной работе, который и вел разбирательство, сказал, что Вулли должен ответить за пожар, который устроил на футбольном поле. В следующее мгновение представитель кафедры, мистер Харрингтон, назвал это поджогом. А затем Данки Данкл, президент студенческого совета (и, по несчастью, капитан футбольной команды), употребил слово «сожжение». Тогда же Вулли понял: что бы он ни сказал, все они встанут на сторону словаря.

Положив толковый словарь обратно в коробку, Вулли услышал робкий скрип половицы в коридоре, а когда обернулся, в проеме стояла сестра – с бейсбольной битой в руках.

* * *

– Мне очень жаль, что с комнатой так вышло, – сказала Сара.

Вулли с сестрой сидели в углу кухни за столиком напротив раковины. Сара уже извинилась за то, что, увидев распахнутую настежь входную дверь, встретила Вулли с бейсбольной битой наперевес. А теперь она извиняется за то, что отобрала комнату, которая одновременно принадлежала и не принадлежала Вулли. В их семье только Сара говорила «мне очень жаль» совершенно искренне. Беда в том, что она часто говорила «мне очень жаль» в тех случаях, когда причин для этого не было совершенно. Как сейчас.

– Нет-нет, – сказал Вулли. – Не нужно извиняться. Мне кажется, это чудесно, что там будет детская.

– Мы думали перенести твои вещи в комнату у черной лестницы. Там тебе будет свободнее – и легче уходить и приходить, когда захочешь.

– Да, – согласился Вулли. – У черной лестницы – это замечательно.

Вулли дважды кивнул, улыбаясь, а затем посмотрел на стол.

После того как Сара обняла Вулли в комнате, она спросила, не хочет ли он есть, и предложила сделать бутерброд. Так что теперь горячий бутерброд с сыром лежал перед Вулли, разрезанный на два треугольника: один вершиной вверх, другой – вниз. Вулли смотрел на треугольники и чувствовал на себе взгляд сестры.

– Вулли, – спросила она, помедлив. – Что ты здесь делаешь?

Вулли взглянул на нее.

– Да не знаю, – улыбнулся он. – Слоняюсь без дела. Езжу туда-сюда. Видишь ли, нам с моим другом Дачесом дали в Салине небольшой отпуск, и мы решили немного поездить, навестить друзей, родственников.

– Вулли…

Сара вздохнула настолько тихо, что Вулли едва расслышал.

– Мама звонила в понедельник – она получила звонок от директора колонии. Я знаю, что отпуск вам не давали.

Вулли снова опустил взгляд на бутерброд.

– Но я позвонила директору, чтобы самой поговорить с ним. Он сказал, что ты вел себя примерно. И, поскольку тебе осталось только пять месяцев до конца срока, он пообещал сделать все, чтобы смягчить последствия, если только ты вернешься по своей воле. Я позвоню ему, Вулли? Позвоню и скажу, что ты возвращаешься?

Вулли развернул тарелку так, что треугольники поменялись местами – тот, что был обращен вершиной вверх, теперь смотрел вниз, а тот, что смотрел вниз, теперь указывал вверх. Директор позвонил маме, которая позвонила Саре, которая позвонила директору, подумал Вулли. И улыбнулся.

– Помнишь? – спросил он. – Помнишь, как мы играли в сломанный телефон? Все вместе в Большой гостиной в горах?

На секунду Сара взглянула на Вулли горько и печально. Но только на секунду. Потом она тоже улыбнулась.

– Помню.

Вулли выпрямился и стал вспоминать за них обоих – потому что, хоть с запоминанием у него было так себе, но вспоминалось все отлично.

– Меня как младшего всегда ставили первым, – говорил он. – Я наклонялся к твоему уху, прикрывал рот ладонью, чтобы никто больше не услышал, и шептал: «Капитаны играли в преферанс на теплоходах». Потом ты поворачивалась к Кейтлин и шептала ей, а Кейтлин шептала папе, а папа – кузине Пенелопе, а кузина Пенелопа – тете Рути и так далее по всему кругу, пока не доходило до матери. И мама говорила: «Капиталы изображали реверанс в теплых водах».

Вспомнив понятное мамино недоумение, брат с сестрой рассмеялись почти так же громко, как смеялись тогда, много лет назад.

Затем они затихли.

– Как она? – спросил Вулли, изучая бутерброд. – Как мама?

– Хорошо. Когда она позвонила мне, она была на пути в Италию.

– С Ричардом.

– Он ее муж, Вулли.

– Да, да, – согласился Вулли. – Конечно, конечно, конечно. В богатстве и бедности. В болезни и здравии. И пока смерть не разлучит их. Но ни минутой дольше.

– Вулли… Это случилось не за минуту.

– Знаю, знаю.

– Со смерти отца прошло четыре года. Ты был в школе, я и Кейтлин вышли замуж – она осталась совсем одна.

– Знаю, – повторил он.

– Ричард может тебе не нравиться, Вулли, но нельзя отказывать матери в человеческом тепле.

Вулли смотрел на сестру и думал: «Нельзя отказывать матери в человеческом тепле». Он все думал: если бы он прошептал эти слова Саре, а она прошептала бы их Кейтлин, а Кейтлин – отцу, и так далее по всему кругу, пока в конце концов очередь не дошла бы до матери, – во что бы превратилась эта фраза?

Дачес

Подвести баланс с ковбоем у суда и «ветхозаветным» Акерли было несложно. Что-то вроде один минус один или пять минус пять. Задачка с Таунхаусом была посложнее.

Я безусловно задолжал ему за провал с тем вестерном. Не я устроил дождь той ночью, и уж точно обошелся бы без попутки с копом, но от этого ничего не меняется: реши я тогда тащиться обратно по картофельному полю – Таунхаус доел бы свой попкорн, досмотрел фильм и незамеченным проскользнул бы обратно в барак.

К его чести, Таунхаус не стал раздувать из этого истории, даже после того как Акерли достал хлыст. А когда я попытался извиниться, он только отмахнулся – словно привык, что время от времени его бьют, за дело или нет. Но все равно было понятно, что конец истории его не сильно обрадовал, – я бы тоже не обрадовался на его месте. Так что я знал, что должен ему за удары, которые он принял.

Счет осложнялся историей с Томми Ладью. Томми был из Оклахомы – его отцу не хватило ума уехать оттуда в тридцатые, – и всегда казалось, что на Томми рабочий комбинезон, даже когда он его не носил.

Когда Таунхаус пришел к нам в четвертый барак на место рядом с Эмметом, Томми это пришлось не по душе. Как родившийся в Оклахоме, говорил он, он придерживается мнения, что негры должны жить в отдельных бараках и есть за отдельными столами в обществе себе подобных. Глядя на фотографию семьи Томми на фоне фермы, невольно задумаешься, что именно Ладью из Оклахомы так ревностно оберегали от негров, но Томми на ум эта мысль, кажется, не приходила.

Тем вечером, когда Таунхаус складывал только что выданные вещи в шкафчик у кровати, Томми подошел к нему уладить пару вопросов. Он объяснил Таунхаусу, что к своей кровати тот подходить может, но на западной половине барака ему не рады. Из четырех раковин в умывальне он может пользоваться только той, которая дальше от входа. И смотреть лучше преимущественно в пол.

По Таунхаусу было видно, что он и сам мог за себя постоять, но Эммет такие разговоры терпеть не собирался. Он сказал Томми, что сосед есть сосед, а раковина – раковина, и Таунхаус имеет такое же право перемещаться по бараку, как и остальные. Будь Томми на два дюйма выше, на двадцать фунтов тяжелее и в два раза храбрее, он, может, и замахнулся бы на Эммета. Но вместо этого он, затаив обиду, ушел на западную половину барака.

Распорядок в колонии такой, что тупеешь. Будят на рассвете, пашут на тебе до заката, дают полчаса на еду, полчаса после работы и потом гасят свет. Ты как лошадь из Центрального парка с шорами на глазах – дальше двух шагов вперед видеть ничего не должен. Но если вырос среди бродячих актеров (другими словами – мелких жуликов и воришек), никогда настолько бдительность не потеряешь.

Вот, например: я заметил, что Томми подбивает клинья к Бо Финлэю – охраннику из Мейкона в Джорджии, близкому ему по образу мыслей; подслушал, как они поносят темнокожих, а заодно и белых, которые их поддерживают; вечером за кухней я увидел, как Бо передает Томми две узкие синие коробочки, а в два часа ночи наблюдал за тем, как Томми прокрадывается через барак, чтобы просунуть их Таунхаусу в ящик.

Так что я не особенно удивился, когда на утреннем смотре «ветхозаветный» Акерли – а с ним Бо и двое других охранников – объявили, что кто-то ворует из кладовой; не удивился, когда он подошел прямо к Таунхаусу и приказал ему выложить все вещи на только что застеленную кровать; и уж точно не удивился, когда в его шкафчике нашли только одежду.

Кто удивился, так это Бо и Томми – удивились настолько, что им даже не хватило ума не переглядываться.

Уморительно было смотреть, как, едва сдерживаясь, Бо отодвигает Таунхауса и переворачивает его матрас, чтобы посмотреть, не припрятано ли что под ним.

– Хватит, – недовольно рявкнул директор.

И вот тогда выступил я.

– Директор Акерли? Позвольте сказать, – начал я. – Я придерживаюсь мнения, что, если из кладовой что-то пропало и какой-то мерзавец порочит нашу часть и говорит, что виновник обитает в четвертом бараке, – вам стоит обыскать все шкафчики. Только так мы сможем вернуть себе честное имя.

– Мы сами решим, что делать, – сказал Бо.

– Что делать, решаю я, – сказал Акерли. – Открывайте.

По приказу Акерли охранники стали переходить от койки к койке, вытряхивая каждый шкафчик. И вот, смотрите-ка, на дне ящика Томми Ладью они нашли не что иное, как нетронутую коробку печенья «Орео».

– И что ты на это скажешь? – обратился Акерли к Томми, держа в руках изобличительное лакомство.

Разумный юноша мог бы проявить твердость и заявить, что никогда эту синюю коробочку не видел. Хитрый юноша мог бы с уверенностью формально не лгущего человека утверждать, что он печенье в свой шкафчик не клал. Потому что, в конце концов, это правда. Но Томми, ни секунды не медля, перевел взгляд с директора на Бо и выпалил:

– Если это я взял «Орео», то где вторая коробка?

Да хранит его Бог.

Вечером, пока Томми потел на штрафных работах, а Бо ворчал что-то, поглядывая в зеркало заднего вида, все ребята из четвертого барака собрались вокруг меня спросить, что это вообще было. И я рассказал им. Рассказал, как Томми подлизывался к Бо, и про подозрительную встречу за кухней, и про ночное подбрасывание улик.

– Но как печенье попало из ящика Таунхауса к Томми? – на мою радость спросил один услужливый дурачок.

В ответ я многозначительно посмотрел на свои ногти.

– Скажем так: уж точно не само прикатилось.

Смеялись над этим громко.

Затем Вулли Мартин, которого никогда нельзя недооценивать, задал весьма уместный вопрос.

– Если Бо передал Томми две коробки печенья и одна из коробок оказалась в шкафчике Томми, что случилось с другой?

На стене посередине барака висела большая зеленая доска с правилами и нормами, которых следовало придерживаться. Сунув за нее руку, я достал узкую синюю коробку и продемонстрировал собравшимся.

– Вуаля!

Время после этого мы провели с огоньком: передавали друг другу печенье, смеялись над возмущением Томми и над тем, как Бо перевернул матрас.

Но как только смех утих, Таунхаус покачал головой и заметил, что я играл с огнем. Тогда все посмотрели на меня с тенью удивления. Зачем я это сделал, подумали они вдруг. Зачем рискнул разозлить Томми и Бо ради соседа, которого едва знал. Да еще и черного.

В последовавшей тишине я опустил руку на рукоять меча и заглянул в глаза каждому, кто стоял передо мной.

– Играл с огнем? – сказал я. – Друзья мои, я не играл с огнем. Подобно Прометею, я подарил нам огонь. Из разных земель пришли мы сюда и отбываем разные сроки за непохожие преступления. Но, столкнувшись с общим бедствием, мы получили возможность – редкую и ценную возможность – прийти к единству. Не будем же уклоняться от того, что Судьба преподнесла нам. Лучше водрузим невзгоды на знамя наше и пойдем на прорыв, чтобы много лет спустя, вспоминая прошлое, сказать, что, даже обреченные на месяцы изнурительного труда, не пали духом, а стояли плечо к плечу. Мы горсточка счастливцев, братья[6].

О, надо было видеть их лица!

Как жадно они мне внимали, как ловили каждое слово. А когда я сразил их старыми добрыми «братьями», как бурно они приветствовали мою речь. Если бы отец меня слышал, он гордился бы мной – не будь он так склонен к зависти.

Когда все наконец побратались и разошлись по койкам с улыбками на губах и печеньем в животах, ко мне подошел Таунхаус.

– Буду должен, – сказал он.

И он был прав. Совершенно.

Пусть даже мы и были братьями.

Но теперь, месяцы спустя, вопрос оставался открытым: сколько он был мне должен? Если бы Акерли нашел печенье в шкафчике Таунхауса, то именно Таунхаусу пришлось бы потеть на штрафных работах вместо Томми – и четыре ночи, а не две. Это, конечно, засчитывалось в мою пользу, но не компенсировало восьми ударов хлыстом по спине.

Вот над чем я думал, оставив Вулли у дома сестры в Гастингсе-на-Гудзоне; вот над чем я думал всю дорогу до Гарлема.

* * *

Как-то раз Таунхаус сказал мне, что живет на Сто двадцать шестой улице – казалось бы, все ясно, но мне пришлось шесть раз проехать по ней от начала до конца, чтобы наконец найти его.

Он сидел на верхней ступени крыльца длинного дома из коричневого песчаника, вокруг собрались его мальчишки. Я съехал на обочину по другую сторону улицы и наблюдал за ними через ветровое стекло. Ступенью ниже Таунхауса сидел улыбчивый толстяк, ниже – веснушчатый негр с необычно светлой кожей, а на самой нижней ступени – двое мальчиков-подростков. Они походили на маленький взвод: наверху – капитан, под ним – старший лейтенант, затем младший лейтенант и двое рядовых. Но сядь они даже в обратном порядке, Таунхаус и на нижней ступени возвышался бы над остальными. Невольно задумаешься, что они тут делали, пока он был в Канзасе. Наверное, грызли ногти и считали дни до его освобождения. Теперь, когда Таунхаус принял командование, они могли снова демонстрировать напускное равнодушие, всем своим видом показывая прохожим, что о будущем заботятся так же мало, как о погоде.

Когда, перейдя улицу, я подошел к ним, двое подростков поднялись и шагнули мне навстречу, словно собирались потребовать пароль.

Я не обратил на них внимания и с улыбкой обратился к Таунхаусу:

– Значит, это одна из тех опасных уличных банд, про которые все говорят?

Когда Таунхаус понял, что это я, он удивился почти так же сильно, как Эммет.

– Господи боже, – сказал он.

– Ты знаешь этого белого придурка? – спросил веснушчатый.

Мы с Таунхаусом не обратили на него внимания.

– Что ты здесь делаешь, Дачес?

– К тебе пришел.

– Дело есть?

– Спустись – расскажу.

– Таунхаус ни для кого с крыльца не спускается, – сказал веснушчатый.

– Заткнись, Морис, – сказал Таунхаус.

Я сочувственно взглянул на Мориса. Он всего лишь хотел быть верным солдатом. Только ему невдомек, что, когда он говорит что-то вроде «Таунхаус ни для кого с крыльца не спускается», Таунхаусу только и остается, что сделать наперекор. Потому что, пусть такого, как я, он слушать и не станет, но младшему лейтенанту он тоже подчиняться не собирается.

Таунхаус поднялся, и мальчики расступились перед ним, как Красное море перед Моисеем. Когда он спустился на тротуар и я сказал ему, как приятно снова увидеться, он только покачал головой.

– Ты в самоволку?

– Вроде того. Едем с Вулли к его семье на север штата.

– Вулли с тобой?

– Да. Наверняка будет счастлив с тобой повидаться. Мы завтра в Цирк идем на шестичасовое представление. Не хочешь присоединиться?

– Цирк – это не по моей части, Дачес, но все равно передавай Вулли привет.

– Передам.

– Ну ладно, – сказал Таунхаус, помедлив. – Что случилось? Ты не приехал бы в Гарлем просто так.

Я пожал плечами с видом кающегося грешника.

– Это все «Хондо».

Таунхаус посмотрел на меня так, будто понятия не имел, о чем я говорю.

– Ну, помнишь, фильм с Джоном Уэйном, на который мы пошли тогда дождливой ночью в Салине. Чувствую себя виноватым за то, что тебя выпороли.

На словах «выпороли» с мальчишек Таунхауса слетело всякое равнодушие. Словно разряд тока по лестнице пробежал. У толстяка, наверное, изоляция была слишком хорошая – он только поерзал, а вот Морис вскочил на ноги.

– Выпороли? – спросил, улыбаясь, толстяк.

Я чувствовал, как хочется Таунхаусу заткнуть и толстяка тоже, но он не отводил от меня взгляда.

– Может, выпороли, а может, и нет, Дачес. В любом случае, не понимаю, при чем здесь ты.

– Ты парень умный, Таунхаус. Я в этом никогда не сомневался. Но давай будем честны: тебя бы не выпороли – вне зависимости от того, случилось это или нет, – если бы я не сел в тачку к полицейскому.

Лестницу снова пробило током.

Таунхаус глубоко вздохнул и посмотрел вдаль чуть ли не с тоской – словно вспоминая времена, когда все было проще. Но отрицать ничего не стал. Потому что отрицать было нечего. Лазанью пек я, а прибирать пришлось ему. Яснее некуда.

– И что теперь? – спросил он после паузы. – Не говори, что приехал извиняться.

Я рассмеялся.

– Нет, как по мне, в извинениях толку мало. Всегда кажутся запоздалыми и слишком дешевыми. Я думал о чем-то более определенном. Вроде платы по счету.

– Платы по счету.

– В точку.

– И как ты хочешь это устроить?

– Если бы речь шла только о фильме, это был бы удар за удар. Восемь минус восемь – и мы квиты. Но дело в том, что ты все еще должен мне за случай с «Орео».

– Случай с «Орео»? – спросил толстяк, улыбаясь еще шире.

– Может, он стоил меньше, – продолжил я, – но тоже считается. Тогда у нас получается не восемь минус восемь, а, скорее, восемь минус пять. Так что ударишь меня три раза, и мы в расчете.

Мальчишки на крыльце смотрели на меня с разной степенью недоверия. Честные поступки иногда оказывают такое воздействие на простых людей.

– Ты хочешь драки, – сказал Таунхаус.

– Нет, – отмахнулся я. – Не драки. Драка подразумевает, что я попытаюсь дать сдачи. А я собираюсь просто стоять и не мешать тебе меня бить.

– Ты хочешь, чтобы я тебя ударил.

– Три раза.

– Да что ты мелешь? – сказал Морис.

Его недоверие переросло в неприязнь.

А вот толстяк трясся от беззвучного хохота. Чуть помедлив, Таунхаус повернулся к нему.

– И что ты об этом думаешь, Отис?

Отис покачал головой, утирая выступившие на глаза слезы.

– Не знаю, Ти. С одной стороны, это какой-то бред. С другой – если этот белый пацан притащился из Канзаса, только чтобы ты его побил, – по-моему, надо врезать.

Отис снова беззвучно засмеялся, а Таунхаус только покачал головой. Он не хотел этого. Я видел. И будь мы одни, он, скорее всего, отправил бы меня восвояси ни с чем. Но вот Морис уставился на меня с показным презрением.

– Если его не ударишь ты, это сделаю я, – сказал он.

«Опять он за свое», – подумал я. Морис, похоже, просто не понимает, как работает субординация. И что еще хуже, с таким бахвальством вызывается меня избить, словно Таунхаусу самому не под силу это сделать – и потому он мешкает.

Таунхаус медленно повернулся к Морису.

– Морис, ты мой двоюродный брат, но это не значит, что я не могу тебя заткнуть.

Морис так покраснел, что веснушек стало почти не видно. Настала его очередь смотреть вдаль и с грустью вспоминать лучшие времена.

Мне было его немного жаль – терпеть такое унижение у всех на глазах. Но я заметил, что его неблагоразумие распалило Таунхауса – и очень кстати.

Я выставил вперед подбородок и показал на него пальцем.

– Просто тресни мне, Ти. Что ты теряешь?

Как я и предполагал, от прозвища «Ти» он скривился.

Нисколько не хотелось выказывать неуважение Таунхаусу, но передо мной стояла непростая задача – заставить его меня ударить. Я знал, что, как только он ударит в первый раз, дальше будет несложно. Злиться он, может, и не злился, но обида наверняка осталась.

– Ну же, – сказал я и собирался было снова назвать его «Ти».

Но он ударил меня раньше. Удар пришелся точно, но, похоже, Таунхаус не вложился в него до конца – я только пошатнулся и отступил назад.

– Вот так, – подбодрил его я. – Отличный удар. А теперь изобрази что-нибудь в духе старого доброго Джо Луиса.

Так он и сделал. Я даже не успел подготовиться. Только что стоял и подстрекал его и вот уже лежу на тротуаре и чувствую тот странный запах, который чувствуешь только тогда, когда тебе съездят по черепу.

Упершись ладонями в асфальт, я поднялся с земли, встал на ноги и вернулся на прежнее место – прямо как Эммет.

Младшие чуть не запрыгали на крыльце.

– Врежь ему, Таунхаус, – закричали они.

– Он сам напросился, – сказал Морис тихо.

– Матерь божья, – потрясенно сказал Отис.

Хотя все четверо говорили одновременно, каждого из них я слышал так же ясно, как если бы они говорили по очереди. А вот Таунхаус – нет. Он вообще никого не слышал, потому что был не на Сто двадцать шестой улице. Он был в Салине. Вернулся в тот вечер, о котором поклялся не вспоминать, – вечер, когда Акерли выпорол его у нас на глазах. В Таунхаусе вспыхнул праведный огонь. Тот огонь, что утешает оскорбленный дух и уравнивает счет.

Третьим ударом – ударом снизу – он уложил меня на лопатки.

Это было красиво.

Таунхаус отступил на два шага, отдуваясь, по лбу его катился пот. Затем сделал еще шаг назад, словно боялся, что, останься он ближе, он ударит меня снова и снова – и не сможет остановиться.

Я миролюбиво помахал ему, признавая поражение. Потом не спеша, чтобы кровь не отхлынула от головы слишком резко, встал на ноги.

– Вот и все, – улыбнулся я, сплюнув кровь на землю.

– Теперь квиты, – сказал Таунхаус.

– Теперь квиты, – согласился я и протянул руку.

Таунхаус посмотрел на нее. Затем крепко сжал и посмотрел мне в глаза – словно мы два президента, только что подписавших соглашение о перемирии после долгих лет раздора.

В то мгновение мы были на недосягаемой высоте, и парни это понимали. Это было понятно по уважению, написанному на лицах Отиса и младших, а также по унылому виду Мориса.

Мне было жаль его. Уже не ребенок, но и на мужчину еще не тянет, для черного он слишком белый, для белого – слишком черный. Морису как будто не было места в мире. Хотелось взъерошить ему волосы и заверить, что однажды все будет хорошо. Но пора было двигаться в путь.

Отпустив руку Таунхауса, я приподнял воображаемую шляпу.

– Еще увидимся, дружище, – сказал я.

– Бывай, – сказал Таунхаус.

Свести счеты с оклахомцем и Акерли было приятно, потому что я знал, что вношу свою лепту в восстановление справедливости. Но то, что я чувствовал тогда, – ничто по сравнению с удовлетворением, которое испытал, позволив Таунхаусу свести счеты со мной.

Сестра Агнесса всегда говорила, что хорошие дела входят в привычку. И, видимо, была права: я уже отдал варенье Салли детям из приюта и теперь тоже вдруг кое-что решил.

– Эй, Морис, – позвал я.

Он взглянул на меня с той же неприязнью – однако и с некоторой неуверенностью.

– Видишь вон там голубой «студебекер»?

– Ну?

– Этот малыш твой.

Я бросил ему ключи.

Как бы мне хотелось увидеть его лицо, когда он их поймал. Но я уже отвернулся и шагал по Сто двадцать шестой улице, солнце светило мне в спину, и я думал: «Гаррисон Хьюитт, жди меня».

Эммет

Вечером без четверти восемь Эммет сидел в захудалом баре на окраине Манхэттена, перед ним на стойке – стакан пива и фотография Гаррисона Хьюитта.

Эммет глотнул пива и с интересом присмотрелся к фотографии. На ней привлекательный сорокалетний мужчина смотрит вдаль, повернувшись к камере боком. Дачес никогда не говорил, сколько его отцу лет, но по рассказам создавалось впечатление, что актерская карьера мистера Хьюитта пришлась на начало двадцатых. Да и сестре Агнессе показалось, что, когда он привез Дачеса в приют в сорок четвертом, ему было около пятидесяти. То есть сейчас мистеру Хьюитту должно быть около шестидесяти, а фотография уже двадцать лет как устарела. Возможно, фотографию сделали еще до рождения Дачеса.

Из-за того, что фотография была такой старой и актер на ней – таким молодым, заметить семейное сходство не составляло труда. По словам Дачеса, у его отца были нос, подбородок и аппетит Джона Барримора. И если отцовский аппетит Дачесу передался не вполне, нос и подбородок точно были отцовские. Кожа у Дачеса светлее, но, она, видимо, досталась ему от матери – кем бы она ни была.

Как бы хорошо ни выглядел мистер Хьюитт, Эммет не мог думать о нем без отвращения – в пятьдесят лет бросить восьмилетнего сына и укатить на кабриолете со смазливой девчонкой.

Сестра Агнесса была права: Эммет злился на Дачеса из-за машины. Но Эммет понимал, что она была права и в том, что больше всего Дачесу нужен друг, который сможет уберечь его от опрометчивых решений. Пока рано было говорить, способен ли на это Эммет. В любом случае, сначала Дачеса нужно найти.

* * *

Когда Эммет проснулся в семь утра, Стью уже был на ногах.

Увидев Эммета, он указал на перевернутый деревянный ящик: на нем стояли тазик и котелок с горячей водой, а рядом лежали мыло, бритва и полотенце. Раздевшись до пояса, Эммет сполоснулся и побрился. Затем, съев на завтрак яичницу с ветчиной – за свой счет – и удостоверившись, что Улисс присмотрит за Билли, он, следуя указаниям Стью, пролез через дыру в каком-то заграждении и спустился вниз по заключенной в металлическую сетку лестнице, ведущей с путей надземки на Четырнадцатую улицу. На часах было только восемь, а он стоял, повернувшись к востоку, на углу Десятой авеню и чувствовал, что близок к цели.

Но Эммет недооценил трудность следующих шагов. Не ожидал, что путь до Седьмой авеню займет столько времени. Не ожидал того, как сложно будет найти вход в метро, – и дважды прошел мимо. Не ожидал, что может заблудиться на самой станции из-за хитросплетений переходов и лестниц и толп деловито спешащих людей.

Выбравшись из людского водоворота, Эммет нашел окошко продажи жетонов, изучил карту метро, определил, где находится Седьмая авеню, и понял, что от Сорок пятой улицы его отделяют пять станций – и на каждом шагу ждали новые трудности, новые разочарования и унижения.

Поезд подъехал, когда Эммет спускался по лестнице на платформу. Он поспешил присоединиться к ломящейся внутрь толпе. Двери закрылись, Эммет оказался прижатым плечом к плечу с одними и лицом к лицу с другими пассажирами и почувствовал себя одновременно смущенным и совершенно обделенным вниманием. Все в вагоне, казалось, выбрали для себя какую-то точку и смотрели на нее пристально и равнодушно. Последовав их примеру, Эммет уперся взглядом в рекламу сигарет «Лаки Страйк» и стал считать остановки.

На первых двух, как показалось Эммету, число садившихся и выходивших было одинаковым. На третьей люди в основном выходили. А на четвертой вышло так много, что Эммет остался в полупустом вагоне. Выглянув через узкое окошко на платформу, он с беспокойством обнаружил, что станция называется «Уолл-Стрит». Рассматривая карту на Четырнадцатой улице, он мало внимания уделял промежуточным станциям, поскольку не видел в этом нужды, но Уолл-Стрит среди них совершенно точно не было.

И разве Уолл-Стрит не на юге Манхэттена?..

Эммет шагнул к карте у двери вагона и пальцем проследил нужную ему линию метро. Нашел Уолл-Стрит и понял, что в спешке сел на экспресс-поезд на юг, а не на местный поезд на север. Тем временем двери уже закрылись. Эммет снова взглянул на карту – она сообщила ему, что через минуту поезд на своем пути в Бруклин будет где-то под Ист-Ривер.

Сев на освободившееся место, Эммет закрыл глаза. Опять он едет не туда, куда нужно, а в диаметрально противоположном направлении, – только на этот раз, кроме себя, винить некого. Вокруг все время были те, у кого можно было попросить помощи, кто мог бы подсказать путь, указать нужную лестницу, нужную платформу, нужный поезд. Но он ни у единой души ничего не спросил. Ругая себя, Эммет вспомнил, как осуждал отца, когда тот не желал просить совета у более опытных фермеров – как будто это лишило бы его мужественности. Высокомерная блажь, думал он тогда.

На обратном пути из Бруклина в Манхэттен Эммет твердо решил не повторять ту же ошибку. На станции «Таймс-сквер» он спросил мужчину, продающего жетоны, какой выход ведет в центр; на углу Сорок второй улицы спросил продавца в киоске, где найти Стейтлер-билдинг; а когда пришел к Стейтлер-билдинг, спросил мужчину в форме за стойкой регистрации, какие агентства здесь самые крупные.

К тому времени, как Эммет дошел до актерского агентства «Тристар» на тринадцатом этаже, в маленькой приемной уже собралось восемь человек: четверо мужчин с собаками, двое с кошками, женщина с обезьянкой на поводке и, наконец, мужчина в костюме-тройке с экзотической птицей на плече и шляпой-котелком на голове. Мужчина в котелке говорил с секретаршей, женщиной средних лет. Когда он закончил, к столу подошел Эммет.

– Да? – спросила секретарша скучающим тоном.

– Я хочу поговорить с мистером Лембергом.

Она достала карандаш из подставки и занесла его над блокнотом.

– Имя?

– Эммет Уотсон.

Она записала.

– Животное?

– Прошу прощения?

Она подняла глаза от блокнота и нарочито внято повторила:

– Какое у вас животное?

– У меня нет животного.

– Если у вас в номере нет животных, вы не туда пришли.

– Я не актер, – пояснил Эммет. – Я пришел к мистеру Лембергу по другому вопросу.

– Сынок, в этом офисе для разных вопросов разные дни. Хочешь поговорить с мистером Лембергом по другому вопросу – приходи в другой раз.

– Но это займет не больше минуты…

– Пацан, присядь-ка, – сказал мужчина с бульдогом.

– Может, мне и вовсе не нужно встречаться с мистером Лембергом, – не унимался Эммет. – Может, вы сможете мне помочь.

Секретарша взглянула на Эммета – по ее лицу было видно, что она сильно в этом сомневается.

– Я ищу кое-кого, кто, возможно, был клиентом мистера Лемберга. Актера. Мне просто нужен его адрес.

Лицо секретарши становилось все мрачнее.

– Я что, похожа на телефонный справочник?

– Нет, мэм.

Артисты за спиной Эммета рассмеялись, он покраснел.

Воткнув карандаш обратно в подставку, секретарша подняла трубку и набрала номер.

Подумав, что она все-таки звонит мистеру Лембергу, Эммет остался у стола. Но, когда трубку взяли, она стала обсуждать вчерашнее телешоу с женщиной по имени Глэдис. Стараясь не встречаться взглядом с ожидающими артистами, Эммет повернулся и пошел обратно в коридор – и как раз перед его носом лифт стал закрываться.

Но прежде чем двери схлопнулись, в щель просунулся кончик зонта. В следующее мгновение двери разъехались, и Эммет увидел мужчину с котелком и птицей.

– Спасибо, – сказал Эммет.

– Не стоит благодарности, – ответил мужчина.

Утро не обещало дождя, так что зонт у него, видимо, тоже был частью реквизита. Джентльмен выжидающе смотрел на Эммета.

– Вам в холл? – спросил он.

– Ой, простите. Нет.

Чуть покопавшись, Эммет достал из кармана листочек, который ему дали на первом этаже.

– Пятый этаж, пожалуйста.

– Хорошо.

Джентльмен нажал нужную кнопку. Затем залез в карман, достал арахис и протянул птице на плече. Перенеся вес на одну лапку, птица взяла орех.

– Спасибо, мистер Мортон, – громким скрипучим голосом сказала птица.

– Пожалуйста, мистер Уинслоу.

Эммет наблюдал за тем, как ловко птица очищает арахис, и мистер Мортон заметил его любопытство.

– Попугай жако, – улыбнулся он. – Самый умный из пернатых. Вот у мистера Уинслоу, например, словарный запас составляет сто шестьдесят два слова.

– Сто шестьдесят три, – вмешалась птица.

– Что вы говорите, мистер Уинслоу. И какое же сто шестьдесят третье?

– Общество защиты животных.

Джентльмен смущенно кашлянул.

– Это не одно слово, мистер Уинслоу. Это три.

– Три, – прокричала птица. – Сто шестьдесят пять!

Только когда джентльмен грустно улыбнулся Эммету, он понял, что и этот обмен репликами тоже был частью его эстрадного номера.

На пятом этаже лифт остановился, и двери разъехались. Поблагодарив джентльмена, Эммет вышел из кабины, и двери стали закрываться. Но вновь в щель между ними просунулся кончик зонта мистера Мортона. На этот раз он вышел и присоединился к Эммету.

– Молодой человек, простите, что лезу не в свое дело, но я услышал ненароком ваш вопрос в офисе мистера Лемберга. Вы сейчас случайно не в «Макгинли и компания» направляетесь?

– Да, туда, – сказал Эммет удивленно.

– Могу я вам кое-что посоветовать – по-дружески?

– Его совет хорош, не пожалейте грош, – встряла птица.

Мистер Мортон посмотрел на попугая глазами побитой собаки, и Эммет громко рассмеялся. Давно он так не смеялся.

– Я буду благодарен вам за любой совет, мистер Мортон.

Джентльмен улыбнулся и показал зонтом вглубь коридора, расчерченного на равные части одинаковыми дверьми.

– Мисс Кравиц, секретарь мистера Макгинли, поможет вам не больше, чем миссис Берк. Дамы, заведующие приемными в этом здании, от природы довольно неразговорчивы, и, я бы даже сказал, не склонны помогать. Такое отношение, конечно, не самое приятное, но вы должны понимать, что с утра до ночи их осаждают артисты всех мастей, и каждый пытается пролезть вперед. Только такие вот кравицы и берки и позволяют этому зданию сохранить подобие порядка и не превратиться в арену Колизея. И если уж этим леди приходится проявлять строгость к артистам, то к тем, кто вызнает имена и адреса, и подавно.

Мистер Мортон оперся на свой длинный зонт.

– В этом здании на каждого артиста, работающего через агента, приходится по меньшей мере пять кредиторов, следующих за ним по пятам. Кроме того – разъяренные зрители, бывшие жены и обманутые владельцы ресторанов. Хоть сколь-нибудь вежливыми эти привратницы будут только с тем, у кого на руках деньги, неважно, нанимает он для Бродвея или бар-мицвы. Поэтому, если направляетесь в офис к Макгинли, советую вам представиться продюсером.

Пока Эммет обдумывал этот совет, джентльмен исподтишка за ним наблюдал.

– По вашему лицу видно, что выдавать себя за другого вам не по нутру. Но не отчаивайтесь, молодой человек, в Стейтлер-билдинг убедительно выдать себя за кого-то другого – это лучший способ представиться.

– Спасибо, – сказал Эммет.

Мистер Мортон кивнул. Но тут его озарила новая мысль, и он поднял вверх палец.

– Человек, которого вы ищете… Вы знаете его область деятельности?

– Он актер.

– М-м.

– Что-то не так?

Мистер Мортон сделал неопределенный жест рукой.

– Ваш внешний вид. Возраст, наряд. Скажем так, ваш образ расходится с тем, чего привыкли ожидать от театрального продюсера.

Мистер Мортон чуть более откровенно оглядел Эммета.

– Я бы предложил вам выдать себя за сына хозяина родео.

– Актер, которого я ищу, играет в пьесах Шекспира…

Мистер Мортон рассмеялся.

– Это даже лучше, – сказал он.

Он снова засмеялся, и теперь попугай засмеялся вместе с ним.

В офисе «Макгинли и компания» Эммет сделал все в точности как советовал мистер Мортон, и не прогадал. Приемная оказалась заполнена молодыми мамашами и рыжими мальчишками, и секретарь встретила его тем же нетерпеливым взглядом, с которым он уже познакомился в «Тристар». Но стоило сказать, что ему, сыну хозяина бродячего родео, нужен артист, и лицо ее просветлело.

Она встала, поправила юбку и поспешно провела Эммета во вторую приемную – поменьше, но с более удобными стульями, с кулером и без людей. Десять минут спустя Эммета проводили в офис мистера Макгинли, где его встретили тепло, как старого знакомого, и предложили выпить.

– Итак, – сказал мистер Макгинли, садясь обратно в кресло, – Элис сказала мне, что вы ищете актера для родео.

Эммет не поверил мистеру Мортону, когда тот сказал, что «даже лучше» искать шекспировского актера для выступлений на родео. Поэтому речь свою он произнес с некоторым смущением. Но, стоило ему закончить, как мистер Макгинли довольно хлопнул в ладоши.

– Великолепный ход, скажу я вам! Наши артисты все время жалуются, что на них вешают ярлыки и загоняют в рамки. Но ошибка продюсеров, как я не раз уже убеждался, не в навешивании ярлыков на актеров, а в навешивании ярлыков на зрителей. Наша публика хочет только этого, говорят они, хотя публике нравится другое. И почти наверняка тонкий знаток театра будет порой не против грубых развлечений, а любитель родео жаждет приобщиться к прекрасному!

Мистер Макгинли расплылся в улыбке. Затем с неожиданной серьезностью положил руку на стопку лежащих на столе документов.

– Смею вас заверить, мистер Уотсон: вы попали по адресу. В моем распоряжении армия прекрасных актеров, играющих Шекспира, – четверо из них ездят верхом, а двое других умеют стрелять!

– Благодарю вас, мистер Макгинли. Но мне нужен конкретный человек.

Мистер Макгинли заинтересованно подался вперед.

– И кто же он? Британец? Старой школы? Трагик?

– Он читает монологи. Отец видел его выступление много лет назад и запомнил навсегда. Его зовут Гаррисон Хьюитт.

Мистер Макгинли задумчиво постучал ладонью по столу.

– Хьюитт?

– Верно.

Мистер Макгинли стукнул в последний раз и нажал на кнопку переговорного устройства.

– Элис? Принеси мне бумаги… Гаррисона Хьюитта.

Вскоре вошла Элис и передала мистеру Макгинли тощую папку, в которой не могло быть больше одного листа. Мистер Макгинли заглянул в нее и положил на стол.

– Гаррисон Хьюитт – это превосходный выбор, мистер Уотсон. Понимаю, почему ваш отец так хорошо его запомнил. К тому же он любит сложные актерские задачи, так что я уверен, он с радостью согласится участвовать в вашем шоу. Но хочу пояснить, что мы делим права на представительство мистера Хьюитта с другим агентством…

По расчетам мистера Мортона, вероятность того, что мистер Макгинли именно так и скажет, была выше пятидесяти процентов.

– Если агентство говорит, что делит права на представительство артиста, – пояснил мистер Мортон, – это значит, что оно его вообще не представляет. Но не стоит беспокоиться. В Стейтлер-билдинг между агентами существует договоренность, согласно которой они с удовольствием отстегнут десять процентов, лишь бы птичка не улетела. Так что у каждого есть актуальная информация обо всех артистах, работающих на конкурентов, и за приемлемую сумму они с готовностью направят заинтересованную сторону вверх или вниз по лестнице.

В случае Эммета это оказалось «вверх» – на одиннадцатый этаж к мистеру Коэну. Поскольку мистер Макгинли позвонил ему заранее, Эммета встретили у дверей и тут же увлекли во вторую – внутреннюю – приемную. Десять минут спустя его пригласили в офис мистера Коэна, тепло поприветствовали и снова предложили выпить. Идея пригласить актера шекспировского театра выступать на родео была вновь воспета за неординарность. Но на этот раз папка, которую внесли после нажатия кнопки, оказалась чуть не в два дюйма толщиной: она была набита пожелтевшими газетными вырезками, афишами и старыми фотопортретами, один из которых отдали Эммету.

Заверив Эммета, что мистер Хьюитт (между прочим, близкий друг Уилла Роджерса) будет в восторге от его предложения, мистер Коэн спросил, как можно будет с Эмметом связаться.

Следуя указаниям мистера Мортона, Эммет объяснил, что, поскольку завтра утром он уезжает из города, обговорить все подробности нужно здесь и сейчас. Поднялась суматоха: обсуждались условия, спешно составлялся договор.

– А если они действительно подготовят договор, мне его подписывать? – спросил Эммет мистера Мортона.

– Мальчик мой, подписывайте все, что предложат! Убедитесь, что агент тоже все подписывает. Потом настаивайте, чтобы вам выдали два оформленных экземпляра. Как только агент получит подпись, он вам от родного дома ключи отдаст.

* * *

Адрес Гаррисона Хьюитта, который дал ему мистер Коэн, привел его к невзрачному отелю на невзрачной улице на краю Манхэттена. От благовоспитанного мужчины, открывшего дверь сорок второго номера, Эммет, к своему разочарованию, узнал, что мистер Хьюитт в отеле больше не проживает, но, кроме того, узнал, что сын мистера Хьюитта был в отеле прошлым утром и даже ночевал там.

– Возможно, он еще не уехал, – сказал джентльмен.

В холле служащий отеля с тонкими усиками сказал, что, да-да, он понял, о ком говорит Эммет. Сынок Гарри Хьюитта. Заявился разузнать, где его папаша, а потом снял два номера на ночь. Но нет, сейчас его здесь нет. Он и его мечтательный дружок уехали в обед.

– И радио увезли, сволочи, – добавил служащий.

– Он случайно не говорил, куда направляется?

– Возможно.

– Возможно? – переспросил Эммет.

Служащий откинулся на спинку стула.

– Я помог твоему другу найти отца, и он дал мне десять баксов…

По словам служащего отеля, чтобы найти отца Дачеса, Эммету нужно поговорить с его другом, который каждый вечер после восьми пьет в баре в Вест-сайде. Времени оставалось много, и Эммет прошелся по Бродвею и выбрал чистую и светлую кофейню, полную посетителей. Сев за стойку, он заказал фирменное блюдо и кусок пирога. Обед он завершил тремя чашками кофе и сигаретой, которую стрельнул у официантки – ирландки по имени Морин; несмотря на то, что дел у нее было в десять раз больше, чем у миссис Берк, у нее было вдесятеро больше человеколюбия.

Сведения, полученные в отеле, привели Эммета обратно на Таймс-сквер, который уже за час до заката ярко пылал огнями вывесок, рекламирующих сигареты, машины, бытовую технику, отели и театры. От их пестроты и обилия у Эммета пропадало всякое желание покупать хоть что-то из того, что они предлагали.

Эммет вернулся к киоску на углу Сорок второй улицы – внутри сидел тот же мужчина, что и до обеда. На этот раз он указал на северную часть площади, где на высоте десятого этажа светилась гигантская реклама виски «Канадиан клаб».

– Видишь вывеску? Прямо за ней поверни налево на Сорок пятую и иди, пока Манхэттен не кончится.

За день Эммет успел привыкнуть к тому, что его не замечают. Его не замечали ни пассажиры в метро, ни пешеходы на тротуарах, ни артисты в приемных – Эммет объяснял это недружелюбием большого города. Так что он немало удивился, когда миновал Восьмую авеню, и его вдруг начали замечать.

На углу Девятой авеню его смерил взглядом патрулирующий улицы полицейский. На углу Десятой какой-то парень подошел к нему и предложил наркотики, а другой – свою фирму. У Одиннадцатой авеню его поманил чернокожий нищий старик, от которого он увернулся, ускорив шаг, но тут же наткнулся на нищего белого старика.

Если утром обезличенность обескураживала Эммета, сейчас он обрадовался бы ей. Он, кажется, понял, почему люди ходят по Нью-Йорку с такой целеустремленной поспешностью. Пытаются отвадить бродяг, нищих и прочий сброд.

Бар «Якорь» он нашел у самой реки – это о нем говорил парень с усиками из отеля. По названию и расположению Эммет предположил, что захаживают туда в основном моряки и служащие торгового флота. Но, если когда-то это и было правдой, то давно, много лет назад. Внутри не было ни одного посетителя, которого можно было бы признать годным для морского дела. С точки зрения Эммета, от старых попрошаек, которых он сторонился на улице, их отделяла одна черта.

Узнав от мистера Мортона, как неохотно агенты делятся контактами, Эммет переживал, что бармен будет настолько же неразговорчивым – или, может, как и служащий отеля «Саншайн», будет ждать щедрого вознаграждения. Но, когда Эммет объяснил, что ищет мужчину по фамилии Фицуильямс, бармен ответил, что он пришел по адресу. Тогда Эммет сел и заказал пиво.

Когда в начале девятого дверь в «Якорь» открылась и внутрь вошел мужчина лет шестидесяти, бармен кивнул Эммету. Эммет, не вставая с табуретки, наблюдал, как тот медленно идет к бару, берет стакан и полупустую бутылку виски и уходит к столику в углу.

Пока Фицуильямс наливал себе виски, Эммет вспоминал историю его взлета и падения, услышанную от Дачеса. Было непросто поверить, что этому худому, шаркающему, отчаявшемуся человеку когда-то щедро платили за роль Санта-Клауса. Положив деньги на стойку, Эммет подошел к столику старого артиста.

– Прошу прощения. Вы мистер Фицуильямс?

Услышав обращение «мистер», Фицуильямс немного удивился.

– Да, – с некоторой заминкой подтвердил он. – Я мистер Фицуильямс.

Сев на свободный стул, Эммет объяснил, что он друг Дачеса.

– Если не ошибаюсь, он приходил вчера поговорить с вами.

Старый артист кивнул так, будто сразу все понял, будто должен был это предвидеть.

– Да, – признался он. – Он приходил. Хотел найти отца, потому что между ними осталось незаконченное дело. Но Гарри уехал, а Дачес не знал куда, и поэтому пришел к Фицци.

Фицуильямс вяло улыбнулся.

– Я, знаете ли, старый друг семьи.

Улыбнувшись в ответ, Эммет спросил Фицуильямса, не сказал ли он Дачесу, куда уехал мистер Хьюитт.

– Сказал, – старый артист сначала кивнул, а затем сокрушенно покачал головой. – Я рассказал ему, куда уехал Гарри. В отель «Олимпик» в Сиракьюс. Туда же, думаю, поедет и Дачес. После того, как повидается с другом.

– С каким?

– А Дачес не сказал. Но он… Он живет в Гарлеме.

– В Гарлеме?

– Да. Разве не странно?

– Нет, это очень даже логично. Спасибо вам, мистер Фицуильямс. Вы очень помогли.

Когда Эммет отодвинул стул, Фицуильямс взглянул на него с удивлением.

– Вы что, уже уходите? Мы оба старые друзья Хьюиттов, мы просто обязаны выпить за них.

Эммет успел выяснить все, зачем пришел, и Билли уже наверняка гадает, куда он мог запропаститься, так что оставаться в «Якоре» не хотелось нисколько.

Но, хотя поначалу старый артист держался замкнуто, теперь было понятно, что он не хочет оставаться один. Поэтому Эммет взял у бармена еще стакан и вернулся к столику.

Фицуильямс налил им виски и поднял стакан.

– За Гарри и Дачеса.

– За Гарри и Дачеса, – повторил Эммет.

Когда оба выпили, Фицуильямс печально улыбнулся, словно вспомнив о чем-то дорогом, но грустном.

– Знаешь, почему его так зовут? Дачеса, в смысле.

– Кажется, он говорил, что родился в округе Датчесс.

– Нет, – Фицуильямс покачал головой, все так же невесело улыбаясь. – Не поэтому. Он родился здесь, на Манхэттене. Я помню ту ночь.

Фицуильямс глотнул еще, словно без этого не в силах был продолжать.

– Его мать, Дельфина, красавица-парижанка, пела о любви на манер Пиаф. До рождения Дачеса она выступала в лучших светских клубах. В «Эль Марокко», «Сторк-Клаб», «Рэйнбоу рум». Уверен, она стала бы знаменитой – по меньшей мере в Нью-Йорке – если бы не заболела так сильно. Туберкулезом, кажется. Но точно я не помню. Ужасно, да? Такая красивая женщина, подруга, умерла во цвете лет, а я даже не помню, от чего.

Он покачал головой, досадуя на себя, и поднял стакан – но не стал пить, словно почувствовал, что оскорбит этим ее память.

История смерти миссис Хьюитт привела Эммета в замешательство. В тех редких случаях, когда Дачес упоминал мать, он всегда говорил о ней так, будто она их бросила.

– Так или иначе, – продолжил Фицуильямс, – Дельфина обожала своего мальчика. Когда появлялись деньги, она припрятывала немного от Гарри и покупала сыну новую одежку. Миленькие вещички вроде этих, как же… ледерхозен. Наряжала роскошно, отпустила ему волосы до плеч. Но, когда она уже не вставала с постели и стала посылать его в питейные, чтобы привел Гарри домой, Гарри обычно…

Фицуильямс покачал головой.

– Ты же знаешь Гарри. После пары стаканов уже не разберешь, где заканчивается Шекспир и начинается он. И вот, когда мальчик входил, Гарри вставал со стула и, картинно вытянув руку, произносил: «Дамы и господа, позвольте представить – герцогиня Альба». В следующий раз это была «герцогиня Кентская» или «герцогиня Триполи». Вскоре многие стали звать мальчика Дачесом[7]. Потом и мы стали звать его Дачесом. Все до единого. И в какой-то момент никто уже не мог вспомнить, как его зовут на самом деле.

Фицуильямс поднял стакан и на этот раз знатно к нему приложился. Когда он поставил его, Эммет с изумлением увидел, что он плачет – слезы катятся по щекам, и он даже не пытается их вытереть.

Фицуильямс показал на бутылку.

– Это ведь он мне дал. Дачес, в смысле. Несмотря ни на что. Несмотря ни на что, он пришел сюда вчера вечером и купил мне целую бутылку моего любимого виски. Взял и купил.

Фицуильямс глубоко вздохнул.

– Его ведь отослали в исправительную колонию в Канзасе. В шестнадцать лет.

– Да, там мы и встретились, – сказал Эммет.

– А, понятно. А он тебе когда-нибудь говорил… Говорил когда-нибудь, как он туда попал?

– Нет, никогда.

Эммет взял на себя смелость налить им обоим еще виски из бутылки Фицуильямса и приготовился слушать.

Улисс

Мальчик уже прочел ему эту главу от начала до конца, но Улисс попросил прочесть ее снова.

В начале одиннадцатого – когда солнце уже село, луна еще не поднялась, и все в лагере разошлись по палаткам – Билли достал свою книжку и спросил, не хочет ли Улисс послушать историю Измаила, молодого моряка, который присоединился к команде одноногого капитана, преследующего громадного белого кита. Улисс никогда не слышал про Измаила, но не сомневался, что история будет хорошей. У мальчишки все истории были хорошими. Но, когда Билли предложил прочитать про эти новые приключения, Улисс, чуть смутившись, спросил, не прочтет ли он вместо этого историю его тезки.

Мальчик не раздумывал. При свете гаснущего костра Стью он открыл книгу ближе к концу и подсветил страницу фонариком – круг света внутри круга света в океане темноты.

Билли начал читать, и на секунду Улисс забеспокоился, что, поскольку Билли уже читал эту главу, он может начать пересказывать что-то или пропускать, но Билли, похоже, понимал, что, раз история стоит того, чтобы прочесть ее еще раз, она стоит и того, чтобы прочесть ее слово в слово.

