Александр Ярославцев

Восход двойного солнца

2 книга цикла «Лето и осень сорок пятого»

© А. Ярославцев, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Глава I. Морская сага

Офицеры флота Его Величества испокон веков привыкли служить в хороших и добротных условиях. Конечно, каюта командира лидера эсминцев не могла соперничать по размерам и комфорту с каютой адмирала или капитана линкора. Всякий сверчок хорошо знал свой шесток, однако эти факторы нисколько не умаляли достоинства самой каюты и ее хозяина коммодора Бэйли. Едва переступив комингс, каждый посетитель чувствовал строгое изящество каюты, ощущал ее аристократичный дух, витавший в воздухе.

Джордж Бэйли был из семьи потомственных моряков, чьи выходцы вот уже четвертое поколение служили в королевском флоте. Бороздя морские просторы сначала под парусами, затем пересев на паровые корветы и турбинные корабли, представители фамилии Бэйли верой и правдой служили интересам Британской империи.

Срочно переброшенный из портов родной метрополии в Нарвик, коммодор Бэйли должен был обеспечить порядок и спокойствие в местных водах. В результате начала боевых действий с Россией возникла угроза захвата Нарвика советскими войсками, чего Лондон никак не мог допустить. Шведская железная руда была очень важная для английской промышленности, особенно сейчас, когда экономика империи, подорванная непомерно высокими расходами на войну, находилась в плачевном состоянии.

Нарвик нужно было удержать любой ценой, но по злой иронии судьбы все имевшиеся в распоряжении английского командования силы были переброшены в Копенгаген для отражения русского натиска. Возвращать их обратно означало внести путаницу и дать противнику очень важное преимущество. Поэтому было решено перебросить на защиту Нарвика войска из метрополии.

Наиболее простым решением этой проблемы было высадка на север Норвегии воздушного десанта, но после голландской неудачи в ноябре сорок четвертого англичане не успели восстановить численность этого рода войск. Единственное, что смогли британцы отправить в Нарвик по воздуху, это две роты десантников из армии генерала Андерса, переброшенных в Данию из Италии. Поляки благополучно добрались до места, но для защиты Нарвика это была капля в море.

Основные силы короны отправлялись морем, и их охрана была возложена на отряд коммодора Бэйли, имевшего опыт проведения конвоев через Атлантику. Для этой цели Адмиралтейство выделило несколько крупнотоннажных кораблей. За их сохранность коммодор отвечал головой, так как в их состав входили лучшие океанские лайнеры, когда-либо созданные на верфях Британии. Ведь это были легендарные покорители Атлантики – «Кинг Джордж» и «Куин Мэри» с «Куин Элизабет». В их честь светлые головы Адмиралтейства и назвали операцию по переброске британских войск в Норвегию – «Король и королевы».

Первой в путь отправилась «Елизавета». «Мария» еще не была готова к походу, «Король Джордж» мог принять к себе на борт ровно вдвое меньше солдат, чем его «королевы», а время не ждало.

Привычно полагаясь на скорость, которая позволяла «королевам» пересекать Атлантику без конвойного прикрытия, британские адмиралы решил отправить «Елизавету» в одиночку. Корабли коммодора Бэйли были должны лишь обеспечить лайнеру благополучный выход из порта, а на подходе к Вест-фьорду «королеву» должны были встретить корабли контр-адмирала Болдуина.

Получив строжайшее предупреждение из Адмиралтейства об обеспечении сохранности лайнера, адмирал выгнал в море все свои эсминцы, сторожевики и морские охотники. Помня трагическую судьбу «Мариты», они двадцать раз просеяли все пространство фьорда в поисках зловредных русских подлодок.

В день прибытия «Куин Элизабет» британские моряки расширили зону своих поисков до границ Полярного круга, но беда подкралась с другой стороны. Стремительно приближавшийся к берегам Норвегии лайнер был прекрасно виден не только на экранах локаторов. Наблюдатели передовых кораблей отчетливо видели в бинокли дымы лайнера. До встречи «королевы» с кораблями конвоя оставалось совсем немного времени, когда радисты доложили о приеме сигнала SOS.