Да, мальчик читал совершенно так же, как в вагоне, но слушал Улисс по-другому. На этот раз он знал, что случится. Знал, каких частей ждать с нетерпением, а каких – с ужасом. С нетерпением – того, как Улисс перехитрил циклопов, спрятав людей под овечьими шкурами; с ужасом – того, как его спутники из зависти развязали мешок с ветрами Эола, и корабль унесло с курса как раз тогда, когда на горизонте показалась родная земля.

Когда история кончилась, когда Билли закрыл книгу и выключил фонарик, а Улисс взял лопату Стью, чтобы засыпать угли, – Билли спросил, не расскажет ли Улисс свою историю.

Улисс взглянул на него с улыбкой.

– У меня нет книжек с историями, Билли.

– Необязательно рассказывать из книжки, – ответил Билли. – Можно рассказать от себя. Как тогда о войне. У вас есть еще такие?

Улисс повертел лопату в руках.

Истории о войне? Конечно, у него есть еще. Больше, чем хотелось бы вспоминать. Туман времени еще не смягчил его историй, и метафоры поэзии не осветили их. Они жили в нем – такие же яркие и мучительные. Настолько яркие и мучительные, что, стоило одной подняться на поверхность, как Улисс тут же закапывал ее – как собирался закопать эти угли. И если он с собой не в силах поделиться этими воспоминаниями, он уж точно не станет делиться ими с восьмилетним мальчиком.

Но просьба Билли была справедливой. Он великодушно раскрыл страницы своей книги и рассказал истории Синдбада, и Ясона, и Ахиллеса, и дважды – тезки Улисса. Он заслужил услышать историю в ответ. Тогда, отложив лопату, Улисс подкинул в костер полено и снова сел на шпалы.

– У меня есть для тебя история, – сказал он. – История о том, как я сам повстречался с владыкой ветров.

– Вы тогда путешествовали темным морем?

– Нет. Я шел тогда по земле, сухой и пыльной.

История брала начало на проселочной дороге в Айове летом тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

За несколько дней до этого Улисс сел на поезд в Юте, собираясь проехать на нем по равнинам и Скалистым горам до Чикаго. Но на полпути через Айову его грузовой вагон перевели на запасной путь ждать другого паровоза, который должен был приехать бог знает когда. В сорока милях, в Де-Мойне, была станция, где можно было запросто найти другой поезд на восток, или на север – к Великим озерам, или на юг – в Новый Орлеан. С этими мыслями Улисс вылез из вагона и пошел пешком.

Пройдя с десяток миль по старой проселочной дороге, он почувствовал неладное.

Сначала его насторожили птицы. Вернее, их отсутствие. Когда без конца ездишь по стране, пояснил Улисс, тебя всегда и везде сопровождают птицы. Едешь из Майами в Сиэттл или из Бостона в Сан-Диего – пейзажи повсюду разные. Но куда бы ты ни поехал, там всегда будут птицы. Голуби или ястребы, кондоры или кардиналы, сойки или дрозды. Когда ты все время в пути, то на рассвете просыпаешься под их пение, а в сумерках засыпаешь под их щебет.

Но тогда…

Улисс шагал по проселочной дороге и не видел ни одной птицы: они не кружили над полями и не сидели на телефонных проводах.

Потом караван автомобилей. Если утром мимо Улисса лишь иногда неторопливо проезжал пикап или седан, то теперь прямо на него стремительно неслись пятнадцать самых разных машин – даже черный лимузин. Они ехали так быстро, что ему пришлось сойти с обочины, чтобы не задело вылетающей из-под колес щебенкой.

Посмотрев вслед промчавшимся автомобилям, Улисс повернулся взглянуть, откуда они приехали. И увидел, что небо на востоке из голубого стало зеленым. А Билли прекрасно известно, что в этой части страны зеленое небо может означать только одно.

Позади Улисса, насколько хватало глаз, тянулись только поля кукурузы, доходившей ему до колен, но впереди недалеко была ферма. Небо темнело с каждой минутой, и Улисс побежал.

Приблизившись, Улисс увидел, что дом уже заколочен, а двери и ставни заперты. Увидел, как хозяин запирает сарай и бежит ко входу в убежище, рядом с которым уже стоят его жена и дети. Фермер подбежал к ним, и мальчик показал на Улисса.

Когда четверо посмотрели в его сторону, Улисс замедлился до шага и опустил руки.

Фермер велел жене и детям спускаться в убежище: сначала жена, чтобы могла помочь детям, потом дочь, потом сын, который не сводил взгляд с Улисса, пока не скрылся из виду.

Улисс думал, что отец последует за семьей вниз, но он склонился над ходом, сказал что-то напоследок, опустил люк и, повернувшись к Улиссу, стал ждать его приближения. Может, на люке нет замка, подумал Улисс, и фермер решил, что, если случится столкновение, то драться лучше на поверхности. Или, может, считал, что отказывать другому в укрытии можно только стоя лицом к лицу.

В знак уважения Улисс остановился в шести шагах: достаточно близко, чтобы вести беседу, и достаточно далеко, чтобы не представлять угрозы.

Двое разглядывали друг друга, а ветер уже начал поднимать пыль у их ног.

– Я не из этих мест, – сказал Улисс. – Я простой христианин и держу путь в Де-Мойн, чтобы сесть на поезд.

Фермер кивнул. Его кивок значил, что он верит: Улисс – христианин и хочет сесть на поезд, – но еще, что в сложившихся обстоятельствах ни то, ни другое не имеет значения.

– Я тебя не знаю, – сказал он просто.

– Это так, – согласился Улисс.

На секунду Улисс задумался, не помочь ли фермеру узнать его: назвать себя, рассказать, что вырос в Теннесси, что он ветеран и что когда-то у него тоже были жена и ребенок. Но не успев еще додумать мысль, Улисс понял, что и это не будет иметь значения. Он понял это – и принял.

Потому что, случись все наоборот – если бы это Улисс собирался спуститься в укрытие, которое вырыл своими руками, чтобы уберечь семью, а перед ним вдруг возник рослый белый мужчина – не с радостью он встретил бы его. И тоже отправил бы своей дорогой.

В конце концов, почему мужчина в расцвете сил ходит по стране пешком с одним только холщовым мешком за плечами? С ним ведь все яснее ясного. Он оставил семью, город, церковь и выбрал нечто иное. Выбрал жизнь без бремени и без ответа, жизнь одинокую. И раз он так настойчиво к этому шел, то ни на какое другое отношение рассчитывать не может.

– Я понимаю, – сказал Улисс, хотя мужчина ничего не объяснял.

Фермер задержал взгляд на Улиссе, затем, повернувшись, указал на тонкий белый шпиль над рощей.

– До унитарианской церкви не больше мили. Там есть подвал. Успеешь, если побежишь.

– Спасибо, – сказал Улисс.

Они стояли друг против друга, и Улисс понимал, что фермер прав. У него есть шанс добраться до церкви вовремя, если побежит изо всех сил. Но убегать на глазах у другого мужчины Улисс не собирался, каким бы хорошим ни был совет. Это было делом чести.

Подождав немного, фермер, видимо, понял это и, покачав головой – не виня себя, не виня никого, – поднял крышку люка и спустился к семье.

Взглянув на шпиль, Улисс понял, что самый короткий путь до церкви лежит через поле, а не по дороге, и так и побежал – напрямик. Но скоро осознал, как ошибся. Хотя кукуруза едва доходила до колена, а ряды были широкими и ухоженными, мягкая, неровная земля затрудняла движение. Через сколько полей пришлось ему пробираться в Италии – он должен был сообразить. Но возвращаться на дорогу было поздно, и, не сводя взгляда со шпиля, он бежал изо всех сил.

Он был уже на полпути, когда перед ним справа от церкви появилась воронка – темный перст, спускающийся с небес, – мрачное перевернутое отображение церковного шпиля, несущее в себе не утешение, а смерть.

С каждым шагом Улисс замедлялся. В глаза летела поднимаемая ветром пыль – приходилось прикрывать их рукой. Затем он поднес к лицу и вторую руку и шел, отвернувшись, к двум шпилям, один из которых стремился вверх, а другой – вниз.

Сквозь щелочки между пальцами и завесу поднявшейся пыли Улисс увидел поднимающиеся из земли прямоугольные тени – четкие, но при этом разбросанные как попало. На мгновение опустив руки, Улисс понял, что он на кладбище, и услышал звон колокола, словно незримая рука звонила в него. До церкви оставалось не больше пятидесяти шагов.

Но, очевидно, пятьдесят было слишком много.

Вихрь вращался против часовой стрелки, и ветер толкал Улисса не к церкви, а от нее. Начался град, и он приготовился к последнему рывку. «Я смогу», – сказал он себе. И, побежав изо всех сил, уже приблизился к убежищу – но споткнулся о могильный камень и рухнул на землю, ощутив горькое смирение оставленного.

– Оставленного кем? – спросил Билли, вцепившись в книгу и широко раскрыв глаза.

Улисс улыбнулся.

– Не знаю, Билли. Удачей, судьбой, собственным здравым смыслом. Но по большей части – Богом.

Мальчик покачал головой.

– Это неправда, Улисс. Ты и сам не веришь, что Бог тебя оставил.

– Но именно об этом я и говорю, Билли. Если я чему и научился на войне, так это тому, что, только почувствовав себя оставленным – поняв, что никто, даже Создатель, не придет на помощь, – можно вдруг обнаружить в себе силы идти вперед. Господь не гимнами херувимов и не трубным гласом Гавриила призовет тебя подняться. Он призовет тебя, заставив вкусить одиночество и забвение. Потому что, только поняв, каково быть оставленным, можно осознать, что будущее в твоих руках – и только в твоих.

Лежа на кладбищенской земле, ощущая знакомую оставленность, Улисс протянул руку и ухватился за ближайшее надгробие. И понял, что надгробие было совсем новым. Даже сквозь вихрь пыли и сора была видна глянцевая поверхность только что вкопанного серого камня. Поднявшись, Улисс оказался прямо перед свежевырытой могилой, на дне которой блестела черная крышка гроба.

Вот откуда ехал караван машин, понял Улисс. Предупреждение о торнадо они наверняка услышали посреди похорон. Преподобный поспешил прочесть столько, сколько хватит, чтобы отправить душу покойного на небеса, и все рванули к машинам.

Судя по гробу, мужчина был состоятельный. Никакой не сосновый ящик. Полированное красное дерево с медными ручками. На крышке гроба подходящая по цвету медная табличка с именем: Ноа Бенджамин Элиас.

Скользнув в узкую щель между гробом и стенкой могилы, Улисс отстегнул замки на крышке гроба и поднял ее. Внутри торжественно возлежал мистер Элиас, одетый в костюм-тройку, – руки его были аккуратно сложены на груди. Туфли были такими же черными и блестящими, как гроб, а по жилету тянулась тонкая золотая цепочка от часов. Хотя ростом мистер Элиас недотягивал и до шести футов, весил он никак не меньше двухсот фунтов – обедал в соответствии с положением.

Как приобрел мистер Элиас свое земное благополучие? Был ли он владельцем банка или склада пиломатериалов? Неутомимым работягой или выжигой и обманщиком? В любом случае больше его не было. И для Улисса имело значение только то, что у этого мужчины ниже шести футов хватило самомнения, чтобы пожелать для себя гроб на ладонь длиннее.

Улисс взял Элиаса за лацканы пиджака, словно хотел воззвать к его разуму. Вытащил тело из гроба и поставил лицом к себе. Мистера Элиаса, как оказалось, надушили гарденией и нарумянили, отчего он приобрел жутковатое сходство с блудницей. Покрепче упершись ногами, Улисс поднял тело из могилы и бросил рядом.

В последний раз взглянув на приближающийся громадный черный палец, покачивающийся влево и вправо, Улисс лег на подкладку из белого плиссированного шелка, дотянулся до крышки и…

Пастор Джон

Когда нас настигает возмездие Господне, оно не обрушивается с небес подобно дождю метеоритному. Не ударяет подобно молнии, не оглушает раскатами грома. Не нарастает подобно приливной волне, чтобы разбиться о берег. Нет. Когда нас настигает возмездие Господне – оно подобно дыханию в пустыне.

Этот выдох, легкий и безобидный, прокручивается трижды над потрескавшейся землей, смешивая пыль и аромат полыни. Еще три круга, и еще – и вот уже зарождающийся вихрь становится высотой с человека и приходит в движение. Вращаясь, он разрастается до колоссальных размеров, и, набирая скорость, движется вперед, засасывая в свою воронку все, что лежит на пути – сначала песок и камни, кусты, вредных зверей, а потом и творения рук человеческих. И наконец, возвышаясь подобно башне, возмездие несется, безжалостное, с непостижимой скоростью, все быстрее и быстрее, прокручиваясь и вращаясь, – и настигает грешника.

Так завершился внутренний монолог пастора Джона, когда он выступил из темноты и занес свой дубовый посох над головой негра по имени Улисс.

* * *

Бросили умирать. Вот что сделали с пастором Джоном. Сухожилия в правом колене порваны, кожа на щеках содрана, правый глаз распух так, что не открывается, и пастор лежит в терновнике и готовится отпускать себе грехи. Но как только смерть подошла совсем близко, Господь отыскал его у железной дороги и вдохнул в него новую жизнь. Он поднял его от кустов и камней, Он перенес его на берег студеного потока, где пастор Джон утолил жажду, омыл раны и принял в свои руки ветвь древнего дуба как посох.

Ни разу потом не задался пастор Джон вопросом: куда идет он, дойдет ли он туда и для какой цели – ведь чувствовал силу Духа Господня внутри себя и был он лишь орудием Его. Дух Господень возвратил его в лес, от берега реки – к запасному пути, где, оставленные без присмотра, стояли десять пустых грузовых вагонов. Как только он оказался внутри, Дух привел паровоз, который подцепил вагоны и унес его на восток к городу Нью-Йорку.

Как только пастор Джон слез с поезда на огромной грузовой станции между Пенсильванией и рекой Гудзон, Дух скрыл его от глаз охранников и привел не на людные улицы, но наверх – к надземным путям. Опираясь на посох, чтобы поберечь колено, пастор Джон шел по надземным путям, отбрасывая тень на авеню внизу. Солнце село, но Дух Святой вел его вперед – через опустевший склад, сквозь дыру в заборе, сквозь высокую чахлую траву, сквозь саму тьму – пока звездой вдали не замерцал свет костра.

Приблизившись к нему, пастор Джон узрел, что милосердный Господь в своей безграничной мудрости зажег огонь не только, чтобы направить его, но и чтобы осветить лица негра и мальчика – а самого пастора Джона скрыть от их глаз. В тени, за кругом света, пастор Джон остановился и услышал, как мальчик дочитывает историю и просит негра рассказать свою.

Как же смеялся Джон, слушая болтовню Улисса про чудовищное торнадо. Что такое этот ураганчик по сравнению с возмездием Господним! Неужели он правда думает, что можно, не боясь отмщения, выбросить пастора из поезда на полном ходу? Думает, что его поступки ускользнут от Божественного Провидения и карающей длани?

«Господь наш всевидящ и всезнающ, – мысленно обратился к негру пастор Джон. – Он свидетель твоих злых деяний, Улисс. Он свидетель твоего высокомерия и беззакония. И Он привел меня, чтобы покарать тебя!»

Такую ярость вдохнул Дух Господень в члены пастора Джона, что от удара, какой обрушил он на голову негра, посох его разломился надвое.

Улисс повалился на землю, пастор Джон вышел на свет, и мальчик, соучастник негра во всех его злодеяниях, понял, что обречен, и в немом ужасе отшатнулся.

– Не найдется ли и мне места у костра? – спросил пастор Джон, от души рассмеявшись.

Посох его был обезглавлен, и к мальчику пришлось ковылять, но это пастора Джона не волновало. Он знал, что мальчик никуда не уйдет и ничего не скажет. Скорее, затаится, как улитка в раковине. И действительно: подняв мальчика за воротник, пастор Джон увидел, что тот снова принялся за свое заклинание.

– Эммета здесь нет, – сказал пастор. – Никто тебе не поможет, Уильям Уотсон.

Крепко держа его за воротник, пастор Джон поднял сломанный посох и приготовился преподать урок, прерванный два дня назад Улиссом. И преподать с процентами!

Но когда посох уже почти обрушился, мальчик открыл глаза.

– Я всеми оставлен, – сказал он с непонятной радостью.

И пнул пастора по больному колену.

Взвыв, как раненый зверь, пастор отпустил мальчика и выронил посох. Он прыгал от боли, из здорового глаза градом катили слезы, но это лишь укрепило его в намерении преподать мальчишке урок, который тот не скоро забудет. Но даже сквозь слезы на глазах он видел, что мальчик скрылся.

Горя жаждой преследования, пастор Джон в суматохе искал, чем заменить сломанный посох.

– Ага! – закричал он.

Перед ним на земле лежала лопата. Подняв ее, пастор Джон оперся ею о землю и медленно двинулся вперед – в темноту, в которой исчез мальчик.

Вскоре глаза привыкли, и он стал различать очертания вещей: вязанки дров под брезентом, импровизированного умывальника, трех свернутых матрасов, палатки.

– Уильям, – позвал он тихо. – Где ты, Уильям?

– Что происходит? – донеслось из палатки.

Затаив дыхание, пастор Джон шагнул в сторону, а из палатки появился рослый негр. Он прошел чуть вперед и остановился, не заметив пастора.

– Улисс? – позвал он.

Тут пастор Джон плашмя ударил негра лопатой, и негр со стоном упал на землю.

Слева донеслись голоса двух мужчин. Видимо, услышали шум.

– Забудь о мальчике, – сказал себе пастор.

Опираясь на лопату, он заковылял обратно к костру так быстро, как только мог, и подошел к месту, где прежде сидел мальчишка. На земле лежали книжка и фонарик. Но где рюкзак?

Пастор Джон оглянулся. Может, лежит у матрасов? Нет. Рюкзак должен быть там же, где книжка и фонарик. Пастор Джон бросил лопату, поднял фонарик и включил его. Затем направил луч на ту сторону шпал и стал обшаривать вокруг.

Нашел!

Присев на шпалы и вытянув поврежденную ногу, пастор Джон достал рюкзак и положил себе на колени. И сразу услышал сладостное позвякивание.

Он с ликованием отстегнул ремешки рюкзака и начал выбрасывать из него вещи. Две рубашки. Брюки. Мочалка. Жестянка нашлась на самом дне. Он достал ее из мешочка и торжествующе потряс.

Завтра утром он навестит жидов на Сорок седьмой улице. В обед приоденется. А вечером заселится в хороший отель, будет долго нежиться в горячей ванне и потребует устриц, бутылку вина и, может, даже какого-нибудь женского общества. Но сейчас нужно уходить. Убрав фонарик и банку в рюкзак, он застегнул ремешки и повесил его себе на плечо. Готовый наконец двинуться в путь, пастор Джон наклонился за лопатой, но обнаружил, что там, где он ее бросил, ее больше…

Улисс

Вначале была тьма неузнанная. Затем медленно пришло понимание. Понимание, что это не темнота открытого пространства, холодная, обширная и пустынная. Эта темнота теплая и близкая, она укрывает его, обволакивает, как бархатный покров.

Из уголков сознания вернулось воспоминание о том, как он спрятался в гробу толстяка. Плечи касались нежного плиссированного шелка, под которым ощущалась твердость красного дерева.

Он хотел поднять крышку, но не рано ли? Прошел ли ураган? Он прислушался, затаив дыхание. Пытался что-нибудь расслышать сквозь плиссированный шелк и отполированное дерево – тишина. Ни свиста ветра, ни стука градин по крышке гроба, ни звона оставленного без присмотра колокола. Он решил чуть приподнять крышку – уперся ладонями и надавил, но она не поддалась.

Неужели ослаб от усталости и голода? Но ведь не могло пройти так много времени. Или могло? Вдруг он с ужасом подумал, что кто-то после урагана наткнулся на открытую могилу и засыпал ее землей, пока Улисс еще не пришел в сознание.

Нужно попробовать еще раз. Повращав плечами и посжимав кулаки, чтобы кровь снова прилила к рукам, он надавил так, что пот выступил на лбу и покатился в глаза. Крышка начала медленно поддаваться, внутрь скользнул прохладный ветерок, и Улисс почувствовал облегчение. Собравшись с силами, он откинул крышку до конца, ожидая увидеть над собой предзакатное небо.

Но заката не было.

Была полночь.

Улисс протянул руку к небу и увидел заплясавшие на ней отсветы. Он прислушался: протяжные гудки кораблей и смех чаек, словно на море. Но вдруг поблизости раздался голос. Голос мальчика, и мальчик сказал, что оставлен. Мальчик – Билли Уотсон.

Вдруг Улисс вспомнил, где он.

И тут же услышал, как воет мужчина – от злости или боли. И хотя Улисс не понимал, что произошло, он знал, что должен сделать.

Он перекатился на бок и тяжело и неуклюже поднялся на колени. Вытер глаза от пота и увидел, что это кровь. Кто-то ударил его по голове.

Поднявшись на ноги, Улисс поискал глазами Билли и того мужчину, но никого не увидел. Он хотел позвать мальчика, но понял, что это выдаст его неизвестному врагу.

Нужно было уйти от костра, выйти за круг света. Под покровом темноты он сможет собраться с мыслями и силами, найти Билли и начать выслеживать противника.

Перешагнув через шпалы, Улисс углубился в темноту и забрал свои вещи. Вот река, подумал он, оглядываясь; вот Эмпайр-стейт-билдинг; а вот лагерь. Рядом с палаткой Стью он заметил какое-то движение. А затем мужской голос тихо, едва слышно, позвал Билли его полным именем. Голос, может, и был едва слышным, но не узнать его Улисс не мог.

Не выходя на свет, Улисс обогнул костер и осторожно и тихо двинулся в сторону проповедника.

Вдруг Стью позвал его, и Улисс замер. И тут же услышал звон металла и глухой стук, с каким тело падает на землю. Разозлившись на себя за излишнюю осторожность, Улисс хотел было ворваться в лагерь, но вдруг увидел выступивший из тьмы прихрамывающий силуэт.

Проповедник шел, опираясь на лопату Стью, как на костыль. Бросив ее, он подобрал с земли фонарик Билли, включил его и стал что-то искать.

Не сводя взгляда с проповедника, Улисс подобрался ближе к костру и поднял лопату. Тот нашел, что искал, и радостно вскрикнул, а Улисс возвратился в темноту и смотрел, как он поднимает мешок Билли, садится и кладет его себе на колени.

Проповедник говорил что-то восторженно про отели, устрицы и женское общество и выкладывал из мешка вещи Билли, пока не нашел жестянку с монетами. Тогда Улисс стал подбираться к проповеднику и встал прямо у него за спиной. И, когда тот закинул мешок на плечо, Улисс опустил лопату.

Теперь, когда проповедник мешком лежал у его ног, Улисс понял, как тяжело ему дышать. Он еще не оправился от удара по голове, а расправа с пастором отняла у него все оставшиеся силы. Испугавшись, что потеряет сознание, Улисс оперся на черенок лопаты и посмотрел на проповедника, чтобы убедиться в его неподвижности.

– Он умер?

Это был Билли, он стоял рядом и тоже глядел на проповедника.

– Нет, – ответил Улисс.

Невероятно, но мальчишке от этого, кажется, стало легче.

– А вы как себя чувствуете? – спросил Билли.

– Нормально. С тобой все хорошо?

Билли кивнул.

– Я сделал, как вы учили, Улисс. Когда пастор Джон сказал, что я один, я представил, что меня все оставили – все, даже Создатель. Тогда я пнул его и спрятался под брезентом для дров.

Улисс улыбнулся.

– Молодец, Билли.

– Что здесь творится?

Билли и Улисс оглянулись и увидели Стью с мясницким ножом в руке.

– У вас тоже кровь, – сказал Билли встревоженно.

Стью ударили сбоку по голове, и кровь из уха текла по шее и плечу и пачкала одежду.

Улисс вдруг почувствовал себя лучше, в голове прояснилось, и ноги теперь твердо стояли на земле.

– Билли, – сказал он. – Сходи-ка вон туда и принеси нам тазик с водой и полотенца.

Заткнув нож за пояс, Стью подошел к Улиссу и посмотрел на тело.

– Кто это?

– Человек с плохими намерениями.

Стью заметил, что Улисс ранен.

– Подойди потом ко мне, обработаю.

– Бывало и хуже.

– У всех нас бывало.

– Да обойдусь.

– Знаю-знаю, – сказал Стью, покачав головой. – Ты у нас крутой.

Билли вернулся с тазиком и полотенцами. Улисс и Стью умылись и осторожно промыли раны. Когда с этим было покончено, Улисс сел на шпалы рядом с Билли.

– Билли, – начал он. – Этой ночью произошло много волнительного.

Билли кивнул.

– Да, правда, Улисс. Эммет ни за что не поверит.

– Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить. Твой брат пытается отыскать машину и доставить тебя в Калифорнию к четвертому июля – у него и так много забот. Думаю, будет лучше, если произошедшее останется между нами. По крайней мере, на ближайшее время.

Билли кивал.

– Думаю, так будет лучше, – сказал он. – У Эммета и так много забот.

Улисс похлопал Билли по колену.

– Однажды ты расскажешь ему, – сказал Улисс. – Расскажешь ему и своим детям тоже, как одолел проповедника – прямо как герои в твоей книге.

Договорившись с Билли, Улисс подошел к Стью.

– Возьмешь мальчика к себе в палатку? Покормишь, может.

– Ладно. А ты что собираешься делать?

– Позабочусь о проповеднике.

Билли, стоявший во время разговора за спиной Улисса, теперь встал перед ним и встревоженно заглянул ему в лицо.

– Что это значит, Улисс? Что значит «позабочусь о проповеднике»?

Улисс и Стью переглянулись и посмотрели на мальчика.

– Мы не можем оставить его здесь, – объяснил Улисс. – Он придет в себя, прямо как я. И какая бы подлость ни была у него на уме до того, как я ударил его, она останется там. И даже укрепится.

Билли смотрел на Улисса и морщил лоб.

– Поэтому, – продолжал Улисс. – Я собираюсь спустить его по лестнице и бросить…

– У полицейского участка?

– Верно, Билли. Я брошу его у полицейского участка.

Билли кивнул, соглашаясь. А Стью спросил у Улисса:

– Знаешь лестницу, что ведет к отелю «Гэнзуорт»?

– Да.

– Там сетка отогнута. Будет проще, учитывая твой груз.

Улисс поблагодарил за совет, подождал, пока Билли соберет вещи, Стью потушит костер и оба уйдут в палатку, а затем занялся проповедником.

Ухватил его под мышки, поднял и взвалил на плечи. Нести было несподручно – не из-за тяжести, но оттого, какое нескладное было тело. Улисс поудобнее уложил его на плечах и двинулся вперед маленькими шагами.

Если бы Улисс остановился перед лестницей и подумал, он возможно, поберег бы силы и спустил проповедника по ступеням кубарем. Но он уже шел, и вес был ровно распределен на плечах, и он боялся потерять это равновесие и набранную скорость. А они ему понадобятся. Подножие лестницы от реки отделяло добрых две сотни шагов.

Дачес

Сестра Вулли вошла на кухню тихо, как призрак. Появилась в дверях в длинном белом халате и беззвучно приблизилась – казалось, будто ноги ее не касаются пола. Но если она и была призраком, то не беспокойным, не тем, что воет и стонет – и мурашки бегут по коже. Она была неприкаянным призраком. Из тех, что столетиями бродят по комнатам пустого дома в поисках кого-то или чего-то – того, что никто уже не помнит. Кажется, это называют явлением.

Да, именно так.

Явление.

Не включая света, она набрала в чайник воды и зажгла конфорку. Достала из буфета кружку и чайный пакетик, а из кармана – коричневый пузырек и поставила всё на стол. Затем подошла к раковине и стала смотреть в окно.

Чувствовалось, что смотреть в окно она умела хорошо – видимо, много тренировалась. Она не ерзала, не постукивала ногой. Настолько хорошо она это умела, настолько уходила в свои мысли, что, когда чайник закипел, это, казалось, удивило ее, словно она и забыла, что вообще его ставила. Медленно, почти неохотно, она отошла от окна, налила воды, взяла в одну руку кружку, в другую – коричневую бутылочку и повернулась к столу.

– Спите плохо? – спросил я.

Вопрос застал ее врасплох, но она не вскрикнула и не уронила кружку. Только слегка удивилась – так же, как когда засвистел чайник.

– Я вас не заметила, – сказала она, и коричневый пузырек скользнул обратно в карман халата.

Она не ответила на мой вопрос, но мне и так все было ясно. Двигалась она в темноте: брала чайник, наливала воду, зажигала газ – уверенно и привычно. Я нисколько не удивился бы, узнав, что она каждую вторую ночь спускается на кухню в два часа пополуночи, пока ее муж сладко спит и ни о чем не подозревает.

Она спросила, не хочу ли я чая. Я показал на стакан перед собой.

– Нашел виски в гостиной. Надеюсь, вы не возражаете.

Она тепло улыбнулась.

– Конечно, нет.

Она села напротив меня и внимательно посмотрела на мое лицо.

– Как ваш глаз?

– Гораздо лучше, спасибо!

Из Гарлема я уехал в таком приподнятом расположении духа, что, добравшись до дома сестры Вулли, совершенно забыл о полученных ударах. Поэтому, когда сестра Вулли открыла дверь и ахнула – я тоже ахнул.

Но потом Вулли нас представил, я рассказал, как грохнулся на вокзале, а она достала из шкафчика с лекарствами аптечку первой помощи, усадила меня за стол на кухне, смыла с губ кровь и дала пакет замороженного горошка – приложить к глазу. Я бы предпочел сырой стейк, как у чемпионов в тяжелом весе, но, как говорится, бери что дают.

– Может быть, еще аспирина? – спросила она.

– Нет, все хорошо.

Мы немного помолчали: я отпил виски ее мужа, она – свой чай.

– Вы с Вулли соседи по койке?..

– Точно.

– Значит, это ваш отец выступал на сцене?

– Под ней он оказывался так же часто, как и на ней, – сказал я с улыбкой. – Но да, это мой папаша. Начинал с монологов Шекспира, а закончил водевилями.

На слове «водевиль» она улыбнулась.

– Вулли писал мне об актерах, с которыми выступал ваш отец. Бродячие артисты, иллюзионисты… Вулли был в восторге.

– Ваш брат любит слушать сказки на ночь.

– Да, вы правы.

Она взглянула вдруг так, будто хотела что-то спросить, но затем опустила взгляд на кружку.

– Вы хотели что-то сказать.

– Это личный вопрос.

– Нет ничего лучше личных вопросов.

Она посмотрела на меня пристально, пытаясь понять, не шучу ли я. И, должно быть, решила, что нет.

– Дачес, как вы оказались в Салине?

– Это долгая история.

– У меня почти полная кружка…

Я плеснул себе еще виски, освежил в памяти свою маленькую комедию и подумал: «Может, в семье Вулли все любят слушать сказки на ночь».

Это случилось весной пятьдесят второго года, мне только недавно исполнилось шестнадцать, и мы жили в сорок втором номере отеля «Саншайн»: папаша спал на кровати, я – на полу.

Отец мой в то время был, как он это называл, в состоянии неопределенности, что всего лишь значило, что он уволен с одной работы и еще не нашел другую, с которой тоже уволят. Он проводил это время со старым другом Фицци, который жил напротив нас. Днем они шатались по округе и шарили вокруг скамеек в парке, тележек с фруктами, киосков и других мест, где люди нередко роняли пятицентовики и ленились их поднимать. Потом они шли в метро и со шляпой в руке пели душещипательные песни. Эти двое знали свою аудиторию и пели «Дэнни-бой» для ирландцев на Третьей авеню и «Аве Мария» для итальянцев на станции «Спринг-Стрит» – плакали навзрыд, словно каждое слово прочувствовали. У них даже был номер на идише о жизни в местечке – об этом они вспоминали на станции «Кэнел-стрит». По вечерам, выдав мне полдоллара на кино, они несли с таким трудом добытые монеты в кабачок на Элизабет-стрит и пропивали все до пенни.

Оба спали до полудня, так что, проснувшись утром, я бродил по отелю, искал, что поесть и с кем поговорить. Находки были, как правило, не ахти какие, но водилось в отеле несколько ранних пташек – и самой замечательной из них был, без сомнения, Марселин Мопассан.

В двадцатые клоуна Марселина знала почти вся Европа – билеты на его представления в Париже и Берлине разлетались мгновенно, зрители аплодировали стоя, толпы женщин поджидали его у черного хода. Марселин ни разу не был обыкновенным клоуном – из тех, кто разрисовывает лицо и, гудя клаксоном, шлепает по сцене в огромных ботинках. Он был с большой буквы Клоун. Поэт и танцовщик. Он вглядывался в мир, переживал его глубоко – как Чаплин и Китон.

Его лучшим номером была пантомима «Нищий на оживленной улице». Занавес поднимается, и вот он там – пробирается сквозь толпу горожан. Полупоклоном пытается привлечь внимание двух мужчин – они спорят у киоска о последних событиях; сняв помятую шляпу, пытается заговорить с нянечкой, у которой на уме только порученный ей ребенок и его колики. Нищий поднимает шляпу, кланяется, но все просто продолжают заниматься своими делами, как будто его и нет. И только он решается подойти к застенчивой опечаленной девушке, как какой-то близорукий школяр вдруг врезается в него – и шляпа слетает с головы Марселина.

Марселин кидается вслед за шляпой. Но каждый раз, когда, кажется, он вот-вот ее вернет, какой-нибудь рассеянный прохожий случайно задевает ее – и она улетает прочь. Предприняв несколько попыток вернуть шляпу, Марселин вдруг понимает, что ее того и гляди мимоходом раздавит тучный полицейский. Выбора не остается – Марселин поднимает руку, щелкает пальцами, и все замирают. Все, кроме Марселина.

Дальше начинается магия.

Несколько минут Марселин с мягкой улыбкой скользит по сцене меж неподвижных пешеходов, беззаботно, словно ребенок. Потом, взяв у торговца цветами розу на длинном стебле, застенчиво преподносит ее опечаленной девушке. Вставляет свои пять копеек в спор мужчин у киоска. Корчит рожицы малышу в коляске. Смеется, и шутит, и советует – и все без единого звука.

Но, как только Марселин собирается сделать очередной круг сквозь толпу, раздается тихий звон. Замерев на середине сцены, он достает из кармана поношенного жилета прекрасные золотые часы – несомненно, последний привет из иных, минувших времен. Щелкает крышкой, проверяет время и со скорбным видом осознает, что забава затянулась. Убирает часы и осторожно забирает многострадальную шляпу из-под внушительной ноги полицейского, которая все это время висела в воздухе (что само по себе спортивное достижение). Отряхнув шляпу, опускает ее на голову, поворачивается к аудитории, щелкает пальцами – и все, что происходило на сцене, возобновляется.

Его выступления стоило пересматривать. Потому что, увидев номер впервые, думаешь, что по щелчку пальцев все возвращается к тому, на чем оборвалось. Но со второго, третьего раза начинаешь замечать, что это не вполне возвращение. Уходя, застенчивая девушка улыбается розе, неожиданно оказавшейся у нее в руках. Двое спорщиков у киоска замолкают, вдруг усомнившись в своей правоте. Нянечка, так старательно успокаивавшая плачущего подопечного, удивляется его хохоту. Сходив на выступление Марселина повторно, вы бы заметили это за секунды до падения занавеса.

На пике европейской славы, осенью двадцать девятого года, нью-йоркский театр «Ипподром» заманил Марселина обещанием шестизначной суммы за полгода работы. Подстегнутый артистическим азартом, Марселин сложил в чемоданы все необходимое для продолжительного пребывания в стране свободных людей. Но случилось так, что, как раз тогда, когда он садился на пароход в Бремене, биржевой рынок на Уолл-стрит начал свое стремительное падение.

К тому времени как Марселин сошел на пирс в Вест-Сайде, его американские продюсеры прогорели, театр закрылся, а контракт аннулировали. В отеле его ждала телеграмма от парижского банка, в которой сообщалось, что в результате краха он потерял все, и денег не хватит даже на обратный билет. Постучавшись к другим продюсерам, Марселин обнаружил, что, несмотря на европейскую славу, в Америке он абсолютно не известен.

Теперь Марселин лишился не шляпы – уверенности в себе. И каждый раз, когда казалось, что он вот-вот ее вернет, какой-нибудь рассеянный прохожий случайно задевал ее – и она улетала прочь. Он шел за ней дальше и дальше, от одной жалкой работенки к другой, пока наконец не скатился до уличных представлений и не поселился в отеле «Саншайн» – в самом конце коридора, в сорок девятом номере.

Разумеется, Марселин запил. Но не так, как Фицци и папаша. Он не уходил ни в какую забегаловку, не вспоминал там о прежнем благополучии и не жаловался снова и снова на судьбу. Он покупал по вечерам бутылку дешевого красного вина и пил в одиночестве у себя в номере, наливая вино элегантным отработанным жестом, словно и это было частью представления.

Но по утрам дверь он оставлял приоткрытой. И, когда я стучался, он в знак приветствия снимал шляпу, которой у него больше не было. Иногда, когда у него имелись деньжата, он посылал меня за молоком, мукой и яйцами и готовил нам крошечные блинчики на подошве электрического утюга. Мы ели завтрак, сидя на полу, и, вместо того чтобы говорить о своем прошлом, он спрашивал меня о моем будущем: о всех местах, где я хочу побывать, и обо всем, что хочу сделать. Лучшего начала дня просто не придумаешь.

Но однажды утром я подошел к его номеру, а дверь была закрыта. И на мой стук никто не ответил. Приложив ухо к деревянной двери, я услышал тихое поскрипывание, будто кто-то ворочается на кровати. Я испугался, что Марселин заболел, и приоткрыл дверь.

– Мистер Марселин? – позвал я.

Он не ответил, и я распахнул дверь – тогда я увидел, что на кровать не ложились, стул лежит перевернутый посреди комнаты, а Марселин висит на потолочном вентиляторе.

Поскрипывали, как вы понимаете, не пружины. Поскрипывала веревка под весом тела, качавшегося взад-вперед.

Когда я разбудил отца и привел его в номер Марселина, он только кивнул, словно всегда этого ждал. Потом послал меня в холл, чтобы там позвонили куда следует.

Через полчаса в комнате стояли трое полицейских: двое патрульных и детектив брали показания у меня, отца и соседей, выглянувших из своих номеров.

– Его ограбили? – спросил один из жильцов.

Вместо ответа патрульный указал на стол, где лежали вещи, обнаруженные в карманах Марселина, – среди них была пятидолларовая купюра и немного мелочи.

– А где тогда часы?

– Какие часы? – спросил следователь.

Все заговорили разом: рассказали, что карманные часы из чистого золота были важнейшей частью номера старого клоуна и что, даже разорившись, он ни за что не хотел с ними расстаться.

Детектив посмотрел на качающих головой патрульных, затем на отца. Отец посмотрел на меня.

– Дачес, – сказал он, положив руку мне на плечо, – это очень важно. Я задам тебе вопрос, а ты мне честно ответишь. Когда ты зашел к Марселину, ты видел его часы?

Я молча покачал головой.

– Может, ты нашел их на полу и поднял, чтобы не разбились, – услужливо подсказал он.

– Нет, – ответил я, снова покачав головой. – Никаких часов я не видел.

С почти искренним сочувствием отец похлопал меня по плечу, повернулся к следователю и пожал плечами, – дескать, сделал все, что мог.

– Обыщите их, – сказал детектив.

Представьте мое удивление, когда патрульный велел мне вывернуть карманы, а там, в ворохе фантиков от жвачки, оказались золотые часы на длинной золотой цепочке.

«Представьте мое удивление», говорю я, потому что был удивлен. Поражен. Даже ошарашен. Целых две секунды.

Потом произошедшее обрело кристальную ясность. Папаша послал меня в холл, чтобы самому обыскать труп. А когда какой-то назойливый сосед сказал про часы, он положил руку мне на плечо и толкнул свою речь, чтобы подсунуть их мне в карман прежде, чем его начнут досматривать.

– Эх, Дачес, – сказал он с безмерным разочарованием.

И часа не прошло, как я уже был в полиции. Я несовершеннолетний, проступок первый – были неплохие шансы, что меня отпустят под опеку отца. Но, если учесть стоимость часов старого клоуна, преступление вовсе не было мелким воровством. Это было хищение в особо крупных размерах. Как на беду, вскрылись еще несколько случаев краж в отеле «Саншайн», и Фицци под присягой показал, что видел, как я выходил из дверей чужих номеров. Казалось бы – куда хуже, но органы опеки обнаружили (к бесконечному изумлению папаши), что я уже пять лет не появлялся в школе. Когда я предстал перед судом, отец был вынужден признать, что он, много и тяжело работающий вдовец, оказался не в состоянии уберечь меня от тлетворного влияния дешевых кабаков. Все сошлись на том, что до восемнадцатилетия меня для моего же блага необходимо поместить для перевоспитания в колонию для несовершеннолетних нарушителей.

Как только судья озвучил вердикт, отец спросил, нельзя ли ему сказать несколько слов в наставление своему непутевому сыну прежде, чем меня уведут. Судья согласился – скорее всего, он предполагал, что отец отведет меня в сторонку и все будет быстро. Вместо этого папаша заложил большие пальцы за подтяжки, выкатил грудь вперед и обратился к судье, приставу, галерке и стенографистке. Особенно к стенографистке!

– Сын мой, – начал он, ни к кому конкретно не обращаясь, – мы расстаемся, но благословение мое останется с тобой. Помни мои наставления, пока меня не будет рядом: будь прост, но не опускайся до пошлости. Будь внимателен к каждому и помни, что молчание – золото. Прислушивайся к чужому неодобрению, но сам других не суди. И прежде всего: будь честен с собой и верен себе. Потому что тогда неизбежно – как день неизбежно приходит за ночью – будешь честен с другими. Прощай, сын мой. Прощай.

А когда меня уводили, этот старый лис в самом деле пустил слезу.

– Ужасно, – сказала Сара.

И по лицу ее было видно, что она говорит всерьез. В нем читались сочувствие, отвращение и желание защитить. Чувствовалось, что какой бы несчастной ее жизнь ни была, мамой она станет замечательной.

– Все нормально, – сказал я, стараясь ее успокоить. – В Салине было не так уж и плохо. Кормили три раза в день, и матрас был. И, не попади я туда, не встретил бы вашего брата.

Когда я вместе с Сарой подошел к раковине, чтобы помыть стакан, она поблагодарила и улыбнулась мне своей теплой улыбкой. Затем пожелала спокойной ночи и хотела было уйти, но я позвал ее:

– Сестра Сара.

Она обернулась и вопросительно взглянула на меня. Затем с тем же тихим удивлением смотрела, как я достаю из ее кармана коричневый пузырек.

– Поверьте, лучше от этого не станет, – сказал я.

Когда она ушла, я спрятал пузырек за баночки с приправами и почувствовал, что совершил второй хороший поступок за сегодня.

Четыре

Вулли

В пятницу, в половине второго, Вулли стоял на любимейшем месте во всем магазине. А это немало! Ведь в «ФАО Шварц» столько великолепных мест, где можно постоять. Чтобы добраться сюда, ему пришлось пройти мимо рядов плюшевых игрушек, среди которых был тигр с завораживающими глазами и жираф в натуральную величину (голова у него почти касалась потолка). Пройти мимо отдела автоспорта, где двое мальчиков на маленьких «феррари» носились по треку в форме восьмерки. А потом наверху, у эскалатора, – мимо отдела с наборами для фокусов. Там фокусник как раз заставил исчезнуть бубнового валета. Но, как бы ни хотелось посмотреть на все это, ничто в магазине не доставляло Вулли столько счастья, как большая застекленная витрина с мебелью для кукольных домиков.

Двадцать футов в длину, восемь полок – больше, чем шкаф с наградами в школе Святого Георгия – и от края до края, и сверху донизу забит идеальными мебельными миниатюрами. Слева целая секция отводилась под мебель стиля чиппендейл: чиппендейловские комоды на ножках, чиппендейловские столы и комплект для столовой из двенадцати чиппендейловских стульев, ровно расставленных вокруг чиппендейловского стола. Стол был прямо как когда-то в их городском доме на Восемьдесят шестой улице. Естественно, каждый день они за ним не ели. Его накрывали только по особым случаям: на дни рождения и те праздники, когда на стол ставился лучший фарфор и зажигались свечи в канделябре. Во всяком случае, так было, пока отец Вулли не умер, а мать не вышла замуж повторно, не переехала в Палм-Бич и не пожертвовала стол местному женскому обществу по обмену вещами.

Ох, как разозлилась на нее Кейтлин!

«Как ты могла, – сказала (можно сказать, прокричала) она маме, когда грузчики пришли забрать стол со стульями. – Он же прабабушкин!»

«Кейтлин, и что же мне делать с таким столом? – ответила мама. – Старомодная громадина на двенадцать персон. Никто даже обедов больше не дает. Правда ведь, Вулли?»

В то время Вулли не знал, дают люди обеды или нет. Он и теперь не знает. Поэтому ничего не сказал. А вот сестра сказала. Сказала, пока грузчики выносили чиппендейл за дверь.

«Приглядись хорошенько, Вулли, – сказала она. – Потому что такого стола ты больше нигде не увидишь».

И он пригляделся.

Но, как выяснилось, Кейтлин была не права. Потому что Вулли увидел такой стол снова. Увидел его прямо здесь, на витрине «ФАО Шварц».

Мебель на витрине расставили в хронологическом порядке. Двигаясь слева направо, путешествуешь от Версальского дворца до гостиной в современной квартире – с проигрывателем, журнальным столиком и парочкой стульев от Миса ван дер Роэ.

Вулли понимал, что мистер Чиппендейл и мистер ван дер Роэ заслужили величайшую оценку, придумав такие замечательные стулья. Но ему казалось, что люди, создавшие эти идеальные копии, заслуживают столь же высокой оценки – если не выше. Потому что, чтобы сделать стул Чиппендейла или ван дер Роэ настолько крошечных размеров, постараться нужно гораздо больше, чем чтобы сделать те, на которых можно сидеть.

Но больше всего Вулли любил самую правую часть шкафа – там рядами стояли кухни. На самом верху стояла кухня «Прерия»: простой деревянный стол, маслобойка и чугунная сковорода на чугунной плите. Дальше была кухня «Викторианская». Это была кухня, на которой только готовят, – там не было ни стола, ни стульев, за которыми можно было бы поужинать. Вместо них – длинная столешница, над которой висело шесть медных кастрюль, от самой большой до самой маленькой. А внизу стояла кухня «Современная» со всеми новомодными чудесами. Кроме белоснежно-белой плиты и белого-пребелого холодильника там был стол на четверых с покрытием из красного жаростойкого пластика и четыре хромированных стула с сиденьями из красной искусственной кожи. Был там и миксер от «Китчен эйд», и тостер с черным рычажком и торчащими из него двумя маленькими тостами. А в шкафчике над столешницей стояли коробки с хлопьями и крошечные банки с консервированным супом.

– Так и знала, что ты будешь тут.

Вулли повернулся к сестре.

– Как ты догадалась? – удивился он.

– Как я догадалась? – повторила Сара и рассмеялась.

И Вулли тоже рассмеялся. Потому что, ну конечно же, он знал, как она догадалась.

Когда они были младше, бабушка Уолкотт каждый год приводила их в «ФАО Шварц», чтобы они сами выбрали себе подарки на Рождество. Однажды, когда семейство уже собиралось уезжать – пальто застегнуты на все пуговицы, в руках набитые под завязку большие красные пакеты, – вдруг обнаружилось, что в праздничной суете куда-то пропал малыш Вулли. Членов семьи разослали по этажам, и они кричали и звали его, пока Сара наконец не нашла его здесь.

– Сколько нам тогда было?

Она покачала головой.

– Не знаю. Это случилось за год до смерти бабушки, так что мне, видимо, было четырнадцать, а тебе семь.

Вулли покачал головой.

– Тяжело это было, правда?

– Что было тяжело?

– Выбрать подарок – здесь ведь столько всего!

Вулли развел руками, чтобы охватить всех жирафов, «феррари» и наборов для фокусов, что были в здании.

– Да, – сказала она. – Выбирать было сложно. Особенно тебе.

Вулли кивнул.

– А потом, – сказал он, – когда подарки были выбраны, бабушка отправляла их домой с водителем и вела нас в «Плазу» пить чай. Помнишь?

– Помню.

– Сидели в той большой зале с пальмами. И нам приносили такие высокие многоярусные тарелки: на нижнем ярусе маленькие сэндвичи с кресс-салатом, огурцом и семгой, а на верхнем – маленькие лимонные тарты и шоколадные эклеры. Бабушка всегда заставляла нас сначала съесть все сэндвичи и только потом разрешала пирожные.

– Чтобы подняться на небо, надо потрудиться.

Вулли рассмеялся.

– Да, точно. Именно так бабушка и говорила.

Пока Вулли и Сара спускались на эскалаторе на первый этаж, Вулли рассказывал ей о том, как его только что озарило: создатели стульев для кукольных домиков заслуживают настолько же высокой – если не выше – оценки, как мистер Чиппендейл и мистер ван дер Роэ. Но стоило им подойти ко входной двери, как кто-то позади вдруг закричал:

– Сэр! Прошу прощения, сэр!

Обернувшись узнать, в чем причина переполоха, Вулли и его сестра увидели, что какой-то мужчина, по всему похожий на управляющего, бежит за ними и машет рукой.

– Одну секунду, сэр, – воскликнул он, направляясь прямиком к Вулли.

Вулли повернулся к сестре, пытаясь изобразить шутливое удивление. Но она все смотрела на мужчину, и на лице ее был написан ужас. Она старалась его скрыть, но Вулли заметил и огорчился.

Подбежав к ним и отдышавшись, мужчина обратился к Вулли.

– Пожалуйста, простите меня за этот шум. Вы забыли медведя.

– Медведя! – воскликнул Вулли, широко распахнув глаза.

Он обернулся к сестре – она наблюдала за ними озадаченно, но с облегчением.

– Я забыл медведя, – сказал он ей, улыбнувшись.

Вслед за управляющим появилась женщина с пандой в руках – и панда эта была ростом с нее.

– Спасибо вам, – сказал Вулли, забирая медведя. – Спасибо вам огромнейшее.

Сотрудники вернулись к работе, а Сара посмотрела на Вулли.

– Ты купил громадную панду?

– Это для маленького!

– Вулли-Вулли, – Сара улыбнулась и покачала головой.

– Сначала я думал взять белого медведя или гризли, но было в них что-то чересчур свирепое, – объяснил Вулли.

Вулли хотел было поднять руки с пальцами-когтями и оскалиться, чтобы показать, что имеет в виду, но руки были слишком заняты пандой.

Они были заняты пандой настолько, что Вулли не помещался между лопастями вращающейся двери. На помощь поспешил мужчина в ярко-красной форме, всегда стоящий на страже дверей магазина «ФАО Шварц».

– Позвольте мне, – галантно сказал он и открыл перед братом, сестрой и медведем обычную дверь, ведущую на узкое крыльцо, отделяющее магазин от Пятой авеню.

День стоял замечательный, и солнце освещало лошадей, кареты и тележки с хот-догами, выстроившиеся вдоль ограды Центрального парка.

– Давай посидим немного, – сказала Сара тоном, обещавшим серьезный разговор.

За сестрой Вулли пошел с неохотой и, сев на скамейку, посадил панду между ними. Но Сара забрала панду и посадила ее по другую сторону от себя, так что больше их ничего не отделяло.

– Вулли, я хочу тебя кое о чем спросить.

Она смотрела на Вулли, и Вулли видел, что она беспокоится, но еще – что она не уверена, словно вдруг задумалась, в самом ли деле ей так хочется спросить о том, о чем она собиралась спросить.

Вулли положил руку ей на плечо.

– Тебе не нужно ни о чем меня спрашивать, Сара. Не нужно ни о чем спрашивать.

Но беспокойство всё еще боролось в ней с неуверенностью, и Вулли, как мог, постарался ее обнадежить.