Не доходя до точки рандеву пятнадцати кабельтовых, «Куин Элизабет» получила огромную пробоину в носу в результате внезапного взрыва. По счастливой случайности находившиеся в огромном количестве в трюме корабля боеприпасы не сдетонировали, что спасло многие сотни человеческих жизней.

Имея запас хода, капитан корабля решил приблизиться к одному из Лофотенских островов, стремясь посадить судно на мель, но сильное волнение на море не позволило ему совершить этот маневр. Лайнер затонул через тридцать семь минут после взрыва, успев спустить несколько шлюпок и множество спасательных средств.

Подоспевшие на помощь корабли сумели вытащить из воды около тысячи двухсот человек из тех двух тысяч солдат, что находились на борту «Элизабет». Немедленно созданная комиссия для выяснения причин гибели лайнера опросила около сотни спасшихся людей, но не смогла прийти к однозначному выводу. Собранные показания давали двоякую картину гибели «королевы». Большинство свидетелей говорили, что скорей всего лайнер наскочил на шальную мину, но были и такие, кто уверяли, что собственными глазами видели след приближающейся торпеды.

Полностью разрешить вопрос могло только обследование корпуса судна водолазами, но на это у комиссии не было времени и возможностей. Поэтому право делать окончательный вывод о причинах гибели лайнера они предоставили светилам из Адмиралтейства, сняв с себя таким образом всю ответственность.

На Адмиралтейство в свою очередь давил Черчилль, и, оказавшись между двух огней, оно приняло соломоново решение. Считать гибель «Куин Элизабет» результатом взрыва мины, но обязать коммодора Бэйли провести проводку конвоя с максимальным вниманием и осторожностью.

Телеграмма из Лондона застала конвой «Короля Джорджа» на полпути к цели, и для принятия решения коммодор Бэйли собрал свой маленький штаб на экстренное совещание. Ведь коллегиальная ответственность всегда лучше, чем личная.

Зачитав послание Адмиралтейства, он предложил своим офицерам высказываться относительно принятия решения по безопасности проводки конвоя. Следуя старым флотским традициям, первым заговорил лейтенант Эймс, как самый младший по званию из всех присутствующих офицеров.

– Я считаю, что господа из Адмиралтейства просто дуют на воду, обжегшись на молоке. Гибель «Куин Элизабет» очень чувствительный удар для его престижа в глазах общества, но нам необходимо следовать фактам, а они в большей степени вероятности говорят, что лайнер погиб, наскочив на мину, сорванную штормом с якоря. Возможность его атаки русской подводной лодкой вызывает у меня большое сомнение. Для этого русские должны были знать точное время ее выхода из порта, место прибытия, а это просто невозможно, учитывая всю степень секретности вокруг его отправки… – Лейтенант сделал паузу, и коммодор был вынужден с ним согласиться.

Приказ о выходе «Элизабет» в море пришел из штаба Адмиралтейства и был исполнен меньше чем за час. Даже если у русских в порту имелся хорошо осведомленный шпион, и он успел передать сведения сразу с момента начала операции, скорость лайнера сводила к нулю все его усилия. Лайнер можно было настичь только на подходе к Вест-фьорду, ведя непрерывное наблюдение за морем, что было очень сложно и опасно. После гибели «Мариты» британские корабли вели патрулирование акватории фьорда.

– А как же показания тех спасшихся с «Элизабет», кто утверждают, что своими глазами видели след торпеды? – вступил в разговор командор Броуди, который сильно недолюбливал Эймса. Год назад, покинув свою университетскую кафедру математики по мобилизации, лейтенант так и не стал своим среди морских волков.

– Их число слишком мало от общего числа свидетелей, и, следовательно, этим фактом можно свободно пренебречь, – ответил Эймс и, увидав презрительную ухмылку Броуди, поспешил расшифровать свой математический вердикт: – Испуганным гибелью корабля людям просто могло показаться.

– В ваших рассуждениях слишком много от математика и совершенно ничего от моряка, получившего боевой приказ. Две гибели кораблей в одном и том же месте, с очень важным для империи грузом, не могут быть простыми случайностями, которыми совсем нельзя пренебрегать, – передразнил Эймса Броуди. – Я считаю, что русскую подлодку нельзя списывать со счетов и во время проводки «короля» нужно быть предельно внимательными.

– Хорошо, командор. Вы опытный морской волк. Тогда скажите, как бы вы поступили на месте командира русской подлодки после потопления «Мариты»? – не унимался Эймс, которого сильно задело пренебрежение Броуди.

– Пробыл бы на море еще два-три, максимум четыре дня и с чистой совестью вернулся на базу, – не раздумывая ответил Броуди. – Но если бы поступил приказ уничтожить «Элизабет», обязательно бы продолжил вахту у фьорда и потопил корабль. Такой лайнер слишком заманчивая цель для любого подводника.

– Хорошо, а что бы вы делали после того, как потопили «Элизабет»?

– Ушел бы. Слишком большой риск оставаться в этих водах.

– Вот видите! Вы противоречите сами себе! – радостно воскликнул Эймс.

– Ничего я не противоречу! Кто сказал, что у русских в районе действует только одна подлодка. Одна ушла, другая пришла на охоту, это азбука, – огрызнулся Броуди.

– Конечно, азбука, кто с этим спорит. Но вот по данным кораблей адмирала Болдуина, патрулирующих море в районе Тромсе сразу после гибели «Мариты», проход второй подлодки русских не зафиксирован.

– Они могли просто не заметить ее!

– Точно так же, как они не заметили уход первой подлодки? Но ведь это нонсенс, так не бывает, – не сдавался Эймс.

– На войне много бывает такого, что и не снилось простым математикам, – пренебрежительно выдал Броуди. От негодования Эймс покрылся пятнами и попытался отстоять честь своего мундира, но коммодор утихомирил его властным взмахом руки.

– Вы высказали свое мнение, господа, я его услышал. Благодарю, вас. Теперь я хочу услышать мнение капитана Джиллеана. Что вы думаете по этому поводу, сэр? – обратился он к седовласому моряку, чей рукав был украшен четырьмя золотистыми полосками.

– Как бы это ни странно прозвучало, но я считаю, что лейтенант Эймс прав в своих математических расчетах.

Услышав эти слова капитана, Эймс обрадовался как ребенок, но его радость быстро угасла.

– Однако они полностью верны лишь в отношении действий британского моряка, коим является наш коммодор Броуди. Вы совершенно забываете, господа, что вам противостоят русские, а это люди особого сорта. Мне приходилось встречаться с ними и в восемнадцатом году, и в сорок первом. И я в полной мере оценил степень твердолобого упрямства, я даже сказал бы, фанатизм этого народа. – Лицо Джиллеана исказила недовольная гримаса. Капитан до сих пор помнил свои негостеприимные проводы из Архангельска в 1919 году.

– Поэтому, даже если есть чисто теоретическая угроза для «короля» со стороны русской подлодки, ее надо воспринимать как вполне реальную угрозу. Лучше лишний раз подуть на воду, чем лишиться еще одной морской гордости нашей державы.

– Как вы считаете, Мартин, отвернет ли в сторону командир русской подлодки, когда увидит, какой мощный эскорт имеет наш «король»? – почтительно спросил Джиллеана коммодор.

– Не стоит слишком уповать на наши двенадцать вымпелов, сэр. Вспомните атаку русских на «Тирпиц» в сорок втором году. Тогда у любимой игрушки Гитлера было куда более сильное, чем наше, сопровождение. Любой здравомыслящий командир ушел бы в сторону и постарался навести на линкор авиацию. Однако русский капитан вопреки всякой логике атаковал «Тирпиц» и, насколько мне известно, нанес ему урон.

– Официального подтверждения о попадании в линкор нет! – энергично запротестовал Броуди, но Джиллеан и бровью не повел.

– Я говорю о самом факте атаки, командор! А было или не было попадание, пусть это решают историки. Повторяю, капитан Лунин атаковал линкор, идя на смертельный риск. Он несколько раз поднимал перископ, находясь в окружении немецких кораблей ради того, чтобы поразить «Тирпиц». Назовите мне, кто из наших подводников действовал аналогичным образом? – капитан властным взглядом окинул каюту Бэйли, но никто из моряков не проронил ни слова.