– Вопросы бывают коварные, как развилки на дороге. Беседуешь с кем-то, и всё хорошо, но вот поднимается вопрос, и беседа вдруг – раз! – и сворачивает. Этот новый путь почти наверняка ни к чему неприятному не приведет, однако иногда хочется просто идти по дороге и никуда не сворачивать.

Оба помолчали. Озаренный новой мыслью, Вулли сжал руку сестры.

– Ты когда-нибудь замечала, – начал он, – замечала когда-нибудь, как много вопросов начинается на букву «К»?

Вулли стал загибать пальцы, перечисляя:

– Кто. Как. Куда. Когда. Какой.

Сара улыбнулась этому потрясающему открытию, и Вулли заметил, что на мгновение ее беспокойство и неуверенность отступили.

– Интересно, правда? – продолжил он. – В смысле, почему так получилось? Что такого вопросительного услышали изобретатели слов в звуке «К» столько столетий назад, когда слова еще только придумывали? Почему, например, не «Т» и не «П»? Даже жаль становится бедную «К», правда? В смысле, это ведь нелегкое бремя. Тем более что нередко, когда кто-то задает вопрос на «К», на самом деле это вовсе не вопрос. Это замаскированное утверждение. Как например…

Вулли выпрямился и заговорил голосом матери:

– «Когда ты уже повзрослеешь!» Или «Как ты мог так поступить!» Или «Какие глупости ты говоришь!»

Сара рассмеялась – Вулли нравилось смотреть, как она смеется. Потому что смеялась она замечательно. Абсолютно точно лучше всех других знакомых Вулли.

– Так и быть, Вулли. Я не буду тебя ни о чем спрашивать.

Теперь уже она положила руку ему на плечо.

– Но я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Пообещай мне, что, когда вы навестите всех, кого собирались, ты вернешься.

Вулли хотел опустить взгляд, но он чувствовал пальцы Сары у себя на руке и видел, что, хотя она всё еще смотрит на него с беспокойством, неуверенности в ее лице не осталось.

– Обещаю, – сказал он. – Обещаю… что вернусь.

Сара сжала его руку, как он до этого, и казалось, будто тяжкий камень свалился с ее души. Она откинулась на спинку скамейки, Вулли последовал ее примеру, панда сидела рядом. Они посмотрели перед собой – прямо на отель «Плаза».

Вулли широко улыбнулся, встал и повернулся к сестре.

– Может быть, зайдем выпить чаю, – предложил он. – Как в старые добрые времена.

– Вулли, уже начало третьего, – Сара ссутулилась. – Мне еще нужно заехать в парикмахерскую и в «Бергдорфс» за платьем, вернуться в квартиру, переодеться – Деннис будет ждать меня в «Ле Павийон».

– Бла-бла-бла, – передразнил Вулли.

Сара хотела было сказать что-то еще, но Вулли взял панду и покачал ею взад-вперед перед сестрой.

– Бла-бла-бла, – сказал он голосом панды.

Сара засмеялась.

– Хорошо, – сказала она. – Давай зайдем в «Плазу» выпить чаю – как в старые добрые времена.

Дачес

В пятницу, в половине второго, я стоял перед сервантом в столовой сестры Вулли и любовался тем, как аккуратно расставлен фарфор. Как и у Уотсонов, у нее был сервиз, который стоило передавать по наследству – возможно, уже передавали. Но здесь не было ни шатких башенок из кофейных чашек, ни тонкого слоя пыли. У сестры Сары все горки фарфора стояли строго вертикально, а все блюдца были переложены защитными кусочками фетра. На полке под фарфором лежал длинный черный футляр с настолько же аккуратно разложенным фамильным серебром.

Заперев нижний ящик серванта, я положил ключ туда же, где нашел, – в соусницу, стоявшую посередине средней полки. У хозяйки дома безусловно было чувство симметрии – похвальное, пусть и слишком предсказуемое.

Довольный тем, что осмотрел все комнаты на первом этаже, я вернулся по черной лестнице на второй.

* * *

За завтраком Сара сказала, что эти выходные они с Деннисом проведут в городской квартире, потому что приглашены на два ужина. Услышав, что Сара планирует выехать до обеда, чтобы успеть сделать еще какие-то свои дела, Вулли предложил составить ей компанию. Сара вопросительно посмотрела на меня.

– Вы не возражаете, – спросила она, – что Вулли побудет со мной в городе несколько часов?

– Вовсе нет.

Так и решили. Вулли поедет с сестрой, а я подъеду позже на «кадиллаке», и мы с ним поедем в цирк. Когда я спросил Вулли, где мы встретимся, он, естественно, предложил забрать его у статуи Авраама Линкольна на Юнион-сквер. В начале двенадцатого они отъехали от дома и направились в город, оставив дом в моем распоряжении.

Для начала я пошел в гостиную. Плеснул себе виски, включил Синатру на проигрывателе и закинул ноги на столик. Эту пластинку я еще не слышал, но голубоглазый Фрэнк все еще был в отличной форме и пел под аккомпанемент оркестра славные любовные песни – «Ты мне так нравишься» и «Этого у меня не отнять».

На обложке альбома красовались две сладкие парочки, а Синатра одиноко стоял, прислонившись к фонарному столбу. В сером костюме и фетровой шляпе, с сигаретой в руках – того и гляди ее выронит. От одного только взгляда на картинку хотелось закурить, надеть шляпу и в гордом одиночестве прислониться к фонарному столбу.

На мгновение я задумался, не муж ли Сары купил эту пластинку. Но только на мгновение. Конечно же, это была Сара.

Поставив пластинку во второй раз, я налил себе еще виски и неторопливо побрел по коридору. По словам Вулли, муж его сестры был чем-то вроде вундеркинда с Уолл-стрит, но по кабинету так не подумаешь. Там не было телеграфных лент с биржевыми котировками (или что там сейчас используют, когда решают, что покупать и продавать). Не было ни бухгалтерских книг, ни калькуляторов, ни счетных линеек. Вместо них – изобилие свидетельств активной спортивной деятельности.

На полке напротив стола – прямо у Денниса перед глазами – на подставке стояло чучело рыбы, навечно повернувшей голову к крючку. На полке над рыбой – свежая фотография: четверо мужчин только что закончили раунд в гольф. К счастью, фотография была цветной – на ее примере можно было раз и навсегда запомнить, как одеваться не стоит. Я пригляделся к лицам гольфистов, выбрал наиболее самодовольного и решил, что это Деннис. Слева от полок, над двумя незанятыми большими крючками висела еще одна фотография – из колледжа. На ней – бейсбольная команда, а рядом на траве – огромный призовой кубок.

Чего в кабинете у вундеркинда не было, так это фотографий сестры Вулли. Ни на стене, ни на полке, ни на столе.

На кухне я сполоснул стакан из-под виски и нашел что-то вроде кладовой. Но она была не как наша в монастыре, уставленная от пола до потолка мешками с мукой и банками с консервированными помидорами. В этой обнаружилась маленькая медная раковина с медной столешницей и вазы всевозможных цветов и размеров – они отлично демонстрировали, как много букетов Деннис Саре никогда не подарит. Из хорошего: Деннис позаботился оборудовать специальный шкаф для хранения нескольких сотен бутылок вина.

Из кухни я прошел в столовую, где обследовал фарфор и серебро, о чем уже рассказывал раньше; задержался в гостиной, чтобы закупорить виски и выключить проигрыватель, а затем направился наверх.

Пройдя мимо комнаты, где мы ночевали, я мимоходом заглянул в другую гостевую, потом – в нечто вроде комнаты для рукоделия, и наконец дошел до спальни, в которой перекрашивали стены.

Посреди комнаты стояла кровать, на кровати – коробки. Кто-то стянул с них холщовую ткань, и больше ничто не защищало вещи от брызг светло-голубой краски. Сестра Вулли вряд ли бы так поступила, так что я взял на себя смелость вернуть ткань на место. И кто бы мог подумать: прямо у кровати обнаружилась бита «Луисвилл слаггер».

«Вот, наверное, что лежало на тех больших крючках в кабинете Денниса», – подумал я. Наверняка выиграл матч лет пятнадцать назад и тогда же повесил ее на стену, чтобы вспоминать о заветном дне всякий раз, когда не смотрит на рыбу. Но по необъяснимой причине кто-то принес ее сюда.

Я поднял биту, взвесил в руках и в изумлении покачал головой. И как я раньше об этом не подумал?

По форме и принципу действия «Луисвилл слаггер» вряд ли сильно отличается от тех дубин, какими наши предки вразумляли диких кошек и волков. И тем не менее бита кажется такой же изящной и современной, как «мазератти». Плавное сужение в диаметре обеспечивает идеальное распределение веса… Выступ рукоятки фиксирует ладонь и не дает ей соскользнуть, за счет чего растет сила удара… Созданная с той же любовью, с какой мастера вырезают, шлифуют и полируют дерево для скрипок и кораблей, «Луисвилл слаггер» являла собой симбиоз пользы и красоты.

Вспомните Ди Маджо: только что он стоял, закинув биту на плечо, но вот одно резкое движение, и он со смачным щелчком отбивает снаряд, несущийся на него со скоростью девяносто миль в час. Давайте, попробуйте найти лучший пример соответствия формы предназначению?

Да-да, подумал я. Доски два дюйма на четыре, сковородки, бутылки виски – это все не то. Когда дело доходит до отправления правосудия, нет ничего лучше старой доброй бейсбольной биты.

Насвистывая, я двинулся дальше по коридору и концом биты толкнул дверь в хозяйскую спальню.

Это была милая светлая комната, в которой стояла не только кровать, но и кушетка, кресло с высокой спинкой и скамеечкой для ног и парные комоды для нее и для него. А еще – два парных шкафа. В том, что слева, висел длинный ряд платьев. Большинство – яркие и изящные, как сама владелица, но было там в самом уголочке и несколько коротеньких. Мне едва хватало смелости на них смотреть, ей же наверняка не хватало смелости их носить.

Во втором шкафу были полки с аккуратно сложенными рубашками из ткани оксфорд и перекладина, на которой висела коллекция костюмов-троек, развешанных по цвету – от бежевого и серого до синего и черного. На полке над костюмами располагались в ряд фетровые шляпы, разложенные по тому же принципу.

«Встречают по одежке» – так, кажется, говорят. Но стоит только посмотреть на ряд фетровых шляп, чтобы понять, какая это чепуха. Соберите вместе мужчин в градации от лидера до болвана и попросите бросить свои шляпы в одну кучу – жизни не хватит, чтобы понять, где чья. Потому что это по мужчине встречают шляпу, а не наоборот. Ведь наверняка из двух шляп вы выберете шляпу Фрэнка Синатры, а не сержанта Джо Фрайди? Надеюсь, что так.

В общей сложности у Денниса было штук десять шляп, двадцать пять костюмов и сорок рубашек, которые можно было по-всякому сочетать. Я не стал заморачиваться подсчетом всех возможных комбинаций. Было и так совершенно ясно, что, пропади кое-что из них, никто даже не заметит.

Эммет

В пятницу, в половине второго, Эммет подошел к дому из коричневого песчаника на Сто двадцать шестой улице.

– Опять начинается, – сказал пацан, довольно светлый для негра, стоявший на верху крыльца, облокотившись на перила.

Услышав это, крупный парень, сидевший на нижней ступеньке, взглянул на Эммета с добродушным удивлением.

– И тебя тоже побить надо? – спросил он.

Он затрясся в беззвучном хохоте. Входная дверь распахнулась, и на крыльцо вышел Таунхаус.

– Ну и ну, неужели это сам мистер Эммет Уотсон? – сказал он с улыбкой.

– Привет, Таунхаус.

Спустился он не сразу – светлый загораживал путь, и Таунхаус пристально на него посмотрел. Светлый с неохотой отступил; Таунхаус сошел с крыльца и пожал Эммету руку.

– Рад встрече.

– Взаимно.

– Я так понимаю, выпустили на пару месяцев раньше?

– Это из-за отца.

Таунхаус сочувственно кивнул.

Светлый наблюдал за разговором с кислым лицом.

– А это кто? – спросил он.

– Друг, – ответил Таунхаус, не оборачиваясь.

– Ну и дружелюбное же место эта Салина.

На этот раз Таунхаус обернулся.

– Помолчи, Морис.

Не сразу, но Морис всё же отвел взгляд и по обыкновению кисло уставился вдаль. Веселый же покачал головой.

– Пойдем прогуляемся, – сказал Таунхаус Эммету.

Поначалу шли молча: Эммет чувствовал, что Таунхаусу не хочется начинать разговор рядом с мальчишками, так что и сам не говорил ничего, пока они не свернули за угол.

– Ты как будто и не удивился, – сказал Эммет.

– Не удивился. Дачес был здесь вчера.

Эммет кивнул.

– Когда я услышал, что он поехал в Гарлем, то понял, что к тебе. Чего он хотел?

– Чтобы я его ударил.

Эммет остановился и повернулся к Таунхаусу – Таунхаус остановился и повернулся к нему. Они стояли лицом к лицу и не произносили ни слова. Воспитание и цвет кожи у них были разные, а склад ума один.

– Он хотел, чтобы ты его ударил?

Ответил Таунхаус тихо, словно хотел сохранить это между ними, хотя рядом не было никого, кто мог бы его услышать.

– Да, этого он и хотел, Эммет. Взял себе в голову, что должен мне что-то – из-за того случая с Акерли, и что, если я ему врежу пару раз, мы будем квиты.

– И что ты сделал?

– Ударил его.

Эммет посмотрел на него с удивлением.

– Он не оставил мне выбора. Сказал, что приехал сюда, только чтобы сравнять счет – ясно было, что не уедет, пока своего не добьется. Я ударил его, но он потребовал ударить снова. Так два раза. Все три в лицо – прямо там, у крыльца, перед мальчишками, – а он даже кулаков не сжал.

Эммет отвел взгляд от Таунхауса и задумался. Пять дней назад он так же сравнял собственный счет, так же дал избить себя и не защищался. Эммет не верил в приметы. Не боялся черных кошек, не отыскивал четырехлистный клевер. Но эти три удара на глазах у свидетелей показались ему дурным предзнаменованием. Впрочем, это ничего не меняло.

Эммет снова посмотрел на Таунхауса.

– Он не сказал, где остановился?

– Нет.

– Не сказал, куда едет?

Таунхаус ответил не сразу.

– Нет, – он покачал головой. – Но слушай, Эммет, если ты думаешь найти Дачеса, знай: не один ты его ищешь.

– В смысле?

– Вчера вечером приезжали двое полицейских.

– Из-за того, что они с Вулли сбежали?

– Возможно. Они не сказали. Но Дачес им точно больше интересен, чем Вулли. И сдается мне, тут нечто посерьезнее, чем охота на детишек, удравших через забор.

– Спасибо, что сказал.

– Ага. Но, прежде чем ты уйдешь, хочу тебе кое-что показать – тебе понравится.

Они прошли восемь кварталов и оказались на улице, скорее принадлежавшей латиносам, чем черным. Прямо на тротуаре трое мужчин играли в домино, из приемника доносилась латиноамериканская танцевальная музыка, чуть дальше по улице была бакалейная лавочка. Таунхаус остановился напротив автомастерской.

– Та самая?

– Да, это она.

Мастерская принадлежала мужчине по фамилии Гонсалес, который после войны переехал с юга Калифорнии в Нью-Йорк с женой и двумя сыновьями – близнецами, известными в округе как Пико и Пако. С четырнадцати лет отец заставлял их после школы работать в мастерской: очищать инструменты, подметать пол, выносить мусор – чтобы поняли, каково зарабатывать деньги честным трудом. Пако и Пико урок усвоили. И в семнадцать, когда им поручили закрывать мастерскую по выходным, развернули собственный бизнес.

Большинство машин попадали в мастерскую с поскрипывающим крылом или царапинами на дверце, но в целом были в рабочем состоянии. Так что по субботам братья стали за пару баксов в час сдавать машины напрокат местным ребятам. В шестнадцать лет Таунхаус позвал на свидание девушку по имени Кларисса – главную красавицу одиннадцатого класса. Она согласилась, Таунхаус занял у брата пять баксов и взял у близнецов машину.

Он собирался устроить небольшой пикник у мавзолея Гранта: встать там под вязами и любоваться Гудзоном. Но по воле случая единственной свободной машиной в ту ночь оказался «бьюик скайларк» с откидным верхом и хромированными деталями. Выглядел он настолько роскошно, что было бы преступлением посадить такую девушку, как Кларисса, на переднее сиденье и весь вечер смотреть на толкачи и баржи. Вместо этого Таунхаус опустил верх, включил радио и прокатил возлюбленную по Сто двадцать пятой улице.

– Это надо было видеть, – сказал Таунхаус однажды ночью в Салине, когда они с Эмметом лежали в темноте на своих койках. – Я в своем праздничном воскресном костюме, почти такого же синего цвета, как машина, Кларисса в ярко-желтом платье с вырезом на полспины. Этот «скайларк» разгонялся с нуля до шестидесяти миль за четыре секунды, но я ехал на двадцати, чтобы помахать всем знакомым – да и незнакомым тоже. Ехали по Сто двадцать пятой мимо всех этих модников у гостиницы «Тереза», и театра «Аполло», и джаз-клуба «У Шоумена»; у Бродвея я разворачивался и ехал обратно. На каждом круге Кларисса придвигалась все ближе, пока ближе стало уже некуда.

В конце концов Кларисса сама предложила поехать к мавзолею Гранта и встать под вязами – там они и пользовались укрытием теней, пока их не осветили фары патрульной машины.

Оказалось, что владельцем «скайларка» был один из модников у театра «Аполло». Учитывая, как усердно Таунхаус и Кларисса махали встречным, найти их в парке не составило труда. Пару разлучили: один из патрульных отвез Клариссу на «скайларке» домой, а второй усадил Таунхауса на заднее сиденье черно-белой полицейской машины и отконвоировал в участок.

До этого Таунхаус никогда не привлекался и как несовершеннолетний мог бы отделаться суровым выговором – если бы сдал близнецов. Но Таунхаус крысой не был. Когда полицейский спросил его, как он оказался за рулем чужой машины, Таунхаус ответил, что прокрался в офис мистера Гонсалеса, снял с крючка ключи и угнал машину, пока никто не видел. Так вместо сурового выговора он получил год в Салине.

– Идем, – сказал он Эммету.

Они прошли через дорогу и мимо офиса, где мистер Гонсалес говорил по телефону, и вошли в мастерскую. В первом отсеке стоял «шевроле» со вмятиной сзади, а во втором – «роудмастер» с покореженным капотом, как будто приехали сюда с одной аварии. По радио передавали танцевальную мелодию, которая на слух Эммета ничем не отличалась от той, что играла у мужчин с домино, хоть он и понимал, что это наверняка другая.

– Пако! Пико! – позвал Таунхаус, перекрикивая музыку.

Братья в грязных комбинезонах показались из-за «шевроле», вытирая руки тряпками.

Если Пако и Пико и правда были близнецами, по виду их сказать этого было нельзя – первый был высоким, худым и вихрастым, второй – крепким и коротко остриженным. Семейное сходство проявлялось, только когда их губы разъезжались в широкой белозубой улыбке.

– Это тот самый друг, о котором я вам говорил, – сказал Таунхаус.

Братья повернулись к Эммету с той же широкой улыбкой. Затем Пако кивнул в сторону дальнего конца гаража.

– Она там.

Эммет и Таунхаус пошли за близнецами к последнему отсеку, где стояла машина, накрытая брезентом. Вдвоем они сдернули ткань – под ней оказался нежно-голубой «студебекер».

– Это моя машина, – сказал Эммет удивленно.

– Она самая, – ответил Таунхаус.

– Как она здесь оказалась?

– Дачес оставил.

– Она на ходу?

– В общем, да, – сказал Пако.

Эммет покачал головой. Дачес делал, что хотел, где хотел и когда хотел – и объяснению его действия не поддавались. Но, раз машина вернулась к Эммету в рабочем состоянии, искать смысл в поступках Дачеса необходимости не было.

Бегло осмотрев машину, Эммет остался доволен тем, что царапин на ней не прибавилось. Но открыл багажник – и мешка с вещами там не нашел. Хуже того: он приподнял накрывавший запаску войлок, и конверта там тоже не оказалось.

– Все в порядке? – спросил Таунхаус.

– Да, – ответил Эммет и с тихим щелчком закрыл багажник.

Обошел машину, взглянул в кабину сквозь ветровое стекло и повернулся к Пако.

– Ключи у вас?

Пако посмотрел на Таунхауса.

– Да, у нас, – сказал Таунхаус. – Но есть еще кое-что.

Он не успел объяснить подробнее, потому что с порога мастерской раздалось злое:

– Какого хрена?!

Эммет предположил, что это мистер Гонсалес, раздраженный бездельем сыновей, но, обернувшись, увидел идущего к ним Мориса.

– Какого хрена, – повторил Морис медленнее, выделяя каждое слово.

Таунхаус тихо объяснил Эммету, что это его двоюродный брат, подождал, пока Морис дойдет до них, и только тогда снизошел до ответа.

– В чем дело, Морис?

– Отис сказал, ты ключи ему хочешь отдать, и я просто поверить не мог.

– Теперь смог?

– Но машина – моя.

– Твоей она никогда не была.

Морис изумленно уставился на Таунхауса.

– Ты же видел, как этот шизик кинул мне ключи.

– Морис, – сказал Таунхаус, – ты всю неделю у меня поперек горла стоишь – и знаешь, с меня хватит. Давай ты перестанешь путаться под ногами, пока не пнули?

Морис сжал зубы, зло взглянул на Таунхауса, отвернулся и ушел прочь.

Таунхаус покачал головой. Потом, назло Морису, нахмурился с таким видом, словно пытался вспомнить, о чем таком важном и взрослом говорил, пока его так бестолково не перебили.

– Ты хотел рассказать ему про машину, – подсказал Пако.

Таунхаус вспомнил, кивнул и снова повернулся к Эммету.

– Я вчера сказал полицейским, что не видел Дачеса, но они, похоже, не поверили. Сегодня утром приезжали опять, опрашивали людей в округе. Вроде: не видел ли кто двух белых парней – у меня на крыльце или за рулем голубого «студебекера».

Эммет на миг закрыл глаза.

– Именно, – сказал Таунхаус. – Во что бы Дачес ни влез, влез он туда, похоже, на твоей машине. И раз замешана твоя тачка, рано или поздно полиция решит, что и ты замешан. Поэтому я упрятал ее сюда, а не оставил на улице. Но есть и другая причина: когда дело доходит до покраски, братьям Гонсалес нет равных. Правда, парни?

– Los Picassos, – ответил Пико, и это было первое, что он произнес за всю их встречу.

– Когда мы над ней поработаем, ее мать родная не узнает, – сказал Пако.

Братья засмеялись, но поняли, что ни Эммет, ни Таунхаус не смеются с ними, и затихли.

– Сколько это займет?

Братья переглянулись, и Пако пожал плечами.

– Если начнем завтра и дело пойдет хорошо, то закончим к… понедельнику?

– Sí, – кивнул Пико. – El lunes.

Снова задержка, подумал Эммет. Но, раз конверта нет, то, не повидавшись с Дачесом, из Нью-Йорка все равно не уехать. А по поводу машины Таунхаус прав. Если полиция ищет голубой «студебекер», ездить на таком опасно.

– К понедельнику так к понедельнику, – сказал Эммет. – И спасибо вам.

Когда они вышли из мастерской, Таунхаус вызвался проводить Эммета до подземки, но сначала Эммету необходимо было кое-что выяснить.

– Там на крыльце, когда я спросил, куда поехал Дачес, ты не сразу ответил – как будто знал что-то, но не хотел признаваться. Если Дачес сказал тебе, куда направляется, мне нужно знать.

Таунхаус шумно выдохнул.

– Слушай, Эммет, я знаю, тебе Дачес нравится, – сказал он. – Мне тоже. Верность у него странноватая, но он верный друг, и трепача занятнее еще поискать. Но он из тех, у кого от природы бокового зрения нет. Видит только то, что перед носом, и видит лучше многих – но чуть влево, чуть вправо, и он уже перескакивает на другое. К хорошему это не приводит. Ни его самого, ни тех, кто рядом. Эммет, я это к тому, что, раз машина теперь у тебя, – может, пусть Дачес идет своей дорогой.

– Я был бы счастлив, случись это наконец, но все не так просто, – ответил Эммет. – Четыре дня назад мы с Билли собирались в Калифорнию, а он укатил с Вулли на нашем «студебекере», что уже само по себе слишком. Но отец перед смертью положил в багажник конверт с тремя тысячами долларов. Когда Дачес уезжал, конверт был там – теперь его нет.

– Чтоб его, – сказал Таунхаус.

Эммет кивнул.

– Пойми меня правильно: я рад, что вернул машину. Но мне нужны эти деньги.

– Ладно, – уступил Таунхаус. – Я не знаю, где Дачес остановился. Но вчера перед уходом он все звал меня с ними в цирк.

– В цирк?

– Да, в цирк. В Ред-Хуке. На Коновер-стрит, прямо у реки. Сказал, что будет там сегодня на шестичасовом представлении.

От мастерской до метро они дали приличный крюк – Таунхаус хотел показать Эммету все знаковые места. Знаковые не для Гарлема, а для них. Места, названия которых не раз звучали, когда они бок о бок работали в поле, или по ночам, когда лежали в койках. Многоквартирный дом на Ленокс-авеню, на крыше которого дедушка Таунхауса держал голубей, – ту самую крышу, где им с братом в детстве разрешали спать жаркими летними ночами. И школу, в которой Таунхаус был одним из лучших бейсболистов. И оживленную Сто двадцать пятую улицу, по которой в тот злосчастный субботний вечер ездили взад-вперед Таунхаус и Кларисса.

Эммет мало о чем жалел, уезжая из Небраски. Не жалел, что пришлось оставить дом и вещи. Не жалел, что оставил отцовские мечты и могилу. Когда они ехали по шоссе Линкольна – пусть и не в том направлении, – он упивался тем, что все дальше уезжает от родного города.

Но теперь они гуляли по Гарлему, Таунхаус показывал ему места своей юности, и Эммету остро захотелось приехать однажды с другом в Морген – хотя бы на день – и показать ему все, что осталось там знакового от его собственной жизни, все то, о чем рассказывал в Салине, чтобы скоротать время. Показать, например, самолетики, собранные с таким трудом и до сих пор висящие над кроватью Билли, или двухэтажный дом на улице Мэдисон – первый из тех, с которыми он помогал мистеру Шалти; или безжалостную безбрежную землю, что одолела его отца, но не утратила для него своей красоты. И ярмарочную площадь он бы тоже показал – как Таунхаус без стыда и сомнений показал погубившую его улицу.

Когда они добрались до метро, Таунхаус прошел с Эмметом до турникетов. Перед самым прощанием Таунхаус, словно ему в голову только что пришла эта мысль, спросил, не нужно ли вечером пойти с ним искать Дачеса.

– Я справлюсь, – ответил Эммет. – Вряд ли Дачес доставит мне неприятности.

– Это правда, – ответил Таунхаус. – Во всяком случае, это будет ненамеренно.

Чуть помолчав, Таунхаус покачал головой и улыбнулся.

– Идеи у Дачеса иногда просто безумные, но кое в чем он был прав.

– И в чем же?

– Я врезал ему – и мне действительно стало легче.

Салли

Если нужна помощь, мужчины почти никогда нет рядом. Он где-то там разбирается с чем-то, с чем можно было бы запросто разобраться завтра, и так уж случилось, что он отошел слишком далеко (роковые пять шагов!) и ничего не слышит. Но если нужно, чтобы он куда-нибудь ушел, так его за дверь не вытолкаешь.

Прямо как отца сейчас.

Пятница, половина первого, а он режет свой куриный стейк так, словно проводит операцию и от неверного движения зависит жизнь пациента. А когда он наконец подчистил тарелку и выпил две чашки кофе, то попросил третью, чего не делал почти никогда.

– Придется снова варить, – предупреждаю я его.

– Время терпит, – отвечает он.

Выбрасываю гущу в ведро, ополаскиваю ситечко, снова наполняю его, ставлю кофейник на плиту, жду, пока сварится, и думаю, как, наверное, хорошо, когда у тебя столько времени в этом беспокойном мире.

* * *

Сколько себя помню, после обеда в пятницу отец всегда уезжал в город по делам. И как только с едой было покончено, он с решительным видом залезал в пикап и отправлялся в хозяйственный, на склад фуража и в аптеку. Потом, около семи, как раз к ужину, подъезжал к дому с тюбиком зубной пасты, десятью бушелями овса и новехонькими плоскогубцами.

Как, спросите вы, кто-то вообще может превратить двадцатиминутное дело в пятичасовую прогулку? Ну, это несложно: просто надо трепаться. Трепаться с мистером Вуртелем в хозяйственном, мистером Хорчоу на складе и мистером Данцигером в аптеке. Но трепаться можно не только с хозяевами. Полдень пятницы – время, когда в этих заведениях ассамблея умудренных опытом рассыльных обсуждает будущую погоду, урожай и результаты предстоящих выборов.

По моим подсчетам, в каждом из этих мест на подобные предсказания тратится час, но трех, очевидно, недостаточно. Поэтому, спрогнозировав исход всего непредсказуемого, собрание старейшин удаляется обыкновенно в таверну Маккафферти, где они еще два часа высказывают свои предположения в компании бутылок с пивом.

Отец всегда был рабом своих привычек, так что, как я и говорю, продолжалось это столько, сколько я себя помню. Но полгода назад, вместо того чтобы, закончив обед и отодвинув стул, сразу выйти на улицу к своему пикапу, отец вдруг поднялся наверх и переоделся в чистую белую рубашку.

Я скоро поняла, что в привычный распорядок отцовской пятницы каким-то образом пробралась женщина. Догадаться было тем проще, что она очень любила духи, а всю его одежду стираю я. Но вопрос оставался без ответа: кто эта женщина? И где вообще он мог с ней познакомиться?

Прихожанкой нашей церкви она не была – в этом сомнений не оставалось. Потому что, когда воскресным утром мы выходили со службы на крошечную лужайку перед церковью, ни одна женщина – замужняя или незамужняя – не останавливалась поздороваться и не бросала на него взгляды украдкой. И это не Эстер, бухгалтер со склада, потому что, упади на нее с неба флакон духов – она и тогда не поняла бы, что это. И я бы подумала, что это одна из дамочек, которые время от времени заглядывают к Маккафферти, но, с тех пор как отец начал менять рубашку перед выходом, пивом по возвращении от него пахнуть перестало.

Если это не церковь, не склад и не бар, то я уже просто не знала, что это может быть. Оставалось только проследить за отцом.

В первую пятницу марта я сварила кастрюлю чили, чтобы не пришлось после думать об ужине. Накормив отца обедом, краем глаза пронаблюдала за тем, как он выходит за дверь в своей чистой белой рубашке, залезает в пикап и отъезжает от дома. Как только он отъехал достаточно далеко, я схватила из шкафа широкополую шляпу, запрыгнула в Бетти и отправилась за ним.

Сначала он, как всегда, остановился у хозяйственного, купил что нужно и скоротал час за беседой с единомышленниками. Затем беседа перенеслась на склад и, наконец, в аптеку, где было немногим больше дел и многим больше разговоров. Женщины появлялись на каждой из этих остановок – заходили по своим делам, но он и двух слов ни одной из них не сказал – я с него глаз не спускала.

Но затем, в пять часов вечера, он вышел из аптеки, залез в пикап и не поехал к бару по Джефферсон-стрит. Вместо этого, проехав библиотеку, он свернул направо, на Сайпресс-стрит, налево – на Адамс и остановился напротив белого домика с голубыми ставнями. Посидев немного, он вышел из машины, перешел улицу и постучал в дверь.

Ему и минуты ждать не пришлось, как дверь открылась. В проеме стояла Алиса Томпсон.

Если я правильно помню, Алисе должно быть не больше двадцати восьми. Она на три курса старше моей сестры и к тому же из методистской церкви, так что у меня не было случая узнать ее ближе. Но я знала то же, что и все: она окончила Канзасский государственный университет, вышла замуж за парня из Топики, а потом он погиб в Корее. Осенью пятьдесят третьего Алиса вернулась в Морген бездетной вдовой и устроилась кассиром в ссудо-сберегательную ассоциацию.

Там это наверняка и случилось. По пятницам отец в банк не заходил, но каждый второй четверг приезжал за зарплатой мальчишкам. И вот однажды он, видимо, оказался у окошка Алисы и был очарован ее скорбным видом. Так и вижу, как на следующей неделе он аккуратно выбирает место в очереди, чтобы попасть именно к ней, а не к Эду Фаулеру, и просто из кожи вон лезет, чтобы завязать разговор, пока она пытается считать купюры.

Я сидела в кабине Бетти и смотрела на дом – вы, может, думаете, что мне было не по себе, или я злилась или возмущалась из-за того, что отец отбросил воспоминания о маме и завел роман с женщиной вдвое младше. Думайте что хотите. Вам это не будет стоить ничего, а мне и того меньше. Но ближе к ночи, когда чили был уже съеден, кухня вымыта, а свет погашен, я встала на колени у кровати, сжала руки и стала молиться. Господи, – шептала я, – пожалуйста, дай отцу моему мудрость быть любезным, сердце быть щедрым и храбрость просить руки этой женщины – чтобы кто-то другой наконец готовил ему еду и стирал его белье.

Так я молилась каждую ночь четыре недели.

Но в первую пятницу апреля отец не пришел на ужин к семи. Не пришел, пока я убирала кухню и готовилась ко сну. Была почти полночь, когда я услышала у дома звук мотора. Раздвинув занавески, обнаружила криво припаркованный пикап с горящими фарами и увидела, как отец плетется к двери. Он прошел мимо оставленного на столе ужина и, спотыкаясь, побрел вверх по лестнице.

Говорят, Бог отвечает на все молитвы, просто иногда отвечает отказом. И, судя по всему, мне он отказал. Потому что, когда на следующее утро я достала из корзины отцовскую рубашку, она пахла не духами, а виски.

* * *

Без четверти два отец наконец допил свой кофе и встал.

– Ну, думаю, мне пора, – сказал он.

Я не возражала.

Как только он залез в пикап и отъехал от дома, я взглянула на часы: в запасе оставалось больше сорока пяти минут. Помыла посуду, привела в порядок кухню и убрала стол. На часах двадцать минут третьего. Сняв фартук, промокнула лоб и села на нижней ступеньке лестницы – там после полудня всегда дует приятный ветерок и легко услышать телефон, звонящий в кабинете отца.

Там я просидела полчаса.

Затем встала, поправила юбку и вернулась на кухню. Внимательно ее оглядела. Комар носа не подточит: стулья задвинуты, столешница протерта, посуда аккуратно расставлена по шкафчикам. Взялась за мясной пирог. Испекла его и снова убралась на кухне. Потом, пусть была еще не суббота, достала из кладовки пылесос и пропылесосила ковры в гостиной и кабинете. Уже было понесла пылесос наверх к спальням, но вдруг подумала, что со второго этажа из-за шума могу не услышать телефон. Унесла пылесос обратно в кладовку.

Посмотрев на него, свернувшегося на полу, на секунду задумалась, кто из нас кому призван служить. Затем захлопнула дверь, вошла в кабинет отца, села в кресло, достала телефонный справочник и нашла номер отца Колмора.

Эммет

Выйдя со станции метро на Кэрролл-стрит, Эммет понял, что допустил ошибку, взяв с собой брата.

Он нутром чувствовал, что не нужно этого делать. Таунхаус не смог вспомнить точный адрес цирка, так что, скорее всего, придется немало пройти, пока они его найдут. Попав внутрь, Эммету придется искать Дачеса в толпе. И потом еще остается вероятность – какой бы ничтожной она ни была, – что Дачес не вернет ему конверт, а начнет снова мутить воду. В общем, правильнее было бы оставить Билли на попечении Улисса – в безопасности. Но как сказать восьмилетнему мальчику, всю жизнь мечтавшему сходить в цирк, что пойдешь туда без него? Итак, в пять часов вечера они спустились с путей по железной лестнице и вместе направились к метро.

Поначалу Эммету было немного спокойнее оттого, что он знал нужную станцию, нужную платформу и нужный поезд – он уже съездил однажды в Бруклин, пусть и по ошибке. Но вчера он только пересел с поезда до Бруклина на поезд до Манхэттена и из метро не выходил. Только когда они поднялись из подземки на Кэрролл-стрит, Эммет понял, насколько это недружелюбная часть Бруклина. Из Говануса они шли в Ред-Хук, и становилось только хуже. Вскоре их окружали в основном длинные здания складов без окон, к которым кое-где примыкали дешевые отели и бары. Для цирка район подходил плохо, если только они не разбили шатер на пристани. Но вот показалась река, и не было ни шатра, ни флагов, ни палаток.

Эммет хотел уже было повернуть обратно, но Билли показал на стоящую через дорогу безликую постройку с маленьким, ярко светящимся окном.

Постройка оказалась билетной кассой, внутри сидел старик лет семидесяти.

– Это цирк? – спросил Эммет.

– Представление уже идет, – сказал старик. – Но все равно два бакса с человека.

Когда Эммет заплатил, старик рукой подвинул к ним два билета с равнодушием человека, всю жизнь двигавшего билеты к окошку.

К облегчению Эммета, внутри цирк больше соответствовал его ожиданиям. Пол застелен темно-красным ковром, на стенах – изображения акробатов, слонов и львов с распахнутой пастью. Был там и киоск с попкорном и пивом, и большой стенд с рекламой главных звезд программы: «Невероятные сестры Саттер из Техххаса!»

Эммет отдал билеты женщине в синей форме и спросил, где им сесть.

– Где хотите.

Затем, подмигнув Билли, она открыла дверь и пожелала им хорошего вечера.

Цирк изнутри походил на небольшое родео: земляной пол, овальное заграждение и амфитеатр на двадцать рядов. На взгляд Эммета, занято было меньше половины мест, но, поскольку освещалась только арена, лица зрителей разглядеть было непросто.

Братья сели на скамью, свет приглушили, и прожектор осветил ведущего. Он был по традиции одет в костюм ловчего – кожаные сапоги, ярко-красный камзол и высокую шляпу. И только когда он заговорил, Эммет понял, что на самом деле это была женщина с фальшивыми усами.

– А сейчас мы с гордостью представляем ту, что танцевала для сиамского короля и вернулась с Востока, покорив сердце индийского раджи, – единственную и неповторимую Делайлу! – объявила она в красный рупор.

Ведущая вытянула руку, и луч прожектора метнулся через арену к воротам в заграждении, сквозь которые на детском трехколесном велосипеде въехала огромная женщина в розовой пачке.

Зрители хохотали и улюлюкали, а тем временем на сцене появились два повизгивающих морских котика в полицейских касках старого образца. Делайла, лихорадочно крутя педали, припустила по арене – котики, подстрекаемые толпой, не отставали. Загнав Делайлу обратно в ворота, они повернулись и поблагодарили зрителей за внимание: кивнули и похлопали ластами.

Следующими на арену выехали две наездницы: одна в белой кожаной одежде, белой шляпе и на белой лошади, другая – вся в черном на черной.

– Невероятные сестры Саттер, – крикнула в свой мегафон ведущая, пока они шагом объезжали арену и махали шляпами аплодирующим зрителям.

Сделав круг, сестры приступили к трюкам. На умеренной скорости они синхронно повисали то на одной стороне лошади, то на другой. Затем, ускорившись, Саттер в черном перепрыгнула со своей лошади на лошадь сестры и назад.

Указав на арену, Билли ошеломленно взглянул на брата.

– Ты видел это?

– Видел, – улыбнулся Эммет.

Но стоило Билли сосредоточиться на шоу, как Эммет сосредоточился на зрительном зале. Для выступления сестер арену осветили ярче, и различать лица стало проще. Первый беглый осмотр амфитеатра ни к чему не привел, и Эммет начал заново – с соседей слева и дальше, ряд за рядом, проход за проходом. Дачеса Эммет найти так и не смог, но с удивлением обнаружил, что публика по большей части состояла из мужчин.

– Смотри! – воскликнул Билли, показывая на сестер, которые теперь ехали бок о бок, стоя на седлах.

– Да, очень здорово, – ответил Эммет.

– Нет, – сказал Билли. – Я не про них. Там в зале. Это Вулли.

Взглядом проследив, куда указывает Билли, Эммет увидел, что напротив них в восьмом ряду сидит Вулли – один. Эммет настолько сосредоточился на том, чтобы найти Дачеса, что даже не подумал поискать Вулли.

– Молодец, Билли. Идем.

По широкому центральному проходу Эммет и Билли обошли зал по кругу и пришли к Вулли, сидящему с пакетом попкорна на коленях и улыбкой на лице.

– Вулли! – крикнул Билли, когда до него оставалась пара шагов.

Услышав свое имя, Вулли поднял взгляд.

– Mirabile dictu![8] Совершенно неожиданно появляются Эммет и Билли Уотсоны. Немыслимо! Какой поворот событий! Садитесь, садитесь.

Хотя места было предостаточно, Вулли чуть подвинулся на скамье.

– Шоу потрясающее, правда? – спросил Билли, снимая мешок.

– Правда, – согласился Вулли. – Совершенная, абсолютная правда.

– Смотри, – сказал Билли, указывая на арену, по центру которой теперь на четырех машинках ездили четыре клоуна.

Обойдя брата со спины, Билли сел справа от Вулли.

– Где Дачес?

– Что-что? – переспросил Вулли, не отрывая взгляда от сестер – те прыгали через машинки, а клоуны бросались от них врассыпную.

Эммет наклонился ближе.

– Где Дачес, Вулли?

Вулли взглянул на него так, будто и понятия не имел. Потом вспомнил.

– Он в гостиной! Он пошел встретиться с друзьями в гостиной.

– Где это?

Вулли указал на верхний ряд.

– Вверх по ступеням и в синюю дверь.

– Пойду схожу за ним. Присмотришь пока за Билли?

– Конечно, – сказал Вулли.

Эммет выразительно посмотрел на Вулли. Вулли повернулся к Билли.

– Билли, Эммет хочет сходить за Дачесом. Так что нам с тобой придется присмотреть друг за другом. Хорошо?

– Хорошо, Вулли.

Вулли повернулся к Эммету.

– Видишь?

– Ну ладно, – сказал Эммет с улыбкой. – Только не уходите никуда.

Вулли показал на арену.

– С чего бы вдруг?

Обогнув Вулли, Эммет дошел до центрального прохода и поднялся по ступеням.

Цирк Эммет не любил. Как и представления иллюзионистов или родео. Ему даже на школьные футбольные матчи ходить не нравилось, хотя на них собирался почти весь город. Он просто никогда не понимал, что хорошего в том, чтобы сидеть в толпе и смотреть, как кто-то делает что-то интересное. Поэтому, когда, поднимаясь по лестнице, он услышал хлопки двух игрушечных пистолетов и аплодисменты, он даже не обернулся. И, когда открыл синюю дверь наверху лестницы и раздалось еще два хлопка и еще более громкие овации, он тоже не стал оборачиваться.

Если бы Эммет все-таки обернулся, то увидел бы, как сестры Саттер скачут в противоположных направлениях с револьверами в руках. Увидел бы, как они целятся и сбивают друг с друга шляпы. Как после второй пары выстрелов с них слетают рубашки, открывая взорам голые животы и кружевные бюстгальтеры – один черный, другой белый. А задержись он перед дверью хотя бы на несколько минут, он увидел бы, как сестры Саттер обмениваются чередой выстрелов и в итоге скачут голыми, подобно леди Годиве.

Когда дверь наверху лестницы захлопнулась за его спиной, Эммет оказался в начале длинного узкого коридора, на каждой стороне которого было по шесть закрытых дверей. По мере того, как он шел дальше вперед, приглушенные овации толпы затихали и становилось слышно классическую фортепианную музыку. Она доносилась из-за двери в конце коридора – двери с крупным изображением колокольчика, прямо как у телефонной компании. Когда он взялся за дверную ручку, музыка замедлилась и незаметно перетекла в ненавязчивый регтайм.

За дверью оказалась роскошная просторная зала. В ней было не меньше четырех зон отдыха с диванами и креслами, обитыми дорогой темной тканью. На приставных столиках стояли лампы с бахромой на абажурах, а на стенах висели живописные полотна с кораблями. На диванах напротив друг друга растянулись рыжая и брюнетка – обе, одетые в одни только тонкие сорочки, курили пахучие сигареты. На другом конце комнаты, у буфета с затейливой резьбой стояла блондинка в шелковой накидке и, прислонясь к пианино, постукивала по нему пальцами в такт музыке.

Почти все в этой сцене было для Эммета неожиданностью: изысканная мебель, картины, едва одетые женщины. Но больше всего его удивило, что играл на пианино Дачес – в белоснежной рубашке и сдвинутой на затылок фетровой шляпе.

Блондинка у пианино взглянула на вошедшего, Дачес обернулся следом. Увидев Эммета, он пробежался пальцами по всей длине клавиатуры, с силой вдавил последнюю клавишу и вскочил на ноги, широко и радостно улыбаясь.

– Эммет!

Все женщины взглянули на Дачеса.

– Ты знаешь его? – спросила светлая почти детским голоском.

– Это тот парень, про которого я рассказывал!

Женщины снова перевели взгляд на Эммета.

– Который из Северной Дакоты?

– Из Небраски, – поправила брюнетка.

Рыжая лениво указала на Эммета сигаретой.

– Который одолжил тебе машину.

– В точку, – сказал Дачес.

Женщины улыбнулись Эммету, высоко оценив его щедрость.

Дачес широким шагом пересек комнату и взял Эммета под руку.

– Поверить не могу, что ты здесь. Еще утром мы с Вулли все скорбели о твоем отсутствии и считали дни, когда увидим тебя снова. Но стой! Как некрасиво с моей стороны!

Обняв Эммета за плечи, Дачес подвел его к женщинам.

– Позволь представить тебе моих фей-крестных. Вот здесь, слева – Хелена. Вторая в истории, за кем пустилась в путь тысяча кораблей.

– Весьма польщена, – рыжая протянула Эммету руку.

Эммет протянул свою и заметил тогда, насколько прозрачная на ней сорочка – сквозь ткань виднелись темные ареолы сосков. Почувствовав, что краснеет, он отвел взгляд.

– Возле пианино у нас Мила. Думаю, ее имя говорит само за себя. А справа от меня – Бернадетт.

Эммет был рад, что Бернадетт, одетая совершенно так же, как Хелена, не стала протягивать ему руку.

– Отличная у тебя пряжка на ремне, – улыбнулась она.

– Приятно познакомиться, – несколько сконфуженно сказал Эммет всем троим.

Дачес повернулся к нему с широкой улыбкой.

– Просто потрясающе, – сказал он.

– Ага, – ответил Эммет без особого энтузиазма. – Слушай, Дачес, можно тебя на два слова. Наедине…

– Ну конечно.

Дачес увел Эммета от женщин, но не в коридор, где они могли бы остаться вдвоем, а в угол залы, шагах в двадцати от остальных.

Дачес вгляделся в лицо Эммета.

– Ты злишься, – сказал он. – Я вижу.

Эммет даже не знал, с чего начать.

– Дачес, – начал он неожиданно для самого себя, – Я тебе свою машину не одалживал.

– Ты прав, – Дачес покорно поднял руки. – Ты совершенно прав. Гораздо правильнее было бы сказать, что я ее позаимствовал. Но, как мы тогда и сказали Билли, мы взяли ее, только чтобы съездить на север и закончить с тем делом. Ты и глазом бы моргнуть не успел, а мы уже вернули бы ее в Морген.

– На год ты ее взял или на день – это ничего не меняет. Это моя машина, и в ней лежали мои деньги.

С секунду Дачес смотрел на него так, словно не понимал, о чем он.

– А, ты про тот конверт в багажнике. Об этом можешь не волноваться, Эммет.

– Так он у тебя?

– Конечно. Только не здесь. Это большой город, в конце концов. Оставил дома у сестры Вулли вместе с твоими вещами – там они будут в полной безопасности.

– Тогда поехали за ними. Заодно расскажешь про полицию по пути.

– Какую полицию?

– Я виделся с Таунхаусом – он сказал, что утром приезжали полицейские и спрашивали про мою машину.

– Даже не представляю, с чего бы это, – сказал Дачес с искренним изумлением. – Разве только…

– Разве только что?

Дачес задумчиво покивал головой.

– Я отвлекся как-то раз по пути сюда, а Вулли припарковался у пожарного гидранта. А тут патрульный – просит показать права, которых у него нет. Но ты же знаешь нашего Вулли, так что я убедил полицейского не выписывать штраф. Но, может, он все-таки занес в базу описание машины.

– Прекрасно, – сказал Эммет.

Дачес серьезно кивнул, а потом вдруг щелкнул пальцами.

– Знаешь что, Эммет? Это неважно.

– И почему же?

– Вчера я заключил сделку века. Это, конечно, не Манхэттен за нитку бусин, но тоже неплохо. В обмен на изношенный «студебекер» с жесткой крышей я достал тебе практически новехонький «кадиллак»-кабриолет сорок первого года с кристально чистой историей.

– Не нужен мне твой «кадиллак», Дачес, с историей или без. Таунхаус вернул мне мой «студебекер». Его перекрасят, и я заберу его в понедельник.

– Знаешь что, – сказал Дачес, подняв палец. – Так даже лучше. Теперь у нас будет и «студебекер», и «кадиллак». Съездим в Адирондакские горы и караваном отправимся в Калифорнию.

– О-о-о, – раздался голос Милы из другого конца залы. – Караваном!

Эммет не успел пресечь ничьи идеи о караване до Калифорнии, потому что дверь рядом с пианино распахнулась, и внутрь ввалилась женщина, ездившая на трехколесном велосипеде, – только теперь она была в гигантском купальном халате.

– Так, так, – сказала она сипло. – Кто это у нас здесь?

– Это Эммет, – сказал Дачес. – Я тебе про него рассказывал.

Она взглянула на него, прищурившись.

– Тот, который с капиталом?

– Нет. Тот, у которого я временно взял машину.

– А ты прав, – сказала она несколько разочарованно. – Он действительно похож на Спенсера Трейси.

– Не отказалась бы чем-нибудь с ним потрясти, – сказала Мила.

Все, кроме Эммета, рассмеялись, а большая женщина – громче всех.

Эммет почувствовал, что снова краснеет. Дачес положил руку ему на плечо.

– Эммет Уотсон, позволь представить тебе ту, что поднимет настроение любому – самую энергичную леди Нью-Йорка, Ма Белль.

Ма Белль снова рассмеялась.

– Ты еще хуже отца.

Когда все на мгновение затихли, Эммет взял Дачеса за локоть.

– Очень приятно было с вами познакомиться, – сказал он. – Но нам с Дачесом уже пора.

– Так быстро, – нахмурилась Мила.

– Да, к сожалению – нас уже ждут, – объяснил Эммет.

И сжал Дачесу локоть.

– Ай, – Дачес высвободил руку. – Что же ты сразу не сказал, что так торопишься? Дай только минутку поговорить с Ма Белль и Милой. Потом можем идти.

Дачес похлопал Эммета по спине и отошел побеседовать с женщинами.

– Так ты уезжаешь в мир звезд? – спросила рыжая.

– Простите?

– Дачес сказал, что вы все вместе едете в Голливуд.

Но не успел Эммет осмыслить эту новость, как Дачес обернулся и хлопнул в ладоши.

– Что ж, леди, это было волшебно. Но пришло время нам с Эмметом отчаливать.

– Как скажешь, – сказала Ма Белль. – Но ты не можешь уехать, не выпив с нами.

Дачес перевел взгляд с Эммета на Ма Белль.

– Не думаю, что у нас есть время, Ма.

– Чепуха, – сказала она. – Всегда найдется минутка, чтобы выпить. Кроме того, не можем же мы отпустить тебя в Калифорнию, не подняв бокал за твою удачу. Так не делается. Верно, леди?

– Да, за удачу! – согласились леди.

Дачес посмотрел на Эммета и, виновато пожав плечами, отошел к бару, откупорил лежавшую на льду бутылку шампанского, наполнил шесть бокалов и раздал их.

– Я не хочу шампанское, – тихо сказал Эммет подошедшему Дачесу.