– Поэтому я не советую вам успокаиваться относительно числа кораблей конвоя. Русские по своей сущности очень опасны, а русские моряки, получившие приказ к действию, опасны вдвойне.

– Исходя из ваших слов, капитан, думаю, будет совсем не лишним запросить у адмирала Болдуина помощь. До Вест-фьорда мы добежим сами, а вот на подходе пусть нас встретит патрульная авиация. Думаю, их глаза не будут лишними к сотне глаз наших наблюдателей, – подвел итог разговора Бэйли, и все с ним согласились. Адмиралтейство никогда не простило бы гибель второго лайнера за столь короткое время.

Оценивая угрозу для своего конвоя, англичане были одновременно правы и неправы. Правы они были в том, что подлодка капитана Лапина продолжала бороздить воды Норвежского моря, но ошибались, записывая «Куин Элизабет» в ее боевые успехи. К гибели лайнера советская подлодка не имела никакого отношения.

Проведя удачное торпедирование «Мариты», Лапин не стал кружить возле Вест-фьорда, а направился на юг к Тронхейму, надеясь перехватить идущие из этого порта транспорты с войсками. Ход был вполне разумным, но срочная телеграмма из штаба флота перечеркнула эти намерения капитана. Командование приказывало Лапину возвращаться в район Нарвика, для перехвата британских конвоев.

Столь хорошая осведомленность о действиях недавнего союзника объяснялось очень просто. Советские разведчики смогли достать коды британского Адмиралтейства, и теперь Москва читала все действия противника как открытую книгу.

Обладание подобной форой серьезно облегчало действия советских моряков. Однако знать было мало, нужно еще было потопить, а вот с этим были большие проблемы. Эсминцы адмирала Болдуина плотно прикрыли подходы к Нарвику со стороны Тромсё, и все надежды советского командования по срыву переброски войск в Норвегию теперь были связаны с подлодкой капитана Лапина.

Прекрасно зная, какой теплый прием ему готовят англичане после уничтожения «Мариты», Лапин проявил максимум осторожности во время похода к Вест-фьорду, что в конечном итоге спасло жизнь экипажу подлодки. Достигнув точки рандеву с конвоем Бэйли, он не стал всплывать, а ограничился подъемом перископа. Пролетавшие мимо патрульные самолеты англичан не смогли разглядеть в одном из морских бурунов темного моря перископ подлодки, тогда как идущая в надводном положении субмарина была бы видна им как на ладони.

Зная время и место прибытия конвоя, Лапин недолго провел в томительном ожидании появления своей цели. Ему пришлось всего лишь дважды поднимать перископ, прежде чем на самом краю горизонта были замечены дымы конвоя. С поста акустиков капитану подтвердили результаты его наблюдения. Наступал момент истины, но дальнейшие действия командира советской подлодки в корне отличались от того, что стал бы делать его английский визави. Вместо того чтобы начать сближение с конвоем, а затем атаковать транспорт с перископной глубины, Лапин полностью отказался от подобной тактики боя.

Уйдя с перископной глубины и начав сближение с конвоем, он полностью положился на мастерство своих акустиков, которые не подвели своего командира. Слившись воедино с эбонитовыми чашечками наушников, они сначала отделили шумы винтов эсминцев от шумов «Короля Джорджа», а затем прочно взяли его пеленг.

С самого начала войны Михаил Лапин увлекся идеей так называемого «слепого удара» – атаки противника без поднятия перископа, основываясь только на данных акустика. Этот метод был очень сложен и труден. Он требовал полной слаженности всего экипажа и в первую очередь точности акустиков в наведении на цель. Многие командиры подлодки избегали не только использовать его, но даже говорить о нем, но только не Лапин. Сразу оценив все плюсы от возможности внезапного удара, он с радостью ухватился за него, заразив своей уверенностью весь экипаж.

За все время войны капитан лишь трижды смог проверить столь необычный способ атаки на практике. Дважды победа была за ним и один раз торпеды прошли мимо. Начав охоту на «Джорджа» с таким скромным багажом атак, Лапин шел на огромный риск. Когда подлодка оказалась между кораблями сопровождения и лайнером, старпом предложил командиру поднять перископ.

– Михаил Алексеевич, я считаю необходимым всплыть и поднять перископ. Это даст нам точное представление о месте положения транспорта и поможет лучше сориентироваться перед атакой.

В словах старпома был свой резон, но капитан был непреклонен.

– Всплывать и поднимать перископ сейчас, значит подвергать лодку смертельному риску. На море штиль, сотни глаз сигнальщиков внимательно глядят за морем, а после гибели «Элизабет» глядят с утроенной силой. В этом можете не сомневаться. Так что атака транспорта «вслепую» – это наш единственный шанс выполнить приказ командования. Иного выхода у нас просто нет.

– Но ведь можно всплыть, поднять перископ, дать залп и благополучно уйти. Вы ведь мастер ухода от «глубинок» противника, – не сдавался старпом.

– Конечно, можно, Павел Константинович, – согласился Лапин, – но вы не учитываете одно обстоятельство. Атакуемый нами корабль – быстроходный лайнер и у него больше шансов уклониться от наших торпед, чем у обычного транспорта. Для его поражения надо бить наверняка, но в этом случае у нас слишком мало шансов уцелеть при перископной атаке. Вы что предпочитаете? Потопить лайнер и героически погибнуть или выполнить задание и остаться в живых.

– А тот ли это транспорт, Михаил Алексеевич? – проигнорировал вопрос командира старпом.

– Тот, тот. Других тяжелых транспортов здесь быть не может.

Капитан Лапин склонился к переговорной трубе.

– Молочков, диктуй пеленг, через каждый градус, – приказал он акустику, и тот принялся выдавать координаты транспорта.

Идя на самом малом ходу, подлодка неторопливо сближалась с легендарным лайнером. Наступал решающий момент в этом напряженном противостоянии. Молниеносные секунды, что ранее пролетали подобно пулям, стали тянуться, превращаясь в невыносимо долгие минуты. На плечи всех, кто находился в эту минуты на центральном посту, давило невидимое, но вполне ощутимое бремя ответственности.

Не отрывая глаз все смотрели на своего командира, который достал из кармана хронометр и зажал его в руке. Слушая доклад акустика, он совершал последние расчеты атаки, не имея права на промах.

Когда, по мнению Лапина, пришло время атаковать, он вновь склонился к трубе и произнес заветную команду:

– Носовые аппараты, товсь!

– Есть, товсь! – один за другим доложили командиру торпедисты.

Лапин выдержал паузу, а затем приказал:

– Пли! – и щелкнул секундомером.

Появление торпед стало настоящим шоком для сигнальщиков конвоя. Подобно страшному кошмару из злой сказки, они неожиданно возникли из толщи воды и, хищно блеснув на солнце своими толстыми темными боками, устремились наперерез «Королю Джорджу».

– Торпеды по правому борту! – подобно напуганным чайкам, визгливо и пронзительно закричали наблюдатели, так и не усмотревшие приближение врага.

Отчаянно загудели басовитые сирены тревоги, к которым присоединился грохот матросских башмаков по палубе корабля, вперемешку с громкими криками страха и отчаяния перед возникшей угрозой.

Стоявшему на капитанском мостике капитану Гуллю было достаточно одного взгляда, чтобы определить всю серьезность положения «Короля Джорджа». Без всякого промедления он положил руль влево, одновременно отдав приказ в машинное отделение «самый полный вперед».

Корабль немедленно откликнулся на приказ капитана, став плавно поворачивать своим могучим корпусом. Мощные стальные винты стали яростно пенить морские просторы, стремительно набирая ход. Благородный «скиталец морей альбатрос» намеревался благодаря своей быстроходности если не уклониться от столкновения с торпедами, то хотя бы получить минимальный урон.

Все козыри, которыми только обладал «Джордж» и его команда, были брошены на стол, но их оказалось мало для отражения нанесенного удара. Он был выполнен столь мастерски и столь расчетливо, что ничто не могло помочь англичанам в этом смертельном поединке. Весело вздымая белые буруны, торпеды догнали лайнер и с интервалом несколько секунд разворотили его изящный стройный борт.