– Невежливо стоять в стороне, когда за тебя пьют, Эммет. Еще и примета плохая.

Эммет на секунду закрыл глаза, а потом взял бокал.

– Для начала я хотела бы поблагодарить нашего друга Дачеса за эти чудные бутылочки игристого, – сказала Ма Белль.

– Ура, ура! – радостно кричали леди, пока Дачес раскланивался.

– Всегда жаль расставаться с хорошими друзьями, – продолжила Ма Белль. – Но мы утешаем себя тем, что потерянное нами станет находкой для Голливуда. А закончить я хотела бы строками великого ирландского поэта Уильяма Батлера Йейтса: «Прямо в глотку через рот льем вино себе в живот».

И залпом опустошила бокал.

Леди засмеялись и опустошили свои. Выбора не было, и Эммет сделал то же самое.

– Видишь, – улыбнулся Дачес. – Не так уж и плохо, да?

Извинившись, Мила вышла из комнаты, а Дачес стал переходить от одной женщины к другой, чтобы проститься – предсказуемо многословно.

Принимая во внимание всеобщее настроение, Эммет изо всех сил старался сохранять спокойствие, но терпение его было на исходе. Вдобавок ко всему в комнате, полной людей, подушек и бахромы, стало чересчур душно, а сладкий запах сигарет начинал раздражать.

– Дачес, – позвал он.

– Да ладно, Эммет, я всего лишь прощаюсь. Почему бы тебе не подождать в коридоре – я буду через минуту.

Эммет поставил бокал и с готовностью удалился в коридор.

От прохладного воздуха стало легче, но коридор вдруг показался длиннее и уже. И дверей как будто тоже стало больше. Больше слева и справа тоже больше. И хотя он смотрел прямо перед собой, от вида дверей голова начинала кружиться, словно здание наклонили, и он может упасть, покатиться и проломить собой дверь в дальнем конце коридора.

«Должно быть, шампанское так подействовало», – подумал Эммет.

Тряхнув головой, он повернулся снова и заглянул в залу – там Дачес подсел на диван к рыжей леди и теперь наливал ей шампанское.

– Черт, – выдохнул Эммет.

Он пошел обратно в залу, приготовясь, если понадобится, тащить Дачеса за шкирку. Но не успел сделать и двух шагов, как на пороге возникла Ма Белль и двинулась ему навстречу. С ее телесами ей едва хватало места, чтобы пройти по коридору, – и его уж точно не хватило бы, чтобы разойтись с Эмметом.

– Давай, прочь с дороги, – сказала она, нетерпеливо махнув рукой.

Она стала напирать, Эммет – отходить назад, как вдруг он заметил открытую дверь и шагнул внутрь, чтобы дать пройти Ма Белль.

Однако, поравнявшись с Эмметом, она остановилась и толкнула его внутрь своей мясистой рукой. Чуть не упав, Эммет отступил, а Ма Белль захлопнула дверь. Звук поворачивающегося в замочной скважине ключа нельзя было спутать ни с чем. Рванувшись вперед, Эммет схватился за ручку и дернул. Дверь не открылась, и он замолотил по ней кулаками.

– Откройте! – закричал он.

Снова крикнул и, замерев, вспомнил, как где-то в другом месте женщина за закрытой дверью кричала то же самое. Тут позади раздался другой женский голос – мягче, притягательнее.

– Куда спешишь, Небраска?

Обернувшись, Эммет увидел на роскошной кровати Милу – она изящным жестом поманила его к себе. Осмотревшись, Эммет понял, что в комнате нет окон – только несколько картин с кораблями, среди которых большое полотно над буфетом: шхуна на всех парусах плывет против сильного ветра. Шелковая накидка, которая прежде была на Миле, теперь красиво висела на спинке кресла, а сама она была в персиковом пеньюаре с отделкой цвета слоновой кости.

– Дачес думал, что ты будешь волноваться, – ее голос больше не звучал так уж по-детски. – Но волноваться не нужно. Не здесь. Не со мной.

Эммет стал отворачиваться к двери, но Мила сказала: «Не туда – сюда», – и он повернулся обратно.

– Иди ко мне, ложись, – звала она. – Я хочу спросить у тебя кое о чем. Или могу сама кое-что рассказать. Или мы можем вообще не разговаривать.

Эммет шагнул к ней – шаг дался непросто, нога медленно и тяжело опустилась на доски пола. И вот он стоит у края кровати, застеленной красным покрывалом, а Мила держит его руку в своей. Он смотрит вниз и видит, что она держит ее ладонью вверх, как цыганка. Эммет завороженно думает, не собирается ли она погадать ему. Но вместо этого она кладет его руку себе на грудь.

Эммет медленно убирает руку с гладкого прохладного шелка.

– Мне нужно выбраться отсюда, – произносит он. – Ты должна помочь мне выбраться.

Она чуть надувает губки, словно он ее обидел. Эммет чувствует себя виноватым. Ему хочется протянуть руку и утешить ее. Но вместо этого он снова поворачивается к двери. Поворачивается – и все поворачивается, поворачивается, поворачивается.

Дачес

У меня было слишком хорошее настроение. Это оно всему виной.

Весь день меня сопровождали приятные сюрпризы. Сначала в моем распоряжении оставили дом сестры Вулли, и я обзавелся славным прикидом; потом была чудная встреча с Ма Белль и девочками; вопреки всем ожиданиям к нам заглянул Эммет, и благодаря Миле у меня появился шанс совершить третий хороший поступок за три дня; и вот теперь я еду на Манхэттен за рулем «кадиллака»-кабриолета сорок первого года. Тормозил веселье Билли, в компании которого мы очутились.

Когда Эммет вдруг появился у Ма Белль, мне и в голову прийти не могло, что он привел с собой брата, так что я несколько удивился, увидев его рядом с Вулли. Не поймите меня неправильно. Билли славный мальчик – насколько дети вообще бывают славными. Но еще он всезнайка. Всезнайки вообще частенько действуют на нервы, но маленькие всезнайки – это нечто.

Мы еще и часа вместе не провели, а он уже трижды меня поправил. Сначала объяснил, что сестры Саттер стреляли друг в друга не из настоящих пистолетов – нашел кому преподавать основы сценического искусства! Потом объяснил, что тюлень – это млекопитающее, а не какая-нибудь рыба, потому что они теплокровные, и позвоночные, и бла-бла-бла. Наконец, когда мы ехали по Бруклинскому мосту, и горизонт раскинулся перед нами во всем своем величии, я, будучи в приподнятом расположении духа, спросил, может ли хоть один переход через реку в истории человечества сравниться с этим по своей преобразовательной силе. Вместо того, чтобы молча наслаждаться поэзией момента и прочувствованностью моих слов, пацан – восседающий на заднем сиденье, как маленький миллионер, – почувствовал необходимость вмешаться.

– По-моему, может, – сказал он.

– Это был риторический вопрос, – ответил я.

Но Вулли уже стало любопытно.

– Какой же это, Билли?

– Переход реки Делавэр, совершенный Джорджем Вашингтоном в тысяча семьсот семьдесят шестом году. Генерал Вашингтон пересек реку по льду в Рождество, чтобы неожиданно напасть на гессенцев. Застав их врасплох, Вашингтон разбил войско противника и взял тысячу пленных. Это событие увековечено на знаменитой картине Эмануэля Лойце.

– Я, кажется, видел эту картину! – воскликнул Вулли. – Это та, где Вашингтон стоит на носу лодки?

– Невозможно стоять на носу лодки, – вмешался я.

– На картине Эмануэля Лойце Вашингтон стоит на носу лодки, – сказал Билли. – Я могу показать картинку, если хочешь. Она есть в книге профессора Абернэти.

– Кто бы сомневался.

– О, это хорошая история, – сказал Вулли, всегда охочий до историй.

Как всегда в вечер пятницы, машин было много, и мы встали прямо на середине моста – и получили прекрасную возможность насладиться видом в тишине.

– Я помню еще случай, – сказал Билли.

Улыбнувшись, Вулли обернулся к нему.

– Какой же, Билли?

– Когда Цезарь пересек Рубикон.

– И что случилось тогда?

Я так и видел, как этот пацан выпрямляет спину и вздергивает подбородок.

– В сорок девятом году до нашей эры, когда Цезарь был правителем Галлии, Сенат, встревоженный его честолюбивыми замыслами, отозвал его обратно в столицу, приказав оставить войска на берегу реки Рубикон. Вместо этого Цезарь повел своих солдат через реку в Италию и подошел с ними прямо к Риму, где вскоре захватил власть и положил начало эпохе римских императоров. Отсюда пошло выражение «перейти Рубикон». Это значит, что пути назад больше нет.

– Тоже отличная история.

– Еще был Улисс – он пересек Стикс…

– Мы уже поняли, Билли, – сказал я.

Но Вулли было мало.

– А Моисей? – спросил он. – Разве он не пересек реку?

– Он перешел Красное море, – сказал Билли. – Это случилось, когда он…

У пацана наверняка наготове были глава и стих про Моисея, но в кои-то веки он сам себя перебил.

– Смотрите! – сказал он, указывая вдаль. – Эмпайр-стейт-билдинг!

Мы все втроем уставились на упомянутый небоскреб, и вот тогда меня осенило. Мысль пронзила подобно разряду молнии – ударила в макушку и мурашками пробежала по позвоночнику.

– А разве не там у него офис? – спросил я, взглянув на Билли в зеркало заднего вида.

– У кого? – спросил Вулли.

– У профессора Аберкромби.

– Ты про профессора Абернэти?

– В точку. Как там, Билли? «Я пишу тебе с острова Манхэттен, с пересечения Тридцать четвертой улицы и Пятой авеню…»

– Да, – сказал Билли, широко распахнув глаза. – Все именно так.

– Так давайте зайдем к нему в гости.

Краешком глаза я заметил, что Вулли мое предложение обеспокоило. А вот Билли – ничуть.

– Мы можем зайти к нему в гости? – спросил он.

– Почему бы и нет.

– Дачес… – сказал Вулли.

Я не стал его слушать.

– Как он там тебя называет во введении, Билли? «Дорогой читатель»? Какой писатель не захочет, чтобы к нему в гости зашел его дорогой читатель? В смысле, работа писателя ведь вдвое тяжелее актерской, да? Но никто им не аплодирует стоя, не вызывает на бис, не ждет у черного входа. К тому же, зачем было профессору Абернэти писать свой адрес на первой странице книги, если он не хотел, чтобы читатели его навестили?

– Скорее всего, мы его уже не застанем, – возразил Вулли.

– Может, он работает допоздна, – возразил я в ответ.

Автомобили снова пришли в движение, и я перестроился в правый ряд – ближе к нужному съезду – и подумал, что, если двери будут закрыты, мы полезем на здание, как Кинг-Конг.

Проехав на запад по Тридцать пятой улице, я свернул на Пятую авеню и притормозил прямо у входа. На меня тут же налетел швейцар.

– Парень, тут нельзя останавливаться.

– Мы только на минуту, – я сунул ему пять долларов. – Можешь пока поближе познакомиться с президентом Линкольном.

Тогда, вместо того чтобы указывать мне, где нельзя останавливаться, он открыл дверцу для Вулли, приподнял приветственно шляпу и проводил нас внутрь. Говорят, это называется «капитализм».

Мы вошли в холл. Билли – с выражением взволнованной восторженности на лице. Он просто поверить не мог в то, где находится и что собирается сделать. Он этого в самых смелых мечтах представить не мог. Вулли же смотрел на меня нахмурившись, что было решительно не в его характере.

– Что? – спросил я.

Но он не успел ответить – Билли потянул меня за рукав.

– Дачес, как мы его найдем?

– Ты знаешь, где его искать, Билли.

– Правда?

– Ты мне сам читал.

Глаза Билли округлились.

– На пятьдесят пятом этаже.

– В точку.

Я улыбнулся ему и указал на лифты.

– Мы поедем на лифте?

– Уж точно не по лестнице пойдем.

Мы вошли в кабину скоростного лифта.

– Я еще никогда на лифте не ездил, – сказал Билли лифтеру.

– Хорошей поездки, – ответил тот.

Затем потянул за рычаг, и мы устремились к вершине здания.

Как правило, в таких случаях Вулли начинал мурлыкать себе под нос какую-нибудь песенку, но сегодня мурлыкал я. Билли же беззвучно считал этажи. Это было видно по движению его губ.

– Пятьдесят один, – неслышно проговаривал он. – Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре.

На пятьдесят пятом лифтер открыл двери, и мы вышли. Прошли из лифтового холла в коридор – по обе стороны его тянулись длинные ряды дверей.

– И что теперь? – спросил Билли.

Я указал на ближайшую дверь.

– Начнем отсюда и осмотрим весь этаж, пока не найдем его.

– По часовой стрелке?

– Как захочешь.

Мы стали переходить от одной двери к другой (по часовой стрелке), и Билли зачитывал имена, выгравированные на медных табличках – совсем как считал номера этажей в лифте, только на этот раз вслух. Славный получился парад бумагомарателей. Юристы, бухгалтеры, а кроме них – агенты по недвижимости, страховщики и биржевые маклеры. Не из крупных компаний, сами понимаете. Этими лавочками заправляют те, кто в крупных компаниях не справляется. Они носят залатанные туфли и почитывают странички с анекдотами в ожидании звонка.

Первые двадцать табличек Билли отбарабанил очень живо, словно каждая его приятно удивляла. На следующих двадцати энергии поубавилось. Затем голос стал слабеть: чувствовалось, что реальность начинает потихоньку гасить его неуемный юношеский оптимизм. Сегодня реальность почти наверняка оставит свой след в душе Билли Уотсона. Один из тех, которые не исчезают до самой смерти, – полезное напоминание о том, что плодом воображения оказываются, как правило, не только герои книжек, но и большинство людей, пишущих об этих героях.

Когда мы завернули за угол в четвертый раз, нам открылся последний ряд дверей – он вел к началу нашего пути. Билли двигался все медленнее и медленнее, говорил все тише и тише – пока наконец не остановился в молчании, подойдя к предпоследней двери. К этому времени он прочел табличек пятьдесят – я стоял сзади и не видел его лица, но по всему было ясно, что с него хватит.

Потом он взглянул на Вулли – и, видимо, на лице его было написано разочарование, потому что Вулли смотрел на него с сочувствием. Потом Билли повернулся ко мне. Но разочарования не было. Были распахнутые в изумлении глаза.

Повернувшись обратно к табличке, он показал на нее пальцем и прочел надпись вслух.

– Офис профессора Абакуса Абернэти, магистра искусств и доктора наук.

Я повернулся к Вулли – с видом не менее изумленным – и понял, что сочувствие его предназначалось не Билли, а мне. Потому что опять я попался в свою же ловушку. Мог бы и догадаться – не первый день мы с этим пацаном знакомы. Но, как я уже сказал, всему виной было слишком хорошее настроение.

Когда обстоятельства оборачиваются против тебя и разрушают тщательно продуманный план неожиданным поворотом событий, лучшее, что можно предпринять, – это сделать вид, что так и было задумано.

– А я что говорил.

Билли улыбнулся мне, но на дверную ручку взглянул настороженно, словно не был уверен, что ему хватит решимости ее повернуть.

– Позвольте! – воскликнул Вулли.

Шагнул вперед, повернул ручку и открыл дверь. За ней оказалась небольшая приемная: стойка, кофейный столик, несколько стульев. В комнате было темно, и освещалась она лишь слабым светом, падающим из открытой фрамуги над дверью в смежную комнату.

– Кажется, ты был прав, Вулли, – сказал я, притворно вздохнув. – Судя по всему, никого нет.

Но Вулли поднес палец к губам.

– Ш-ш-ш. Слышишь?

Вулли показал на фрамугу, и мы все посмотрели вверх.

– Вот, снова, – прошептал он.

– Что снова? – прошептал я.

– Кто-то пишет, – сказал Билли.

– Кто-то пишет, – повторил Вулли с улыбкой.

Мы с Билли пошли за Вулли – он на цыпочках пересек приемную и осторожно повернул ручку. Комната за дверью была гораздо больше первой. Вдоль стен тянулись полки с книгами, а посредине стояли напольный глобус, диван, два кресла с высокими спинками и большой деревянный стол, за которым сидел маленький старичок и при свете лампы с зеленым абажуром писал что-то в старой бухгалтерской книге. Мятый летний костюм в полоску, поредевшие седые волосы и очки на кончике носа. Иными словами, он настолько подходил на роль профессора, что книги на полках смотрелись как театральная декорация.

Услышав наши шаги, старик оторвался от работы, не выказав ни недовольства, ни удивления.

– Чем могу помочь?

Мы втроем подошли ближе, и Вулли чуть подтолкнул Билли вперед.

– Спроси у него, – подбодрил он.

Билли тихо кашлянул.

– Вы профессор Абакус Абернэти?

Сдвинув очки на лоб, старик чуть наклонил абажур, чтобы лучше нас разглядеть. Впрочем, в основном он смотрел на Билли – сразу понял, что мы здесь именно из-за него.

– Да, я Абакус Абернэти, – ответил он. – Чем могу быть полезен?

Билли, казалось, знал все на свете, но вот чем Абакус Абернэти может быть ему полезен, не знал. И с нерешительным видом оглянулся на Вулли. Тогда Вулли стал говорить за него.

– Простите, пожалуйста, что отвлекаем вас, профессор, но это Билли Уотсон из Моргена, штата Небраска, и он только что впервые приехал в Нью-Йорк. Ему всего восемь, но он прочел ваш «Компендиум» двадцать четыре раза.

Профессор заинтересованно выслушал Вулли и снова посмотрел на Билли.

– Так ли это, юноша?

– Так, – ответил Билли. – Только я прочел его двадцать пять раз.

– Что ж, раз вы прочли мою книгу двадцать пять раз и проделали столь долгий путь из Небраски в Нью-Йорк, чтобы сказать мне об этом, позвольте хотя бы предложить вам присесть.

Жестом он пригласил Билли занять одно из свободных кресел перед столом. Мне и Вулли он указал на диван у книжного шкафа.

Диван этот, позвольте сказать, был замечательный. Размером с автомобиль и обитый темно-коричневой кожей с блестящими медными заклепками. Но когда трое вошедших в комнату принимают от четвертого предложение присесть, то надо понимать, что в ближайшее время никто оттуда никуда не выйдет. Такова человеческая природа. Однажды взяв на себя труд устроиться поудобнее, люди обычно чувствуют необходимость трепать языком еще хотя бы полчаса. И если через двадцать минут им будет уже нечего сказать, они выдумают что-нибудь из одной только вежливости. Поэтому, когда профессор предложил нам присесть, я открыл рот, собираясь твердо сказать, что уже довольно поздно, да и машина у нас стоит чуть не на тротуаре – но и слова не успел вымолвить, как Билли уже забирался в кресло, а Вулли усаживался на диван.

– А теперь, Билли, расскажи мне, что привело тебя в Нью-Йорк? – спросил профессор, когда все мы уютно – и бесповоротно – устроились.

Классическое начало любого разговора. Один из тех вопросов, который любой житель Нью-Йорка задаст приезжему, справедливо ожидая ответа из одного-двух предложений. Вроде «Приехал навестить тетю» или «У нас билеты на представление». Но это же Билли Уотсон, так что вместо одного-двух предложений профессор услышал целую повесть.

Билли начал с тысяча девятьсот сорок шестого года – с той летней ночи, когда их бросила мать. Рассказал о том, как Эммет отправился отбывать срок в Салине, о том, как отец умер от рака, и об их плане следовать пути, указанному почтовыми открытками, чтобы в Сан-Франциско встретиться с матерью на фейерверке в честь Дня независимости. Рассказал даже о побеге и о том, как мы с Вулли позаимствовали «студебекер» и им с Эмметом пришлось добираться до Нью-Йорка на попутном поезде «Сансет-Ист».

– Так, так, так, – сказал профессор, не пропустивший ни единого слова. – Говоришь, до города вы добирались на грузовом поезде?

– Там я и начал читать вашу книгу в двадцать пятый раз, – сказал Билли.

– В грузовом вагоне?

– Там не было окон, но у меня был армейский фонарик.

– Какая удача.

– Когда мы решили отправиться в Калифорнию и там начать с чистого листа, Эммет согласился с вами, что нужно взять только то немногое, что поместится в наш мешок. Вот я и сложил в вещмешок все, что мне нужно.

Профессор слушал его с улыбкой, откинувшись на спинку кресла, но вдруг подался вперед и спросил:

– А сейчас у тебя в вещмешке случайно нет «Компендиума»?

– Есть, – сказал Билли.

– Может быть, мне подписать его для тебя?

– Это было бы потрясающе! – воскликнул Вулли.

Ободренный профессором, Билли слез с кресла, взял мешок, расстегнул ремешки и вынул большую красную книгу.

– Неси сюда, – сказал профессор, махнув рукой. – Неси ее ко мне.

Когда Билли подошел к нему, профессор взял книгу и поднес к свету, чтобы полюбоваться потертостями.

– В глазах автора мало что может сравниться по красоте с зачитанным экземпляром его книги, – признался он Билли.

Положив книгу на стол, профессор взял ручку и открыл титульную страницу.

– Так это подарок.

– От мисс Матьессен, – сказал Билли. – Она работает библиотекарем в библиотеке Моргена.

– Подарок от библиотекаря, подумать только, – сказал еще более польщенный профессор.

Профессор довольно долго что-то писал в книге Билли и расписался размашистым, картинным жестом – в Нью-Йорке даже престарелые авторы компендиумов играют на публику. Прежде чем вернуть книгу, профессор снова пролистал ее, словно проверяя, что все страницы на месте. И вдруг, удивленно ахнув, посмотрел на Билли.

– В главе про тебя совсем ничего не написано. Почему же, Билли?

– Потому что я хотел начать с середины, но еще не уверен, что дошел до нее, – объяснил Билли.

По-моему, ответ придурковатый, но профессор засиял.

– Билли Уотсон, – сказал он, – как опытный историк и профессиональный рассказчик, думаю, я могу с уверенностью сказать, что ты прошел через достаточное количество приключений и заслужил право начать свою главу! Как бы то ни было…

Тут профессор выдвинул ящик стола и достал из него черную бухгалтерскую книгу – в точности такую, в какой писал он сам, когда мы вошли.

– Если восьми страниц «Компендиума» окажется недостаточно, чтобы записать твою историю во всех подробностях – а я в этом почти уверен, – можешь продолжить ее на страницах этой тетради. А если и в ней закончатся страницы – черкни мне, и я с удовольствием пришлю тебе еще одну.

Вручив Билли обе книги, профессор пожал ему руку и сказал, что для него было честью с ним познакомиться. На этом месте, как говорят, пора было ставить точку.

Но, аккуратно сложив книги в мешок, подтянув лямки и направившись было к выходу, Билли вдруг остановился и, наморщив лоб, снова повернулся к профессору, а в случае Билли Уотсона это могло значить только одно – новые вопросы.

– Мне кажется, мы уже и так слишком отвлекли профессора, – сказал я, положив руку на плечо Билли.

– Ничего страшного, – сказал Абернэти. – Что такое, Билли?

Билли на мгновение опустил глаза, а потом снова посмотрел на профессора.

– Как вы думаете, герои возвращаются?

– Ты имеешь в виду, как Наполеон в Париж или Марко Поло в Венецию?

– Нет, – Билли покачал головой. – Я не про место. Я про возвращение в будущем.

Профессор помолчал.

– Почему ты спрашиваешь, Билли?

На этот раз старый писака точно получил в ответ больше, чем рассчитывал. Потому что Билли пустился в рассказ еще более длинный и бредовый. Пока они ехали в поезде, рассказывал он, а Эммет ушел искать еду, пастор, без приглашения забравшийся к ним в вагон, попытался отнять у Билли коллекцию серебряных долларов и намеревался выкинуть его из поезда. В последний момент в люк вагона откуда ни возьмись свалился крупный черный мужчина, и все закончилось тем, что пастор на раз-два вылетел из вагона.

Но, как выяснилось, главным в истории было не вот это все: ни пастор, ни серебряные доллары, ни чудесное спасение. Главным было то, что черный по имени Улисс уехал за Атлантический океан на войну, бросив жену и сына, и с тех пор скитается по Америке на грузовых поездах.

Так вот, когда слышишь, как восьмилетний пацан сочиняет такие небылицы, в которых черные падают с потолка, а пасторов выкидывают из поездов, невольно ждешь, что чье-то долго сдерживаемое недоверие вот-вот вырвется наружу. Тем более, когда этот «кто-то» – профессор. Но Абернэти даже глазом не моргнул.

Пока Билли рассказывал, добрый профессор, словно в замедленной съемке, садился обратно: плавно опустился на сиденье, а затем осторожно прислонился к спинке – словно боялся резким звуком или движением прервать рассказ мальчишки или что-то упустить.

– Он думал, что его назвали Улиссом в честь Улисса С. Гранта, – говорил Билли, – но я объяснил, что его наверняка назвали в честь героя Улисса. И что раз он уже почти девять лет скитается без жены и сына, то обязательно встретится с ними, как только десять лет скитаний подойдут к концу. Но если герои не возвращаются в будущем, то, может, мне не стоило так говорить, – обеспокоенно завершил свой рассказ Билли.

Когда Билли закончил, профессор на секунду закрыл глаза. Не как Эммет, когда он пытается скрыть раздражение, но как истинный ценитель, только что дослушавший любимый концерт. Потом обвел взглядом книжные полки вдоль стен и снова посмотрел на Билли.

– Я нисколько не сомневаюсь, что герои в будущем возвращаются, – ответил он. – И думаю, ты был совершенно прав, сказав так Улиссу. Но я…

Теперь настала очередь профессора смотреть неуверенно, и очередь Билли – подбадривать его.

– Я лишь хотел спросить: этот мужчина – Улисс – он все еще здесь, в Нью-Йорке?

– Да, – ответил Билли. – Он все еще в Нью-Йорке.

Профессор немного помолчал, словно собирался с духом, чтобы задать восьмилетнему мальчику еще один вопрос.

– Я понимаю, что уже поздно, – сказал он наконец. – У вас с друзьями могут быть другие дела, и, конечно, я не вправе просить вас об одолжении, но есть ли надежда, что вы все-таки отвезете меня к нему?

Вулли

Первое понятие о Списке – перечне мест, которые считается необходимым посетить, – Вулли получил у подножия Парфенона во время поездки в Грецию в сорок шестом году. «Вот он, – сказала мать, обмахиваясь картой, когда они взобрались на пыльный холм с видом на Афины. – Парфенон во всем своем великолепии». Как вскоре выяснил Вулли, кроме Парфенона, в Список также входили площадь Святого Марка в Венеции, Лувр в Париже и галерея Уффици во Флоренции. А еще Сикстинская капелла, и Нотр-Дам, и Вестминстерское аббатство.

Происхождение Списка оставалось для Вулли загадкой. Говорят, что его давным-давно, задолго до рождения Вулли, составили какие-то большие ученые и историки. Почему необходимо посетить все места из Списка, никто Вулли особенно не объяснял, но в том, что это было важно, сомневаться не приходилось. Взрослые обязательно хвалили Вулли, когда он посещал что-то из Списка, хмурились, если к чему-то он вдруг оставался равнодушен, и без обиняков выговаривали ему, если узнавали, что он случайно оказался неподалеку, но поленился сделать крюк.

В общем, когда дело доходило Списка, Вулли Уолкотт Мартин был всегда наготове! Куда бы он ни ехал, он никогда не забывал приобрести подобающие путеводители и заручиться помощью подобающих водителей, которые в подобающее время везли его в подобающее место. «Синьор, в Колизей! Гони!» – говорил он, и они проносились по кривым улочкам Рима на полном газу, словно полицейские, преследующие банду грабителей.

Прибыв на место из Списка, Вулли всегда испытывал одни и те же чувства. Сначала – благоговение. Потому что это тебе не какое-нибудь заурядное здание. Места из Списка всегда большие, искусно построены и украшены чем-нибудь таким впечатляющим: мрамором, красным деревом, ляпис-лазурью. Затем его охватывала благодарность предкам – за то, что они все это хранили на протяжении стольких лет. И, наконец, самое главное – чувство облегчения от того, что, бросив сумки в отеле, он примчался на такси через весь город и теперь может вычеркнуть из Списка еще один пункт.

Вулли считал, что со своих двенадцати ответственно подходит к вычеркиванию пунктов из Списка, но нынешним вечером по пути в цирк на него снизошло что-то вроде озарения. Пять поколений семьи Уолкотт – манхэттенцев – бережно передавали Список потомкам, однако почему-то ни одна из достопримечательностей Нью-Йорка в него не попала. И хотя Вулли послушно посетил Букингемский дворец, «Ла Скала» и Эйфелеву башню, он ни разу – никогда в жизни – не проезжал по Бруклинскому мосту.

Вулли вырос в Верхнем Вест-Сайде, и в поездках по этому мосту не было необходимости. До Адирондакских гор, до Лонг-Айленда и до старых добрых школ-пансионов на севере Новой Англии добирались по мостам Куинсборо или Трайборо. Поэтому, когда Дачес провез их по Бродвею и обогнул Ратушу, Вулли, поняв, что они приближаются к Бруклинскому мосту и очевидно собираются по нему проехать, ощутил ликование.

«До чего же грандиозное строение, – думал он. – Эти одухотворенные опоры, так похожие на опоры собора, эти тросы, взмывающие в небо. Что за шедевр инженерного искусства – тем более что построили его в тысяча восемьсот каком-то году, и с тех пор по нему с одного берега на другой каждый день проезжают тысячи людей. Бруклинский мост, без всяких сомнений, заслуживал места в Списке. Уж точно не меньше, чем Эйфелева башня – сделали ее в то же время из того же материала, но она еще никуда не перевезла ни единого человека».

«Прогляд», – решил Вулли.

Прямо как у Кейтлин с картинами.

Когда они с семьей были в Лувре и Уффици, Кейтлин с подобострастием вглядывалась в каждую из вывешенных на стенах картин в позолоченных рамах. Они переходили от галереи к галерее, и она все время шикала на Вулли и настойчиво указывала на какой-нибудь портрет или пейзаж, которым ему полагалось молча любоваться. Но самое смешное в том, что их дом на Восемьдесят шестой улице тоже был под завязку забит портретами и пейзажами в позолоченных рамах. Как и бабушкин дом. И тем не менее за все детство Вулли ни разу не видел, чтобы сестра остановилась полюбоваться хотя бы одной из них. Поэтому Вулли называл это проглядом. Она проглядела все картины, несмотря на то что они находились прямо у нее перед глазами. Поэтому, наверное, манхэттенцы, передавшие ему Список, забыли включить в него хотя бы одну нью-йоркскую достопримечательность. Тут Вулли задумался о том, что еще они проглядели.

А потом.

А потом!

Два часа спустя они во второй раз за вечер ехали по Бруклинскому мосту, и Билли вдруг замолчал на полуслове и указал вдаль.

– Смотрите! – воскликнул он. – Эмпайр-стейт-билдинг!

«Вот чему точно самое место в Списке», – подумал Вулли. Самое высокое здание в мире. Настолько высокое, что в его макушку однажды даже врезался самолет. И тем не менее, хотя оно и стоит в самом центре Манхэттена, Вулли ни разу – никогда в жизни – не бывал внутри.

Можно было подумать, что предложение Дачеса заехать туда с визитом к профессору Абернэти Вулли воспримет с восторгом – как с восторгом думал о поездке по Бруклинскому мосту. Но ему вдруг стало тревожно. И тревогу эту рождали не мысли о подъеме в стратосферу в крошечной лифтовой кабинке, а голос Дачеса. Вулли уже слышал этот тон. От трех директоров, двух священников и мужа сестры по имени «Деннис». Так всегда говорят люди, которым не терпится вывести тебя из заблуждения.

Время от времени – так это представлялось Вулли – в самый обычный будний день, случается, что на тебя нисходит озарение. Скажем, сейчас середина августа, ты покачиваешься в лодке посреди озера, стрекозы легко скользят над водой, и вдруг тебе в голову приходит мысль: «И почему это летние каникулы не продлят до двадцать первого сентября?» В конце концов, как весна продолжается до летнего солнцестояния, так и лето заканчивается только после осеннего равноденствия – это всем известно. И только посмотрите, как беззаботно живут люди во время каникул. И не только дети, но и взрослые: с каким удовольствием они играют по утрам в теннис, купаются в полдень и пьют джин-тоник ровно в шесть вечера. Мир, без всяких сомнений, стал бы гораздо счастливее, если бы летние каникулы повсеместно продлили до осеннего равноденствия.

Так вот, выбирать, с кем делиться подобными озарениями, стоит крайне внимательно. Потому что стоит только некоторым людям – вроде директора школы, или священника, или «Денниса», мужа сестры, – прослышать о них, как они тут же воображают: их моральный долг состоит в том, чтобы усадить тебя перед собой и вывести из заблуждения. Укажут тебе на высокое кресло перед своим столом и объяснят не только, что мысль твоя ошибочна, но и как ты вырастешь над собой, если сам это признаешь. Именно таким тоном Дачес теперь обратился к Билли – тоном, за которым следовало развенчание иллюзии.

Можете представить себе, какое удовлетворение, и даже ликование, ощутил Вулли, когда они, поднявшись на самый пятьдесят пятый этаж, протащившись через все коридоры, приглядевшись к каждой табличке, кроме двух последних, подошли наконец к той, где было написано: «Профессор Абакус Абернэти, мангуст, доктор наук, ну и пр.»

«Бедный Дачес», – подумал Вулли и улыбнулся сочувственно. Может, это он сегодня получит урок.

Стоило им войти в святая святых профессорского кабинета, как Вулли сразу понял, что перед ним человек сердечный и чуткий. И пусть у него перед дубовым столом стояло кресло с высокой спинкой, было видно, что он не из тех, кто любит усадить тебя перед собой и вывести из заблуждения. И не из тех, кто будет все время поторапливать, потому что время деньги, или дороже денег, или делу час, и все такое.

Порой, отвечая на чей-то вопрос, даже такой, который на первый взгляд кажется очень простым и прямолинейным, приходится начинать очень издалека, потому что иначе упустишь детали, совершенно необходимые, чтобы твой ответ поняли. И тем не менее, нередко, стоит только перейти к этим совершенно необходимым деталям, как изыскатели уже кривят лицо. Они ерзают. Изо всех сил подталкивают тебя перескочить с «А» на «Я» и пропустить все остальные буквы. Профессор Абернэти таким не был. Когда Билли вернулся к самому началу, к самой колыбели, чтобы исчерпывающе ответить на его обманчиво простой вопрос, профессор только откинулся на спинку кресла и слушал внимательно, словно Соломон.

Итак, они посетили две мировые достопримечательности за вечер (галочка! галочка!), неопровержимо доказали существование профессора Абернэти – и можно было подумать, что лучше этот вечер стать просто не может.

Но не тут-то было.

Полчаса спустя все они – включая профессора – ехали в «кадиллаке» по Девятой авеню к надземным железнодорожным путям (еще одно место, о котором Вулли никогда не слышал).

– Здесь направо, – сказал Билли.

Дачес послушно свернул на улицу с булыжной мостовой, по краям которой тянулись фуры и здания мясокомбината. Вулли понял, что это мясокомбинат, потому что на одной из отгрузочных площадок двое в длинных белых халатах выгружали из фуры говяжьи туши, а над другой висела большая неоновая вывеска в форме бычка.

Почти сразу Билли велел Дачесу повернуть еще раз направо и затем налево, а потом указал на поднимавшееся высоко над улицей сетчатое заграждение.

– Здесь, – сказал Билли.

Остановившись, Дачес не стал глушить двигатель. На этом небольшом отрезке улицы не было больше вывесок – ни неоновых, ни фабричных. Вместо них была пустая стоянка, и на ней – машина без колес. Под фонарем на углу квартала мелькнул одинокий силуэт коренастого, крепко сбитого человека и исчез в тенях.

– Уверен, что это оно? – спросил Дачес.

– Уверен, что это оно, – сказал Билли, надевая мешок.

Вылез из машины и направился к ограждению.

Вулли, удивленно подняв брови, обернулся было к профессору Абернэти, но профессор уже догонял Билли. Тогда Вулли выскочил из машины – догонять профессора, и Дачесу ничего не оставалось, как догонять их всех.

За ограждением была стальная лестница, уходящая далеко ввысь. Теперь уже профессор смотрел на Вулли, подняв брови – только скорее не удивленно, а предвкушающе.

Билли схватился за сетку и стал тянуть на себя.

– Стой, – сказал Вулли. – Позвольте мне.

Просунув пальцы в ячейки, Вулли оттянул сетку, чтобы все смогли проскользнуть внутрь. Они двинулись вверх по лестнице – заворачивая и заворачивая по спирали – восемь ног звонко топали по старым металлическим ступеням. Дойдя до верха, Вулли снова оттянул сетку, чтобы все смогли выбраться наружу.

Шагнув на пути, Вулли был поражен. К югу были видны башни Уолл-стрит, а к северу – башни Мидтауна. А если посмотреть на юго-запад и хорошенько приглядеться, то можно различить очертания статуи Свободы – еще одной достопримечательности Нью-Йорка, которая, без сомнения, должна быть в Списке и у которой Вулли никогда не был.

– Пока еще не был! – возразил Вулли самому себе.

Но по-настоящему поражали на надземных путях не виды Уолл-стрит или Мидтауна и даже не гигантское летнее солнце, заходящее в воды Гудзона. По-настоящему поражала растительность.

В кабинете профессора Абернэти Билли объяснил, что участком надземных железнодорожных путей, к которому они поедут, перестали пользоваться три года назад. Но Вулли казалось, что прошло с тех пор много десятков лет. Куда ни повернись, повсюду дикие цветы и кустарники, трава, пробивающаяся из-под шпал, доходящая почти до колен.

Всего за три года, подумал Вулли. Подумать только, меньше, чем нужно, чтобы окончить школу или получить университетский диплом. Меньше, чем длится президентский срок или промежуток между Олимпийскими играми.

Всего два дня назад Вулли отметил, как мало меняется Манхэттен, несмотря на то, что миллионы людей шагают по нему каждый день. Но, очевидно, конец города приближают не шаги миллионов ног, а их отсутствие. Вот перед ним островок Нью-Йорка, оставленный без присмотра. Кусочек города, от которого лишь на секунду отвернулись люди – а сквозь гравий уже проросли кустарники, вьюны, трава. И если такое случилось всего за несколько лет, подумал Вулли, во что бы все тогда превратилось за несколько десятилетий?

Вулли оторвал взгляд от растений и хотел было поделиться с друзьями своим наблюдением, но обнаружил, что они ушли вперед без него и двигаются теперь к далекому костру.

– Подождите! Подождите меня! – крикнул он.

Вулли нагнал их в тот момент, когда Билли представлял профессора черному мужчине по имени Улисс. Они никогда не встречались, но знали друг о друге по рассказам Билли и руки жали с торжественной серьезностью и до завидного величественно.

– Прошу, – сказал Улисс, указав на шпалы у костра – совсем как профессор, когда тот указывал на диван и кресло у себя в кабинете.

Все сели, и на мгновение установилась тишина; трещал и вспыхивал костер, и Вулли показалось, что они с Билли и Дачесом – юные воины, на чью долю выпала честь стать свидетелями встречи двух вождей. Наконец Билли прервал молчание и попросил Улисса рассказать свою историю.

Улисс кивнул, повернулся к профессору и приступил к рассказу. Сначала рассказал, как он и женщина по имени Мейси, оба одинокие, как луна, встретились на танцах в Сент-Луисе, влюбились и слились в священном брачном союзе. Рассказал, как началась война и как Мейси не отпускала его от себя, а вокруг крепкие и годные к службе мужчины уходили на фронт, – и как усилилась ее хватка, когда свет материнства осветил ее изнутри. Рассказал, как, не послушав ее предупреждений, пошел на службу, сражался в Европе, вернулся несколько лет спустя и обнаружил, что, верная своему слову, она бесследно исчезла вместе с сыном. Наконец рассказал, как в тот день вернулся на станцию, сел на первый попавшийся поезд и с тех пор не сходил с путей. Вулли не слышал истории более печальной.

Какое-то время все молчали. Даже Дачес, всегда готовый ввернуть в чужой рассказ случай из своей жизни, ничего не говорил – почувствовал, наверное, как и Вулли, что у них на глазах разворачивается событие чрезвычайной значимости.

Несколько минут спустя Улисс продолжил – словно успел за эти несколько минут снова собраться с мыслями.

– Профессор, я придерживаюсь мнения, что ничто ценное в жизни не дается просто так. Любую ценность нужно заслужить, а что получишь просто так, всегда промотаешь. Я считаю, что уважение должно быть заслужено. Как и доверие. Как и любовь женщины и право называть себя мужчиной. Право на надежду тоже нужно заслужить. Одно время надежда била из меня ключом – она просто была, и все. Но я этим не дорожил и промотал ее, бросив жену и ребенка. Вот уже больше восьми лет я учусь жить без надежды, как жил Каин, войдя в землю Нод.

Жизнь без надежды, подумал Вулли, кивая головой и утирая слезы. Жизнь без надежды в земле Нод.

– Так было, пока я не встретил этого мальчика, – сказал Улисс.

Не отводя взгляда от профессора, Улисс положил руку на плечо Билли.

– Когда Билли сказал, что судьбой мне – нареченному Улиссом – уготовано вновь увидеться с женой и ребенком, внутри у меня что-то дрогнуло. И когда он прочел мне из вашей книги, это чувство стало сильнее. Настолько, что я осмелился подумать: возможно, после стольких лет одиноких скитаний я наконец заслужил право на надежду.

Услышав это, Вулли выпрямился. Днем он пытался донести до сестры, как противно бывает от утверждений, замаскированных под вопрос. Но сейчас, у костра, когда Улисс сказал профессору Абернэти: «Возможно, я наконец заслужил право на надежду», – это был вопрос, замаскированный под утверждение. И это показалось Вулли прекрасным.

Судя по всему, профессор Абернэти тоже это понял. Потому что, немного помолчав, он дал ответ. И, пока профессор говорил, Улисс слушал его с той же почтительностью, какую профессор проявил к нему.

– Мистер Улисс, жизнь моя была, в сущности, во многом не похожа на вашу. Я никогда не воевал. Не путешествовал по стране. Да что – последние тридцать лет я почти не покидал острова Манхэттен. А последние десять провел вон там.

И профессор показал на Эмпайр-стейт-билдинг.

– Я сидел в комнате в окружении книг и был далек от пения сверчков и криков чаек, от насилия и сострадания. Если вы правы – а я подозреваю, что вы правы – и мы должны заслужить то, что для нас ценно, чтобы не промотать всё попусту – тогда я, безусловно, не заслужил и промотал. Я прожил жизнь в прошедшем времени и от третьего лица. Так что позвольте начать с признания: я снимаю перед вами шляпу.

Профессор церемонно поклонился Улиссу.

– Итак, я в самом деле прожил жизнь на страницах книг, но по крайней мере могу сказать, что занимался этим не без усердия. Иными словами, мистер Улисс, прочел я немало. Я прочел тысячи книг – многие из них не по одному разу. Исторические хроники и романы, научные трактаты и тома поэзии. Страницу за страницей. И узнал, что человеческий опыт достаточно многообразен, чтобы все в городе размером с Нью-Йорк могли быть совершенно уверены: опыт каждого из них уникален. И это замечательно. Ведь чтобы дерзать, влюбляться, совершать ошибки – а это так часто случается, – но все же продолжать борьбу, нам так или иначе нужно верить: еще никто не проживал то же и так же, как мы сами.

Профессор оторвал взгляд от Улисса и обвел глазами всех сидящих в кругу, включая Вулли. А затем вновь посмотрел на Улисса и поднял палец.

– Как бы то ни было, – продолжил он, – даже установив, что в столь обширном локусе, какой представляет из себя Нью-Йорк, хватает многообразия человеческого опыта, чтобы поддерживать в нас чувство собственной неповторимости, я склонен утверждать, что количество этого опыта вовсе не избыточно. Если бы в нашей власти было собрать все истории, произошедшие за все времена в городах по всему миру, нисколько не сомневаюсь, что двойников мы нашли бы в изобилии. Людей, чьи жизни – пусть и с некоторыми допущениями – совпадают с нашими во всех внешних проявлениях. Людей, которые любили и плакали, когда любили и плакали мы, которые совершили то же, что и мы, и не справились с тем же самым, людей, которые спорили, и доказывали, и смеялись точно так же, как и мы.

Профессор вновь обвел нас взглядом.

– Это невозможно, скажете вы?

Хотя никто не сказал ни слова.

– Один из базовых принципов бесконечности гласит, что бесконечность по определению должна вбирать в себя не только единственный экземпляр всякой вещи, но и его копию – и еще одну. Собственно, мысль о том, что по пространству человеческой истории рассыпаны копии нас самих, кажется значительно менее абсурдной, чем мысль о том, что таковых не существует.

Профессор снова обратился к Улиссу:

– Итак, кажется ли мне возможным, что жизнь ваша есть отражение жизни великого Улисса и что по прошествии десяти лет вы воссоединитесь с женой и ребенком? Я в этом не сомневаюсь.

Улисс воспринял слова профессора с величайшей серьезностью. Затем он поднялся – поднялся и профессор, – и они крепко пожали руки, словно каждый нашел в другом нечаемое утешение. Мужчины разжали руки, и Улисс было отвернулся, но профессор вновь развернул его к себе.

– Я должен еще кое-что вам рассказать, мистер Улисс. То, чего нет в книге Билли. В ходе своих странствий Улисс посетил царство мертвых и встретил тень старика Тиресия – прорицатель предсказал, что Улиссу предначертано скитаться по морям, пока он не умилостивит богов воздаянием.

Будь на месте Улисса Вулли, эта новость сокрушила бы его. Но Улисс не выглядел сокрушенным. Напротив – он кивнул профессору, словно так все и должно быть.

– Каким воздаянием?

– Тиресий велел Улиссу взять весло и нести его дальше и дальше, пока не достигнет земли, где люди так мало знают о море и его порядках, что, увидев человека на дороге, спросят его: «Что несешь ты на плече?» И там Улиссу нужно было воткнуть весло в землю в честь Посейдона и жить свободно с тех самых пор.

– Весло… – сказал Улисс.

– Да, в случае великого Улисса это было весло, – с воодушевлением ответил профессор. – Но в вашем случае это может быть что-то другое. Что-то имеющее отношение к вашей истории, вашим скитаниям. Что-то…

Профессор стал оглядываться по сторонам.

– Что-то вроде этого!

Нагнувшись, Улисс поднял тяжелую железку, на которую указал профессор.

– Костыль, – сказал он.

– Да, костыль, – повторил профессор. – Вы должны отнести его туда, где кто-то, не ведающий о железных дорогах, спросит вас, что это, – и на том месте вы воткнете костыль в землю.

* * *

Когда Вулли, Билли и Дачес собрались уходить, профессор Абернэти решил задержаться и еще немного побеседовать с Улиссом. Билли с Дачесом уснули, как только сели в «кадиллак». Так что на пути к дому сестры на Вест-Сайдском шоссе Вулли остался наедине с собой.

Признаться, Вулли предпочитал не оставаться наедине с собой. Он полагал, что от компании скорее можно ждать смеха и сюрпризов, чем от себя. А наедине с собой, попав в водоворот одних и тех же мыслей, обязательно нарвешься на ту, которую вовсе не хотел думать. Но сейчас – сейчас остаться наедине с собой было приятно.

Он вновь мысленно прожил прошедший день. Начал с «ФАО Шварц» – с того момента, когда стоял на любимом месте и рядом вдруг появилась сестра. Затем была «Плаза», где они с сестрой и пандой пили чай, как в старые добрые времена, и пересказывали восхитительные истории из прошлого. Попрощавшись с сестрой и решив, что погода чудесная, Вулли прогулялся до Юнион-сквер, чтобы выразить почтение Аврааму Линкольну. Затем был цирк, и Бруклинский мост, и пятьдесят пятый этаж Эмпайр-стейт-билдинг, где профессор Абернэти вручил Билли книгу с пустыми страницами, которые он заполнит своими приключениями. Затем Билли повел их к заросшей надземке, и они сидели там вокруг костра и слушали невероятную беседу Улисса с профессором.

А после этого, после всего этого, когда пришло время уходить и Улисс пожал Билли руку и поблагодарил его за дружбу, а Билли пожелал Улиссу удачи в его непростом деле поиска семьи – после этого Билли снял с шеи кулон.

– Это медальон святого Христофора, покровителя странников, – сказал он. – Сестра Агнесса дала мне его перед нашим путешествием в Нью-Йорк, но, мне кажется, теперь он должен быть у тебя.

И тогда Улисс встал на колени перед Билли, чтобы тот повесил медальон ему на шею – точно так же, как храбрые воины преклоняли колено перед королем Артуром, чтобы быть посвященными в рыцари Круглого стола.

– Когда смотришь на всё вот так, – сказал Вулли, утирая набежавшую слезу и ни к кому особенно не обращаясь, – смотришь на начало, середину, конец, собираешь их вместе и расставляешь по местам – то сразу понимаешь, что других таких дней просто не бывает.

Три

Вулли

– Кориандр, – вполголоса восхитился Вулли.

Пока Дачес показывал Билли, как надлежащим образом помешивать соус, Вулли решил расставить специи в алфавитном порядке. И довольно скоро обнаружил, как много специй начинаются с буквы «К». Во всем ящике нашлась только одна баночка на «А» – «Асафетида» (что бы это ни было). За «Асафетидой» шли две специи на «Б» – «Базилик» и «Бадьян». Потом несколько других, но, стоило Вулли дойти до буквы «К», и стало казаться, что они никогда не кончатся! Пока что он обнаружил «Кардамон», «Кайенский перец», «Корицу», «Кумин», «Куркуму», «Кунжут» – и теперь вот «Кориандр».

Такое не может не вызывать подозрений.

«Возможно, – подумал Вулли, – возможно, тут то же, что со словами-вопросами. Когда-то в древности кому-то, должно быть, показалось, что именно на букву «К» хорошо называть еще и специи.

Или, может, все дело в какой-то древней стране. Стране, где буква «К» имела власть над остальным алфавитом». Вдруг Вулли будто даже вспомнил, как им на уроке истории рассказывали, что давным-давно существовала некая «Дорога специй» – долгий и изнурительный путь, который купцам приходилось проделывать, чтобы доставить пряности Востока на кухни Запада. Вспомнил даже карту со стрелочкой – стрелочка перегибалась через всю пустыню Гоби и все Гималаи и приземлялась в Венеции или в каком-нибудь таком же месте.

Догадка о том, что специи на «К» пришли к ним с другого конца света, показалась Вулли вполне правдоподобной, поскольку он не знал на вкус и половины из них. Он, конечно же, знал корицу. Честно говоря, это был один из его любимых вкусов. Мало того, что ее добавляют в яблочный и тыквенный пироги, но булочки с корицей без нее просто невозможны. Но кардамон, кумин, кориандр? В звучании этих таинственных слов точно было что-то восточное.

– Ага! – сказал Вулли, обнаружив баночку карри, спрятавшуюся в предпоследнем ряду за розмарином.

Потому что карри, без всяких сомнений, был вкусом Востока.

Чуть раздвинув банки, Вулли поставил карри рядом с кардамоном.

Затем перевел взгляд на самый последний ряд, провел пальцами по этикеткам «Фенхель» и «Шалфей», и…

– А ты что здесь делаешь? – спросил он одну из баночек.

Но не успел он ответить на свой же вопрос, как Дачес задал другой:

– Куда он делся?

Оторвав взгляд от специй, Вулли увидел Дачеса – он стоял в дверях, уперев руки в бока, а Билли нигде не было.

– Стоит мне на минуту отвернуться, а он уже дезертировал.

И правда, подумал Вулли. Билли ушел с кухни, хотя Дачес оставил его ответственным за соус.

– Только не говори, что он пошел к этим дурацким часам, – сказал Дачес.

– Давай я схожу посмотрю.

Вулли бесшумно прошел по коридору и заглянул в гостиную – Билли действительно стоял у дедушкиных часов.