Два огромных столба взрыва взметнулись вверх, словно пытаясь достать столпившихся у борта людей. Мощный удар потряс корпус «короля», и он стал заваливаться на поврежденную сторону. Началась паника, темные клубы дыма стали вырываться из развороченного нутра лайнера, но никто из экипажа капитана Лапина ничего этого не видел. Зафиксировав попадание, подлодка уходила прочь от места трагедии, отчаянно пытаясь избежать глубоководной сдачи от эсминцев коммодора Бэйли.

Узнав о гибели «Джорджа», Адмиралтейство пришло в неописуемую ярость. Гром и молнии обрушились мощным шквалом на головы моряков, не сумевших обеспечить безопасность легендарного лайнера. Казалось, что их судьба уже решена, но тут неожиданно для всех в дело вмешался Черчилль. Поверив клятвенным заверениям коммодора Бэйли и адмирала Болдуина о том, что русская подлодка потоплена, он лично отдал приказ о выходе в море «Куин Мэри».

Затаив дыхание, высокие и не очень высокие чины Адмиралтейства ждали известий из Нарвика. Многие из них были настроены крайне скептично в отношении решения премьера. По их мнению, это был очень опрометчивый шаг. Следовало подождать, подтянуть дополнительные силы и только тогда пускать в ход последний из трех легендарных лайнеров. «Осторожность, мать фарфора», – говорили они, однако Черчилль оказался прав. «Мэри» благополучно миновала все опасные места Вест-фьорда и доставила в Нарвик подкрепление. Самый северный стратегический форпост Британской империи был надежно прикрыт от лап русского медведя.

Не менее напряженно развивались события по ту сторону Бельтов, в районе славного ганзейского города Киля. Передовые подразделения генерала Осликовского, сломив отчаянное сопротивление британских войск, вышли к его предместьям. В городе находились лишь подразделения британской военной полиции и несколько комендантских взводов. Оборонять город было практически нечем, однако англичане не собирались просто так отдавать столь важный порт на Балтике.

Не в силах остановить наступление советских солдат при помощи сухопутных войск, англичане бросили в бой флот. Но так как на Балтике не было крупных военно-морских британских соединений, англичане решили задействовать свои военные трофея, благо они находились в боеспособном состоянии.

Так из Копенгагена, под прикрытием отряда эсминцев и тральщиков, в Кильскую бухту был переброшен тяжелый крейсер «Принц Ойген» в сопровождении легких крейсеров «Нюрнберг» и «Лейпциг».

Последнему линейному крейсеру фюрера уже ранее приходилось вести бои с войсками маршала Рокоссовского. В марте 1945 года, вместе с линкором «Шлезиен», он огнем своих главных калибров прикрывал подступы к одной из двух главных крепостей немцев на Балтике городу Данциг.

Столь мощный огонь со стороны моря сильно затруднял продвижение советских войск. Неся серьезные потери, они были вынуждены остановиться, что дало возможность немецким войскам упорядоченно отойти к крепости и организовать прочную оборону.

Только вмешательство асов 51-го минно-торпедного авиаполка майора Орленко заставило германские корабли покинуть Данцигскую бухту. Их торпедоносцы и топовики «Бостоны» в пух и прах раскатали балтийскую эскадру фюрера, потопив за день боев несколько транспортных судов противника, миноносцев и вспомогательный крейсер. Сильное зенитное прикрытие, а также воздушная поддержка не позволили советским летчикам добраться до главных сил противника. Единственным утешением было уничтожение собрата «Принца Ойгена», крейсера «Зейдлиц». Давно разоруженный по приказу Деница из-за невозможности восстановления после столкновения с британцами, он использовался немцами в качестве плавучего склада и был выведен из осажденного Кенигсберга в Данциг.

Добротно сделанный на верфях рейха, крейсер «Зейдлиц» выдержал прямое попадание одной бомбы и двух торпед. Лишенный команды и не имея возможности откачивать воду, крейсер начал тонуть, не имея сильного крена. Почти сутки медленно прибывающая вода проникала в отсеки корабля, пока он не скрылся под водой.