Утром, когда Билли спросил, когда придет Эммет, Дачес с полной уверенностью ответил, что тот будет к ужину – который подадут ровно в восемь. Раньше бы Билли стал сверять время по своим армейским часам – но часы в поезде раздавил Эммет. Так что Билли в самом деле не оставалось ничего, кроме как периодически заходить в гостиную, где теперь стрелки дедушкиных часов четко показывали семь сорок два.

Вулли на цыпочках пошел обратно на кухню, чтобы объяснить это Дачесу, как вдруг зазвонил телефон.

– Телефон! – воскликнул Вулли, ни к кому не обращаясь. – Может, это Эммет.

Быстро свернув к кабинету «Денниса», Вулли в момент обогнул стол и снял трубку на третьем звонке.

– Привет-привет! – сказал он с улыбкой.

Сначала на приветствие Вулли ответили молчанием. Потом вопросом – и задал его голос, для описания которого больше всего подходило слово «заостренный».

– Кто это? – хотела знать женщина на другом конце провода. – Это ты, Уоллес?

Вулли повесил трубку.

С секунду он смотрел на телефон. Потом снял трубку с рычага и бросил на стол.

В игре в сломанный телефон Вулли особенно нравилось, что фраза на конце «провода» могла быть совершенно не похожа на ту, что была в начале. В ней появлялась тайна. Что-то неожиданное. Или забавное. Но когда кто-то вроде его сестры Кейтлин говорил в настоящий телефон, никакой тайны, неожиданности или забавы в этом и близко не было. И фраза на конце провода оставалась такой же неприятно острой, как и в начале.

Трубка на столе начала гудеть, как комар ночью в спальне. Вулли смахнул ее в ящик и задвинул его – насколько получилось из-за шнура.

– Кто звонил? – спросил Дачес, когда Вулли вернулся на кухню.

– Ошиблись номером.

Билли, надеявшийся, что звонил Эммет, встревоженно посмотрел на Дачеса.

– Почти восемь, – сказал он.

– Правда? – сказал Дачес так, словно часом больше, часом меньше – разницы никакой.

– Как дела с соусом? – спросил Вулли в надежде сменить тему.

Дачес протянул Билли ложку.

– Не хочешь попробовать?

Помедлив, Билли взял ложку и макнул ее в сковородку.

– Горячий, – предупредил Вулли.

Билли кивнул и осторожно подул на соус. Когда он засунул ложку в рот, Вулли с Дачесом одновременно придвинулись к нему, с нетерпением ожидая вердикта. Но тут в дверь позвонили.

Все переглянулись. Дачес и Билли рванули с места как ужаленные: один – по коридору, второй – через столовую.

Вулли посмотрел на них и улыбнулся. Но затем тревожная мысль посетила его: что, если это как с котом Шредингера? Что, если звонок в дверь породил две возможные реальности, и в той, где дверь открывает Билли, на пороге стоит Эммет, а в той, где дверь открывает Дачес, за ней – торговый представитель? И Вулли поспешил к двери в состоянии повышенной тревожности и неопределенности.

Дачес

Когда в монастырь святого Ника приезжали новые мальчики, сестра Агнесса всегда назначала им какую-нибудь работу.

«Когда нас просят обратиться к тому, что перед нами, мы меньше беспокоимся о том, чего перед нами нет», – говорила она. Как только они, ошарашенные, появлялись в дверях – смущенные и, как правило, готовые вот-вот разрыдаться, она отправляла их в столовую расставлять посуду перед обедом. Столы накрыты, и она отправляет их в церковь раскладывать псалтыри по скамьям. Псалтыри разложены, и их посылают собирать полотенца, складывать простыни, сгребать листья – и так, пока новенькие не перестают быть новенькими.

Так я и поступил с пацаном.

Почему? Потому что завтрак еще не кончился, а он уже спрашивает, когда приедет его брат.

Я лично Эммета до обеда не ждал. Зная Милу, до двух ночи он был по уши занят. Предположим, он проспит до одиннадцати и потом понежится под одеялом – тогда до Хастингса-на-Гудзоне он доберется примерно к двум часам дня. Это самое раннее. Чтобы не рисковать, я сказал Билли, что Эммет будет к ужину.

– В котором часу ужин?

– В восемь.

– В восемь ровно? – спросил Вулли.

– Ровно, – подтвердил я.

Билли кивнул, сказал, что сейчас вернется, навестил часы в гостиной и сообщил нам, что время – две минуты одиннадцатого.

Подтекст яснее некуда. Между «сейчас» и обещанным возвращением брата было пятьсот девяносто восемь минут, и Билли собирался считать каждую. Так что, когда после завтрака Вулли взялся за посуду, я попросил Билли мне помочь.

Сначала я повел его в кладовую с бельем – там мы нашли отличную скатерть и расстелили ее на обеденном столе, заботливо проследив за тем, чтобы с каждой стороны она свисала одинаково. Выложили салфетки перед четырьмя стульями – на каждой свой вышитый цветок. Затем мы повернулись к серванту, и Билли сказал, что он заперт, а я ответил, что ключи редко кладут далеко от скважин, и запустил руку в супницу.

– Вуаля.

Дверцы серванта отворились, и на стол опустились чудесные фарфоровые блюда для закусок, главного блюда и десерта. А еще хрустальные бокалы для воды и вина. А также два канделябра и плоская черная коробочка с фамильным серебром.

Объяснив Билли, как разложить приборы, я подумал, что потом за ним придется все переделывать. Но оказалось, что столы Билли сервирует как дышит. Каждую вилку, каждый нож и ложку он выкладывал словно по линейке и компасу.

Мы отошли от стола полюбоваться результатом, и Билли спросил: у нас что, сегодня будет особенный ужин?

– Определенно.

– Почему он будет особенным, Дачес?

– В честь воссоединения, Билли. Воссоединения четырех мушкетеров.

На это пацан широко улыбнулся, но тут же наморщил лоб. На лице у Билли Уотсона ни улыбка, ни хмурый вид не задерживались дольше, чем на минуту.

– Если это особенный ужин, то что мы будем есть?

– Отличный вопрос. По просьбе некоего Вулли Мартина у нас на столе будет кое-что, известное под названием феттучини мио аморе. А уж особеннее этого блюда, друг мой, не бывает ничего.

Под мою диктовку Билли внес в список покупок все нужные ингредиенты, и мы отправились на Артур-авеню на скорости триста вопросов в час.

– А что такое Артур-авеню, Дачес?

– Главная улица в итальянском районе Бронкса, Билли.

– Что такое итальянский район?

– Там, где живут итальянцы.

– Почему все итальянцы живут в одном месте?

– Чтобы совать носы в дела друг друга.

Дачес, что такое траттория?

Кто такой чичероне?

Что такое артишок? А панчетта? А тирамису?

Мы вернулись несколько часов спустя, но готовить было еще слишком рано, так что, успев убедиться, что с математикой у Билли все в полном порядке, я отвел его в кабинет зятя Вулли, чтобы произвести кое-какие расчеты.

Усадив его за стол и снабдив блокнотом с карандашом, я лег на ковер и перечислил все траты, которые накопились у нас с Вулли после отъезда из монастыря. Шесть баков топлива; два номера и еда в «Хауард Джонсонсе»; кровати и полотенца в отеле «Саншайн»; счет из кафе на Второй авеню. На всякий случай велел ему добавить еще двадцать долларов на будущие расходы – затем подсчитать итоговую сумму и записать под заголовком «Производственные затраты». Когда заберем деньги Вулли из Адирондакских гор, мы компенсируем Эммету эти расходы, прежде чем приступим к дележке.

В отдельную колонку под заголовком «Личные расходы» я попросил Билли включить междугородный звонок в Салину, десять баксов для Берни в отеле «Саншайн», бутылку виски для Фицци, шампанское и чудное время у Ма Белль, а также чаевые для швейцара из Эмпайр-стейт-билдинг. Потому что, хоть эти расходы и сыграли свою роль в исполнении нашего общего замысла, я решил, что покрыть их нужно из моей части.

В последний момент вспомнил о расходах на Артур-авеню. Вы, может, станете утверждать, что их нужно включить в «Производственные затраты», раз есть мы будем вместе. Но я подумал: «Ой, да бога ради», – и велел Билли записать их в мою колонку. Сегодня ужинаем за мой счет.

Как только Билли все посчитал и перепроверил суммы, я предложил ему взять чистый лист и переписать обе колонки. Вели я такое какому-нибудь другому ребенку, он бы захотел узнать, зачем нужно опять делать то же самое. Но не Билли. Аккуратность и чистоплотность были у него в крови, так что он достал новый лист и скопировал написанное с той же точностью, с какой выкладывал ножи и вилки.

Закончив, Билли трижды кивнул, словно согласовал документ и поставил печать. И тут же наморщил лоб.

– Дачес, а ему не нужно название?

– Какое тебе нравится?

Билли ненадолго задумался, покусывая кончик карандаша. Затем написал его большими буквами и прочел:

– Эскапада.

Каково, а?

Отчет о расходах был завершен в седьмом часу – время начинать готовку. Выложив все ингредиенты, я стал учить Билли всему, чему Лу (шеф из «Лионелло») научил меня. Для начала – как приготовить классический томатный соус из консервированных томатов и софрито (Дачес, а что такое софрито?). Поставив соус на плиту, я показал Билли, как надлежащим образом резать бекон и лук. Достал сотейник и показал, как надлежащим образом пассеровать их с лавровыми листьями. Как томить их в белом вине с орегано и красным перцем. И наконец – как подмешать к ним томатный соус – ровно стакан, и ни чайной ложкой больше.

– Теперь важно не оставлять его без присмотра, – объяснил я Билли. – Я отойду в уборную, так что постой здесь, никуда не уходи и время от времени помешивай. Хорошо?

– Хорошо, Дачес.

Я передал Билли ложку, вышел из комнаты и направился в кабинет Денниса.

Когда я сказал, что не жду Эммета раньше двух, я думал, что уж к шести-то он будет точно. Поэтому, неслышно прикрыв за собой дверь, я набрал номер Ма Белль. Ответа ждал двадцать гудков, но, немало выслушав о том, как невежливо звонить кому-то, когда кто-то принимает ванну, я получил от Ма Белль самую полную информацию.

– Ой-ей, – сказал я, повесив трубку.

Один расчет я сделал с помощью Билли – а этим теперь занялся сам: Эммет и так был рассержен из-за «студебекера», и я надеялся возместить это ночью с Милой; но все, очевидно, пошло не по плану. Откуда мне было знать, что лекарство Вулли такое сильное? И в довершение ко всему я забыл оставить адрес. Да-а, подумал я, вероятность того, что Эммет придет в дурном настроении, весьма высока. Если, конечно, он вообще нас найдет…

Вернувшись на кухню, увидел, что Вулли уставился на специи, а за соусом никто не смотрит. С этого момента события начали набирать обороты.

Сначала Вулли пошел на разведку.

Потом зазвонил телефон, и появился Билли.

Потом вернулся Вулли и сказал, что ошиблись номером, а Билли объявил, что уже почти восемь, и в дверь позвонили.

Пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста, подумал я и бросился к двери. Сердце колотилось, Билли наступал на пятки, я рванул дверь – и за ней в чистой одежде стоял Эммет, и вид у него был лишь слегка потрепанный.

Не успел никто ничего сказать, как часы в гостиной стали отсчитывать восемь.

Повернувшись к Билли, я развел руками и сказал:

– А я что говорил?

Эммет

Когда Эммет перешел в последний класс, мистер Никерсон, их новый учитель математики, рассказал им про парадокс Зенона. Он рассказал, что древнегреческий философ по имени Зенон утверждал: чтобы пройти из точки А в точку Б, сначала нужно пройти половину пути. Но чтобы пройти половину пути до точки Б, необходимо сначала преодолеть дистанцию, равную половине этой, – и еще половину этой новой, и так далее. И если сложить все половины половин, которые необходимо пройти, неизбежно последует вывод: преодолеть расстояние от одной точки до другой невозможно.

Мистер Никерсон сказал, что этот пример идеально иллюстрирует понятие парадоксального мышления. Эммет подумал, что этот пример идеально иллюстрирует, почему школа – это пустая трата времени.

Подумать только, сколько мыслительной энергии израсходовали сначала на то, чтобы сформулировать этот парадокс, а потом на то, чтобы передавать его из поколения в поколение, переводить на разные языки и в конце концов нацарапать на школьной доске в Соединенных Штатах Америки в тысяча девятьсот пятьдесят втором году – через пять лет после того, как Чак Йегер преодолел звуковой барьер над пустыней Мохаве.

Эммет сидел на галерке, но мистер Никерсон, видимо, все равно заметил скептическое выражение его лица и после урока попросил задержаться.

– Просто хотел убедиться, что ты понял суть слов Зенона.

– Я понял, – ответил Эммет.

– И что ты думаешь?

Эммет перевел взгляд на окно, не зная, как лучше высказать свои мысли.

– Не стесняйся, – подбадривал его мистер Никерсон. – Мне хочется услышать твое мнение.

«Ну хорошо», – подумал Эммет.

– Мне кажется, это слишком длинное и запутанное доказательство того, что мой шестилетний братишка опровергнет за две секунды и один шаг.

Мистера Никерсона, казалось, нисколько не смутили слова Эммета. Напротив – он энергично закивал, как будто Эммет подошел к открытию, равному по значению открытию Зенона.

– Если я правильно понимаю, Эммет, ты хочешь сказать, что Зенон развивает свою теорию исключительно ради самой теории, не заботясь об ее практической ценности. И ты не единственный, кто это отметил. Вообще, для этой дисциплины существует даже слово, настолько же старое, как Зенон, – софистика. От греческого «софист». Так называли учителей философии и риторики, которые передавали своим ученикам умение выстраивать аргументы – остроумные, убедительные, но не всегда основанные на реальности.

Мистер Никерсон даже написал это слово на доске – прямо под рисунком, изображающим бесконечно делящийся отрезок пути от А до Б.

«Час от часу не легче», – подумал Эммет. Древние пронесли через века не только учение Зенона, но и специальное слово для обозначения дисциплины, которая учит бессмыслице так, будто это нечто осмысленное».

Так, во всяком случае, думал Эммет тогда, в кабинете мистера Никерсона. А сейчас, петляя по улочкам Гастингса-на-Гудзоне, по обеим сторонам обсаженным деревьями, он думал, что, возможно, Зенон не был таким уж сумасшедшим.

* * *

Когда Эммет пришел в себя этим утром, ему казалось, что он плывет – словно его в теплый солнечный день уносит течением широкой реки. Открыв глаза, он обнаружил, что лежит под одеялом в незнакомой кровати. На прикроватном столике стояла лампа с красным абажуром, и свет от нее окрашивал комнату в розовый. Но ни свет, ни кровать не были достаточно мягкими, чтобы приглушить его головную боль.

Эммет со стоном попытался подняться, но услышал торопливые шаги босых ног и почувствовал осторожное, но настойчивое прикосновение ладони к груди.

– Тише. Не вставай пока.

Хотя теперь девушка была в простой белой блузе и с забранными волосами, Эммет узнал в ней ту, что лежала прошлой ночью в пеньюаре на том же месте, где сейчас лежит он.

Повернувшись к коридору, Мила крикнула: «Он проснулся», – и через секунду в дверях появилась Ма Белль в необъятном домашнем платье в цветочек.

– В самом деле.

Эммет снова попытался сесть – на этот раз с бо2льшим успехом. Но стоило ему приподняться, как покрывало сползло с груди, и он понял, что голый.

– Моя одежда, – сказал он.

– Думаешь, я позволила бы положить тебя на одну из моих кроватей в этих грязных шмотках? – сказала Ма Белль.

– Где они?..

– Ждут тебя вон там на комоде. А теперь давай-ка вылезай из постели и приходи есть.

Ма Белль повернулась к Миле.

– Пойдем, дорогая. Твое дежурство кончилось.

Когда дверь за ними закрылась, Эммет откинул покрывало и осторожно поднялся, чувствуя, что на ногах держится нетвердо. Подошел к комоду и удивился тому, что вещи его выстираны и аккуратно сложены в стопку, поверх – свернутый улиткой ремень. Застегивая рубашку, Эммет поближе рассмотрел картину, которую заметил прошлым вечером. Оказалось, мачта накренилась не потому, что корабль идет против сильного ветра, а потому что он натолкнулся на камни: одни матросы висят на такелаже, другие дерутся за место в шлюпке, а на волнах качается человек – его вот-вот разобьет о камни или унесет в море.

Как без конца говорит Дачес – в точку.

Выйдя из спальни, Эммет сразу повернул налево, намеренно не глядя на длинный до головокружения ряд дверей. В зале Ма Белль сидела на кресле с высокой спинкой, Мила стояла рядом. На кофейном столике – тарелка с бисквитом и кофейник.

Плюхнувшись на диван, Эммет потер глаза.

Ма Белль указала на розовую грелку на тарелке рядом с кофейником.

– Там лед, если любишь такое.

– Нет, спасибо.

Ма Белль кивнула.

– Тоже никогда не понимала, в чем прелесть. После веселой ночки мне на лед даже смотреть не хочется.

«Веселая ночка, да», – подумал Эммет, покачав головой.

– Что случилось?

– Они приготовили для тебя особенный коктейль, – ответила Мила с озорной улыбкой.

Ма Белль скривилась.

– Никакого коктейля не было, Мила. И никакого «они» тоже. Просто Дачес как всегда намудрил.

– Дачес? – переспросил Эммет.

Ма Белль показала на Милу.

– Хотел сделать тебе подарочек. По случаю окончания срока в колонии. Но он переживал, что ты перенервничаешь – ты же, как-никак, христианин и девственник.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть христианином или девственником, – с сочувствием сказала Мила.

– Я в этом не уверена, – сказала Ма Белль. – Но неважно. Чтобы задать настрой, я должна была предложить тост, а Дачес – подмешать тебе в бокал что-то расслабляющее. Но это что-то, видимо, оказалось сильнее, чем он думал, и, стоило только нам привести тебя в комнату Милы, ты дважды крутанулся и баюшки-баю. Верно, дорогая?

– Повезло, что ты приземлился ко мне на колени, – подмигнула она.

Обе, кажется, считали забавным такой поворот событий. Эммет заскрежетал зубами.

– Ой, только не надо на нас злиться, – сказала Ма Белль.

– Если я и злюсь, то не на вас.

– Тогда не злись на Дачеса.

– Он не хотел ничего плохого, – сказала Мила. – Он только хотел, чтобы ты повеселился.

– Это точно, – сказала Ма Белль. – И за его же счет.

Эммет не стал говорить, что деньги за предполагаемое веселье, равно как и за вчерашнее шампанское, Дачес взял из его кармана.

– Еще в детстве Дачес всегда старался, чтобы всем было весело, – сказала Мила.

– Как бы то ни было, – начала Ма Белль, – он просил сказать тебе, что они с твоим братом и тем вторым другом…

– Вулли, – подсказала Мила.

– Да, Вулли. Они втроем ждут тебя у его сестры. Но сначала тебе нужно поесть.

Эммет снова потер глаза.

– Не уверен, что хочу есть.

Ма Белль нахмурилась.

Мила склонилась к нему и еле слышно сказала:

– Ма Белль редко кому подает завтрак.

– Абсолютно верно, дорогуша.

Чашка кофе и кусок бисквита, на которые Эммет согласился из вежливости, напомнили ему, что в каждом втором случае манеры придуманы для твоего же блага. Потому что, как оказалось, ему не хватало именно кофе и бисквита. Настолько, что он, не раздумывая, согласился на добавку.

Пока Эммет ел, он попросил женщин рассказать, как получилось, что они знали Дачеса еще мальчиком.

– Его отец здесь работал, – ответила Мила.

– Я думал, он был актером.

– Был он актером, был, – сказала Ма Белль. – А когда никакую работу на сцене не давали, исполнял роль официанта или метрдотеля. Но после войны пришлось несколько месяцев отыгрывать ведущего у нас в цирке. Да он, думаю, какую угодно роль мог сыграть. Но чаще всего играл своего же злейшего врага.

– В каком смысле?

– Обаяшка Гарри был падок на спиртное. Три минуты болтовни – и работа у него в кармане, но вот прошло пять, и он рвет карман горлышком бутылки.

– А пока он работал на арене, Дачес оставался с нами, – вставила Мила.

– Он приводил сюда Дачеса? – несколько ошеломленно спросил Эммет.

– Приводил, – сказала Ма Белль. – Ему тогда было, наверное, лет одиннадцать. Пока отец был внизу, Дачес подрабатывал в гостиной. Забирал шляпы у посетителей, наполнял бокалы. Хорошие деньги зарабатывал. Ничего ему, конечно, из них не доставалось.

Эммет огляделся и попытался представить, как одиннадцатилетний Дачес забирает шляпы и подливает напитки гостям дома терпимости.

– Тогда все было по-другому, – Ма Белль проследила за его взглядом. – Тогда субботним вечером в цирке места были только стоячие, а тут наверху у нас работало десять девочек. И заходили не одни только матросики. Мы принимали общество.

– Даже мэр приходил, – сказала Мила.

– А что потом?

Ма Белль пожала плечами.

– Те времена прошли. Сменилась аудитория. Сменились вкусы.

Она с легкой ностальгией оглядела комнату.

– Я думала, нас разорит война. А в итоге нас разорили пригороды.

Около полудня Эммет собрался уходить. Мила поцеловала его в щеку, Ма Белль пожала руку, сам он поблагодарил их за чистую одежду, завтрак и доброту.

– Мне бы только адрес – и я сразу уйду.

Ма Белль взглянула на Эммета.

– Какой адрес?

– Адрес сестры Вулли.

– Откуда мне его знать?

– Разве Дачес вам его не оставил?

– Мне он его не оставлял. А тебе, дорогая?

Мила покачала головой – Эммет закрыл глаза.

– Может, посмотрим в телефонном справочнике? – бодро предложила Мила.

Обе посмотрели на Эммета.

– Я не знаю фамилии ее мужа.

– Ну тогда тебе чертовски не повезло.

– Ма, – с упреком сказала ей Мила.

Ма Белль на мгновение отвела взгляд.

– Этот твой друг – Вулли – что он такое?

– Он из Нью-Йорка…

– Это мы поняли. Округ какой?

Эммет взглянул на нее непонимающе.

– Какой район? Бруклин? Квинс? Манхэттен?

– Манхэттен.

– Ну хоть что-то. В какую школу ходил, знаешь?

– Он был в школе-пансионе. Святого Георгия… Павла… Марка…

– Он католик! – сказала Мила.

Ма Белль закатила глаза.

– Дорогая, эти школы не для католиков. Они для белых англосаксонских протестантов. Но только для богатеньких. Уж я их на своем веку повидала более чем достаточно, и ставлю на синий свитер, что твой Вулли из Верхнего Ист-Сайда. В какой из них он был: Святого Георгия, Павла или Марка?

– Во всех.

– Во всех?

Когда Эммет объяснил, что из двух Вулли выгнали, Ма Белль затряслась от смеха.

– Ну и ну, – сказала она наконец. – Семья у тебя должна быть ничего себе старая, чтобы, вылетев из одной из этих школ, попасть в другую. Но вылететь из двух и попасть в третью? Да тут надо было приплыть на «Мейфлауэре»! И как по-настоящему зовут этого твоего Вулли?

– Уоллес Уолкотт Мартин.

– Да кто бы сомневался. Мила, сходи-ка в мой кабинет и принеси черную книжку из ящика в столе.

Когда Мила вернулась, Эммет ожидал увидеть у нее в руках маленькую записную книжку. Но она несла огромный черный фолиант с темно-красными буквами на обложке.

– «Светский альманах», – пояснила Ма Белль. – Там есть все.

– Все? – спросил Эммет.

– Ну, из моих никого. Относительно «Светского альманаха» я была на, под, сзади и спереди, но внутри – никогда. Он создан для других всех. Давай. Двигайся, Спенсер Трейси.

Ма Белль села на диван – подушки просели чуть не на ладонь. Судя по обложке, в руках у нее было издание пятьдесят первого года.

– Он устарел, – сказал Эммет.

Ма Белль хмуро посмотрела на него.

– Думаешь, легко такой раздобыть?

– Он не знает, – сказала Мила.

– Оно и видно. Слушай, если бы ты искал какого-нибудь итальянца или поляка, у которого бабушка приплыла через Эллис, так для него не было бы никакой такой книги. А если бы и была, проблема в том, что такие, как он, меняют имена и адреса, как перчатки. Для того и приезжают в Америку. Выбраться из колеи, которую накатали для них предки.

Ма Белль с почтительностью дотронулась до книги.

– Но у этих не меняется ничего и никогда. Ни имена. Ни адреса. Вообще ничего. В этом и есть вся их суть.

Пять минуть ушло у Ма Белль, чтобы найти нужное. Вулли был еще слишком молод, чтобы иметь в альманахе собственную статью, но упоминался как один из троих детей миссис Ричард Кобб, в девичестве – Уолкотт; вдовы Томаса Мартина; участницы клуба «Колони» и организации «Дочери Американской революции»; ранее – Манхэттен, в настоящее время – Палм-Бич. Обе ее дочери, Кейтлин и Сара, состоят в браке и указаны под фамилиями супругов: мистер и миссис Льюис Уилкокс из Морристауна, штат Нью-Джерси, и мистер и миссис Деннис Уитни из Гастингса-на-Гудзоне, штат Нью-Йорк.

Дачес не сказал, к какой из сестер они поедут.

– На поезд тебе садиться на Манхэттене, так что все равно придется возвращаться туда, – сказала Ма Белль. – На твоем месте я бы начала с Сары: Гастингс-на-Гудзоне ближе, и уж хотя бы не в Нью-Джерси.

* * *

Когда Эммет вышел от Ма Белль, часы показывали уже половину первого. Чтобы не терять времени, он поймал такси, но, когда попросил отвезти его на вокзал на Манхэттене, водитель спросил, на который.

– На Манхэттене не один вокзал?

– Два, парень: Пенсильванский и Центральный. Тебе какой?

– Какой из них больше?

– Один больше другого.

Про Центральный вокзал Эммет никогда не слышал, но помнил, как нищий в Льюисе говорил, что Пенсильванский самый большой в стране.

– Пенсильванский, – сказал он.

Когда они приехали, Эммет решил, что выбрал правильно, потому что фасад станции украшали мраморные колонны, на четыре этажа возвышавшиеся над авеню, а внутри под высоченным стеклянным потолком – грандиозные пространства и легионы пассажиров. Но на стойке информации выяснилось, что с Пенсильванского вокзала поезда до Гастингса-на-Гудзоне не ходят. Так что, вместо того чтобы поехать к Саре, Эммет сел на поезд до Морристауна, штат Нью-Джерси, отправляющийся без пяти два.

Приехав по полученному от Ма Белль адресу, Эммет попросил таксиста подождать и постучал в дверь. Открывшая ее женщина вполне дружелюбно сказала, что она действительно Кейтлин Уилкокс. Но, стоило Эммету спросить, не у нее ли сейчас Вулли, она рассердилась.

– И почему вдруг всем надо знать, здесь мой брат Вулли или нет. С чего ему здесь быть? Что вообще происходит? Ты заодно с той девчонкой? Что вы задумали? Кто вы такие?

Эммет припустил обратно к такси, а она все стояла на пороге и кричала ему вслед.

Итак – обратно на станцию Морристаун, где Эммет сел на поезд до Пенсильванского вокзала, отбывающий в четыре двадцать, потом – такси до Центрального, где, как оказалось, тоже были и мраморные колонны, и легионы пассажиров, и высокий стеклянный потолок. Там Эммет прождал полчаса и в четверть седьмого сел на поезд до Гастингса-на-Гудзоне.

Прибыл в начале восьмого и сел в четвертое такси за день. Через десять минут Эммет увидел, что счетчик подползает к двум долларам, и вдруг понял, что, вполне возможно, на проезд ему не хватит. Заглянув в кошелек, убедился, что после нескольких поездов и такси у него осталось два доллара.

– Вы не могли бы остановиться?

Водитель недоуменно посмотрел на него в зеркало заднего вида и съехал на обочину дороги, усаженной по краям деревьями. Показав кошелек, Эммет объяснил, что у него осталось ровно столько, сколько показывает счетчик.

– Нет денег, нет такси.

Эммет согласно кивнул, отдал водителю два доллара, поблагодарил за поездку и вылез из машины. К счастью, таксисту хватило великодушия подсказать Эммету дорогу: «Примерно две мили вперед, потом поворот направо – на Форест; еще миля – и налево на Стиплчейз-роуд». Таксист уехал, а Эммет пошел вперед, поглощенный мыслями о зеноновском проклятии бесконечно дробящихся дорог.

От одного до другого берега Америки три тысячи миль, думал он. Пять дней назад они с Билли, отправляясь в путь, собирались проехать полторы тысячи миль на запад до Калифорнии. Вместо этого они проехали полторы тысячи миль на восток до Нью-Йорка. Этот город Эммет пересек от Таймс-сквер до южного Манхэттена и обратно. От Бруклина до Гарлема. И когда показалось, что он наконец у цели, пришлось трижды прокатиться на поезде, четырежды – на такси и вот теперь еще идти пешком.

Он прямо-таки видел, как мистер Никерсон выводит график: на левом краю доски – Сан-Франциско, на правой стороне – зигзаги пути Эммета, и каждый новый отрезок короче предыдущего. Вот только столкнулся Эммет не с парадоксом Зенона. А с говорливым, бесцеремонным парадоксом без тормозов по имени Дачес.

Но, несмотря на бурю негодования, Эммет понимал, что, возможно, его мотания туда-сюда, отнявшие целый день, были даже к лучшему. Потому что, выйдя в полдень от Ма Белль, он сгорал от ярости, и, очутись тогда перед ним Дачес, Эммет сделал бы из него отбивную.

Однако за то время, что он проездил на поездах и такси, а также за время прогулки длиной в три мили Эммет успел припомнить не только поводы для злости: «студебекер», конверт, «коктейль», – но и поводы злость унять. Обещания, которые он дал Билли и сестре Агнессе. Заступничество Ма Белль и Милы. Главным же образом его отрезвляла и призывала к здравомыслию история, которую рассказал ему Фицци Фицуильямс в глухом баре за стаканом виски.

Почти десять лет Эммет лелеял презрение к отцовскому безрассудству – к его упрямой верности своей аграрной мечте, нежеланию просить о помощи, наивному идеализму, который не покидал отца даже тогда, когда по его милости он остался без фермы и жены. Но, несмотря на все эти недостатки, Чарли Уотсон никогда не предавал Эммета, как предал Дачеса Гарри Хьюитт.

И за что?

За безделицу.

За побрякушку, снятую с тела клоуна.

Эммет не мог не заметить иронии в истории, рассказанной Фицци. Она звучала громким и недвусмысленным упреком. Из всех знакомых Эммета в Салине именно Дачес скорее пренебрег бы правилами или правдой ради собственной выгоды. Однако в итоге из всех них только Дачес был невиновен. Только его отправили в Салину ни за что. Это Таунхаус и Вулли украли машины. И это он, Эммет Уотсон, лишил человека жизни.

Разве имел он право требовать от Дачеса искупления грехов? Разве имел он право требовать этого хоть от кого-то?

Только Эммет позвонил в дом семьи Уитни, как изнутри донесся топот бегущих ног. Затем дверь распахнулась.

Должно быть, в какой-то мере Эммет все же ожидал увидеть на лице Дачеса раскаяние, потому что, когда он увидел, как Дачес улыбается, с торжествующим видом поворачивается к Билли, разводит руки в стороны и произносит: «А я что говорил?» – Эммета взяло зло.

Билли, широко улыбаясь, обошел Дачеса и обнял брата. А потом его прорвало.

– Эммет, ты просто не поверишь, что произошло! Когда мы ушли из цирка – ты остался там с друзьями – Дачес отвез нас в Эмпайр-стейт-билдинг, чтобы найти офис профессора Абернэти. Мы на скоростном лифте поднялись на пятьдесят пятый этаж и там нашли и офис, и еще даже профессора Абернэти! И он дал мне свою тетрадь, чтобы у меня были чистые страницы. И когда я рассказал ему про Улисса…

– Подожди, – Эммет против воли улыбнулся. – Билли, я с радостью все это послушаю. Правда. Но сначала мне нужно поговорить с Дачесом наедине – всего минуту. Хорошо?

– Хорошо, Эммет, – неуверенно сказал Билли.

– Пойдем со мной, – позвал его Вулли. – Я как раз хотел тебе кое-что показать!

Вулли и Билли стали подниматься по лестнице. Эммет проводил их взглядом и, только когда они скрылись в глубине коридора, повернулся к Дачесу.

Эммет видел, что Дачес хочет что-то сказать. Об этом свидетельствовало все: как он подался вперед, как взлетели его руки, какое серьезное и решительное выражение приняло его лицо. Но Дачес не просто готовился что-то сказать. Он собирался со всей энергией пуститься в очередное объяснение.

Так что, прежде чем он успел сказать хоть слово, Эммет схватил его за воротник и занес кулак.

Вулли

Вулли уже знал: когда кто-то говорит, что хочет остаться с другим наедине, бывает непросто найти, чем себя в это время занять. Но, когда Эммет попросил оставить их с Дачесом, у Вулли уже имелась идея. По правде говоря, он думал об этом с семи сорока двух.

– Пойдем со мной, – сказал он Билли. – Я как раз хотел тебе кое-что показать!

Вулли повел Билли наверх – в спальню, которая была его и не его.

– Заходи, заходи, – сказал он.

Когда Билли вошел в комнату, Вулли прикрыл дверь, оставив только маленькую щелочку, чтобы не подслушивать, что Эммет говорит Дачесу, но услышать, когда он позовет их назад.

– Чья это комната?

– Когда-то была моей, – сказал Вулли с улыбкой. – Но теперь я отдал ее, чтобы малыш был рядом с моей сестрой.

– А теперь у тебя комната у черной лестницы.

– И это гораздо более разумно, – сказал Вулли. – Я ведь постоянно то прихожу, то ухожу.

– Мне нравится этот цвет. Прямо как у машины Эммета.

– Я то же самое подумал!

Отдав должное выбранному сестрой оттенку голубого, Вулли перевел взгляд на прикрытый тканью холм в середине комнаты. Откинув ткань, он нашел нужную коробку, поднял крышку, вынул теннисную награду и достал коробку для сигар.

– Вот она, – сказал он.

Кровать была заставлена вещами Вулли, так что они с Билли сели на пол.

– Это коллекция? – спросил Билли.

– Да. Только не как твоя из серебряных долларов или крышечек от бутылок там, в Небраске. Это не коллекция из разных видов одной вещи. Это коллекция разных вещей одного вида.

Он поднял крышку и показал Билли содержимое коробки.

– Видишь? Тут всякие вещи, которые редко используются, но которые нужно бережно хранить в особом месте, чтобы точно знать, где искать, когда они вдруг понадобятся. Здесь я храню, например, папины запонки на случай, если вдруг придется надеть смокинг. А здесь немного французских франков, если вдруг отправлюсь во Францию. А это самый большой стеклянный камушек из тех, что я находил на берегу. Но вот здесь…

Осторожно сдвинув в сторону старый отцовский бумажник, Вулли достал со дна коробки наручные часы и передал их Билли.

– Циферблат черный, – удивился Билли.

Вулли кивнул.

– А цифры белые. Вопреки всем ожиданиям. Такие называют офицерскими часами. Это придумали, чтобы вражеские снайперы на поле битвы не заметили офицера по белому циферблату, когда ему нужно будет узнать время.

– Это часы твоего отца?

– Нет, – Вулли покачал головой. – Моего дедушки. Он носил их во Франции во время Первой мировой. А потом передал брату моей мамы, Уоллесу. А потом дядя Уоллес передал их мне в подарок на Рождество, когда я был еще младше тебя. Меня назвали Уоллесом в честь него.

– Вулли, тебя зовут Уоллес?

– Да, верно. Совершенно верно.

– Поэтому они зовут тебя Вулли? Чтобы не путать вас с дядей, когда вы вместе?

– Нет. Дядя Уоллес умер много лет назад. На войне, как и мой отец. Только не на одной из мировых войн. Он умер во время гражданской войны в Испании.

– Почему твой дядя воевал на гражданской войне в Испании?

Поспешно смахнув слезу, Вулли покачал головой.

– Не знаю точно. Сестра говорит, он так часто делал то, что от него ожидали, что захотел хоть раз сделать то, чего не ожидал никто.

Оба посмотрели на часы – Билли бережно держал их в руках.

– Видишь, секундная стрелка у них тоже есть. Только это не большая секундная стрелка, которая обходит по кругу весь циферблат, как на твоих часах, – это маленькая стрелочка, у которой есть свой маленький циферблат. На войне очень важно помнить о секундах – я так думаю.

– Да, я тоже так думаю.

Затем Билли протянул часы обратно.

– Нет-нет, – сказал Вулли. – Это тебе. Я достал их из коробки, потому что хотел отдать тебе.

Покачав головой, Билли сказал, что это слишком ценная вещь – такие не отдают.

– Но ведь это не так, – с пылом возразил Вулли. – Это ценные часы, но это не значит, что их нельзя отдать. Они ценные, и это значит, что их нельзя оставить себе. Дедушка передал их дяде, а дядя передал их мне. Теперь я передаю их тебе. А однажды – много лет спустя – ты передашь их кому-нибудь еще.

Может, мысль Вулли высказалась и не безупречно, но Билли его, кажется, понял. Тогда Вулли сказал ему завести часы. Но сначала рассказал про их маленькую причуду – заводить нужно один раз каждый день – и строго на четырнадцать оборотов.

– Если повернешь колесико только двенадцать раз, то они станут опаздывать на пять минут. А после шестнадцати оборотов – спешить на пять. Но если повернуть колесико ровно четырнадцать раз, часы будут идти точно.

Билли выслушал его и, шепотом отсчитывая обороты, повернул колесико четырнадцать раз.

Кое-что Вулли от Билли утаил: иногда – например, когда он только приехал в школу святого Павла – он умышленно шесть дней подряд поворачивал колесико шестнадцать раз, чтобы быть на полчаса впереди всех. А бывало, что он шесть дней подряд поворачивал его двенадцать раз, чтобы остаться на полчаса позади. В обоих случаях – и после шестнадцати оборотов, и после двенадцати – он чувствовал себя как Алиса, шагнувшая в Зазеркалье, или как Певенси, прошедшие через платяной шкаф – словно очутился в мире чужом и родном одновременно.

– Давай, надень их, – сказал Вулли.

– То есть я теперь могу их носить?

– Конечно. Конечно, конечно, конечно. В этом весь смысл!

Билли без всякой помощи надел часы на запястье.

– Разве не замечательно, – сказал Вулли.

Вулли хотел повторить сказанное – подчеркнуть его значимость, – но вдруг снизу раздался звук, похожий на выстрел. Посмотрев друг на друга широко раскрытыми глазами, Вулли и Билли вскочили и понеслись к двери.

Дачес

Эммет вернулся в плохом настроении, это ясно. Он пытался этого не показывать – такой уж он человек. Но я все равно понял. Особенно когда он прервал Билли и сказал, что хочет поговорить со мной наедине.

Да уж, на его месте я бы тоже хотел поговорить со мной наедине.

У сестры Агнессы была еще одна любимая присказка: «Мудрый сам на себя наябедничает». Конечно, она имела в виду, что, если что-то наделал – за сараем это случилось или посреди ночи, – она все равно узнает. Соберет все зацепки и, сидя в своем уютном кресле, подобно Шерлоку Холмсу, методом дедукции придет к правильному выводу. Или все поймет по тому, как себя ведешь. Или сам Бог ей на ухо скажет. Откуда бы ни было, но она узнает о проступке – в этом можно не сомневаться. Так что в целях сохранения времени лучше было наябедничать на себя самому. Признать, что перешел границы, выразить раскаяние и пообещать все исправить – и, в идеале, сказать все так, чтобы никто не успел и слова в пику вставить. Поэтому, стоило только нам с Эмметом остаться наедине, я был наготове.

Но у Эммета, как оказалось, имелась другая идея. Даже лучше моей. Не успел я и рта раскрыть – он схватил меня за воротник, чтобы вмазать. Я закрыл глаза и приготовился к искуплению.

Но ничего не произошло.

Подглядев правым глазом, я увидел, как он скрипит зубами и борется с собой.

– Давай, – сказал я. – Тебе станет легче. Мне станет легче!

Но я уже чувствовал, что хватка его слабеет. А потом он просто взял и оттолкнул меня. Так что я приступил к извинениям.

– Прости меня, – сказал я.

И, не переводя дух, стал загибать пальцы, перечисляя допущенные оплошности.

– Я без спроса взял «студебекер», оставил тебя в Льюисе без средств, промахнулся с «кадиллаком» и, кроме того, испортил тебе ночь у Ма Белль. Что тут скажешь? Я действовал необдуманно. Но я все возмещу.

Эммет поднял руки.

– Я не хочу от тебя никаких возмещений, Дачес. Извинения приняты. И не будем больше об этом.

– Ладно. Я тоже не против оставить все в прошлом. Но сначала…

Я достал из заднего кармана конверт и с некоторой торжественностью вручил его Эммету. Облегчение читалось у него на лице. Кажется, он даже выдохнул. И в то же время я видел, что он взвешивает содержимое.

– Здесь не все, – признал я. – Но у меня есть для тебя еще кое-что.

Из другого кармана я достал лист с подсчетами.

Эммет взял его с озадаченным видом, потом взглянул на написанное, и замешательство только усилилось.

– Это почерк Билли?

– Точно подмечено. Говорю тебе, Эммет, пацан дружит с цифрами.

Я встал рядом с Эмметом и показал на списки.

– Здесь все. Необходимые траты, вроде бензина и отелей, будут возмещены тебе из общей суммы. А здесь необязательные траты – эти я отдам из своей доли, как только доберемся до Адирондакских гор.

Эммет взглянул на меня, словно не мог поверить своим ушам.

– Дачес, сколько раз тебе говорить: я не собираюсь в горы. Как только «студебекер» будет готов, мы с Билли поедем в Калифорнию.

– Понял, – сказал я. – Билли хочет приехать к Четвертому июля, так что разумно будет поторопиться. Но ты же сказал, что машину сделают только к понедельнику, да? А ты наверняка ужасно проголодался. Поэтому давай сегодня посидим вчетвером, насладимся ужином. А завтра мы с Вулли поедем на «кадиллаке» на их дачу и заберем деньжата. Заскочим к папаше в Сиракьюс и сразу рванем за вами. Пара дней – и мы вас нагоним.

– Дачес… – Эммет печально покачал головой.

Он даже выглядел как-то опустошенно – совсем не в его обычном деятельном духе. План однозначно пришелся ему не по нутру. Или, может, появились новые сложности, о которых мне было неизвестно. Но не успел я ничего спросить, как с улицы донесся негромкий взрыв. Эммет обернулся, посмотрел на входную дверь. И на мгновение закрыл глаза.

Салли

Если однажды Бог подарит мне ребенка, растить его в епископальной церкви мне хочется не больше, чем в католической. Епископальная церковь, может, и относится к протестантским, но по их обрядам этого не поймешь – все эти облачения и гимны на английском. Называют это «высокой церковью» или что-то вроде того. А я называю это заносчивостью.

Но чего у епископальной церкви не отнять – записи они ведут четко. Почти так же рьяно, как мормоны. Так что, когда Эммет не позвонил, как обещал, в пятницу, в половине третьего, у меня не осталось выбора, и я позвонила отцу Колмору из церкви святого Луки.

Когда он взял трубку, я рассказала, что пытаюсь найти одного из прихожан епископальной церкви на Манхэттене, и спросила, не знает ли он, с чего мне начать. Он тут же посоветовал мне связаться с преподобным Гамильтоном Спирсом, старшим священником церкви святого Варфоломея. Даже дал мне нужный номер.

Эта церковь святого Варфоломея, должно быть, то еще место, скажу я вам. Потому что, позвонив, я попала не к преподобному Спирсу, а в приемную, где меня попросили подождать (хотя звонок был междугородный), потом соединили с помощником старшего священника, который, в свою очередь, хотел знать, зачем мне понадобилось с ним говорить. Я объяснила, что у меня есть дальние родственники среди прихожан, что сегодня ночью у меня умер отец и нужно сообщить родне в Нью-Йорке о его кончине, а я ну никак не могу найти отцовскую телефонную книжку.

Строго говоря, правды в моих словах не было. Но ведь, хотя христианство в целом не одобряет употребление спиртного, глоток красного вина не только разрешается, но и играет незаменимую роль в совершении таинства. Так что, думаю, хотя церковь в целом не одобряет отклонение от истины, маленькая ложь во благо, использованная во имя Господа, настолько же не противоречит христианству, насколько и глоток вина в воскресенье.

Помощник хотел узнать фамилию семьи.

Я ответила, что это семья Вулли Мартина, и он снова попросил меня подождать. Спустя пару десятков центов трубку взял преподобный Спирс. Для начала он хотел бы выразить глубочайшие соболезнования моей утрате и пожелал отцу покоиться с миром. Он рассказал, что члены семьи Вулли – Уолкотты – являются прихожанами церкви святого Варфоломея с ее основания в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году и что он лично обручил четырех из них и крестил десятерых. Не сомневаюсь, что похоронил он куда больше.

Через несколько минут у меня на руках были номера и адреса матери Вулли, жившей во Флориде, и двух его сестер – обе замужем и живут недалеко от Нью-Йорка. Сначала я попробовала позвонить Кейтлин.

Может, Уолкотты и являются прихожанами церкви святого Варфоломея с самого ее основания в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году, но Кейтлин Уолкотт Уилкокс, видимо, мало прислушивалась к праведным наставлениям. Когда я сказала, что ищу ее брата, она насторожилась. А когда я сказала, что слышала, что он может быть у нее – рассердилась не на шутку.

– Мой брат в Канзасе, – сказала она. – С чего ему быть здесь? Кто вам сказал, что он здесь? Кто вы такая?

И так далее.

Я набрала Сару. На этот раз телефон звонил, и звонил, и звонил.

Повесив наконец трубку, я немного посидела, побарабанила пальцами по отцовскому столу.

В отцовском кабинете.

Под крышей отцовского дома.

Ушла на кухню, достала кошелек, отсчитала пять долларов и положила их рядом с телефоном, чтобы покрыть счета за междугородные звонки. Потом прошла в свою комнату, достала из глубины шкафа чемодан и стала паковать вещи.

* * *

Путь от Моргена до Нью-Йорка занял двадцать часов, растянувшихся на полтора дня. Но не думаю, что хоть когда-нибудь в жизни у меня было двадцать часов, когда бы мне не мешали думать. И размышляла я – что, как мне кажется, вполне естественно – о тайне нашей охоты к перемене мест.

Абсолютно все свидетельствовало о том, что охота к перемене мест стара, как человечество. Возьмите Старый Завет. Люди в нем все время перемещаются. Сначала Адам и Ева уходят из Эдема. Потом Каина обрекают на вечные скитания, Ной скользит по водам Великого потопа, а Моисей уводит израильтян из Египта в Землю обетованную. Кто-то из них не угодил Господу, другие пребывали в его милости, но все они перемещались. А что до Нового Завета, то Господь наш Иисус Христос был, что называется, странником – он перемещался с места на место постоянно: пешком, или верхом на осле, или на крыльях ангелов.

Но доказательство того, что в людях живет охота к перемене мест, едва ли ограничивается страницами Святой книги. Любой десятилетка скажет вам, что не бывает ничего сильнее желания не сидеть на месте. Возьмите ту большую красную книгу, которую Билли все время таскает с собой. В ней двадцать шесть историй – их пронесли через века, и почти все они про то, как кто-то куда-то едет. Наполеон отправляется в завоевательные походы, а король Артур – за священным Граалем. Некоторые персонажи в книге – исторические, другие выдуманные, но почти все они, настоящие или воображаемые, движутся прочь от места, где все началось.

Итак, если охота к перемене мест стара, как человечество, и любой ребенок это подтвердит, что происходит с такими, как мой отец? Что за переключатель щелкает у них в мозгу и превращает Богом данное желание двигаться в желание не сходить с места?

Это не от отсутствия энергии. Превращение происходит не когда человек стар и немощен. Оно происходит на самом расцвете жизненных сил, когда он еще бодр и здоров. Если спросить, откуда такая перемена, он начнет отговариваться всякими добродетельными словами. Скажет, что такова американская мечта: осесть, завести семью и честно зарабатывать на жизнь. Будет с гордостью говорить о том, какие узы связывают его с общиной через церковь, благотворительность, торговую палату и прочие подобные местные организации.

Но возможно, думала я, проезжая над Гудзоном, возможно, желание оставаться на месте исходит не от добродетелей человеческих, а от пороков. В конце концов, разве обжорство, лень и жадность не процветают в неподвижности? Разве они не сводятся к тому, чтобы усесться поглубже в кресло и больше есть, больше лениться, больше хотеть? В некотором смысле гордость и зависть тоже процветают в неподвижности. Ведь гордость питается тем, что ты построил вокруг себя, и точно так же зависть питается тем, что построил через дорогу твой сосед. Твой дом, может, и крепость, но думается мне, что крепостные рвы надежно защищают не только вход, но и выход.

Я верю, что у каждого из нас свой путь, дарованный Господом Богом, – путь, на котором прощаются наши слабости и испытываются наши силы, свой неповторимый путь для каждого. Но, может быть, Он не станет стучать в наши двери и не преподнесет его нам на блюдечке. Может быть – может быть, Он требует, Он ждет, Он надеется, что мы – подобно его единородному сыну – выйдем в мир и найдем свой путь сами.

Когда я вылезла из Бетти, из дома вывалили Билли, Вулли и Эммет. Билли и Вулли широко улыбались, Эммет же, как всегда, делал вид, что улыбки – это слишком ценный ресурс.

Вулли, которого, очевидно, правильно воспитали, спросил, не нужно ли помочь с вещами.

– Спасибо тебе большое за заботу, – сказала я, не поворачиваясь к Эммету. – Мой чемодан в багажнике. И, Билли, на заднем сиденье корзинка – будь добр, отнеси ее в дом. Только не подглядывать.

– Все сделаем, – сказал Билли.

Билли и Вулли заносили вещи в дом, а Эммет качал головой.

– Салли, – он явно был раздражен.

– Да, мистер Уотсон.

– Ты что здесь делаешь?

– Что я здесь делаю? Дай-ка подумать. У меня не было особенно срочных планов на ближайшее время. Да и на большой город всегда хотелось посмотреть. Ну и еще так случилось, что я вчера весь день сидела и ждала звонка.

Это чуть сбило с него спесь.

– Прости, – сказал он. – Честно говоря, совсем забыл тебе позвонить. Мы уехали из Моргена, и с тех пор просто одна беда за другой.

– У всех у нас свои испытания.

– Справедливо. Не стану оправдываться. Я должен был позвонить. Но разве нужно было ехать в такую даль просто потому, что я не позвонил?

– Может, и нет. Наверное, надо было скрестить пальцы и надеяться, что у вас с Билли все хорошо. Но я подумала, тебе будет интересно узнать, зачем ко мне приезжал шериф.

– Шериф?

Но не успела я объяснить, как Билли обхватил меня за пояс и посмотрел на Эммета.

– Салли привезла нам еще печенья и варенья.

– Я же сказала не подглядывать, – сказала я.

И взъерошила ему волосы – их явно не мыли с нашей последней встречи.

– Знаю, Салли, ты так сказала. Но ты же пошутила. Правда?

– Правда, пошутила.

– А земляничное варенье ты привезла? – спросил Вулли.

– Привезла. И малиновое тоже. Кстати говоря, где Дачес?

Все удивленно огляделись, словно только что заметили его исчезновение. Но в ту же секунду он появился на пороге в рубашке, при галстуке и в чистом белом фартуке.

– Ужин подан!

Вулли

Какой это был вечер!

Начнем с того, что ровно в восемь Дачес отворил дверь, и на пороге появился Эммет – что уже повод для праздника. Не прошло и пятнадцати минут – только Вулли успел подарить Билли дядины часы – и вот что-то взрывается, и у них перед глазами предстает Салли Рэнсом, приехавшая из самой Небраски! Не успели они по-настоящему обрадоваться, как в дверях появился Дачес и объявил, что ужин подан.

– Проходите сюда, – сказал он, когда они вошли внутрь.

Но повел их не в кухню, а в столовую, где на столе стоял фарфор, и хрусталь, и два канделябра – хотя был не праздник и не день рождения.

– О Господи, – сказала Салли, войдя в комнату.

– Мисс Рэнсом, прошу вас, присаживайтесь, – сказал Дачес, отодвинув для нее стул.

Билли Дачес посадил рядом с Салли, Вулли – напротив них, а Эммета – во главе стола. Себе Дачес оставил место на другом конце стола – на том, что был ближе к кухне, где он вскоре и скрылся. Но не успела еще дверь в кухню замереть, как он уже вернулся с бутылкой вина и перекинутой через руку салфеткой.

– Невозможно по достоинству оценить итальянский ужин без глотка vino rosso, – сказал он.

Обойдя стол, Дачес наполнил бокалы – даже бокал Билли. Затем, поставив бутылку, снова исчез за дверью и вернулся – на этот раз с четырьмя тарелками: две в руках и две чуть повыше запястий – Вулли подумал, что именно для таких случаев и придумали эти качающиеся на петлях двери.

Обежав стол и поставив тарелку перед каждым, Дачес снова исчез за дверью и принес тарелку для себя. Фартук он снял и был теперь в жилете, застегнутом на все пуговицы.

Пока Дачес усаживался, Салли и Эммет рассматривали предложенное блюдо.

– Что это за…? – сказала Салли.

– Фаршированные артишоки, – ответил Билли.

– Их готовил не я, – признался Дачес. – Мы с Билли купили их сегодня на Артур-авеню.

– Это главная улица в итальянском районе Бронкса, – сказал Билли.

Эммет и Салли перевели взгляд с Дачеса на Билли и снова на тарелки – все так же озадаченно.

– Нужно объедать мясо с листьев, – объяснил Вулли.

– Нужно что?

– Вот так!

Для наглядности Вулли оторвал один лист, объел с него мясо и бросил лист на тарелку.

Несколько минут спустя все отменно наслаждались вечером, отрывали листья, попивали вино и с должным восхищением обсуждали того первого в истории человека, который отважился съесть артишок.

Когда с закуской было покончено, Салли разгладила салфетку на коленях и спросила, что следующее.

– Феттучини мио аморе, – сказал Билли.

Эммет с Салли вопросительно посмотрели на Дачеса в ожидании разъяснений, но он убирал со стола и потому попросил Вулли взять разъяснения на себя.

И Вулли рассказал им все. Рассказал про «Лионелло» – ресторан, в котором не бронируют столики и не выдают меню. Про музыкальный автомат, и мафиози, и Мэрилин Монро. Про самого Лионелло – как он переходит от столика к столику, здоровается с гостями, угощает их выпивкой. И наконец рассказал, что, когда официант подходит к твоему столику, про феттучини мио аморе он и не обмолвится – раз уж не знаешь, что его можно заказать, то и есть его не достоин.

– Я помогал готовить, – сказал Билли. – Дачес показал мне, как надлежащим образом резать лук.

Салли ошеломленно уставилась на Билли.

– Надлежащим образом?

– Да, – сказал Билли. – Надлежащим образом.

– И как же это, скажи на милость?

Но Билли не успел ответить – дверь распахнулась, и вошел Дачес со всеми пятью тарелками сразу.

Описывая ресторан «Лионелло», Вулли видел, что Эммет с Салли не вполне ему верят, и не мог их в этом винить. Истории Дачес рассказывал, что твой Поль Баньян, у которого всякий сугроб – высотой с дом и всякая река – шириной с море. Но после первого же кусочка сомнения отринули все.

– Как же это восхитительно, – сказала Салли.

– Должен отдать должное вам обоим, – сказал Эммет. И, подняв бокал, добавил: – За поваров!

– Да здравствуют повара! – откликнулся Вулли.

– Да здравствуют повара! – сказали все.

Ужин был настолько изумительным, что все попросили добавки. Тогда Дачес налил еще вина – и заблестели глаза у Эммета, и покраснели щеки у Салли, и воск радостно закапал с розетки канделябра.

Потом все стали просить что-нибудь рассказать. Сначала Эммет попросил Билли рассказать о том, как они побывали в Эмпайр-стейт-билдинг. Потом Салли попросила Эммета рассказать о поездке в грузовом вагоне. Потом Вулли попросил Дачеса рассказать про магические трюки, которые он видел на сцене. И в конце концов Билли спросил Дачеса, не знает ли он сам каких-нибудь трюков.

– Пожалуй, за столько лет кое-чему научился.

– Покажешь?

Отпив вина, Дачес на секунду задумался и сказал:

– А почему бы и нет.

Он отодвинул тарелку, достал из жилетного кармана штопор, скрутил с него пробку и положил на стол. Затем взял бутылку, вылил остатки вина и стал заталкивать пробку внутрь, пока она не упала на дно.

– Как видите, я поместил пробку в бутылку, – сказал он.

Затем он пустил бутылку по кругу, чтобы все по очереди убедились: в стекле никаких щелей, а пробка действительно внутри. Вулли даже перевернул бутылку вверх дном и потряс, чтобы доказать то, что все и так знали: затолкнуть пробку внутрь, конечно, сложно, но можно, а вот вытряхнуть ее обратно не удастся ни за что.

Когда бутылка описала круг, Дачес закатал рукава, поднял руки, показывая, что в них ничего нет, и попросил Билли оказать любезность и сосчитать в обратном порядке, начиная с десяти.

К невероятному удовольствию Вулли, Билли не только согласился помочь, но и обратился к крошечной секундной стрелке на своих новых часах, чтобы соблюсти точность.

– Десять, – начал он, и Дачес взял бутылку и положил к себе на колени, где ее было не видно.

– Девять… Восемь… – считал Билли, а Дачес сделал глубокий вдох и выдохнул.

– Семь… Шесть… Пять… – Дачес повращал плечами.

– Четыре… Три… – Дачес на мгновение закрыл глаза.

«Как долго, однако, длятся десять секунд», – думал Вулли, пока Билли считал. Хватит, чтобы провозгласить поражение боксера-тяжеловеса. Или возвестить о наступлении нового года. Но, кажется, даже близко не хватит, чтобы достать пробку со дна бутылки. И все же, и все же, стоило только Билли сказать «один», как одной рукой Дачес с громким стуком водрузил на стол пустую бутылку, а другой – положил пробку.

Ахнув, Салли посмотрела на Билли, Эммета и Вулли. Билли посмотрел на Вулли, Салли и Эммета. А Эммет посмотрел на Билли, Вулли и Салли. Другими словами, все переглянулись. Кроме Дачеса, с загадочной улыбкой сфинкса смотревшего прямо перед собой.

И тут все разом заговорили. Билли назвал это магией. Салли сказала: «Вот это да!» И Вулли сказал: «Чудесно, чудесно, чудесно». А Эммет – Эммет хотел взглянуть на бутылку.

Дачес пустил бутылку по кругу, и все увидели, что она пустая. Тогда Эммет недоверчиво предположил, что было две бутылки и две пробки, и Дачес поменял их под столом. Все посмотрели под стол, а Дачес растопырил руки и покрутился, но никакой второй бутылки не оказалось.

Тут все снова заговорили и стали просить Дачеса показать, как он это сделал. Дачес ответил, что маги никогда не раскрывают своих тайн. Но просьбы и уговоры в надлежащем количестве все же его убедили.

– Все, что нужно, – объяснял он, вернув пробку на дно бутылки, – это взять салфетку, просунуть сложенный уголок в горлышко бутылки вот таким образом, подкинуть пробку, чтобы она легла в сгиб, а потом аккуратно вытянуть.

И, конечно, когда Дачес потянул салфетку, пробка осталась между слоями, прошла сквозь горлышко и со смачным хлопком выскочила наружу.

– Дай мне попробовать, – сказали Билли и Салли одновременно.

– Давайте все попробуем! – предложил Вулли.

Вскочив со стула, Вулли метнулся через кухню в кладовую, где «Деннис» хранил вино. Схватив три бутылки vino rosso, он принес их на кухню – там Дачес откупорил бутылки, и Вулли вылил содержимое в раковину.

В столовой Билли, Эммет, Салли и Вулли затолкали пробки в бутылки – каждый в свою – и сложили салфетки под чутким руководством кружившего вокруг стола Дачеса.

– Сложи ее чуть больше, вот так… Подкидывай пробку немного по-другому, вот так… Пусть упадет чуть глубже в складку. А теперь тяни, только аккуратно.

Чпок, чпок, чпок – выскочили пробки Салли, Эммета и Билли.

Тогда все посмотрели на Вулли. Обычно в такой ситуации Вулли хотелось встать и выйти из комнаты. Но только не после ужина из артишоков и феттучини мио аморе, разделенного с четырьмя его самыми близкими друзьями. Только не сегодня!

– Подождите, подождите, – сказал он. – Уже почти, почти.

Прикусив кончик языка, Вулли подталкивал и выманивал пробку, а потом аккуратно, очень аккуратно стал тянуть. Он тянул, а все, кто был за столом – даже Дачес – затаили дыхание и, когда пробка Вулли чпокнула, разразились многократным «Ура!».

В этот момент двери из кухни распахнулись, и в столовую вошел «Деннис».

– Ой-ой-ой, – сказал Вулли.

– Ради всего святого, кто это устроил? – задал «Деннис» один из тех вопросов на «К», на который никто никогда не ждет ответа.

Затем дверь из кухни снова распахнулась, и появилась обеспокоенная Сара.

Резко шагнув вперед, «Деннис» взял бутылку, стоявшую перед Вулли, и оглядел стол.

– «Шато Марго» двадцать восьмого года! Вы выпили четыре бутылки «Шато Марго» двадцать восьмого года?!

– Мы выпили только одну, – сказал Билли.

– Это правда, – подтвердил Вулли. – Остальные три мы вылили в раковину.

Он сразу понял, что говорить этого не стоило. Потому что «Деннис» вдруг стал красным, совсем как «Шато Марго».

– Вылили в раковину!

Сара, до сих пор тихонько стоявшая в дверях позади мужа, направилась к ним. Вот теперь она скажет то, что нужно сказать, подумал Вулли, и я буду жалеть, что сам до этого не додумался. Но, выйдя из-за спины «Денниса», Сара оглядела комнату и взяла со стола салфетку – на ней, как и на всех остальных, остались крупные винные пятна.

– Вулли-Вулли, – сказала она тихо.

Так мучительно тихо.

Все замолчали. Несколько мгновений, казалось, никто не знал, куда деть глаза. Друг на друга, на бутылки, на салфетки смотреть не хотелось. Но тут «Деннис» поставил пустую бутылку «Шато Марго» на стол, и заклятье как будто спало – все они посмотрели на Вулли, и «Деннис» особенно пристально.

– Уоллес Мартин, я хочу поговорить с тобой наедине, – сказал он.

Пройдя за «Деннисом» в кабинет, Вулли понял, что положение его стало только хуже: «Деннис» всегда совершенно ясно давал понять, что не любит, когда в его кабинет заходят в его отсутствие, – а тут трубка телефона снята и засунута в ящик стола, из которого торчит провод.

– Присядь, – сказал «Деннис», с грохотом вернув трубку на надлежащее место.

Затем он добрую минуту смотрел на Вулли – сидящие за столами часто так делают. Сначала настаивают на том, чтобы безотлагательно с тобой поговорить, а потом целую минуту сидят, ни слова не проронив. Но и минута однажды заканчивается.

– Полагаю, ты задаешься вопросом, почему мы с твоей сестрой сейчас здесь?

На самом деле, об этом Вулли даже не пришло в голову задуматься. Но теперь, после слов «Денниса», вопрос показался действительно хорошим, ведь они собирались остаться на ночь в городе.

Выяснилось, однако, что в пятницу после обеда Кейтлин позвонила некая девушка и спросила, не у нее ли сейчас Вулли. А сегодня на пороге ее дома объявился юноша с тем же вопросом. Кейтлин не могла понять, зачем кому-то спрашивать, не у нее ли сейчас Вулли, если Вулли должен отбывать срок в Салине. Естественно, она заволновалась и решила позвонить сестре. Но, когда она набрала ее номер, то ответил Вулли – и не только не стал разговаривать, но и, очевидно, не положил трубку обратно на рычаг, потому что Кейтлин звонила и звонила, но слышала только короткие гудки. После такого поворота событий Кейтлин не оставалось ничего, кроме как разыскать Сару и «Денниса», пусть они тогда и ужинали у Уилсонов.

В детстве пунктуация всегда представлялась Вулли его противником, враждебной силой, жаждущей его поражения, – исподволь или штормовыми порывами она разрушала его берега. В седьмом классе он признался в этом доброй и терпеливой мисс Пенни, а она объяснила, что Вулли все неправильно понял. Пунктуация, сказала она, это твой союзник, а не противник. Все эти маленькие значки: точка, запятая, двоеточие – они нужны, чтобы люди наверняка тебя поняли. Но, очевидно, «Деннис» был настолько уверен в ясности своих слов, что ни в каких знаках препинания не нуждался.

– Мы извинились перед хозяевами проехали неблизкий путь до дома и что мы здесь нашли пикап из-за которого невозможно подъехать к дому беспорядок на кухне незнакомцев в столовой пьющих наше вино и салфетки Господи салфетки которые твоя бабушка передала твоей сестре они безнадежно испачканы потому что ты обошелся с ними точно так же как обходишься со всеми а значит без всякого уважения.

«Деннис» пристально посмотрел на Вулли, словно искренне пытался его понять и оценить, что перед ним за человек.

– В пятнадцать лет семья устраивает тебя в одну из лучших школ в стране а ты вылетаешь из нее по причине которую я даже не помню затем тебя отдают в школу святого Марка откуда тебя выгоняют за то что ты сжег футбольные ворота подумать только и вот когда уже ни одна достойная школа не хочет даже слышать о тебе твоя мать убеждает принять тебя в школу святого Георгия в память о твоем дяде Уоллесе который не только показал превосходные результаты как ученик но и вошел затем в попечительский совет и когда ты вылетаешь и из этой школы и встаешь уже не перед дисциплинарной комиссией а перед судом что делает твоя семья она врет про твой возраст чтобы тебя не судили как взрослого человека нанимает адвоката из представь себе «Салливана и Кромвеля» который убеждает судью отправить тебя в какое-то особое исправительное заведение в Канзасе чтобы ты год выращивал там овощи но очевидно ты слишком мягкотел чтобы перетерпеть даже это неудобство до конца.

«Деннис» остановился – последовала тяжелая пауза.

По опыту Вулли, тяжелая пауза – неотъемлемая часть разговора наедине. Своеобразный знак для говорящего и слушающего: сейчас будет сказано нечто чрезвычайно важное.

– Со слов Сары я понял что если ты вернешься в Салину тебе позволят отбыть срок до конца и через несколько месяцев ты сможешь поступить в колледж и дальше жить своей жизнью однако теперь не осталось никаких сомнений что ты еще не научился ценить образование а лучший способ узнать его цену это несколько лет проработать по специальности которая его не требует поэтому завтра я свяжусь с одним приятелем он работает на бирже и ему всегда нужны посыльные может он добьется большего и хоть немного втолкует тебе каково зарабатывать на жизнь своим трудом.

Тогда Вулли ясно понял то, что должен был понять еще вчера вечером, с радостным сердцем стоя по колено в траве и полевых цветах, а именно – что ему никогда не побывать у статуи Свободы.

Эммет

Закончив разговор с Вулли, мистер Уитни поднялся в спальню, а через несколько минут за ним последовала и его жена. Вулли вышел из дома, сказав, что хочет взглянуть на звезды, и несколько минут спустя за ним вышел Дачес – убедиться, что с Вулли все хорошо. Салли же поднялась на второй этаж укладывать Билли. Так, Эммет остался наедине с грязной кухней.

И Эммет был этому рад.

Когда мистер Уитни вошел в столовую, веселье Эммета мгновенно сменилось стыдом. О чем они пятеро только думали? Устроили гульбу в чужом доме, выпили чужое вино, запачкали хозяйкины салфетки, только чтобы поиграть в глупую игру. Он вспомнил о Паркере и Пакере в том роскошном вагоне: как повсюду валялись остатки еды и полупустые бутылки с джином. Как легко Эммет осудил этих двоих; презрел их за испорченность, за беспардонное отношение к месту, в котором находятся.

Эммет не обиделся на недовольство мистера Уитни. У него было полное право быть недовольным. Оскорбленным. Разъяренным. Неожиданной для Эммета стала реакция миссис Уитни – та великодушная доброта, с какой она после ухода Вулли и Денниса сказала, что это пустяк – всего лишь салфетки и вино, и любезно настояла на том, чтобы они оставили уборку прислуге, а затем объяснила, в каких комнатах можно переночевать и где найти одеяла, подушки и полотенца. Ее доброта только усилила его чувство вины.

Поэтому он был рад остаться один, рад возможности убрать со стола и приняться за мытье посуды – лишь бы несколько искупить вину.

Эммет закончил с тарелками и перешел к бокалам, и тут на кухню спустилась Салли.

– Он спит, – сказала она.

– Спасибо.

Салли молча взяла полотенце и стала вытирать тарелки, пока он мыл хрусталь; потом она вытирала хрусталь, пока он мыл сотейник и кастрюли. Его успокаивала эта работа, успокаивала компания Салли и тот факт, что ни он, ни она не чувствовали необходимости говорить друг с другом.

Эммет видел, что Салли так же стыдно, как и ему, и это тоже успокаивало. Успокаивало не то, что кто-то еще себя упрекает. А, скорее, что кто-то разделяет его понимание правильного и неправильного, отчего это понимание становилось как-то правдивее.

Два

Дачес

Самое главное в водевилях – подготовка. Для комедийных актеров это так же верно, как для жонглеров и иллюзионистов. Зрители приходят в театр со своими предпочтениями, предрассудками, ожиданиями. Задача выступающего – незаметно для зрителей заменить эти ожидания на другие – на те, которые он с большей вероятностью может просчитать, которыми может управлять и которые сможет полностью удовлетворить.

Возьмем, к примеру, Мэндрейка Великолепного. Великим фокусником в привычном смысле слова Мэнни не был. Всю первую половину выступления он в основном доставал букеты из рукавов, или разноцветные ленточки из уха, или монетку из воздуха – такое еще детям на праздниках показывают. Но, подобно Казантикису, недостатки первой части он восполнял в финале.

От прочих Мэндрейка отличало то, что ассистировала ему не какая-нибудь длинноногая блондинка, а большой белый какаду по имени Люсинда. Много лет назад, путешествуя по лесам Амазонии, рассказывал зрителям Мэнни, он нашел птенца, выпавшего из гнезда. Выходив малютку, он воспитал его, и с тех пор они не расставались. Во время выступления Люсинда усаживалась на свой позолоченный насест и помогала фокуснику: держала в когтях ключи или трижды ударяла клювом по колоде карт.

Но вот выступление подходило к концу, и Мэнни объявлял, что хочет опробовать один фокус, который еще ни разу не показывал. Помощник выкатывал на сцену тумбу, на которой стоял глянцевитый черный сундучок с нарисованным красным драконом. Он нашел эту вещь, рассказывал Мэнни, на блошином рынке во время последней поездки на Восток. С первого же взгляда он понял, что это Ларец мандарина. Мэнни почти не знал китайского, однако старый торговец не только подтвердил его догадки, но и научил волшебным словам.

«Сегодня впервые в истории обеих Америк, – объявлял Мэнни, – с помощью Ларца мандарина я сделаю так, что мой верный какаду исчезнет и появится вновь прямо у вас на глазах».

Мэнни аккуратно сажал Люсинду в сундучок и опускал крышку. Закрыв глаза, он стучал палочкой по сундуку и произносил заклятие – якобы на китайском. Затем он поднимал крышку, и сундучок оказывался пустым.

Поклонившись под аплодисменты, Мэнни просил тишины и объяснял, что заклинание возвращения гораздо сложнее заклинания исчезновения. Глубоко вдохнув, он вдвое растягивал свою восточную абракадабру, возвышая голос почти до писка. Затем открывал глаза и направлял на сундучок свою палочку. Появившийся словно из ниоткуда огненный шар охватывал сундучок пламенем, зрители ахали, а Мэнни отступал на два шага назад. Но вот дым рассеивался, не оставляя на Ларце мандарина ни малейшего следа. Шагнув к нему, Мэнни опасливо поднимал крышку… запускал руку внутрь… и доставал блюдо, на котором лежала зажаренная птица – во всем необходимом для фокуса снаряжении.

На секунду и маг, и зрители замирали в ошеломленном молчании. Затем Мэнни поднимал взгляд от блюда, смотрел в зал и говорил: «Упс».

Зал просто взрывался.

Итак, вот что произошло в воскресенье, двадцатого июня…

Проснувшись ни свет ни заря, мы по настоянию Вулли собрали вещи, на цыпочках спустились по черной лестнице и беззвучно выскользнули за дверь.

Поставив «кадиллак» на нейтралку и выкатив его на подъездную дорожку, мы завели мотор, переключили передачу и полчаса спустя уже скользили по шоссе в горах Таконик, словно Али-Баба на своем волшебном ковре.

Все машины, что встречались на пути, ехали в противоположном направлении, так что двигались мы с отличной скоростью и к семи часам оставили позади Лагранжвиль, а к восьми – Олбани.

После выволочки от зятя Вулли проворочался всю ночь и проснулся с таким унынием на лице, что я его не узнал, поэтому, когда на горизонте мелькнул голубой шпиль, я включил поворотник.

Ярко-оранжевые сиденья в кафе «Хауард Джонсонс», кажется, подняли Вулли настроение. Пусть на этот раз салфетка и не настолько его заинтересовала, он съел половину своих оладий и весь мой бекон.

Вскоре после того, как мы проехали озеро Джордж, Вулли велел мне съехать с шоссе, и мы стали пробираться сквозь великие буколические пространства девственной природы, которые составляют девяносто процентов земель штата Нью-Йорк и почти не влияют на его репутацию. Города попадались все реже, деревья подбирались все ближе, а Вулли становился похожим на себя и тихонько напевал песенки из рекламы, хотя радио и молчало. Когда на часах было около одиннадцати, он подался вперед и указал на открывшуюся между деревьями дорожку.

– Здесь направо.

Свернув на грунтовую дорогу, мы стали пробираться между деревьями, выше которых я еще никогда не видел.

По правде говоря, когда Вулли только сказал мне, что в сейфе на их даче в горах лежит сто пятьдесят штук, я усомнился. Я просто не мог представить такие деньги в какой-то бревенчатой лесной лачуге. Но, как только мы выехали из леса, перед нами вырос дом, который мог сойти за охотничий домик Рокфеллера.

Увидев его, Вулли выдохнул с еще большим облегчением, чем я, словно и сам сомневался. Словно этот дом мог оказаться плодом его воображения.

– Добро пожаловать домой, – сказал я.

И в первый раз за день он мне улыбнулся.

Мы вышли из машины, и Вулли повел меня в обход дома и через лужайку к гигантскому, сверкающему на солнце водоему.

– Это озеро, – сказал Вулли.

Деревья подступали к самому его берегу, и никакого другого жилья видно не было.

– Сколько домов на этом озере? – спросил я.

– Один?.. – спросил он в ответ.

– Да, действительно, – ответил я.

Потом Вулли выдал мне описание местности.

– Там пирс, – он указал на пирс. – Там лодочная станция, – и указал на лодочную станцию. – А там флагшток, – и указал на флагшток. – Смотритель еще не приезжал, – заметил он и вновь облегченно выдохнул.

– Как ты это понял?

– На озере еще нет плота, а на пирсе лодок.

Повернувшись, мы полюбовались домом – он возвышался над водной гладью так, словно стоял здесь с самого основания Америки. Может, так и было.

– Нам, наверное, нужно взять вещи? – предложил Вулли.

– Позволь мне!

Суетясь на манер посыльного в «Ритц», я подбежал к машине и открыл багажник. Отодвинув биту, достал наши школьные сумки и следом за Вулли пошел к боковому входу – к нему вела дорожка, по краям выложенная выкрашенными в белый камнями.

На верхней ступени крыльца стояло четыре перевернутых цветочных горшка. Наверняка, когда на озере будет плот, а на пирсе лодки, в этих горшках будут расти какие-нибудь цветочки – симпатичные, но не слишком броские по меркам богатых белых американских протестантов.

По очереди проверив три горшка, Вулли достал ключ и отпер дверь. Затем, демонстрируя совсем не Вуллиеву рассудительность, положил ключ обратно и только тогда вошел в дом.

Первая комната была небольшой – в ней, аккуратно распределенное по полочкам, корзинам и крючкам, хранилось все, что могло понадобиться для грандиозного отдыха на природе: плащи и шляпы, удочки и катушки лески, луки и стрелы. В шкафу за стеклом – четыре ружья, рядом – составленные башенкой четыре больших белых стула, в обычное время красующихся в самых живописных местах лужайки.

– Это тамбур, – сказал Вулли.

Не удивлюсь, если на даче Уолкоттов и целый поезд поместится!

Над шкафом с ружьями висела большая зеленая доска с правилами и наставлениями – такие же были в бараках в Салине. Стены почти полностью, от пола до потолка, были увешаны бордовыми досками-шевронами, и на каждой – надписи белыми буквами.

– Победители, – пояснил Вулли.

– Победители чего?

– Соревнований, которые мы устраивали на День независимости.

Вулли поочередно указал на каждую.

– Стрельба из ружья, стрельба из лука, плавание, гребля, бег на короткие дистанции.

Мой взгляд скользил от доски к доске – Вулли, должно быть, подумал, что я ищу его имя, и сам сказал, что его там нет.

– Из меня так себе победитель, – признался он.

– Ценность победы преувеличивают, – подбодрил его я.

Мы двинулись дальше, и он повел меня по коридору, называя комнаты, мимо которых мы проходили.

– Чайная… Бильярдная… Кладовая для дичи…

Коридор заканчивался большой жилой комнатой.

– Эту мы называем Большой комнатой, – сказал Вулли.

И не поспоришь. В ней, как в холле гранд-отеля, было шесть зон отдыха с диванами, вольтеровскими креслами и напольными лампами. Был там и ломберный стол под зеленым сукном, и камин, словно из замка. Все стояло на своих местах, только у наружных дверей беспорядочно громоздились зеленые кресла-качалки.

Увидев их, Вулли расстроился.

– В чем дело?

– Они должны быть на веранде.

– Ну так вперед.

Я положил сумки на пол, бросил шляпу на кресло, помог Вулли вытащить качалки на веранду – и аккуратно расставил их на одинаковом расстоянии друг от друга, как он просил. После этого Вулли спросил, не хочу ли я увидеть остальные комнаты.

– Абсоленно, – сказал я, и улыбка Вулли стала шире. – Я хочу увидеть все, Вулли. Но нельзя забывать, зачем мы здесь…

Вулли посмотрел на меня озадаченно, но потом лицо его прояснилось. Он провел меня через Большую комнату, вывел в другой коридор и открыл дверь.

– Это кабинет прадедушки, – сказал он.

Пока мы шли через дом, смешными показались мне мои сомнения в том, что здесь могут быть спрятаны деньги. Учитывая величину комнат и изысканность обстановки, я не удивился бы, найдя пятьдесят штук под матрасом служанки и еще пятьдесят, завалявшихся за диванными подушками. Великолепие дома, безусловно, подкрепило мою уверенность, но произведенное впечатление ни в какое сравнение не шло с кабинетом прадедушки. Это явно была комната человека, который умеет не только зарабатывать, но и копить. А это, как ни крути, совершенно разные вещи.

В некотором смысле эта комната была уменьшенной версией гостиной: те же деревянные кресла, красные ковры, камин. Но был здесь еще и большой письменный стол, шкафы с книгами и та самая лесенка, по которой книгочеи поднимаются за фолиантами к верхним полкам. На стене висела картина: на ней какие-то мужчины времен Войны за независимость, в тесных панталонах и белых париках, стояли вокруг стола. А над камином висел портрет мужчины лет шестидесяти: светловолосого, привлекательного, с целеустремленным взглядом.

– Твой прадед? – спросил я.

– Нет, дедушка.

Мне стало в некотором роде легче от этих слов. Вешать собственный портрет над камином было как-то не в духе Уолкоттов.

– Его написали, когда к дедушке перешло управление бумажной мануфактурой. Вскоре он умер, и прадед перевесил портрет сюда.

Я сличил Вулли с портретом – семейное сходство налицо. За исключением целеустремленного взгляда, конечно.

– Что случилось с бумажной мануфактурой? – спросил я.

– После смерти дедушки она перешла к дяде Уоллесу. Ему тогда было только двадцать пять, и он управлял ею до тридцати – потом тоже умер.

Я не стал акцентировать внимание на том, что должности директора уолкоттовской бумажной мануфактуры лучше избегать. Подозреваю, Вулли и так об этом знал.

Вулли подошел к картине с мужчинами в париках и вытянул руку.

– Обнародование Декларации независимости США.

– Серьезно?

– О да, – сказал Вулли. – Вот это Джон Адамс, и Томас Джефферсон, и Бен Франклин, и Джон Хэнкок. Все здесь.

– Который из них Уолкотт? – спросил я с ухмылкой шекспировского Пака.

Но Вулли шагнул к картине и указал на маленькую голову в задних рядах.

– Оливер, – сказал он. – Он подписывал Договор об образовании конфедерации и был мэром Коннектикута. Хотя это и было семь поколений назад.

Мы оба постояли, покивали – отдали должное старику Олли. Затем Вулли протянул руку к картине и открыл ее, словно дверцу шкафа, – и, смотрите-ка, за ней и вправду оказался прадедушкин сейф, причем выглядел он так, будто его переплавили из военного корабля. Добрых полтора фута в длину, никелированная ручка, кодовый замок с четырьмя колесиками. Если он еще и в глубину на полтора фута уходил, в нем уместились бы все накопления семидесяти поколений Хьюиттов. Присвистнул бы, если б не торжественность момента.

С точки зрения прадеда, содержимое сейфа, скорее всего, олицетворяло прошлое. За этим освященным историей полотном в этом огромном старинном доме лежали документы, подписанные десятки лет назад, украшения, передававшиеся из поколения в поколение, и деньги, копившиеся многими Уолкоттами. Но пройдет несколько секунд, и содержимое сейфа частично превратится в олицетворение будущего.

Будущего для Эммета. Для Вулли. Для меня.

– Вот и он, – сказал Вулли.

– Вот и он, – подтвердил я.

Мы вздохнули.

– Может быть, ты хочешь…? – спросил я, указав на замок сейфа.

– Что? А, нет-нет, давай ты.

– Хорошо, – сказал я, удерживаясь от соблазна потереть руки. – Скажи только код, и я исполню эту почетную обязанность.

Помолчав, Вулли посмотрел на меня с искренним удивлением.

– Код? – спросил он.

И вот тут я засмеялся. Я смеялся, пока не заболели почки и слезы не полились из глаз.

Как я и сказал: самое главное в водевилях – подготовка.

Эммет

– Отличная работа, – сказала миссис Уитни. – Не знаю даже, как вас благодарить.

– Что вы, не стоит благодарности, – сказал Эммет.

Они стояли в дверях детской и смотрели на стены, которые Эммет только что покрасил.

– Так много работы – вы, наверное, проголодались. Может, спустимся вниз, и я сделаю вам сэндвич?

– Было бы замечательно, миссис Уитни, спасибо. Только приберу здесь.

– Конечно. И пожалуйста, зовите меня Сарой.

Утром, когда Эммет спустился на первый этаж, Дачеса и Вулли уже не было. Они проснулись пораньше и, оставив записку, уехали на «кадиллаке». Мистера Уитни тоже не было – он уехал в их городскую квартиру, даже не позавтракав. А миссис Уитни стояла на кухне в рабочем комбинезоне, волосы ее были убраны под косынку.

– Я пообещала, что докрашу наконец детскую, – объяснила она, смутившись.

Предоставить это дело Эммету она согласилась без долгих уговоров.

С одобрения миссис Уитни Эммет перенес коробки с вещами Вулли в гараж и сложил их там, где раньше стоял «кадиллак». Нашел в подвале кое-какие инструменты, разобрал кровать и вынес туда же, куда и коробки. Когда комната опустела, он заклеил плинтусы внизу еще не покрашенных стен, расстелил на полу ткань, размешал краску и приступил к работе.

Если подготовиться к делу правильно – освободить комнату, все заклеить и прикрыть пол, – покраска стен превращается в умиротворяющее занятие. Есть в этой работе ритм, под который мысли успокаиваются или вовсе затихают. В конце концов перестаешь думать о чем бы то ни было – только двигаешь кистью туда-сюда, и загрунтованная белая стена превращается в голубую.

Увидев, чем занят Эммет, Салли одобрительно кивнула.

– Помощь нужна?

– Справлюсь.

– Ты там у окна ткань закапал.

– Ага.

– Ну ладно. Я так, просто.

Салли обвела взглядом коридор и нахмурилась, словно расстроилась, что в других комнатах красить нечего. Она не привыкла сидеть без дела, особенно оказавшись непрошеным гостем в чужом доме.

– Свожу, наверное, Билли в город, – сказала она. – Найдем там кафе-мороженое, пообедаем.

– Отличная идея, – согласился Эммет, положив кисточку на край банки. – Давай дам тебе денег.

– Один гамбургер меня не разорит. К тому же миссис Уитни точно не обрадуется, если ты закапаешь краской весь дом.

* * *

Пока миссис Уитни внизу делала сэндвичи, Эммет снес все инструменты по черной лестнице вниз (дважды проверив, что подошвы чистые). В гараже отмыл скипидаром кисточки, поддон для краски и руки. А затем пришел на кухню к миссис Уитни – там на столе его дожидались сэндвич с ветчиной и стакан молока.

Эммет сел за стол – миссис Уитни с чашкой чая, но без какой-либо еды опустилась на стул напротив.

– Мне нужно ехать в город к мужу, – сказала она. – Но, как я поняла со слов вашего братишки, машина у вас в ремонте и будет готова только в понедельник.

– Верно.

– В таком случае, оставайтесь на ночь у нас. В холодильнике есть еда – угощайтесь, а утром просто захлопните за собой дверь.

– Вы очень великодушны.

Эммет сомневался, что мистер Уитни одобрил бы это приглашение. Наверняка дал жене понять, что уйти они должны, как только проснутся. И подозрения его только укрепились, когда, словно припомнив что-то, миссис Уитни добавила: если будет звонить телефон, трубку брать не нужно.

Расправляясь с сэндвичем, Эммет увидел в центре стола, между солонкой и перечницей, сложенный лист бумаги. Миссис Уитни заметила его взгляд и подтвердила, что это записка от Вулли.

Утром, когда Эммет только спустился и миссис Уитни сказала, что Вулли уехал, Эммету показалось, что отъезд брата принес ей облегчение – но и обеспокоил ее. Теперь она смотрела на записку, и на лице у нее отразились те же эмоции.

– Хотите прочитать? – спросила она.

– Что вы, я не стану.

– Все в порядке. Вулли не стал бы возражать.

В любом другом случае Эммет снова бы запротестовал, но сейчас он чувствовал: миссис Уитни хочется, чтобы он прочел записку. Положив сэндвич, он достал и развернул листок.

В записке, написанной рукой Вулли и адресованной сестренке, говорилось, что Вулли просит прощения за переполох. За салфетки и вино. За телефон в ящике. За то, что уезжает так рано, не попрощавшись как следует. Но пусть она не волнуется. Ни минуты. Ни секунды. Ни секундочки. Все будет хорошо.

Внизу – таинственная приписка: «Капиталы изображали реверанс в теплых водах!».

– Правда будет? – спросила миссис Уитни, когда Эммет положил записку на стол.

– Прошу прощения?

– Все будет хорошо?

– Да, – ответил Эммет. – Обязательно.

Миссис Уитни кивнула, выразив этим, как понял Эммет, скорее не согласие, а благодарность за утешение. Она посмотрела на чай, теперь, должно быть, едва теплый.

– Вулли не всегда был таким бедовым. Да, он был чудаковатым, но все изменилось во время войны. Должность офицера военного флота принял отец, но почему-то накрыло волной именно Вулли.

Она грустно улыбнулась своему каламбуру. Затем спросила, знает ли Эммет, за что ее брата отправили в Салину.

– Он как-то говорил нам, что уехал на чьей-то машине.

– Да, – сказала она со смешком. – Примерно так все и было.

Случилось это, когда Вулли учился в школе святого Георгия – третьей школе за три года.

– Как-то весной он во время уроков решил прогуляться по городу и поискать – только представьте – рожок мороженого. Приехал к небольшому торговому центру в нескольких милях от кампуса и заметил у тротуара пожарную машину. Огляделся по сторонам, не увидел ни одного пожарного и совершенно уверился – как только мой брат и умеет, – что ее там забыли. Забыли, как – даже не знаю – как зонтик на спинке стула или книгу на сиденье автобуса.

Тепло улыбнувшись, она покачала головой и продолжила:

– Вулли захотел вернуть машину законным обладателям, забрался на водительское сиденье и отправился на поиски депо. Он ездил по городу в каске пожарного – так позже сообщали – и гудел всем детям, мимо которых проезжал. Один Бог знает, сколько он так кружил, пока наконец не нашел депо – припарковался там и пошел пешком до самого кампуса.

Теплая улыбка миссис Уитни стала угасать, когда мысли ее обратились к тому, что произошло после.

– Оказалось, что пожарная машина стояла у торгового центра, потому что пожарные зашли в магазин. А пока Вулли кружил по городу, поступил вызов – горела конюшня. К тому времени, как команда из соседнего города приехала на место, конюшня сгорела дотла. К счастью, из людей никто не пострадал. Но в тот день там работал только один конюх, совсем молодой, он не успел вывести всех лошадей, и четыре из них погибли. Полиция проследила путь Вулли до самой школы – и все.

Помолчав, миссис Уитни указала на тарелку Эммета и спросила, наелся ли он. Эммет ответил, что да, и она унесла его тарелку и свою чашку в раковину.

Она старается не думать о них, понял Эммет. Не думать о тех четырех лошадях, запертых в стойлах, – как они ржут и встают на дыбы, а пламя подбирается все ближе. Старается не представлять невообразимое.

Пусть она и стояла спиной к Эммету, по движениям руки он видел, что она вытирает слезы. Решив, что лучше будет оставить ее одну, Эммет засунул записку обратно и тихо отодвинул стул.

– Знаете, что мне кажется странным? – спросила миссис Уитни, не оборачиваясь и не отходя от раковины.

Он не ответил, и она обернулась с печальной улыбкой.

– В детстве нас все время учат не давать воли порокам. Злости, зависти, гордости. Но вот я смотрю вокруг себя и вижу, сколь многим мешает вовсе не порок, а добродетель. Возьмите какое-нибудь качество, которое по всему кажется достоинством, которое воспевают святые отцы и поэты, которым мы восхищаемся в друзьях и которое хотим воспитать в детях, – наделите им в избытке какую-нибудь несчастную душу, и почти наверняка оно станет препятствием к ее благополучию. Можно быть слишком умным на свою беду – и точно так же можно быть слишком терпеливым или слишком усердным.

Покачав головой, миссис Уитни посмотрела на потолок. Когда она опустила взгляд, Эммет увидел, что по щеке у нее катится слеза.

– Слишком уверенным… Или слишком осторожным… Или слишком добрым…

Эммет понимал: миссис Уитни пытается осмыслить, найти причину, подыскать объяснение проступку добросердечного брата. И в то же время он подозревал, что в этом перечислении таится и подспудное извинение за мужа – слишком умного, уверенного или усердного. Может, даже все вместе. И он вдруг задумался, какой же добродетели слишком много у самой миссис Уитни. Что-то подсказывало – хотя Эммет вовсе не хотел этого признавать, – что на свою беду она слишком умела прощать.

Вулли

– А это кресло-качалку я любил больше всего, – сказал Вулли сам себе.

Он стоял на веранде, а Дачес только что уехал в хозяйственный магазин. Вулли качнул кресло и прислушался к стуку полозьев: слушал, как все короче становились промежутки между ударами, смотрел, как все меньше наклонялось оно вперед и назад и наконец замерло.

Вулли снова качнул кресло и посмотрел на озеро. Сейчас оно было спокойным – каждое облачко можно было рассмотреть в отражении. Но пройдет час, пробьет пять, вечерний ветер усилится, и рябью пойдет вода, и все отражения унесет. И всколыхнутся занавески на окнах.

Порой, думал Вулли, порой поздним летом, когда ураганы бродили по Атлантике, вечерний ветер усиливался настолько, что двери в спальнях захлопывались, а кресла-качалки начинали качаться сами собой.

В последний раз качнув любимое кресло, Вулли прошел сквозь двойные двери обратно в комнату.

– А это Большая комната, – сказал он. – Здесь мы играли в парчиси и собирали пазлы в дождливую погоду… А это коридор… А это кухня – здесь Дороти жарила курицу и пекла свои знаменитые черничные кексики. А это стол, за которым мы ели, когда были еще слишком маленькими, чтобы обедать в столовой.

Вулли достал из кармана записку, которую написал за прадедушкиным столом, и аккуратно воткнул между солонкой и перечницей. И вышел из кухни через ту единственную в доме дверь, что качается вперед-назад.

– А это столовая, – он указал на длинный стол, за которым собирались двоюродные братья и сестры, тети и дяди. – Когда дорастал до того, чтобы сидеть здесь, можно было выбрать любое место, но только не во главе стола – там сидел прадедушка. А вон там голова лося.

Из столовой Вулли зашел в Большую комнату – полюбоваться вдосталь, потом взял школьную сумку Эммета и стал подниматься по лестнице, считая ступеньки:

– Семь, восемь, девять, десять, солнце спит – на небе месяц.

Лестница выводила в коридор, который уходил в обе стороны: на восток и запад – и там, и там были двери в спальни.

На южной стене не висело ничего, зато северная, куда ни посмотри, была вся в фотографиях. Семейное предание гласило, что первую фотографию в коридоре второго этажа, над столиком напротив лестницы, повесила бабушка Вулли – это был снимок четырех ее детей. Вскоре справа и слева от этой первой фотографии появились вторая и третья. Потом сверху и снизу – четвертая и пятая. Многие годы справа и слева, сверху и снизу прибавлялись все новые фотографии, пока они не распространились во всех возможных направлениях.

Вулли поставил сумку и подошел к первому снимку, потом стал рассматривать другие в том порядке, в котором их вешали. Вот фото маленького дяди Уоллеса в матросском костюмчике. Вот фото дедушки на причале: на руке татуировка в виде шхуны; он готовится к своему полуденному заплыву. А вот фотография отца: он держит в руке синюю ленту за первое место по стрельбе, дата – четвертое июля сорок первого года.

– Стрелял он всегда лучше всех, – сказал Вулли, ладонью стирая слезу со щеки.

А вот, на снимке в двух шагах от столика, – он с родителями в каноэ.

Сделали это снимок – ох, Вулли даже и не знает наверняка, но ему было тогда, кажется, лет семь. Точно до событий в Пёрл-Харборе и того авианосца. До Ричарда и «Денниса». До святого Павла, Марка и Георгия.

До, до, до.

«Фотография – забавная штука», – подумал Вулли. Забавная, потому что знает только о случившемся до спуска затвора и абсоленно ничего не знает о том, что будет потом. И несмотря на это, стоит только вставить фотографию в рамку и повесить на стену – начинаешь вглядываться и видишь все то, что должно случиться. Всё небывшее. Непредусмотренное. Неожиданное. И необратимое.

Стерев со щеки еще одну слезу, Вулли снял фотографию со стены и взял сумку.

На втором этаже была одна спальня, в которой нельзя было спать, потому что она прадедушкина. Все, кто не прадедушка, в разное время спали в разных спальнях в зависимости от возраста, наличия супруга и от того, раньше или позже они приехали. За эти годы Вулли успел переночевать во многих комнатах. Но чаще всего – или только так казалось – он жил с двоюродным братом Фредди в предпоследней слева по коридору. Туда Вулли и пошел.

Вулли зашел в комнату, поставил сумку на пол, а фотографию – на комод, прислонив к стене за графином и стаканами. Посмотрел на графин, сходил с ним в ванную на втором этаже, налил воды и принес обратно. Налил воды в стакан и поставил на прикроватный столик. Затем открыл окно, чтобы впустить вечерний ветер, и стал раскладывать вещи.

Сначала он достал радио и положил на комод рядом с графином. Затем достал толковый словарь и положил рядом с радио. Затем – коробку для сигар, в которой хранил коллекцию разных вещей одного вида; ее он положил рядом со словарем. Затем – запасной пузырек с лекарством и еще один, коричневый, который нашел в ящике со специями, и поставил оба на прикроватный столик рядом со стаканом воды.

Вулли снимал обувь, когда к дому подъехала машина – Дачес вернулся из хозяйственного. Вулли подошел к двери, услышал, как хлопнула дверь в тамбур. Потом шаги по Большой комнате. Передвигание мебели по кабинету. И наконец – громкий лязг.

Звук не мелодичный, вовсе не как от вагонов на канатной дороге в Сан-Франциско, подумал Вулли. Лязгнуло резко и мощно – словно кузнец ударил по раскаленной подкове.

«Или, может, не по подкове…» – подумал Вулли, болезненно поморщившись.

Пусть лучше кузнец бьет по чему-нибудь другому. Чему-то вроде… чему-то вроде… вроде меча. Да, точно. Лязг, словно от ударов легендарного кузнеца, кующего меч Экскалибур.

С этой гораздо более приятной мыслью Вулли закрыл дверь, включил радио и направился к кровати слева.

В сказке про Златовласку и трех медведей Златовласке приходится забраться на три кровати, чтобы найти самую удобную. Но Вулли забираться на три кровати не нужно – он и так знал, что кровать слева самая удобная. Потому что никогда прежде она не была ни слишком жесткой, ни слишком мягкой, ни слишком длинной, ни слишком короткой.

Прислонив подушки к изголовью, Вулли допил последнюю бутылочку лекарства и устроился поудобнее. Он смотрел в потолок и снова вспоминал, как они собирали пазлы в дождливую погоду.

Разве не чудесно было бы, если бы всякая жизнь была кусочком пазла. И никогда ничья жизнь не представляла бы неудобств для жизней других. Вставала бы на свое, только для нее предназначенное местечко, и так складывалась бы затейливая картина.

Пока Вулли обдумывал эту чудесную идею, реклама кончилась, и начали передавать детективный радиоспектакль. Вулли слез с кровати и убавил громкость до двух с половиной.

В детективах, по опыту Вулли, главное понимать, что все самые тревожные моменты – перешептывания убийц, шуршание листвы и скрип ступенек – звучат тихо. А те, на которых выдыхаешь с облегчением (вроде внезапного явления героя, или визга шин, или выстрела из пистолета), звучат громко. Так что, если убавить громкость до двух с половиной, тревожные моменты будут едва слышны, а те, от которых становится легче, все равно услышишь.

Вулли вернулся к кровати и высыпал на столик все розовые таблетки из коричневого пузырька. Кончиком пальца по одной передвигая их к себе в ладонь, он отсчитывал: «Раз картошка, два картошка, три, четыре, пять, шесть картошек, семь картошек, посчитай опять». Запив все большим глотком воды, он снова устроился поудобнее.

Можно было решить, что, когда Вулли надлежащим образом поправит подушки, проглотит розовые таблетки и убавит звук до надлежащего уровня, думать ему будет совсем не о чем, ведь Вулли такой Вулли и мысли у него по-вулливски путаные.

Но Вулли совершенно точно знал, о чем будет думать. Он знал, что будет думать об этом, уже тогда, когда все еще только происходило.

– Я начну с витрины в «ФАО Шварц», – улыбнулся он. – Ко мне подойдет сестра, и мы с ней и пандой пойдем пить чай в «Плазу». А потом Дачес приедет за мной к памятнику Аврааму Линкольну, мы поедем в цирк, и там вдруг снова появятся Билли и Эммет. Потом мы поедем по Бруклинскому мосту к Эмпайр-стейт-билдинг и там встретимся с профессором Абернэти. А потом – вперед к поросшим травой путям, слушать у костра историю про двух Улиссов и древнего провидца, который расскажет, как найти дорогу домой после десяти долгих лет.

Но не нужно торопиться, подумал Вулли, когда всколыхнулись занавески, а между половиц стала пробиваться трава, и лоза обвила ножки комода. Ведь неповторимый день заслуживает того, чтобы пережить его как можно медленнее, в мельчайших подробностях вспоминая каждый миг, каждый шаг, каждый поворот событий.

Абакус

Много лет назад Абакус заключил, что истории величайших героев напоминают собой бриллиант. Начавшись с некой точки, жизнь героя выходит на широкую дорогу: он понимает, в чем его сила, а в чем слабость, кто его друзья, а кто враги. Он заявляет о себе, рука об руку с верными соратниками совершает подвиги, его осыпают почестями и похвалами. Но в один невыразимый миг те два луча, что очерчивали границы его разворачивающейся жизни, полной бравых друзей и великих приключений, – те два луча одновременно отклоняются в сторону и начинают сходиться. Земли, по которым путешествует герой, количество людей, которых он встречает, цель, что двигала его вперед, – все, уменьшаясь, неизбежно стремится к установленной точке, определяющей его судьбу.

Возьмите, к примеру, легенду об Ахилле.

Дочь Нерея Фетида, желая сделать сына непобедимым, берет младенца за пятку и опускает в воды реки Стикс. С этой изначальной точки – с пальцев, сжимающих пятку, – начинается история Ахилла. Кентавр Хирон обучает подросшего Ахилла истории, литературе и философии. В состязаниях он обретает силу и проворство. Узы крепчайшей дружбы завязываются у него с Патроклом.

Молодым мужчиной Ахилл заявляет о себе, совершает один подвиг за другим, поражает всевозможных соперников, и молва о нем разносится по всему свету. И вот, на самом пике славы и боевой удали, он направляет парус к Трое и там, на стороне Агамемнона, Менелая, Улисса и Аякса, сражается в величайшей битве в истории человечества.

Но именно тогда – тогда, когда он плыл по Эгейскому морю, расходящиеся лучи жизни Ахилла незаметно для него самого отклонились в сторону и устремились навстречу друг другу.

Десять лет проведет Ахилл под Троей. Десять лет, за которые войска подступят к самым стенам осажденного города и сузится поле их битвы. Поредеют некогда бесчисленные отряды греков и троянцев, и войско будет уменьшаться с каждой новой смертью. И на десятый год, когда сын троянского царя Гектор убьет возлюбленного его Патрокла, мир Ахилла сузится еще сильнее.

С этого момента для Ахилла все войско противника сокращается до человека, руки которого окрашены кровью друга. Вместо бескрайних полей брани – лишь шаги, что отделяют его от Гектора. А на смену долгу и жажде почестей и славы приходит лишь жгучее желание отомстить.

Так что, возможно, не стоит удивляться тому, что уже через несколько дней после убийства Гектора отравленная стрела пронзает единственное беззащитное место на теле Ахилла – пятку, за которую держала его мать, окуная в воды Стикса. И тогда все его мечты и воспоминания, чувства и привязанности, пороки и добродетели – все исчезает, как гаснет пламя свечи, если сжать пальцами фитиль.

Да, много лет назад Абакус понял, что истории величайших героев напоминают собой бриллиант. Но недавно им завладела мысль о том, что не только жизни прославленных людей подчиняются этому закону. Ему подчиняются и жизни шахтеров и грузчиков. Жизни официанток и нянек. Жизни людей «третьего ряда» – безвестных, незначительных, забытых.

Все жизни.

Его жизнь.

Его жизнь тоже началась с точки – с пятого мая тысяча восемьсот девяностого года, когда в спальне маленького домика на острове Мартас-Виньярд родился мальчик по имени Сэм – единственный отпрыск страхового оценщика и швеи.

Как и всякий другой ребенок, первые годы жизни Сэм провел в теплом семейном кругу. Но однажды, когда ему было семь, случился сильный ураган. Отец как представитель страховой компании поехал оценивать урон от кораблекрушения и взял Сэма с собой. Судно унесло от Порт-о-Пренса до самого Вест-Чопа в Массачусетсе – и там оно село на мель: корпус пробит, паруса изорваны, ром из трюма плещется у берегов.

С того дня стены жизни Сэма начали раздвигаться. После каждого шторма он упрашивал отца взять его с собой посмотреть на обломки – шхун, фрегат, яхт, выброшенных на камни или разметенных бурным течением. Он смотрел на них и видел перед собой не просто корабли, потерпевшие бедствие. Он видел за ними мир. Видел порты Амстердама, Буэнос-Айреса и Сингапура. Видел специи, и ткани, и посуду. Видел моряков – потомков мореплавателей со всего света.

От восхищения кораблекрушениями Сэм перешел к фантастическим рассказам о море, вроде историй про Синдбада и Ясона. А от них – к историям про величайших исследователей, и картина его мира ширилась с каждой страницей. Наконец, неиссякаемая любовь к истории и мифам привела его в осененные плющом коридоры Гарварда, а оттуда – в Нью-Йорк, где он, окрестив себя Абакусом и приняв звание писателя, встречался с музыкантами, архитекторами, художниками, коммерсантами, а равно и с преступниками и изгоями. И наконец, он встретил Полли – чудо из чудес, подарившую ему радость, поддержку, дочь и сына.

Какой необыкновенной главой стали те первые годы на Манхэттене. Тогда Абакус на себе ощутил это жадное, вездесущее, столь по-разному проявляющееся движение вовне, каким и является жизнь.

Или, скорее, первая половина жизни.

Когда все переменилось? Когда векторы внешних границ мира сменили направление и устремились к неизбежной точке схода?

Ответа у него не было.

Должно быть, вскоре после того, как дети выросли и уехали. Но точно еще до смерти Полли. Да, скорее всего, это случилось, когда ее время стало подходить к концу – пусть они этого и не замечали, а он все так же беззаботно занимался своим делом в так называемом расцвете сил.

Больнее всего оттого, что о роковом отклонении узнаешь всегда неожиданно. А избежать этого нельзя. Потому что сходиться линии жизни начинают, когда находятся так далеко друг от друга, что заметить это невозможно. В первое время мир все еще кажется полным возможностей, и ни о каком сужении даже не подозреваешь.

Но однажды, годы спустя, можно не только ощутить смену вектора – но и различить впереди точку схода; и остается только смотреть, как все теснее, с нарастающей быстротой, сдвигаются стены.

В те золотые годы, когда ему еще не исполнилось тридцати, вскоре после переезда в Нью-Йорк, Абакус нашел трех отличных друзей. Двоих мужчин и женщину – вместе они были отважнейшими соратниками, путешественниками по волнам знаний и духа. Бок о бок с должным прилежанием и редкостной выдержкой бороздили они воды жизни. Но вот за последние пять лет одного поразила слепота, другого эмфизема легких, а третью – деменция. Вам, быть может, захочется отметить, сколь различны их участи: утрата зрения, свободы дыхания, разума. Но в действительности все три недуга сводятся к одному и тому же сужению в одной, финальной, точке. Понемногу арена их жизни, равная некогда целому миру, сжалась до страны, города, дома и, наконец, до комнаты, в которой они, слепые, задыхающиеся, беспамятные, обречены были закончить свои дни.

И хотя у Абакуса не было еще недугов, достойных упоминания, его мир тоже уменьшался. Он тоже смотрел на то, как некогда обнимавшие весь видимый свет границы его жизни сузились до острова Манхэттен, до заставленного книгами кабинета, в котором он с философским смирением дожидался того дня, когда пальцы сомкнутся на фитиле. А потом вдруг…

Вдруг!

Вдруг события приняли совсем другой оборот.

У него на пороге появился мальчик из Небраски с кротким нравом и фантастической историей. И заметьте: историей не из обтянутого кожей фолианта. Не из эпической поэмы, написанной на мертвом языке. Не из архива или читальни. А из самой жизни.

Как легко мы – занятые рассказыванием историй – забываем о том, что превыше всего всегда жизнь. Исчезнувшая мать, неудачник-отец, целеустремленный брат. Путешествие по стране в грузовом вагоне со странником по имени Улисс. А потом – железная дорога, парящая над городом, словно Вальхалла в облаках. И там они с мальчиком и Улиссом у костра, древнего, как само человечество, начали…

– Сейчас, – сказал Улисс.

– Что? – спросил Абакус. – Что сейчас?

– Если вы еще не передумали.

– Не передумал! – сказал он. – Я с вами!

Абакус поднялся на ноги в молодой рощице в двадцати милях к западу от Канзаса и стал в темноте продираться сквозь поросль, порвав о ветку карман своего полосатого пиджака. Тяжело дыша, он вслед за Улиссом нырнул в просвет между деревьями, промчался по набережной и вскарабкался в грузовой вагон, что унесет их бог весть куда.

Билли

Эммет спал. Билли понял это, потому что Эммет храпел. Храпел Эммет не так громко, как отец, но достаточно громко, чтобы было понятно, что он спит.

Билли тихонько выскользнул из-под одеяла. Стал на колени, вытащил из-под кровати вещмешок, отстегнул клапан и достал свой армейский фонарик. Направив фонарик на ковер, чтобы не разбудить брата, Билли включил его. Затем достал «Компендиум героев, авантюристов и других неустрашимых путешественников» профессора Абернэти, пролистал до двадцать пятой главы и занес над страницей карандаш.

Если бы Билли начинал с самого начала, его рассказ открывался бы рождением Эммета двенадцатого декабря тысяча девятьсот тридцать пятого года. Через два года после того, как их родители поженились в Бостоне и переехали в Небраску. Страна переживала Великую депрессию, президентом был Франклин Рузвельт, а Салли почти исполнился год.

Но Билли не хотел начинать с начала. Он хотел начать in medias res. Но, как он уже объяснял Эммету на вокзале в Льюисе, самым сложным было понять, в какой момент начинается середина.

Сначала Билли думал начать со Дня независимости в тысяча девятьсот сорок шестом году, когда они с Эмметом, мамой и папой поехали в Сьюард смотреть фейерверк.

Билли тогда был совсем кроха и ничего не запомнил. Но Эммет как-то раз про эту поездку рассказал. Рассказал про мамину любовь к фейерверкам, про чемоданчик для пикника на чердаке, про клетчатую скатерть, которую они разостлали на траве в Палм-Крик-парке. Так что, опираясь на рассказ Эммета, можно было описать все в точности, как оно было.

А еще у Билли была фотография.

Билли засунул руку в мешок и из самого потаенного кармана достал конверт. Открыл его, достал фотографию и поднес к свету. На ней были Эммет, Билли в чепчике, их мама и чемоданчик для пикника – бок о бок на клетчатой скатерти. Снимал, видимо, отец, раз его на фотографии нет. Все улыбаются, и, пусть отца не видно, Билли чувствовал, что он тоже улыбается.

Билли нашел эту фотографию там же, где и открытки с шоссе Линкольна, – в металлической коробке в нижнем ящике папиного бюро.

Но когда Билли убирал открытки в конверт, чтобы показать Эммету по возвращении из Салины, фотографию из Сьюарда он положил отдельно. Он положил ее в другой конверт, потому что знал, что Эммет злится, когда вспоминает об этой поездке. Билли знал это, потому что, когда Эммет рассказал ему про поездку в Сьюард, он разозлился. И больше никогда о ней не заговаривал.

Билли хранил эту фотографию, потому что знал, что Эммет не всегда будет злиться на маму. Как только они найдут ее в Сан-Франциско и она сможет наконец рассказать им обо всем, что передумала за годы разлуки, Эммет больше не будет злиться. Тогда Билли отдаст ему фотографию, и Эммет обрадуется, что Билли хранил ее для него.

Но нет никакого смысла начинать историю с того дня, подумал Билли, убирая фотографию обратно. Потому что четвертого июля тысяча девятьсот сорок шестого года мать от них еще даже не ушла. Так что тот вечер был скорее началом истории, чем серединой.

Потом Билли думал начать с того вечера, когда Эммет ударил Джимми Снайдера.

Вспомнить этот вечер Билли мог и без фотографий, потому что был тогда с Эмметом и уже достаточно подрос, чтобы помнить самому.

Случилось это в субботу, четвертого октября пятьдесят второго года, в последний день ярмарки. Отец уже ходил с ними на ярмарку в пятницу и в субботу решил остаться дома. Поэтому Билли с Эмметом поехали туда на «студебекере» одни.

Бывало, что погода во время ярмарки говорила о начале осени, но в тот год ощущалась скорее как конец лета. Билли запомнил это, потому что ехали они с опущенными стеклами, а приехав, решили оставить куртки в машине.

На ярмарку они отправились в пять, чтобы успеть перекусить и покататься на аттракционах, прежде чем бежать занимать места в переднем ряду на конкурсе скрипачей. Эммету с Билли нравился этот конкурс – особенно если удавалось сесть в переднем ряду. Но, пусть времени у них было с избытком, на скрипачей они в тот вечер так и не посмотрели.

Они шли тогда от карусели к сцене, и Джимми Снайдер стал говорить гадости. Сначала Эммет, кажется, не обращал внимания. Потом он начал злиться, и Билли хотел его увести, но Эммет не шел. И когда, наконец, Джимми начал говорить какую-то гадость про их отца, Эммет врезал ему по носу.

Джимми упал и ударился головой, а Билли, должно быть, закрыл глаза, потому что не помнил, как дальше все выглядело. Помнил только, как все звучало: как ахнули друзья Джимми, как звали на помощь, как кричали на Эммета и как вокруг стали собираться люди. А потом – как Эммет, ни на миг не выпуская руку Билли, раз за разом пытался объяснить, что произошло, пока не приехала «Скорая». И все это время играла карусельная каллиопа и ружья в тире выстреливали: чпок, чпок, чпок.

Но начинать с того дня тоже бессмысленно, подумал Билли. Потому что тот вечер был до того, как Эммета отправили в Салину, – до того, как он усвоил урок. И это тоже было началом истории.

Чтобы начать in medias res, подумал Билли, надо не только чтобы много важного оставалось впереди, но и чтобы столько же важного уже произошло. В случае с Эмметом это значило, что он уже должен был увидеть фейерверки в Сьюарде, мама их уже должна была уехать в Сан-Франциско по шоссе Линкольна, Эммет уже должен был перестать работать на ферме, пойти в обучение к плотнику, накопить на «студебекер», разозлиться на ярмарке, ударить Джимми Снайдера в нос, отправиться в Салину и усвоить урок.

Но приезд Дачеса и Вулли в Небраску, поезд до Нью-Йорка, поиски «студебекера», воссоединение с Салли и путь, который они проедут от Таймс-сквер до Дворца Почетного легиона, чтобы четвертого июля встретиться с мамой, – это все еще должно оставаться впереди.

Поэтому, склонившись с карандашом в руке над двадцать пятой главой, Билли решил, что историю приключений Эммета лучше всего начать с его возвращения домой из Салины на переднем сиденье машины директора колонии.

Один

Эммет

В девять часов утра Эммет в одиночестве шел в западный Гарлем со станции метро на Сто двадцать пятой улице.

За два часа до этого в доме семейства Уитни Салли, спустившись со второго этажа, зашла на кухню и сообщила, что Билли крепко спит.

– Вымотался, наверное, – сказал Эммет.

– Еще бы.

На секунду Эммет подумал, что Салли своим ответом метила в него, что это тычок ему за то, что за последние дни Билли пришлось пройти через столько испытаний. Но по выражению ее лица он понял: она просто вторит его же словам о том, что Билли устал.

Так что они решили дать ему выспаться.

– К тому же мне еще нужно постирать постельное белье и заправить кровати, – сказала Салли.

Эммет тем временем должен был на поезде поехать в Гарлем и забрать «студебекер». Поскольку Билли хотел начать путешествие непременно на Таймс-сквер, Эммет предложил им троим встретиться в половине одиннадцатого там.

– Хорошо, – сказала Салли. – Но как мы найдем друг друга?

– Пусть тот, кто придет первым, ждет под вывеской «Канадиан Клаб».

– И где это?

– Поверь мне. Ее не пропустишь.

…

Когда Эммет подошел к мастерской, Таунхаус уже ждал его у входа.

– Все готово, – сказал он, пожав руку Эммету. – Забрал свой конверт?

– Да.

– Хорошо. Теперь можете отправляться с Билли в Калифорнию. Самое время…

Эммет взглянул на него.

– Вчера здесь снова была полиция, – продолжил Таунхаус. – Только не патрульные, а следователи. Спрашивали то же самое, но на этот раз еще и про тебя. И дали понять, что, если узнаю что про тебя или Дачеса, а им не скажу, проблем не оберусь. Рядом с домом «ветхозаветного» Акерли видели машину – по описанию один в один твой «студебекер», – и в тот же день Акерли чьими-то стараниями угодил в больницу.

– В больницу?

Таунхаус кивнул.

– Судя по всему, неизвестный или группа неизвестных проникли в дом Акерли в Индиане и ударили его по голове тупым предметом. Думают, что все с ним будет в порядке, но в себя он еще не пришел. А пока парни в форме съездили в какую-то ночлежку к отцу Дачеса – отца не нашли, зато Дачес там побывал. На светло-голубой машине вместе с каким-то белым парнем.

Эммет прикрыл рот рукой.

– Господи.

– Вот именно. Слушай, как по мне, этот подонок Акерли получил по заслугам. Но какое-то время лучше тебе держаться подальше от Нью-Йорка. И заодно подальше от Дачеса. Идем. Близнецы внутри.

Таунхаус проводил Эммета к тому отсеку, где ждали братья Гонсалес и парень по имени Отис. «Студебекер» снова стоял накрытый брезентом, а Пако и Пико широко и белозубо улыбались – им явно не терпелось показать результаты своего труда.

– Все готово? – спросил Таунхаус.

– Готово, – сказал Пако.

– Тогда давайте.

Братья стянули брезент, и на мгновение Таунхаус, Эммет и Отис утратили дар речи. Потом Отис затрясся от смеха.

– Желтая? – неверяще спросил Эммет.

Братья посмотрели на Эммета, переглянулись и снова посмотрели на Эммета.

– Что не так с желтым? – спросил Пако с вызовом.

– Это девчачий цвет, – сказал Отис, снова усмехнувшись.

Пико стал что-то быстро-быстро говорить брату по-испански. Когда он закончил, Пако повернулся к остальным.

– Он говорит, что это не девчачий желтый. Это желтый как у шершня. Но эта тачка не только цветом на него походит – она еще и жалит, как шершень.

Пако, словно коммивояжер, стал указывать на машину и объяснять, где и что они усовершенствовали.

– Мы не только ее покрасили – мы убрали вмятины, отполировали хромированные детали и заменили масло в коробке передач. И загнали еще несколько лошадок под капот.

– Что ж, – сказал Отис. – По крайней мере, полицейские тебя теперь не узнают.

– А если и узнают, то не догонят, – сказал Пако.

Братья Гонсалес довольно рассмеялись.

Пожалев о своей изначальной реакции (особенно если учесть, как быстро братья проделали всю работу), Эммет не поскупился на слова благодарности. Но, стоило ему достать из заднего кармана конверт с деньгами, оба покачали головой.

– Это за счет Таунхауса, – сказал Пако. – Вернули долг.

* * *

Пока Эммет подвозил Таунхауса до Сто двадцать шестой улицы, они вместе смеялись над братьями Гонсалес, машиной Эммета и ее новеньким жалом. Остановившись напротив дома из коричневого песчаника, оба притихли, но к дверной ручке ни тот, ни другой не потянулся.

– Почему Калифорния? – спросил Таунхаус, помолчав.

И тут Эммет впервые рассказал кому-то о том, на что собирается пустить отцовские деньги: что хочет купить дом-развалюху, отремонтировать его и продать, а на выручку купить еще два дома. И что для этого ему нужно переехать в большой город с растущим населением.

– Вот это план Эммета Уотсона, – Таунхаус улыбнулся.

– А ты? Что ты собираешься делать?

– Не знаю.

Таунхаус взглянул на крыльцо родного дома.

– Мать хочет, чтобы я вернулся в школу. Всё мечтает, что получу стипендию и двину в колледж, но ни того, ни другого не будет. А папка – папка хочет, чтобы я устроился на почту.

– Ему там нравится, да?

– Нравится? Нет, Эммет. Он почту обожает.

Таунхаус покачал головой, сдерживая улыбку.

– Знаешь, когда работаешь почтальоном, у тебя есть маршрут. Кварталы, по которым таскаешь свою сумку изо дня в день, как вьючный мул по тропинке. Но для моего старика это даже не работа. Он знает всех на своем маршруте, и все знают его. Старушки, дети, парикмахеры, торговцы.

Таунхаус снова покачал головой.

– Как-то вечером, лет шесть назад, он пришел домой как в воду опущенный. Мы его таким никогда не видели. Когда мама спросила, что случилось, он расплакался. Мы подумали, что кто-то умер или что-то в этом роде. Оказалось, после пятнадцати лет работы начальство решило сменить ему маршрут. Передвинули его на шесть кварталов южнее и на четыре восточнее. Чуть сердце не разбили.

– И что дальше?

– Встал утром, поплелся на работу, а к концу года полюбил и этот маршрут.

Оба рассмеялись. Потом Таунхаус поднял палец.

– Но первый он никогда не забывает. Проходит по нему каждый год в День поминовения, когда у него выходной. Здоровается со всеми, кто узнает его, и с теми, кто не узнает, тоже. Говорит, если работаешь почтальоном, правительство США платит тебе за знакомства с новыми друзьями.

– Звучит вполне неплохо.

– Может быть, – согласился Таунхаус. – Может быть. Я люблю отца, но не могу представить такой жизни для себя. Таскаться по одним и тем же дорогам день за днем, неделя за неделей, год за годом.

– Хорошо. Не колледж и не почта – тогда что?

– Я думал пойти в армию.

– В армию? – удивился Эммет.

– Да, в армию, – сказал Таунхаус так, словно сам еще только примерялся к звучанию этих слов. – А что? Войны сейчас нет. Жалованье хорошее, тратить ни на что не надо. Если повезет и отправят за границу – мир посмотрю.

– Придется вернуться в бараки, – сказал Эммет.

– Там было не так уж плохо.

– Стоять в строю… Исполнять приказы… Носить форму…

– А как еще, Эммет. Если ты черный, то что бы ты ни делал: разносишь ты почту, управляешь лифтом, заливаешь бензин или сидишь в тюрьме – все равно будешь носить форму. Так, может, я хотя бы выберу ту, которая мне подходит. Если не высовываться и делать свое дело, думаю, смогу подняться по званию. Стану офицером. И честь будут отдавать уже мне.

– Почему бы и нет, – сказал Эммет.

– Знаешь что? Я тоже так думаю.

Когда Таунхаус наконец вышел из машины, Эммет последовал за ним. Обошел капот и шагнул к Таунхаусу на тротуар. В их прощальном рукопожатии без слов выразилось теплое дружеское чувство близких по духу людей.

Неделю назад, когда Билли разложил перед Эмметом открытки и рассказал, что они найдут маму на одном из крупнейших праздников в честь Дня независимости во всей Калифорнии, Эммет посчитал задумку в лучшем случае малоисполнимой. И тем не менее, пусть они с Таунхаусом готовы были отправиться в совершенно разных направлениях и не было ничего, что подсказало бы, где они в итоге окажутся, – несмотря на все это, когда Таунхаус сказал на прощание: «Увидимся», – Эммет нисколько не усомнился в том, что так оно и будет.

* * *

– Ради всего святого, что это? – сказала Салли.

– Моя машина.

– Так же похожа на машину, как эти вывески.

Дело было в северной части Таймс-сквер, «студебекер» стоял прямо за Бетти.

Салли не зря сравнила машину с вывесками – внимания она привлекала не меньше. Настолько, что вокруг начали собираться зеваки. Смотреть на них Эммету не хотелось, так что он понятия не имел, остановились они полюбоваться или позубоскалить.

– Она желтая! – воскликнул Билли, вернувшись от газетного киоска. – Прямо как кукуруза.

– На самом деле это цвет шершня, – сказал Эммет.

– Как тебе будет угодно, – сказала Салли.

Эммет поспешил сменить тему и указал на пакет в руке Билли.

– Что у тебя там?

Салли отошла к своему пикапу, а Билли аккуратно вытащил покупку и передал Эммету. Это была открытка с фотографией Таймс-сквер. Позади зданий на ней виднелся крошечный кусочек неба – как и на других открытках из коллекции Билли, синева его была безукоризненна.

Билли стоял рядом с Эмметом и тыкал то в открытку, то на здания вокруг.

– Видишь? Это театр «Крайтирион». А это магазин «Бонд кловьерз». А вот реклама сигарет «Кэмел». И вывеска «Канадиан Клаб».

Билли восторженно огляделся.

– Продавец в киоске сказал, что ночью все вывески светятся. Все до одной. Представляешь?

– Да, зрелище то еще.

Глаза у Билли расширились.

– Ты был тут, когда они светились?

– Недолго, – признался Эммет.

– Эй, парень, – позвал какой-то моряк, приобнимая за плечи темноволосую женщину. – Не прокатишь нас?

Эммет не ответил и присел на корточки, чтобы поговорить с братом с глазу на глаз.

– Билли, я знаю, что на Таймс-сквер очень здорово. Но у нас впереди долгий путь.

– И мы только в самом его начале.

– Именно так. Давай ты оглядишься еще разок напоследок, мы попрощаемся с Салли и двинемся в путь.

– Хорошо, Эммет. По-моему, отличный план. Огляжусь еще разок напоследок, и двинемся в путь. Но прощаться с Салли нам не нужно.

– Почему это?

– Из-за Бетти.

– Что не так с Бетти?

– Отъездила свое, – сказала Салли.

Эммет взглянул на Салли – она стояла у пассажирской дверцы его машины с чемоданом в одной руке и корзиной в другой.

– Она дважды перегревалась, пока Салли ехала из Моргена, – рассказал Билли. – А когда мы приехали на Таймс-сквер, она загрохотала, и из нее вылетело огромное облако дыма. А потом она заглохла.

– Похоже, я требовала от нее слишком многого, – сказала Салли. – Но она довезла нас, куда было нужно, и благослови ее Бог за это.

Эммет выпрямился, и Салли перевела взгляд с него на «студебекер». Помедлив, Эммет шагнул к машине и открыл заднюю дверцу.

– Давайте все сядем спереди, – сказал Билли.

– Нам там будет тесновато, – заметил Эммет.

– Может, и будет, – сказала Салли.

Она положила чемодан и корзину на заднее сиденье, захлопнула заднюю дверцу и открыла переднюю.

– Полезай первым, Билли, – сказала она.

Билли с вещмешком забрался внутрь, а Салли села рядом. Она смотрела прямо перед собой сквозь лобовое стекло, держа руки на коленях.

– Большое тебе спасибо, – сказала она, когда Эммет захлопнул дверцу.

Не успел Эммет сесть за руль, а Билли уже развернул карту. Потом поднял голову и показал на полицейского за стеклом.

– Офицер Уильямс – второй полицейский, с которым я говорил, – сказал, что официально шоссе Линкольна начинается на перекрестке Сорок второй улицы и Бродвея. Там нужно повернуть направо и ехать в сторону реки. Он сказал, что, когда шоссе еще только открыли, через Гудзон приходилось плыть на теплоходе, но теперь можно проехать по тоннелю Линкольна.

Показав на карту, Эммет объяснил Салли, что шоссе Линкольна – первая дорога, пересекающая материк от побережья до побережья.

– Не нужно мне этого объяснять. Я и так знаю, – сказала она.

– Это правда, – сказал Билли. – Салли все это знает.

Эммет завел машину.

Когда они въехали в тоннель Линкольна, Билли сообщил – чем жутко перепугал Салли, – что сейчас они едут под Гудзоном, рекой настолько глубокой, что буквально пару ночей назад он наблюдал на ней целую флотилию военных кораблей. Затем стал рассказывать ей про надземку, и Стью, и костры, – и Эммет получил возможность собраться с мыслями.

Представляя себе тот момент, когда они с братом снова окажутся в пути, Эммет мечтал, что думать будет только о расстилающейся впереди дороге. Братья Гонсалес сказали, что загнали пару лошадок под капот, – и они не шутили. Эммет не только чувствовал – он слышал это, когда давил на педаль газа. Так что он рассчитывал довести среднюю скорость до пятидесяти миль в час, может, даже до шестидесяти, если шоссе между Филадельфией и Небраской будет относительно свободным. Тогда завтра ближе к вечеру они высадят Салли в Моргене и отправятся своей дорогой – теперь уже точно на запад, а за окном будут разворачиваться пейзажи Вайоминга, Юты, Невады. Наконец, они достигнут конечной точки в Калифорнии – штате, где численность населения приближается к шестнадцати миллионам.

Но, когда они выехали из туннеля, Эммет поймал себя на том, что думает вовсе не о дороге, а об утреннем совете Таунхауса держаться подальше от Дачеса.

Совет был здравый – его собственная интуиция подсказывала то же самое. Проблема только в том, что, пока дело о покушении на Акерли не закрыли, полиция будет искать и Дачеса, и Эммета. И это если Акерли оправится. Если он умрет, так и не придя в сознание, власти не остановятся, пока хотя бы один из них не окажется под стражей.

Взглянув направо, Эммет увидел, что Билли снова погрузился в карту, а Салли смотрит на дорогу.

– Салли…

– Да, Эммет?

– Зачем к тебе приезжал шериф Питерсен?

Билли навострил уши.

– Салли, к тебе приезжал шериф?

– Так, пустяки, – уверенно сказала она им обоим. – Глупо даже рассказывать.

– Два дня назад ты сочла это достаточно важным, чтобы проехать полстраны, – напомнил Эммет.

– Это было два дня назад.

– Салли.

– Ладно, ладно. Это касалось твоей размолвки с Джейком Снайдером.

– Это когда Джейк ударил Эммета? – спросил Билли.

– Нам просто нужно было кое-что уладить, – сказал Эммет.

– Я так и подумала. В любом случае. Похоже, пока вы там кое-что улаживали, рядом стоял еще один парень, друг Джейка – и вскоре после этого его ударили по голове в проулке за домами. Так ударили, что пришлось везти в больницу на «Скорой». Шериф Питерсен знал, что это не ты сделал, потому что ты был с ним. Но потом он услышал, что в тот день в городе был какой-то незнакомый парень. И поэтому он приехал ко мне. Спросить, не приезжали ли к тебе гости.

Эммет взглянул на Салли.

– Естественно, я сказала нет.

– Ты сказала нет, Салли?

– Да, Билли, сказала. И соврала. Но это была ложь во благо. Кроме того, думать, что в этом замешаны друзья твоего брата, глупо. Вулли гусеницу за милю обойдет, лишь бы не наступить. А Дачес? Человек, который способен приготовить феттучини как-то там и подать его на идеально сервированный стол, ни за что не станет бить другого доской по голове.

«Конец проповеди», – подумал Эммет.

Только вот он не был так уверен…

– Билли, тогда утром, когда я поехал в город, Дачес и Вулли были с тобой?

– Да, Эммет.

– Все время?

Билли на секунду задумался.

– Вулли был со мной все время. А Дачес большую часть времени.

– Когда Дачеса не было?

– Когда он пошел прогуляться.

– Долго это длилось?

Билли снова задумался.

– Столько, сколько «Граф Монте-Кристо», «Робин Гуд», «Тесей» и «Зорро». Тут налево, Эммет.

Эммет увидел указатель «Шоссе Линкольна», сменил полосу и повернул.

Он ехал по направлению к Ньюарку и в мыслях прокручивал, как все, скорее всего, произошло в Небраске. Хотя Эммет и просил Дачеса не привлекать внимания, Дачес все равно пошел в город. (Кто бы сомневался.) В городе он наткнулся на Эммета с Джейком и увидел неприглядное действо от начала до конца. Но даже если так, зачем ему было нападать на друга Джейка?

Эммет вспомнил высокого незнакомца в ковбойской шляпе – вспомнил, как он лениво стоял, ухмылялся и подначивал Джейка во время драки, а первые слова, которые он произнес, были такие: «Похоже, Уотсон, у вас с Джейком есть незаконченное дело».

Так он и сказал – «незаконченное дело». И, если верить старому актеру Фицуильямсу, Дачес тоже говорил про «незаконченное» дело, которое осталось у него с отцом…

Эммет съехал на обочину и сидел, не убирая рук с руля.

– Что случилось, Эммет? – спросил Билли.

– Думаю, нам нужно найти Вулли и Дачеса.

Салли удивилась.

– Но миссис Уитни сказала, что они поехали в Салину.

– Они поехали не в Салину, – сказал Эммет. – Они поехали к Уолкоттам в Адирондакские горы. Проблема только в том, что я не знаю, где это.

– Я знаю, где это, – сказал Билли.

– Правда?

Билли посмотрел на карту и медленно провел пальцем вверх от шоссе Линкольна через Ньюарк в штате Нью-Джерси к северу штата Нью-Йорк, где была нарисована большая красная звезда.

Салли

Когда мы ехали по непонятно кем и почему населенному штату Нью-Джерси и Эммет свернул на обочину и сказал, что нужно отправиться за Дачесом и Вулли на север штата Нью-Йорк, я не сказала ни слова. Не сказала ни слова и четыре часа спустя, когда он остановился у придорожного мотеля, больше похожего на ночлежку для нуждающихся. Не сказала ни слова, когда Эммет зарегистрировался там под фамилией мистера Шалти.

Но…

Как только мы зашли в номер и я отправила Билли мыться, Эммет соизволил обратить на меня свое внимание. Приняв значительный вид, он сказал, что не знает, сколько времени у него уйдет на поиски Вулли и Дачеса. Может, несколько часов, а может, больше. Но, когда он вернется, мы втроем чем-нибудь перекусим и выспимся; а потом, если выедем к семи утра, то уже в среду вечером доставим меня в Морген, крюк там небольшой.

И вот тогда мой запас безмолвия кончился.

– Крюк, значит, небольшой…

– Да, не волнуйся, – заверил он.

– В любом случае это неважно. В Моргене я высаживаться не планировала.

– Хорошо, – сказал он несколько неуверенно. – Тогда где ты хочешь остановиться?

– Сан-Франциско меня вполне устроит.

Эммет посмотрел на меня. И закрыл глаза.

– Эммет, закрывай глаза, не закрывай – я не исчезну, – сказала я. – Понимаешь, да? Ты стоишь с закрытыми глазами, а я все еще здесь, и не только я – Билли здесь, этот чудный мотель здесь, весь мир здесь, на том же самом месте.

Эммет открыл глаза.

– Салли, не знаю, какую надежду я тебе дал или что ты там сама себе напридумывала…

«О чем это он», – подумала я. Какую надежду он мне дал? Что я себе напридумывала? Я даже чуть придвинулась к нему, чтобы не пропустить ни слова.

– …но нам с Билли через многое пришлось пройти в этом году. Мы потеряли отца и ферму, и все такое…

– Продолжай. Я внимательно слушаю.

Эммет смущенно кашлянул.

– Дело в том, что… Мы столько всего пережили, и… Думаю, сейчас нам с Билли нужно… начать с чистого листа. Нам двоим.

Я уставилась на него. И ахнула.

– Так вот оно что, – сказала я. – Ты думаешь, я напрашиваюсь ехать с вами в Сан-Франциско, потому что планирую стать частью вашей семьи.

Эммету явно было неловко.

– Салли, я только хочу сказать…

– О, я знаю, что ты хочешь сказать – потому что ты это уже сказал. Бормотал и запинался, но выразился вполне определенно. Так давай и я тебе отвечу определенно. В обозримом будущем я желаю быть частью только одной семьи – своей. Семьи, в которой я готовлю и убираю только для себя. Готовлю завтрак, обед и ужин только себе. Мою посуду только за собой. Стираю свое белье и подметаю свой пол. Так что можешь не волноваться, что я запачкаю ваш чистый лист. Насколько мне известно, чистые листы не для одного тебя зарезервированы.

Эммет вышел за дверь и сел в свою ярко-желтую машину, а я думала о том, что в Америке и правда много всего высокого. Эмпайр-стейт-билдинг и статуя Свободы высокие. Горы Сьерра-Невады и склоны Большого Каньона. Небеса над прериями. Но нет ничего выше мужского самомнения.

Покачав головой, я захлопнула входную дверь и постучала в дверь ванной, чтобы напомнить Билли, что пора вылезать.

* * *

Я знаю Билли Уотсона лучше, чем кто-либо другой, не считая его брата. Знаю, как он ест картофельное пюре с курицей и горошком (начинает с курицы, переходит к горошку, а пюре оставляет напоследок). Знаю, как делает домашнее задание (сидя с прямой спиной за кухонным столом и подчищая ошибки ластиком на кончике карандаша). Знаю, как молится (никогда не забывает попросить за отца, мать, брата и меня). А еще знаю, как он попадает в неприятности.

Это случилось в первый четверг мая.

Я запомнила это, потому что как раз готовила лимонные торты со взбитым кремом для церковного собрания, когда мне позвонили из школы и попросили приехать.

Признаюсь, в кабинет директора я входила уже не в лучшем расположении духа. Я только успела взбить белки, а из-за звонка пришлось выключить духовку и спустить все в раковину. Но стоило открыть дверь и увидеть, что на стуле у стола директора Хаксли сидит Билли и смотрит в пол – и я вспыхнула. Мне достоверно известно, что никогда в жизни у Билли Уотсона не было причины прятать глаза. А раз он их прячет, значит, кто-то несправедливо его застыдил.

– Итак, мы оба здесь, – сказала я директору Хаксли. – Что случилось?

Оказалось, что после обеда в школе была учебная тревога. Прямо посреди урока, когда дети занимались, прозвенело пять звонков, после которых ученикам положено залезть под парты и прикрыть головы руками. Но, по всей видимости, когда звонок прозвенел и мисс Купер напомнила детям, что надо делать, Билли отказался.

Билли нечасто отказывается что-то делать. Но когда отказывается, это отказ с большой буквы «О». И сколько бы мисс Купер ни уговаривала его, ни настаивала и ни ругала, под парту Билли не лез ни в какую.

– Я пытался объяснить Уильяму, что цель учебной тревоги лежит в обеспечении его собственной безопасности, – сказал директор Хаксли. – И что, отказываясь следовать инструкциям, он не только подвергает опасности себя, но и создает прецедент неповиновения, который в дальнейшем может поставить под угрозу жизнь и здоровье других людей.

Годы не пощадили директора Хаксли. На макушке поредели волосы, и поговаривали к тому же, что у миссис Хаксли в Канзасе есть дружок. Так что, думаю, его можно было бы пожалеть. Но в начальной школе мне директор Хаксли не то чтобы нравился, и я не видела особенных причин менять свое к нему отношение.

Я повернулась к Билли.

– Это правда?

Билли кивнул, не поднимая головы.

– Может, расскажешь нам, почему ты отказался следовать указаниям мисс Купер, – подсказал директор Хаксли.

Билли в первый раз за все время посмотрел на меня.

– В своем введении к «Компендиуму» профессор Абернэти говорит, что герой никогда не поворачивается к опасности спиной. Он говорит, что герой всегда встречает ее лицом к лицу. Но как я смогу встретить опасность лицом к лицу, если сижу под партой и прикрываю голову руками?

Откровенность и здравый смысл. На мой взгляд, по-другому это не назовешь.

– Билли, иди подожди меня в коридоре, – сказала я.

– Хорошо, Салли.

Билли – по-прежнему с поникшей головой – вышел из кабинета. Когда дверь закрылась, я повернулась к директору.

– Директор Хаксли, – сказала я, изо всех сил стараясь сохранить дружелюбный тон. – Вы хотите сказать, что спустя девять лет после того, как Соединенные Штаты Америки одолели фашизм во всем мире, вы отчитываете восьмилетнего мальчика за то, что он отказывается прятать голову под стол, как страус в песок?

– Мисс Рэнсом…

– Я не ученый. Больше скажу: в старших классах у меня была тройка по физике и четверка с минусом по биологии. Но даже мои скудные знания подсказывают мне, что столешница не защитит ребенка от ядерного взрыва – равно как и зачесанные назад волосы не защитят ваш скальп от солнца.

Знаю, что говорить так было не по-христиански. Но меня уже вывели из себя. И оставалось только два часа, чтобы снова разогреть духовку, испечь торты и принести их в церковь. Не время было посыпать булочки сахарной пудрой.

И только подумайте: когда через пять минут я выходила из кабинета директора Хаксли, было решено, что храбрец по имени Билли Уотсон будет назначен ответственным за учебную тревогу в целях обеспечения безопасности ученического состава. С тех пор, когда раздавалось пять звонков, Билли не прятался под партой, а обходил классы с блокнотом в руке и следил за тем, чтобы другие соблюдали инструкции.

Как уже было сказано, я знаю Билли лучше, чем почти кто-либо другой – знаю даже, как он попадает в неприятности.

Поэтому ничто не может оправдать мое удивление, когда, трижды постучав в дверь ванной, я все же открыла ее и увидела бегущую из крана воду и распахнутое окно – но не Билли.

Эммет

Проехав с милю по петляющей грунтовой дороге, Эммет начал подозревать, что свернул не туда. Мужчина на заправке сказал, что слышал фамилию Уолкоттов, и велел Эммету ехать еще восемь с половиной миль по шоссе 28, а потом свернуть на грунтовку с кипарисовиками по краям. Эммет сверял расстояние по одометру, и, пусть он слабо представлял, как выглядит кипарисовик, он повернул, когда по краям дороги возникли какие-то хвойные деревья. К счастью, дорога была слишком узкая, чтобы разворачиваться – Эммет ехал дальше и несколько минут спустя наткнулся на большой деревянный дом у озера, у которого стояла машина Вулли.

Затормозив у «кадиллака», Эммет вылез из машины и подошел к озеру. Время близилось к вечеру, и вода была настолько неподвижной, что отражала разномастные облака и сосны на другом берегу, создавая иллюзию горизонтальной симметрии мира. Только большая голубая цапля, потревоженная звуком захлопнутой дверцы, взлетела над мелководьем и скользила теперь бесшумно над самой водой.

Слева от Эммета была небольшая постройка – видимо, мастерская: рядом на козлах лежала перевернутая плоскодонка с пробоиной на носу.

Справа стоял дом с видом на лужайку, озеро и пирс. Вдоль фронтона тянулась просторная веранда, на которой стояли кресла-качалки и ступени которой спускались к траве. Эммет знал, что эта веранда и есть главный вход, но дорожка за «кадиллаком», выложенная по краям побеленными камнями, вела к другой – открытой – двери.

Поднявшись к этой двери, Эммет открыл ее и крикнул:

– Вулли? Дачес?

Не услышав ответа, он вошел, и дверь за ним захлопнулась. Он оказался в прихожей, где висели плащи и рядами стояли удочки, походные ботинки и ролики. Все было на своих местах, кроме садовых стульев, составленных посредине. Над шкафом с ружьями висела большая доска с написанным от руки списком дел.

«Перед отъездом»:

1. Вынуть ударники из ружей.

2. Убрать каноэ.

3. Забрать продукты из холодильника.

4. Занести кресла-качалки.

5. Выбросить мусор.

6. Заправить кровати.

7. Перекрыть дымоходы.

8. Закрыть окна.

9. Запереть двери.

10. Уехать домой.

Из прихожей Эммет вышел в коридор – там он остановился, прислушался и снова позвал Вулли и Дачеса. Ответа не было, и он пошел дальше, заглядывая по пути в комнаты. В первые две, казалось, давно никто не входил, а на бильярдном столе в третьей лежал кий и несколько шаров, словно партию не доиграли. В конце коридора была гостиная с высоким потолком и разнообразными диванами и креслами; лестница со сквозными ступенями вела на второй этаж.

Эммет одобрительно покачал головой. Мало он видел комнат изысканнее этой. Большая часть мебели была выполнена из вишни и дуба в духе Уильяма Морриса – все продумано до мельчайших деталей и идеально подогнано друг к другу. В центре комнаты висел огромный светильник; плафоны на нем, как и на лампах, были из слюды, так что с наступлением сумерек комнату заливало мягким, приглушенным светом. Камин, потолок, диваны, лестница – все было больше обычного, но оставалось соразмерным человеку, пропорции не нарушались, и комната казалась одновременно просторной и уютной.

Легко было понять, почему этот дом занимал особенное место в воображении Вулли. Если бы Эммету посчастливилось в нем вырасти, он бы тоже к нему относился по-особенному.

В открытые двери было видно столовую с длинным дубовым столом, а дальше по коридору – двери в другие комнаты, включая кухню в конце коридора. Но будь Вулли и Дачес в какой-то из них, они бы услышали его голос. Поэтому Эммет пошел вверх по лестнице.

Она вела в коридор, расходящийся в обе стороны.

Сначала он проверил спальни по правую руку. Они отличались размерами и мебелью: в одних стояли двуспальные кровати, в других односпальные, еще в одной их было две – но обстановка во всех была простая. В таком доме не полагается оставаться в своей спальне, догадался Эммет. Полагается спуститься на завтрак в столовую – к семье, собравшейся за длинным дубовым столом, – а затем весь день провести на природе. Ничто не говорило о том, что прошлой ночью в этих комнатах кто-то спал, так что Эммет развернулся и направился в другой конец коридора.

По пути он мельком взглянул на фотографии на стене, не собираясь возле них задерживаться. Но невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, чтобы рассмотреть их внимательнее.

Фотографии различались по размеру, но на всех были люди. Были там групповые портреты и одиночные, фотографии детей и взрослых, одни в движении, другие – статичные. Взятые по отдельности, они не представляли особого интереса. Ничего необычного в них не было – ни в одежде, ни в лицах. Но целая стена, увешанная фотографиями в одинаковых черных рамках, пробуждала чувство зависти. Не из-за обилия солнечного света и беззаботных улыбок. Перед Эмметом был род.

Отец Эммета вырос в месте, похожем на это. И, как он написал в своем последнем письме, в семье его из поколения в поколение передавали не только акции и облигации, но и дома и картины, лодки и мебель. А когда отец Эммета начинал рассказывать про детство, казалось, что кузенам, дядюшкам и тетушкам, собиравшимся за праздничным столом, не будет конца. Но по какой-то причине, о которой никто никогда не рассказывал, отец, переезжая в Небраску, оставил все это в прошлом. Ни следа не осталось.

Или почти не осталось.

На чердаке лежали дорожные сундуки с наклейками из зарубежных отелей, плетеные чемоданчики пикника, где у каждого прибора было свое место, в буфете без дела пылился фарфор – осколки жизни, от которой отец Эммета отказался в погоне за своей эмерсонианской мечтой. Эммет покачал головой, не зная, восхищаться отцовским поступком или негодовать.

Наверное, и то, и другое, как часто бывает, когда дело касается сердечной смуты.

Эммет шел дальше по коридору, и по качеству снимков и стилю одежды заметно было, что располагаются фотографии в обратном порядке. Сначала шли сороковые годы, потом тридцатые, двадцатые – и наконец доходило до десятых. Но стоило Эммету пройти мимо столика напротив лестницы, временная линия круто развернулась и двинулась по нарастающей. Вернувшись к сороковым, Эммет остановился, с любопытством рассматривая пустое место, – и вдруг услышал тихую музыку, доносящуюся из глубины коридора. Он пошел на звук и, миновав несколько комнат, остановился у предпоследней двери и прислушался.

Это был Тони Беннетт.

Тони Беннетт пел о том, что покорит золотые горы за одно только ее слово.

Эммет постучал.

– Вулли? Дачес?

Никто не ответил, и он открыл дверь.

За ней была еще одна скромно обставленная комната с комодом и двумя узкими односпальными кроватями. На одной из них лежал Вулли: ноги в носках вылезают за край кровати, глаза закрыты, руки сложены на груди. На прикроватном столике две пустые склянки из-под лекарств и три розовые таблетки.

Эммет подошел к кровати, предчувствуя худшее. Окликнул Вулли, потом тронул его за плечо – пальцы коснулись закоченевшего тела.

– Вулли-Вулли, – Эммет сел на соседнюю кровать.

Чувствуя подступившую тошноту, Эммет отвернулся от холодного лица друга и уставился на прикроватный столик. Распознав в синей бутылочке так называемое лекарство Вулли, он взял со стола коричневый пузырек. Название на этикетке было незнакомым, но прописан препарат был Саре Уитни.

Так страдание порождает страдание, подумал Эммет. Потому что, какой бы всепрощающей ни была сестра Вулли, за это она себя простить не сможет. Эммет поставил пустой пузырек обратно, а из приемника полилась джазовая мелодия, танцевальная и неуместная.

Эммет встал с кровати и выключил приемник. Рядом на комоде лежали старая коробка для сигар и словарь – они могли появиться здесь откуда угодно, а вот фотография, прислоненная к стене, точно была с того пустого места в коридоре.

На снимке маленький Вулли сидит в каноэ между мамой и папой. Его родители – красивая пара лет под сорок – держатся за весла, словно вот-вот собираются двинуться в путь. По лицу Вулли видно, что он волнуется, – но в то же время он смеется, как будто кто-то за кадром, с пирса, специально корчит ему рожицы.

Всего лишь только пару дней назад – пока они ждали Дачеса у приюта – Билли рассказывал Вулли про их маму и фейерверки в Сан-Франциско, а Вулли в ответ рассказывал о том, как отмечала День независимости его семья – здесь, в доме у озера. Эммету вдруг подумалось: а что, если эту фотографию, где Вулли сидит с родителями в каноэ, сделали в тот самый день, когда Эммет со своими был в Сьюарде и смотрел фейерверк? И тогда, кажется, впервые Эммет начал понимать, почему поездка на запад по шоссе Линкольна так много значила для его брата.

Эммет аккуратно поставил фото обратно на комод. Затем, еще раз взглянув на друга, отправился искать телефон. И вдруг внизу что-то лязгнуло.

«Дачес», – понял он.

И прибывающую скорбь заслонила ярость.

Эммет спустился по лестнице и – снова ориентируясь по звуку – быстро прошел по коридору к кухне. Он вошел в первую дверь слева и оказался в комнате, похожей на кабинет аристократа, но перевернутый вверх дном: книги вынуты из шкафов, ящики выдвинуты из стола, по полу разбросаны бумаги. Слева от Эммета перпендикулярно стене торчала картина в раме, а за картиной стоял Дачес и отчаянно долбил топором по гладкой серой поверхности сейфа.

– Давай, – приговаривал Дачес, ударяя по дверце. – Ну же, милый.

– Дачес, – позвал Эммет.

Потом еще раз – громче.

Дачес ошеломленно замер с топором над головой и посмотрел через плечо. Но увидел Эммета и расплылся в улыбке.

– Эммет! Как же я рад тебя видеть!

Улыбка Дачеса показалась Эммету такой же неуместной, как джаз в комнате Вулли, и он почувствовал то же желание поскорее от нее избавиться. Эммет подошел, и ликование Дачеса сменилось встревоженностью.

– Что такое? Что-то случилось?

– Что-то случилось? – Эммет замер от удивления. – Ты наверху был? Видел Вулли?

До Дачеса наконец дошло. Он положил топор на кресло и мрачно покачал головой.

– Я видел его, Эммет. Что тут скажешь? Ужасно.

– Но как…? – выпалил Эммет. – Как ты это допустил?

– Допустил? – повторил Дачес удивленно. – Ты серьезно думаешь, что, если бы я знал о его планах, я оставил бы его одного? Я глаз не сводил с Вулли с той самой минуты, как мы встретились. И недели не прошло, как я отобрал у него последнюю склянку с лекарством. Но, видимо, одну он припрятал. И не спрашивай меня, где он взял эти таблетки.

От накатившей беспомощности и злости Эммету хотелось обвинить во всем Дачеса. Страшно хотелось. Но он понимал, что Дачес не виноват. К горлу подступило тошнотворное воспоминание о том, как он сам уверял сестру Вулли, что все будет хорошо.

– В «Скорую» хотя бы звонил? – спросил Эммет ослабшим голосом.

Дачес покачал головой, показывая, что смысла в этом не было.

– Когда я нашел его, было уже поздно. Он был как лед.

– Ясно, – сказал Эммет. – Я звоню в полицию.

– В полицию?.. Зачем это?

– Нужно сообщить кому-нибудь.

– Конечно, нужно. И мы сообщим. Но сделаем мы это сейчас или потом – для Вулли от этого ничего не изменится. А вот для нас изменится многое.

Не обращая внимания на Дачеса, Эммет направился к стоящему на столе телефону. Заметив это, Дачес метнулся туда же, но Эммет его опередил.

Одной рукой отталкивая Дачеса, другой Эммет поднял трубку, но она молчала – связь еще не возобновили.

Дачес понял, что телефон не работает, и слегка расслабился.

– Давай сейчас спокойно все обсудим.

– Идем, – Эммет схватил Дачеса за локоть. – Отвезу тебя в участок.

Не вслушиваясь в то, что Дачес бормочет в свое оправдание, Эммет вывел его в коридор.

– Эммет, то, что случилось, ужасно. Я и сам так думаю. Но таков был выбор Вулли. И у него были на то причины. Причины, которых мы, может, никогда не поймем до конца, но в которых у нас нет права сомневаться. Нам же сейчас важно помнить о том, чего бы хотел сам Вулли.

Когда они подошли к входной двери, Дачес повернулся к Эммету.

– Жаль, что тебя не было с нами, когда твой братишка рассказывал про дом, который хочет построить в Калифорнии. Никогда не видел Вулли в таком восторге. Он так и представлял, как вы живете там вдвоем. Послушай, если пойдем сейчас в полицию, через полчаса этот дом будет кишеть людьми, и мы никогда не закончим то, что Вулли начал.

Одной рукой Эммет открыл входную дверь, а другой вытолкнул Дачеса на лестницу.

Дачес, спотыкаясь, сделал несколько шагов, увидел перевернутую лодку – и вдруг его осенило.

– Смотри! Видишь сарай? Там есть верстак, а на нем все, что угодно: стамески, ножовки, дрели. Мне от них толку мало. Но спорю, что ты этот сейф в две минуты вскроешь. Вызволим деньги Вулли и вместе пойдем искать телефон. «Скорая» поспешит сюда, а мы отправимся в Калифорнию, как и хотел Вулли.

– Мы никуда не отправимся, – Эммет побагровел. – Ни в Сан-Франциско, ни в Лос-Анджелес, ни в Голливуд. В Калифорнию поедем мы с Билли. Ты поедешь в Салину.

Дачес неверяще смотрел на Эммета.

– С чего это мне ехать в Салину, Эммет?

Эммет не ответил. Дачес упрямо покачал головой.

– Я останусь здесь, в этом доме, и открою этот сейф. Не хочешь остаться и помочь – твое дело. Мы живем в свободной стране. Но послушай, что говорит тебе друг: свалишь сейчас – пожалеешь. Потому что явишься в Калифорнию и поймешь, что на двух штуках далеко не уехать. И вот тогда ты раскаешься, что не взял свою долю.

Шагнув к Дачесу, Эммет схватил его за воротник – прямо как в доме Уитни, только на этот раз обеими руками – и почувствовал, как натянулась ткань.

– Как ты не понимаешь? – процедил он. – Нет никакого фонда. Никакого наследства. Никаких денег. Это сказка. Сказка, которую Вулли выдумал, чтобы ты привез его домой.

И с отвращением оттолкнул Дачеса.

Дачес запнулся о камни, выложенные по краю дорожки, и упал на траву.

– Ты поедешь в полицию, – сказал Эммет, – даже если мне придется тащить тебя силой.

– Но, Эммет, в сейфе есть деньги.

Обернувшись к входной двери, Эммет увидел брата.

– Билли! Что ты здесь делаешь?

Билли хотел было важно что-то ответить, но внезапно на лице его мелькнул испуг, и Эммет обернулся – в тот самый момент, когда рука Дачеса пришла в движение.

Удар был достаточно сильный, чтобы сбить Эммета с ног, но сознание он не потерял. Чувствуя холодный ручеек крови на лбу, Эммет собрался с силами, поднялся на четвереньки – и увидел, как Дачес толкает Билли в дом и захлопывает дверь.

Дачес

За день до этого Вулли, признавшись, что совершенно запамятовал про шифр, спросил, не хочу ли я прогуляться по пирсу.

– Ты иди, не жди меня, – сказал я. – Я тут задержусь ненадолго.

Вулли вышел, а я, уперев руки в боки, несколько минут созерцал прадедушкин сейф. Потом покачал головой и приступил к работе. Сначала я крутил колесики, приложив ухо к металлической дверце и пытаясь услышать щелчок, как это делают в фильмах, – толку было столько же, сколько и от всех остальных киношных трюков.

Достал из сумки шкатулку «Отелло» и вынул отцовский нож. Хотел просунуть между дверцей и корпусом сейфа и попытаться отжать замок. Но, когда я всем весом навалился на нож, поддалась не дверца, а лезвие – отломилось ровно у рукоятки.

– Выкован, закален и отполирован великим мастером из Питтсбурга – ну и ну, – тихо сказал я.

Тогда я пошел искать нормальные инструменты. Выдвинул на кухне все ящики, обшарил все шкафчики, вышел в тамбур и проверил там все закутки и корзины – все напрасно. В какой-то момент даже подумал, не обстрелять ли сейф из ружья, но с моей удачей пуля наверняка отрикошетила бы в меня.

Затем спустился к пирсу, где Вулли любовался природой.

– Эй, Вулли, – позвал я с берега. – Ты не знаешь, есть тут недалеко строительный магазин?

– Что-что? – спросил он, обернувшись. – Строительный магазин? Не уверен. Но есть хозяйственный в пяти милях по шоссе.

– Отлично. Я скоро вернусь. Тебе что-нибудь привезти?

Вулли ненадолго задумался и покачал головой.

– У меня есть все, что нужно, – сказал он со своей фирменной вулливской улыбкой. – Я только пройдусь немного и буду распаковывать вещи. Потом вздремну, наверное.

– Почему бы и нет. Ты заслужил.

Двадцать минут спустя я бродил между прилавками хозяйственного магазина и думал, что его назвали так потому, что в нем есть все, что изредка может пригодиться по хозяйству, кроме того, что действительно необходимо. Как будто кто-то перевернул дом и тряс, пока не вывалилось все, что не пригвоздили к полу: дуршлаги, прихватки, кухонные таймеры, губки, щетки, мыло, карандаши, бумажки, ластики, йо-йо, резиновые мячи. Окончательно рассвирепев, я наконец спросил у владельца, нет ли у них кувалды. Он не смог предложить ничего лучше фигурного молоточка и пары отверток.

Когда я вернулся к дому, Вулли уже поднялся наверх, так что я пошел с инструментами в кабинет. С час, наверное, долбил я по этой штуковине – рубашка промокла от пота, а сейф будто курица лапой поцарапала.

Еще час я искал в кабинете код. Подумал, что такой хитрый старый делец, как мистер Уолкотт, не станет легкомысленно полагаться на переменчивую память, когда дело касается кода от сейфа. Тем более если учесть, что прожил он больше девяноста лет. Наверняка куда-нибудь его записал.

Начал я, естественно, со стола. Поискал в ящиках ежедневник или записную книжку, на последней странице которой можно записать важную комбинацию цифр. Затем вытащил ящики и перевернул, чтобы посмотреть, не записал ли он ее на дне. Посмотрел под настольной лампой, перевернул бюст Авраама Линкольна (хотя он и весил фунтов двести). Затем пошел к книгам и стал пролистывать каждую в поисках припрятанного листочка. Этим я занимался до тех пор, пока не понял, что все их я до конца жизни не пролистаю.

Тогда я решил разбудить Вулли – спросить, в какой спальне спал его прадед.

Пару часов назад, когда Вулли сказал, что вздремнет, я не придал этому значения. Как я уже говорил, он неважно спал той ночью, а потом разбудил меня на рассвете, чтобы скорее уехать. Так что я подумал, что он именно спать и собирается.

Но, стоило мне открыть дверь, и я все понял. В конце концов, доводилось уже однажды стоять на пороге. То же стремление к порядку: вещи Вулли рядком стояли на комоде, а обувь – у изножья кровати. Та же неподвижность: ее оживляло лишь тихое колыхание занавески и бормотание приемника – шел выпуск новостей. То же выражение лица: как и у Марселина, лицо Вулли не излучало ни радости, ни печали – разве что умиротворение.

Рука Вулли упала с кровати – видимо, когда это произошло, Вулли был уже слишком далеко от мира или ему было слишком безразлично, и сейчас пальцами она касалась пола, как тогда в «Хауарде Джонсонсе». И, как тогда, я положил его руку на место – на этот раз скрестив обе на груди.

И вот, подумал я, дома, машины и Рузвельты – все рассыпалось в прах.

– Где силы брал он, чтобы жить так долго?[9]

Уходя, я выключил радио. Но потом снова включил, подумав, что Вулли будет приятно, если реклама составит ему компанию в ближайшие пару часов.

Тем вечером я съел банку консервированной фасоли и запил ее теплой «пепси-колой» – больше ничего на кухне не нашлось. Спал я на диване в Большой комнате, чтобы не тревожить дух Вулли. А проснувшись утром, сразу принялся за работу.

За следующие несколько часов я, наверное, тысячу раз ударил по этому сейфу. Бил обычным молотком. Бил крокетным. Попытался даже ударить бюстом Абраши Линкольна, но его было неудобно держать в руках.

Часов около четырех решил пройтись до «кадиллака» в надежде найти там монтировку. Но, выходя из дома, заметил на козлах перевернутую лодку с порядочной дыркой на носу. Сообразив, что ее положили туда для починки, я пошел в сарай за каким-нибудь годным орудием. И конечно, за веслами и каноэ оказался верстак с уймой ящиков. Полчаса, наверное, потратил, обшаривая каждый уголок, но там была одна мелочовка – пользы столько же, сколько от той из хозяйственного магазина. Вспомнив, как Вулли говорил о ежегодных семейных фейерверках в Адирондакских горах, я перерыл весь сарай в поисках взрывчатки. И когда уже почти вышел оттуда, чувствуя себя морально поверженным, увидел на стене висящий на двух крючках топор.

Посвистывая, как заправский лесоруб, я вальяжной походкой прибрел обратно в стариковский кабинет, занял позицию перед сейфом и стал долбить. И десяток раз не ударил, как в комнату вдруг откуда ни возьмись влетел Эммет Уотсон.

– Эммет! – воскликнул я. – Как же я рад тебя видеть!

Это была правда. Если кто из всех моих знакомых и мог найти способ пробраться в сейф, так это Эммет.

Не успел я рассказать, что происходит, как разговор принял несколько нежелательный оборот – и это понятно. Эммет приехал, пока я был в сарае, никого дома не нашел, поднялся на второй этаж и увидел Вулли.

Его это, очевидно, потрясло. Скорее всего, он и труп никогда не видел – уж точно не труп друга. Так что я не мог всерьез винить его в том, что он наехал на меня. Именно это обычно и делают потрясенные люди. Они набрасываются с упреками. Набрасываются с упреками на тех, кто подвернется, – а учитывая человеческую привычку собираться в коллективы, под рукой обычно оказывается друг, а не враг.

Я напомнил Эммету, что это я присматривал за Вулли последние полтора года, и заметил, что он успокаивается. Но потом его переклинило, и он заговорил как ненормальный. И вести себя стал как ненормальный.

Сначала он хотел позвонить в полицию. Обнаружив, что телефон не работает, решил поехать в участок – и взять меня с собой.

Я пытался его вразумить. Но он так взвелся, что отконвоировал меня до тамбура, вытолкнул за дверь и, швырнув на землю, заявил, что в сейфе денег нет, что в участок я поеду и что, если надо будет, он потащит меня туда силком.

Учитывая его состояние, я не сомневался, что именно это он бы и сделал, – и неважно, насколько сильно бы потом пожалел. Другими словами, он не оставил мне выбора.

Но судьба, как оказалось, была на моей стороне. Потому что, когда Эммет толкнул меня, я упал на траву, и в руку идеально лег один из беленых камней у края дорожки. А потом откуда ни возьмись явился Билли – как раз чтобы отвлечь внимание Эммета.

Камень у меня в руке был размером с грейпфрут. Серьезного вреда я Эммету причинять не собирался – просто нужно было притормозить его на пару минут, чтобы более трезво взглянул на вещи, прежде чем совершить непоправимое. Я чуть отполз в сторону и подобрал камень размером с яблоко.

Конечно, он упал, когда я его ударил. Но это было больше от удивления. Я знал, что он оклемается, не успеем мы и глазом моргнуть.

Сообразив, что, если кто-то и может вразумить Эммета, то это его брат, я взлетел вверх по лестнице, завел Билли внутрь и запер дверь.

– Зачем ты ударил Эммета? – кричал Билли, еще более потрясенный, чем его брат. – Зачем ты ударил его, Дачес? Не надо было его бить!

– Ты совершенно прав, – согласился я, пытаясь его успокоить. – Не надо было этого делать. И я клянусь, что никогда больше так не сделаю.

Я увлек Билли подальше от двери, взял за плечи и попробовал поговорить с ним по-мужски.

– Послушай, Билли. Дело у нас труба. Сейф здесь, как Вулли и говорил. И я совершенно искренне тебе верю – верю, что в нем есть деньги, которые ждут своих обладателей. Но у нас нет кода. Так что нам сейчас понадобится немного времени, настоящая американская смекалка и взаимовыручка.

Как только я взял Билли за плечи, он закрыл глаза. Я и половины не сказал, а он уже затряс головой и стал повторять имя брата.

– Ты волнуешься за Эммета? – спросил я. – Угадал? Клянусь, о нем не нужно беспокоиться. Я его даже почти не ударил. Да он наверняка уже через секунду будет на ногах.

Не успел я это сказать, как Эммет стал дергать ручку и колотить в дверь, окликая нас по имени.

– Ну вот, – я повел пацана дальше по коридору. – Что я тебе говорил?

Эммет притих, и я понизил голос, чтобы подчеркнуть секретность разговора.

– Билли, дело в том, что твой брат хочет вызвать людей в форме – прямо сейчас я не могу рассказать тебе почему. Но, боюсь, что, если он так сделает, мы никогда не откроем сейф, не будет никакой дележки, а ваш дом – дом для тебя, для мамы и Эммета – вы его никогда не построите.

Я думал, что неплохо обосновал свою позицию, но Билли, не открывая глаз, все так же тряс головой и звал брата.

– Мы обязательно поговорим с Эмметом, – с досадой заверил я его. – Мы с ним все это обсудим, Билли. Но прямо сейчас здесь только ты и я.

Вдруг пацан перестал трясти головой.

Вот так, подумал я. Доходит, кажется.

Но потом он открыл глаза и пнул меня в ногу.

Бесценно, не правда ли?

Через секунду он уже бежит по коридору, а я скачу на одной ноге.

– Да что ты будешь делать, – и я припустил за ним.

Но когда добежал до Большой комнаты, его нигде не было видно.

Бог свидетель, я его всего на полминуты из виду потерял, а он взял и испарился – как попугай Люсинда.

– Билли? – звал я, заглядывая за диваны. – Билли?

Эммет, видимо, уже добежал до другой двери и снова стал дергать ручку.

– Билли! – крикнул я наобум, потому что надо было торопиться. – Знаю, наша эскапада пошла не совсем по плану, но сейчас нам важно держаться вместе и идти до конца. Тебе, твоему брату и мне! Все за одного, один за всех!

В этот момент из кухни долетел звон разбитого стекла. Еще секунда, и Эммет будет в доме. Без всяких сомнений. Выбора не осталось, и я рванул в тамбур; шкаф с оружием был закрыт – я взял крокетный мяч и швырнул его в стекло.

Билли

Когда они втроем вошли в четырнадцатый номер мотеля «Уайт пикс» на шоссе 28 и Билли снял вещмешок, Эммет вдруг заявил, что уезжает искать Вулли и Дачеса.

– А тебе лучше пока остаться здесь, – сказал он Билли.

– Кстати, юноша, когда вы в последний раз мылись? – спросила Салли. – Не удивлюсь, если еще в Небраске.

– Верно, – кивнул Билли. – В последний раз я мылся в Небраске.

Эммет начал что-то тихо говорить Салли, а Билли снова надел мешок и пошел в ванную.

– Он что, нужен тебе там? – спросила Салли.

– Нужен, – ответил Билли, взявшись за ручку двери. – У меня там чистые вещи.

– Ладно. Не забудь помыть за ушами.

– Не забуду.

Эммет и Салли вернулись к разговору, а Билли вошел в ванную, закрыл дверь и повернул вентили. Но грязные вещи снимать не стал. Он не стал снимать грязные вещи, потому что не собирался мыться. Это была ложь во благо. Как когда Салли соврала шерифу Питерсену.

Дважды проверив, что слив не заткнут и вода не перельется через край, Билли затянул лямки вещмешка, забрался на крышку унитаза, открыл окно и, никем не замеченный, вылез на улицу.

Билли понимал, что разговор брата с Салли может продлиться совсем недолго, так что нужно было изо всех сил бежать к «студебекеру» на парковку перед мотелем. Он бежал так быстро, что когда залез в багажник и опустил крышку, то услышал, как колотится сердце.

Когда Дачес рассказывал Билли, как они с Вулли спрятались в багажнике директора колонии, Билли спросил, как они оттуда выбрались. Дачес объяснил, что взял с собой ложку, чтобы отжать защелку. Поэтому, прежде чем забраться в багажник «студебекера», Билли достал из вещмешка складной нож. А потом достал еще фонарик, потому что в закрытом багажнике будет темно. Билли не боялся темноты. Но Дачес рассказывал, как сложно было сладить с защелкой на ощупь. «Еще бы вот столечко, – сказал Дачес, разведя большой и указательный пальцы буквально на дюйм, – и мы бы поехали обратно в Салину, не увидев Небраску и единым глазком».

Включив фонарик, Билли взглянул на часы Вулли. Ровно половина четвертого. Затем он выключил фонарик и стал ждать. Несколько минут спустя он услышал, как открывается и захлопывается дверь, заводится двигатель – они двинулись в путь.

* * *

Когда Эммет сказал Билли, что лучше ему остаться с Салли, Билли не удивился.

Отправляясь куда-то, Эммет часто думал, что Билли лучше остаться. Как тогда, когда он шел на заседание выслушать приговор от судьи Скомера. «Думаю, тебе лучше подождать меня здесь с Салли». Или когда они были на станции в Льюисе, а Эммет пошел узнавать про грузовые поезда до Нью-Йорка. Или когда они были на надземке и он пошел искать отца Дачеса.

В третьем абзаце введения к «Компендиуму героев, авантюристов и других неустрашимых путешественников» профессор Абернэти пишет, что, отправляясь на подвиги, герой нередко покидает друзей и семью. Он покидает друзей и семью, потому что боится подвергнуть их опасности и потому что достаточно храбр, чтобы в одиночку противостоять неизвестности. Поэтому Эммет часто думал, что лучше Билли остаться.

Но Эммет не знал про Ксеноса.

В двадцать четвертой главе «Компендиума» профессор Абернэти пишет: «Сколь долго великие люди совершают великие поступки, столь же долго существуют и сказители, жаждущие поведать об их подвигах. Но, какие бы подвиги ни совершили Геркулес или Тесей, Цезарь или Александр, каких бы побед ни достигли, каких бы соперников ни одолели – ничто из этого не могло бы осуществиться без помощи Ксеноса».

Хотя «Ксенос» звучит так, будто это исторический персонаж, вроде Ксеркса или Ксенофонта, «Ксенос» – это вовсе даже не имя. «Ксенос» – это слово из древнегреческого языка, которое означает «чужестранец или незнакомец, гость или друг». Или, проще говоря, Другой. Как пишет профессор Абернэти, «Ксенос – кто-то в скромной одежде где-то неподалеку, кого едва замечаешь. В разное время он появлялся под разными обличьями: страж или служитель, посыльный или паж, лавочник, подавальщик, бродяга. Как правило безымянный, почти всегда безвестный и слишком часто забытый, Ксенос появляется в нужном месте в нужное время, чтобы сыграть свою важную роль в происходящем».

Поэтому, когда Эммет сказал, что лучше будет Билли остаться в мотеле, пока он поедет искать Вулли с Дачесом, он не оставил Билли выбора: пришлось лезть в окно и прятаться в багажнике.

* * *

Тринадцать минут спустя «студебекер» остановился. Хлопнула водительская дверца.

Билли уже собрался вылезать, но уловил запах бензина. Наверное, они на заправке, подумал он, и Эммет спрашивает дорогу. Хоть Вулли и нарисовал на карте Билли большую красную звезду, обозначающую расположение его дома, масштаб карты был слишком велик, и грунтовых дорог на ней не было. Так что Эммет знал, что он находится где-то рядом с домом Вулли, но не знал точно, где этот дом искать.

Прислушавшись, Билли услышал, как его брат громко кого-то благодарит. Хлопнула дверца, и они снова поехали. Двенадцать минут спустя «студебекер» свернул и ехал все медленнее и медленнее, пока не остановился. Мотор стих, а водительская дверца снова хлопнула.

На этот раз Билли решил выждать не меньше пяти минут, прежде чем попытаться вылезти. Он направил фонарик на часы Вулли – было две минуты пятого. В семь минут пятого он услышал, как брат зовет Вулли и Дачеса, потом – звук захлопнувшейся двери. Наверное, Эммет вошел в дом, но Билли решил подождать еще две минуты. В девять минут пятого он отжал защелку и выбрался наружу. Положил нож и фонарик обратно в мешок, мешок надел на плечи и спешно захлопнул багажник.

Такого громадного дома Билли еще не видел. С ближнего торца внутрь вела дверь, через которую Эммет, видимо, и вошел. Билли тихонько поднялся по ступенькам крыльца, заглянул внутрь и зашел, проследив, чтобы дверь не хлопнула.

Он оказался в кладовой; здесь было все, что может пригодиться на природе: сапоги, плащи, ролики, ружья. На стене висела доска с десятью правилами – что нужно сделать перед отъездом. Дела, очевидно, записывали в том порядке, в каком их нужно было выполнять, но последнее из них – «Уехать домой» – вызвало у Билли вопросы. Чуть подумав, он решил, что его приписали в шутку.

Высунув голову из кладовой, Билли увидел, что брат смотрит на потолок в большой комнате в конце коридора. Эммет так иногда делал: останавливался и разглядывал комнату, чтобы понять, как она сделана. Вскоре Эммет поднялся по лестнице. Услышав его шаги над головой, Билли выскользнул в коридор и прошел в большую комнату.

Стоило Билли увидеть камин, у которого всем хватит места, и он сразу понял, где находится. Из окна была видна веранда – в дождливую погоду можно сидеть под навесом, а теплыми летними ночами – спать на нем. На втором этаже на выходных сумеют разместиться и друзья, и родственники. А в том углу всегда ставят елку.

За лестницей – комната с длинным столом и стульями. Это, наверное, столовая, подумал Билли, в которой Вулли произносил Геттисбергскую речь.

Через большую комнату Билли прошел в другой коридор и заглянул в первую же дверь. Это оказался кабинет – именно там, где и говорил Вулли. В большой комнате было прибрано и чисто, но здесь… Здесь царил беспорядок: бумаги и книги раскиданы, а бюст Авраама Линкольна валяется на полу под картиной, изображающей подписание Декларации независимости. На кресле рядом с бюстом лежит топор и несколько отверток, а дверца сейфа вся исцарапана.

Видимо, подумал Билли, Вулли и Дачес пытались взломать сейф молотком и отвертками – но ведь это же бесполезно. Сейф специально изготовлен из стали так, чтобы его нельзя было взломать. Если бы его можно было открыть молотком и отвертками, это был бы не сейф.

На дверце сейфа было четыре колесика, на каждом – цифры от нуля до девяти. Значит, всего есть десять тысяч возможных комбинаций. Билли подумал, что было бы больше пользы, если бы Вулли с Дачесом попробовали каждую из десяти тысяч, начав с «ноль-ноль-ноль-ноль» и постепенно двигаясь к «девять-девять-девять-девять». На это ушло бы меньше времени, чем на попытки взломать сейф молотком и отвертками. А еще лучше было попытаться разгадать комбинацию, заданную дедушкой Вулли.

У Билли на это ушло шесть попыток.

Дверь сейфа открылась, и его содержимое напомнило Билли коробку в нижнем ящике отцовского стола – здесь тоже лежали важные документы, только гораздо больше. А под полкой с важными документами Билли насчитал пятнадцать пачек пятидесятидолларовых купюр. Билли помнил, что в сейфе у дедушки Вулли сто пятьдесят тысяч долларов. Это значило, что в каждой пачке было по десять тысяч. Пачки по десять тысяч долларов в сейфе с десятью тысячами возможных кодовых комбинаций. Билли закрыл дверь сейфа и развернулся, но потом повернулся обратно и покрутил колесики.

Выйдя из кабинета, Билли прошел дальше по коридору и вышел в кухню. Здесь было чисто, и только на столе стояли две банки: из-под газировки и из-под консервированной фасоли (из нее, словно палочка из яблока в карамели, торчала ложка). Кроме них, на то, что на кухне кто-то был, намекал только конверт со словами «Открыть в случае моего отсутствия», воткнутый между солонкой и перечницей. Конверт туда положил Вулли. Билли понял, что это был Вулли, потому что почерк на конверте был такой же, как на плане дома, который Вулли ему рисовал.

Билли воткнул конверт обратно между солонкой и перечницей и тут услышал звук, с каким металл ударяется о металл. Прокравшись по коридору, Билли заглянул в кабинет и увидел, как Дачес бьет по сейфу топором.

Он хотел было рассказать Дачесу про десять тысяч возможных комбинаций, но услышал на лестнице топот Эммета. Билли побежал обратно по коридору и скрылся в кухне.

Когда Эммет вошел в кабинет, Билли уже не было слышно, что он говорит, но по голосу Билли понял, что он зол. Потом послышалась какая-то возня, а потом Эммет вышел из кабинета, держа Дачеса за локоть. Эммет вел Дачеса по коридору, а Дачес быстро-быстро говорил о том, что у Вулли были на что-то свои причины. Потом Эммет вывел Дачеса в кладовую.

Торопливо, но тихо проследовав за ними по коридору, Билли выглянул из-за двери – как раз когда Дачес объяснял Эммету, почему не нужно вызывать полицию. А потом Эммет вытолкал Дачеса за дверь.

В первой части «Компендиума героев, авантюристов и других неустрашимых путешественников» профессор Абернэти – после того, как он рассказывает о том, что многие величайшие истории начинаются in medias res, – рассказывает еще о роковых слабостях героев. «Каким бы сильным и храбрым ни был герой, – пишет он, – у него всегда есть слабость, ведущая к поражению». Слабостью Ахилла был гнев. В гневе Ахилл не мог сдерживать себя. Даже зная, что, согласно предсказанию, погибнет на Троянской войне, как только убьют его друга Патрокла, Ахилл, ослепленный черной убийственной яростью, всё равно ринулся на поле битвы. Тогда-то его и сразила отравленная стрела.

Билли уже догадался, что у его брата такая же слабость, как и у Ахилла. Эммет не безрассуден. Он редко повышает голос, не теряет терпения. Но когда что-то приводит его в ярость, сила гнева может достичь той точки, после которой «необдуманные поступки приводят к необратимым последствиям». Отец говорил, что такими словами судья Скомер определил вину Эммета по делу Джимми Снайдера: «Необдуманный поступок, приведший к непоправимым последствиям».

Билли видел, что Эммет закипает. Лицо у него покраснело, он схватил Дачеса за рубашку, он кричит. Кричит, что нет никакого фонда, наследства и денег в сейфе. Потом толкает Дачеса, и тот падает.

Вот оно, подумал Билли. То самое место и время, когда я должен сыграть свою важную роль в происходящем. Итак, Билли появился на пороге и сказал брату, что деньги в сейфе есть.

Но, когда Эммет обернулся, Дачес ударил его камнем по голове, и Эммет упал. Прямо как Джимми Снайдер.

– Эммет! – крикнул Билли.

Эммет, видимо, услышал Билли и попытался встать на колени. А потом Дачес вдруг оказался у порога, толкнул Билли внутрь, запер дверь и быстро-быстро заговорил.

– Зачем ты ударил Эммета? – спросил Билли. – Зачем ты ударил его, Дачес? Не надо было его бить!

Дачес поклялся, что больше так не сделает, но потом снова быстро-быстро заговорил. Заговорил про какую-то трубу. Про сейф. Про Вулли. И что-то про американскую скакалку.

Когда Эммет стал барабанить в дверь кладовой, Дачес утащил Билли в коридор, а когда стук прекратился, снова заговорил – на этот раз про людей в форме и дом в Калифорнии.

И вдруг Билли показалось, что все это уже было. От крепкой хватки Дачеса и его торопливых слов Билли ощутил то же, что тогда на надземке, в темноте, в руках пастора Джона.

– Мы обязательно поговорим с Эмметом. Мы с ним все это обсудим, Билли. Но прямо сейчас здесь только ты и я.

И тут Билли понял.

Эммета здесь нет. Улисса нет. И Салли тоже. Он снова одинок и покинут. Покинут всеми, даже Создателем. Все, что произойдет, отныне в его руках.

И тогда Билли открыл глаза и изо всех сил пнул Дачеса.

Хватка ослабла. И тогда Билли побежал по коридору. Он бежал к тайному месту под лестницей. Дверца с крошечной щеколдой оказалась именно там, где Вулли и говорил. Она была вдвое меньше обычного, и верхний край у нее был скошен так, чтобы поместиться под лестницу. Но для Билли ее высоты хватало. Он скользнул внутрь, потянул дверь на себя и затаил дыхание.

Почти сразу он услышал, как Дачес его зовет.

Дачес всего в паре шагов, но Билли ему никогда не найти. Как и говорил Вулли, никто никогда не найдет тебя в тайном месте под лестницей, потому что никто не видит того, что спрятано прямо под носом.

Эммет

Дернув входную дверь, Эммет понял, что она на засове, побежал к двери столовой и дернул ее. Когда он понял, что и эта дверь заперта, равно как и дверь кухни, дергать двери ему надоело. Эммет снял ремень, намотал его на правую ладонь так, чтобы пряжка пришлась поверх костяшек. А потом выбил одну из стеклянных вставок и те куски стекла, что остались торчать из рамы. Просунув руку в образовавшийся проем, отпер дверь. Ремень разматывать не стал, решив, что он может еще пригодиться.

Из кухни Эммет увидел силуэт Дачеса в конце коридора: как он на полном ходу заворачивает в прихожую – без Билли.

Эммет за ним не побежал. Он понял, что Билли вырвался, и угрозы больше не чувствовал. Он чувствовал приближение неминуемого. Как быстро ни бежал бы Дачес, куда бы он ни бежал – Эммет неминуемо до него доберется.

Но едва Эммет успел выйти из кухни, послышался звон разбитого стекла. И это была не дверная вставка. Это было большое стекло. Почти тут же в конце коридора показался Дачес – с ружьем в руках.

Для Эммета это ружье ничего не меняло. Он медленно, но уверенно приближался к Дачесу, а Дачес приближался к нему. Оба остановились возле лестницы – всего в десяти шагах друг от друга. Дачес держал ружье дулом вниз, палец на спусковом крючке. Было видно, что держать в руках ружье ему уже доводилось, но и это ничего для Эммета не меняло.

– Положи ружье, – сказал он.

– Не могу, Эммет. Не могу, пока ты не успокоишься и не начнешь мыслить здраво.

– Я мыслю здраво, Дачес. В первый раз за неделю. Хочешь ты или не хочешь, но в участок ты поедешь.

Дачес, казалось, искренне огорчился.

– Из-за Вулли?

– Не из-за Вулли.

– Тогда почему?

– Потому что полиция думает, что ты набил кому-то морду доской в Моргене, а потом отправил в больницу Акерли.

Теперь Дачес выглядел ошарашенным.

– О чем ты, Эммет? Зачем мне бить кого-то в Моргене? Я и не был там никогда в жизни. А что до Акерли, то желающих отправить его в больницу можно сотнями считать.

– Дачес, меня не волнует, ты это сделал или нет. Меня волнует, что полиция считает тебя виновником, а меня соучастником. Пока они ищут тебя, они ищут и меня тоже. Так что придется тебе завернуть к ним и все прояснить.

Эммет шагнул вперед, но Дачес поднял ружье и наставил дуло на Эммета.

В глубине души Эммет понимал, что Дачес угрожает всерьез. Как говорил Таунхаус, если Дачес что-то задумал, то к хорошему это не приводит – ни его самого, ни тех, кто рядом. Задумал ли он не возвращаться в Салину, заполучить деньги из сейфа, поквитаться с отцом – в запале ему ничего не стоит выстрелить. А если Эммета пристрелят, что станет с Билли?

Но не успел Эммет дрогнуть и всерьез додумать эту мысль, как краешком глаза заметил на кресле с высокой спинкой шляпу и вспомнил, как Дачес, самодовольный индюк, сидел, сдвинув шляпу на затылок, за пианино в гостиной у Ма Белль – и новая волна гнева нахлынула на него и возродила предчувствие неминуемого. Эммет доберется до Дачеса, передаст его полиции, и вскоре Дачес поедет обратно в Салину, или Топику, или куда там они скажут.

Эммет снова стал приближаться к Дачесу, сокращая расстояние между ними.

– Эммет, – сказал Дачес, заранее сожалея. – Я не хочу стрелять в тебя. Но мне придется, если ты не оставишь мне выбора.

Когда между ними оставалось три шага, Эммет остановился. Его остановила не угроза выстрелить и не мольба в голосе Дачеса. Его остановил вид Билли, возникшего у Дачеса за спиной.

Видимо, он прятался где-то за лестницей. А теперь тихо вышел из укрытия посмотреть, что происходит. Эммет хотел дать Билли – незаметно для Дачеса – знак, чтобы он вернулся в укрытие.

Но было поздно. Дачес заметил, как изменилось лицо Эммета, и оглянулся. Увидев Билли, он отскочил в сторону и навел ружье на него, при этом стараясь не выпускать Эммета из поля зрения.

– Стой там, – сказал Эммет брату.

– Точно, Билли. Не двигайся. Тогда твой брат тоже не двинется, и я не двинусь, и мы вместе все обсудим.

– Не волнуйся, – сказал Билли Эммету. – Он не сможет в меня выстрелить.

– Билли, ты не знаешь, на что способен Дачес.

– Да, я не знаю, на что способен Дачес. Но я знаю, что он не сможет в меня выстрелить. Потому что он не умеет читать.

– Что? – разом воскликнули Эммет с Дачесом: один недоуменно, второй – обиженно.

– Кто сказал, что я не умею читать? – строго спросил Дачес.

– Ты. Сначала ты сказал, что у тебя голова болит от мелкого шрифта, – начал объяснять Билли. – Потом, что тебя укачивает, если читаешь в машине. Потом, что у тебя аллергия на книги.

Билли повернулся к Эммету.

– Он говорит так, потому что ему слишком стыдно признаться, что он не умеет читать. Так же, как ему было стыдно признаться, что он не умеет плавать.

Билли говорил, а Эммет не спускал глаз с Дачеса и видел, как тот краснеет. Может быть, от стыда, подумал Эммет, но скорее от негодования.

– Билли, умеет Дачес читать или не умеет, это не имеет значения, – предостерег он. – И давай ты не будешь мне мешать.

Билли покачал головой.

– Это имеет значение, Эммет. Это имеет значение, потому что Дачес не знает, что нужно сделать перед отъездом.

Эммет взглянул на брата. Потом на Дачеса – бедного, запутавшегося, безграмотного Дачеса. Затем, преодолев последние три шага между ними, Эммет взялся за ружье и вырвал его у него из рук.

Дачес затараторил, как из пулемета. Он клялся, что никогда бы не выстрелил. Только не в Уотсона. Никогда в жизни. Но болтовню Дачеса заглушило одно-единственное слово, произнесенное братом. Билли звал его по имени, словно хотел кое о чем напомнить.

– Эммет…

И Эммет понял. Он кое-что пообещал брату на лужайке перед судом. И собирался сдержать обещание. Так что, пока Дачес верещал о том, чего никогда в жизни бы не сделал, Эммет считал до десяти. И чувствовал, как угасает в груди давнее пламя, как исчезает злость, – и наконец вовсе перестал злиться. Тогда он замахнулся и ударил Дачеса прикладом в лицо, вложив в этот удар все.

* * *

– По-моему, ты должен на это посмотреть, – настаивал Билли.

Когда Дачес рухнул, Билли ушел на кухню. Но почти тут же вернулся, и Эммет велел ему сесть на лестницу и там сидеть. Затем ухватил Дачеса под руки и потащил через гостиную. Он собирался протащить его через прихожую, засунуть в «студебекер», отвезти к ближайшему полицейскому участку и бросить под дверью. Но не успел он стронуться с места, как Билли заговорил.

Эммет поглядел на Билли – брат протягивал ему конверт. Очередное письмо от отца, раздраженно подумал Эммет. Или еще одна открытка от матери. Или карта Америки.

– Я потом посмотрю, – сказал Эммет.

– Нет, – Билли покачал головой. – Нет, по-моему, ты должен посмотреть на это сейчас.

Бросив Дачеса на пол, Эммет подошел к брату.

– Это от Вулли, – сказал Билли. – Открыть в случае его отсутствия.

Опешив, Эммет посмотрел на надпись на конверте.

– Он ведь отсутствует, да? – спросил Билли.

Эммет не успел еще решить, стоит ли говорить брату про Вулли или нет. Но, судя по тому, как Билли сказал «отсутствует», он уже знал.

– Да, – сказал Эммет. – Отсутствует.

Присев на ступеньку рядом с Билли, Эммет открыл конверт. Внутри лежала записка, написанная на почтовой бумаге Уоллеса Уолкотта. Эммет не знал, какого именно Уоллеса Уолкотта: прадедушки, дедушки или дяди. Но это не имело значения.

В письме, датированном двадцатым июня тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года и адресованном «Всем заинтересованным лицам», говорилось, что нижеподписавшийся, будучи в здравом уме и твердой памяти, завещает треть своего имущества, размер которого составляет сто пятьдесят тысяч долларов, мистеру Эммету Уотсону, треть – мистеру Дачесу Хьюитту, треть – мистеру Уильяму Уотсону и предоставляет им право распоряжаться этими средствами по своему усмотрению. Подпись: «Ваш любищайший Уоллес Уолкотт Мартин».

Эммет сложил письмо и понял, что Билли, заглядывая через плечо, тоже его прочел.

– Вулли болел? – спросил он. – Как папа?

– Да, – ответил Эммет. – Он болел.

– Я так и подумал, когда он отдал мне дядины часы. Потому что эти часы нужно передавать по наследству.

Билли задумался.

– Поэтому ты сказал Дачесу, что Вулли хотел, чтобы его отвезли домой?

– Да, – сказал Эммет. – Об этом я и говорил.

– По-моему, ты был прав, – закивал Билли. – Но про деньги в сейфе ты неправильно сказал.

Не дожидаясь ответа, Билли встал и пошел по коридору. Эммет с неохотой проследовал за ним к сейфу в кабинете мистера Уолкотта. У книжных полок стояло что-то вроде лесенки с тремя ступеньками. Подтащив ее к сейфу, Билли взобрался по ступеням, покрутил колесики, повернул ручку и открыл дверцу.

Эммет не знал, что сказать.

– Билли, откуда ты знаешь код? Вулли сказал?

– Нет. Вулли мне не говорил. Но он рассказывал, что его дедушка любил День независимости больше всех праздников. Поэтому сначала я попробовал один-семь-семь-шесть. Потом – семь-четыре-семь-шесть, потому что четвертое июля семьдесят шестого года можно и так записать. Потом попробовал один-семь-три-два – год рождения Джорджа Вашингтона, но потом вспомнил, что прадедушка Вулли говорил, что, хотя Вашингтон, Джефферсон и Адамс заложили основу республики, только у мистера Линкольна хватило мужества довести замысел до конца. Тогда я попробовал один-восемь-ноль-девять – год рождения президента Линкольна, и один-восемь-шесть-пять – год его смерти. И вот тогда я понял, что код должен быть один-один-один-девять, потому что именно в ноябре, девятнадцатого числа, Линкольн произнес свою Геттисбергскую речь. Вот, – Билли спустился с лесенки, – иди посмотри.

Отодвинув лесенку, Эммет подошел к сейфу – там под полкой с документами аккуратными стопками лежали тысячи новеньких пятидесятидолларовых купюр.

Эммет зажал рот ладонью.

Сто пятьдесят тысяч долларов, подумал он. Сто пятьдесят тысяч долларов были переданы Вулли в наследство старым мистером Уолкоттом, а теперь Вулли передал их им. Передал в завещании – подписал и датировал его надлежащим образом.

Теперь не оставалось сомнений в том, чего хотел Вулли. Дачес был прав. Деньги принадлежали Вулли, и он точно знал, что хочет с ними сделать. Поскольку его признали временно неспособным распоряжаться ими самостоятельно, он хотел, чтобы в его отсутствие друзья распорядились ими по своему усмотрению.

А что бы произошло, если бы Эммет, как и хотел, дотащил Дачеса до «студебекера» и высадил у участка?

Эммету не хотелось этого признавать, но и здесь Дачес был прав. Как только Дачес оказался бы в руках полиции и о смерти Вулли стало известно, чистый лист Билли и Эммета пришлось бы на неопределенный срок убрать в ящик. В дом нагрянули бы полицейские, за ними – члены семьи и адвокаты. Стали бы изучать обстоятельства дела. Описывать имущество. Ставить под сомнение намерения лиц. Задавать бесконечные вопросы. И слова об удачных совпадениях ничего, кроме подозрений, не вызвали бы.

Через несколько секунд Эммет закроет дверцу сейфа мистера Уолкотта. Это факт. Но по ее закрытии возможных исходов будет два. Первый: содержимое останется в целости. Второй: отсек под документами опустеет.

– Вулли хотел для своих друзей самого лучшего, – заметил Билли.

– Да, это правда.

– Для нас с тобой. И для Дачеса тоже.

* * *

Решение было принято, и Эммет знал, что действовать нужно быстро: привести все в порядок и оставить за собой как можно меньше следов.

Закрыв сейф, Эммет поручил Билли прибраться в кабинете, а сам принялся за остальную часть дома.

Для начала он собрал все инструменты, принесенные Дачесом: молоток, отвертки, топор – и унес в сарай рядом с пробитой лодкой.

Вернувшись в дом, Эммет прошел на кухню. Зная, что Вулли никогда не стал бы есть фасоль прямо из жестянки, он положил пустые банки из-под консервов и «пепси» в бумажный пакет, чтобы потом выбросить. Помыл ложку и убрал в ящик с приборами.

Из-за разбитой стеклянной вставки на кухне он не беспокоился. Полицейские подумают, что Вулли разбил стекло, чтобы забраться в запертый дом. Но стекло от шкафа с оружием – это другое дело. Тут уже могут возникнуть вопросы. Серьезные вопросы. Убрав ружье обратно в шкаф, Эммет забрал оттуда мяч для крокета. Потом переместил башенку из стульев так, чтобы казалось, что она обвалилась и разбила стекло.

Настало время разобраться с Дачесом.

Снова подняв его под руки, Эммет выволок его в прихожую, а оттуда – на траву.

Когда Эммет с Билли решили взять свои доли и оставить Дачесу его, Билли заставил Эммета пообещать, что он не причинит Дачесу вреда. Но с каждой минутой возрастала опасность того, что Дачес придет в сознание и подкинет новый ворох неприятностей. Эммету нужно было что-то придумать, чтобы выиграть пару часов. Чтобы успеть навести порядок в доме и отъехать подальше.

«Багажник “кадиллака”?» – подумал Эммет.

Но как только Дачес придет в сознание, он или быстро выберется из багажника, или не выберется вообще – оба исхода нежелательные.

Сарай?

Нет. Двери снаружи не запираются.

Пока Эммет смотрел на сарай, ему в голову пришла другая – интересная – идея. Но тут Дачес у его ног вдруг застонал.

– Черт, – выругался Эммет.

Он посмотрел вниз и увидел, что Дачес мотает головой – почти пришел в себя. Дачес снова застонал, и Эммет оглянулся проверить, нет ли поблизости Билли. Потом наклонился, поднял Дачеса за воротник и ударил в лицо.

Дачес успокоился, а Эммет потащил его к сараю.

Двадцать минут спустя они были готовы ехать.

Билли, как и следовало ожидать, отлично справился с наведением порядка в кабинете. Все книги стояли на полках, бумаги лежали в лотках, а ящики вернулись на места. Только бюст Авраама Линкольна он не передвинул – слишком тяжелый. Когда Эммет поднял его и стал искать, куда бы поставить, Билли подошел к столу.

– Сюда, – он показал пальцем на место, где едва виднелись следы от квадратного основания скульптуры.

Билли ждал Эммета у двери в кухню, а Эммет, заперев передние двери и дверь в прихожую, напоследок еще раз осмотрел дом.

Вернувшись к спальне на втором этаже, он замер на пороге. Он собирался оставить все именно так, как было. Но, увидев пустой коричневый пузырек, Эммет положил его в карман. А потом в последний раз попрощался с Уоллесом Вулли Мартином.

Закрывая дверь, Эммет заметил на кресле свою старую школьную сумку и понял, что где-то в доме должна быть еще та, которую взял у него Дачес. Проверив все спальни, Эммет обыскал гостиную и нашел ее на полу рядом с диваном, на котором Дачес, должно быть, ночевал. Уже повернувшись к кухне, Эммет вспомнил про шляпу и забрал ее с кресла.

Когда они проходили мимо пирса, Эммет продемонстрировал Билли, что с Дачесом все в порядке. Сумку и шляпу он бросил на переднее сиденье «кадиллака». В багажник «студебекера» положил два бумажных пакета: в одном – мусор из кухни, а в другом – их доля от наследства. Взявшись за крышку багажника, он вспомнил, как всего девять дней назад вот так же получил наследство от отца: деньги и цитату из Эмерсона – полуоправдание, полунаставление. Эммет проехал полторы тысячи миль не в том направлении, впереди лежали еще три тысячи, и он чувствовал, что силы, заложенные в нем, не имеют подобных в природе, и лишь ему одному дано узнать, на что он способен, а это не прояснится, пока он не испытает себя.

Захлопнув багажник, Эммет сел за руль и повернул ключ зажигания.

– Я думал остаться в мотеле на ночь, – сказал Эммет брату. – Но, может, лучше заедем за Салли и сразу рванем в Калифорнию?

– Хорошая идея. Давай заедем за Салли и сразу рванем в Калифорнию.

Пока Эммет разворачивался, Билли взялся за карту, стал ее изучать – и вдруг наморщил лоб.

– Что не так? – спросил Эммет.

Билли покачал головой.

– Вот самый короткий маршрут.

Билли ткнул пальцем в Вуллину красную звезду и провел на юго-запад по дорогам, ведущим от дома Уолкоттов в Саратогу-Спрингс и Скрантон, а потом на запад в Питтсбург, к выезду на шоссе Линкольна.

– Который час? – спросил Эммет.

Взглянув на часы Вулли, Билли сказал, что сейчас без одной минуты пять.

Эммет указал на другую дорогу на карте.

– Если вернемся так же, как приехали, – сказал он, – сможем начать на Таймс-сквер. А если поторопимся, увидим, как зажигаются огни.

Билли взглянул на него округлившимися глазами.

– Правда, Эммет? Мы правда можем? Но ведь так мы выбьемся из графика?

Эммет притворился, что задумался.

– Да, думаю, немного выбьемся. А какой сегодня день?

– Двадцать первое июня.

Эммет нажал на газ.

– Значит, если хотим быть в Сан-Франциско к четвертому июля, у нас есть тринадцать дней на то, чтобы пересечь континент.

Дачес

Когда я пришел в себя, мне показалось, что я плыву – как будто лежу в лодке солнечным днем. Как оказалось, так все и было – я лежал в лодке солнечным днем! Потряс головой, чтобы прояснить мысли, оперся руками о борта и поднялся.

Не скрою: в первую очередь я обратил внимание на открывшуюся передо мной красоту. Никогда не был деревенской птичкой – на просторах мне, как правило, неуютно, порой даже страшновато – но в этом пейзаже было нечто чрезвычайно приятное. Сосны над озером, льющийся с небес солнечный свет, легкая рябь на поверхности воды. Поневоле вздыхаешь при взгляде на это великолепие.

Но, к счастью, боль в пятой точке привела меня в себя. Оказалось, что я сижу на куче беленых камней. Взял один камень, чтобы рассмотреть поближе, и заметил засохшую кровь – и на руке, и на рубашке.

Тут я вспомнил.

Эммет ударил меня прикладом!

Он влетел в кабинет, когда я пытался открыть сейф. Мы не сошлись во мнениях, повздорили, око за око и все такое. Я поразмахивал ружьем для большей драматичности – направил дуло куда-то в сторону Билли. Но Эммет все не так понял, выхватил ружье и съездил мне по носу.

Возможно, он мне его даже сломал. Это объяснило бы, почему так тяжело дышать.

Я поднял руку, чтобы ощупать рану, и услышал рев мотора. Обернувшись, увидел канареечно-желтый «студебекер» – он развернулся, на мгновение замер и с ревом рванул прочь от дома Уолкоттов.

– Стойте! – крикнул я.

Но только я наклонился вбок, чтобы позвать Эммета, как лодка накренилась.

Отшатнувшись от края, я осторожно вернулся на середину.

Ладно, подумал я, Эммет вырубил меня ружьем. Но не отвез в участок, как угрожал, а пустил по озеру в лодке без весел. Почему?

Я сощурился.

Потому что маленький мистер Всезнайка рассказал ему, что я не умею плавать. Вот почему. И отправив меня дрейфовать по озеру, Уотсоны выиграли время на то, чтобы забраться в сейф и присвоить себе наследство Вулли.

Но не успел я еще додумать эту гадкую мысль – мысль, которой мне никогда не искупить, – как заметил на носу лодки пачки денег.

Эммет и правда смог забраться в сейф старика – как я и ожидал. Но он не кинул меня с пустыми руками, а оставил столько, сколько полагалось мне по праву.

Там же именно столько лежит, правда?

В смысле, так ведь выглядит куча в пятьдесят тысяч долларов?

Меня, естественно, взяло любопытство, и я стал пробираться вперед, чтобы быстренько все пересчитать. Но под моим весом нос стал опускаться, и сквозь брешь в лодку полилась вода. Я дернулся назад, нос поднялся, и течь прекратилась.

Вода плескалась у меня в ногах, и я понял, что это не просто какая-то лодка. Это та самая лодка, которая лежала на козлах у сарая. Именно поэтому Эммет нагрузил корму камнями. Чтобы удержать поврежденный нос над поверхностью воды.

Какая изобретательность, подумал я с улыбкой. Пробитая лодка без весел посреди озера. Декорации под стать Казантикису. Он бы мне еще руки за спиной связал. Наручники тоже подошли бы.

– Ну ладно, – я был полон решимости.

До берега, по моим расчетам, было несколько сотен футов. Если откинуться назад, опустить руки в воду и осторожно грести, доберусь до суши целым и невредимым.

Тянуться руками через корму оказалось на удивление неудобно, а вода оказалась на удивление холодной. То и дело приходилось останавливаться и греть пальцы.

Но только я начал подбираться к берегу, как поднялся вечерний ветерок, и при каждой остановке лодку снова сносило к середине озера.

Я стал грести быстрее и сократил перерывы. Но ветер, словно в отместку, подул сильнее. Настолько, что подхватил одну купюру и уронил в озеро в футах двадцати от меня. Потом улетела вторая. И третья.

Я греб изо всех сил и вовсе перестал останавливаться. Но ветер все дул, и купюры все взлетали и, порхая, опускались за кормой – по пятьдесят баксов за раз.

У меня не осталось выбора, я перестал грести, поднялся на ноги и стал подбираться к носу. Со вторым моим шажочком он опустился на дюйм, и в лодку полилась вода. Я шагнул назад – течь прекратилась.

Осторожно здесь не получится, понял я. Придется хватать деньги и тут же назад – прежде чем в лодку затечет слишком много воды.

Вытянув руки перед собой, я поймал равновесие и приготовился к рывку.

Нужна только ловкость. Движение быстрое и в то же время плавное. Как когда вынимаешь пробку из бутылки.

В точку, подумал я. Все вместе не должно занять больше десяти секунд. Но без помощи Билли считать придется самостоятельно.

На слове «десять» я сделал шаг вперед, и лодка качнулась вправо. На «девять» – уравновесил ее шагом влево, и лодка нырнула влево. На «восемь» я потерял равновесие от всей этой качки, упал вперед и приземлился прямо на деньги, а в лодку полилась вода.

Потянулся к краю борта, чтобы подняться, но пальцы так онемели, что рука сорвалась и я снова упал – как раз на свой сломанный нос.

Со стоном кое-как поднялся на ноги, ледяная вода уже плескалась у лодыжек. Весь мой вес теперь был на носу лодки, корма поднялась, и камни покатились ко мне – лодка нырнула, а я вверх тормашками полетел в озеро.

Я барахтал ногами в воде, шлепал руками по поверхности – попытался сделать глубокий вдох, но вместо воздуха вдохнул воду. Я кашлял и бился, и голова стала уходить под воду, и тело стало тонуть. Снизу вверх смотрел я на волнующуюся гладь и видел тени банкнот, качающихся на воде, подобно осенним листьям. Затем надо мной остановилась лодка и накрыла гораздо большей тенью – и тень эта все росла и росла.

Но едва мне показалось, что тьма вот-вот накроет все озеро, как занавес поднялся, и я оказался на шумной улице большого города – только вокруг все знакомые, и все они застыли на месте.

На скамейке неподалеку сидят Вулли и Билли и улыбаются, глядя на план дома в Калифорнии. А там няня Салли склонилась над коляской, чтобы подоткнуть одеяльце ребенку. А вон там, в полусотне футов, возле своей ярко-желтой машины, гордо расправив плечи, стоит Эммет.

– Эммет, – позвал я.

Не успел я договорить, как издалека долетел колокольный звон. Только это оказался не колокол, и доносился звук не издалека. Это отбивали время золотые часы – они лежали у меня в кармане жилета, а теперь вдруг очутились в руке. Я смотрел на циферблат и не различал времени, но точно знал, что еще несколько ударов – и мир снова придет в движение.

Тогда я снял свою помятую шляпу и поклонился Саре и Салли. Поклонился Вулли и Билли. Поклонился единственному и неповторимому Эммету Уотсону.

И, когда раздался последний удар, я повернулся к ним, ко всем до единого, чтобы на последнем выдохе произнести:

– Дальше – тишина[10].

Как Гамлет.

Или это Яго?

Никак не запомню.

Примечания

1

У. Шекспир «Макбет», акт V, сцена 5 (перевод Ю. Корнеева).

2

Рекламная песенка о «шевроле» 1957 года.

3

Геттисбергская речь Авраама Линкольна была произнесена 19 ноября 1863 года на открытии мемориального кладбища участников Гражданской войны в США. Она состояла всего из 272 слов.

4

Гомер «Одиссея», Песнь первая (пер. В. Жуковского).

5

«Песнь о себе» (Song of Myself) – стихотворение американского поэта Уолта Уитмена (1819–1892).

6

Дачес вдохновляется монологом Генриха V из одноименной исторической хроники У. Шекспира (акт IV, сцена 3; последняя фраза дана в пер. Е. Бируковой).

7

От англ. Duchess – герцогиня.

8

Удивительно! (латынь)

9

У. Шекспир «Король Лир», акт V, сцена 3 (перевод Б. Пастернака).

10

У. Шекспир «Гамлет, принц Датский», акт V, сцена 2 (перевод М. Лозинского).

Content

Амор Тоулз
Шоссе Линкольна

Десять

Эммет

Дачес

Девять

Эммет

Дачес

Вулли

Салли

Дачес

Восемь

Эммет

Дачес

Эммет

Дачес

Эммет

Семь

Дачес

Вулли

Эммет

Пастор Джон

Улисс

Дачес

Эммет

Шесть

Дачес

Эммет

Вулли

Дачес

Салли

Улисс

Пять

Вулли

Дачес

Эммет

Улисс

Пастор Джон

Улисс

Дачес

Четыре

Вулли

Дачес

Эммет

Салли

Эммет

Дачес

Вулли

Три

Вулли

Дачес

Эммет

Вулли

Дачес

Салли

Вулли

Эммет

Два

Дачес

Эммет

Вулли

Абакус

Билли

Один

Эммет

Салли

Эммет

Дачес

Билли

Эммет

Дачес

Примечания