Пощипанные сталинскими соколами и напуганные видом гибнущего «Зейдлица», капитаны «Принца Ойгена» и «Шлезиена» предпочли ретироваться на запад, в спокойный порт Свинемюнде. Именно там в начале мая произошла новая встреча германской эскадры со своими крылатыми противниками. После нее линкор «Шлезиен» был уничтожен, а «Принц Ойген» вновь ретировался на запад, в Копенгаген, где спустил флаг перед англичанами.

Появление трех крейсеров, вместе с эскортом эсминцев, серьезно изменило расстановку сил в Кильской бухте. Тем более что к могучему хору крейсеров присоединились орудия «Адмирала Хиппера», стоявшего в доке Киля. Получив серьезные повреждения в результате налета британской авиации, тяжелый германский крейсер был полностью лишен хода, но имел возможность вести огонь из неповрежденных орудий.

Стремясь переломить ситуацию в свою пользу, англичане бросили против кавалеристов Осликовского все, что имели, и эти действия принесли им успех. Не имея в своем распоряжении тяжелой артиллерии, способной противостоять корабельным орудиям противника, советские соединения были вынуждены приостановить свое наступление на Киль.

Чтобы не допустить повторения Данцигского сценария и не дать британцам возможности организовать оборону города, требовалось немедленно предпринять решительные контрмеры. Счет шел на часы, и Рокоссовский бросил в бой славных торпедоносцев 51-го авиаполка.

Так, в июле сорок пятого года состоялась третья встреча противников, которая должна была стать для кого-то из них последней.

Минно-торпедный авиаполк майора Орленко базировался под Висмаром и находился в полной боевой готовности для перелета в Гамбург. Оттуда летчики должны были начать охоту за транспортами, идущими из Норвегии в датские порты. Ставка прекрасно понимала, что авиация не сможет полностью блокировать все морские коммуникации противника, но появление в этой акватории моря советских торпедоносцев могло серьезно нарушить планы англичан по переброске немецких солдат в Голштинию.

Летчики и штурманы полка изучали карты пролива Скагеррак и разрабатывали маршруты перехвата транспортов, идущих из Кристиансанн или Осло, когда пришел приказ лететь на Киль. Известие о новой встрече с «Принцем Ойгеном» вызвало бурю радости и ликования. У многих из летчиков были личные счеты с этим кораблем, в особенности у старшего лейтенанта Богачева.

Во время мартовских боев он получил серьезное ранение головы в ходе атаки на крейсер и чудом сумел посадить поврежденный самолет. После лечения летчик вернулся в строй и горел желанием поквитаться с врагом.

Против «главной германской канонерки на Балтике» было брошено 53 самолета, в составе четырех торпедоносцев и восьми топмачтовиков. Сопровождающие их двадцать два «яка» и восемнадцать штурмовиков должны были прикрыть краснозвездные «бостоны» от удара с воздуха и отвлечь на себя огонь кораблей охранения. Координацию действий эскадрильи взял на себя капитан Макаркин, вылетевший на специальном «бостоне», не имея бомбового запаса.

При подлете к цели эскадрилья столкнулась с самолетами прикрытия. По поднятому в воздух числу истребителей англичане превосходили количество «яков» капитана Усачева и имели все шансы сорвать атаку советских торпедоносцев. Однако здесь простое арифметическое счисление потерпело жестокое фиаско.

Точнее фиаско потерпела манера ведения боя англичанами и их союзниками. При встрече с идущими на бомбежку самолетами противника англичане действовали следующими образом. Сначала, используя свое численное превосходство, они сражались с истребителями прикрытия. И только уничтожив их или рассеяв, они принимались за оставшиеся без защиты бомбардировщики.

Советские летчики действовали совершенно по иной схеме. Несмотря на истребительное прикрытие, они атаковали в первую очередь бомбардировщики, стремясь любой ценой помешать противнику выполнение его боевой задачи. Зачастую хваленые асы Геринга не выдерживали столь агрессивного прессинга «лапотных Иванов», и, потеряв несколько машин, они спешно выходили из боя, опустошив свои тугие бомболюки где придется.

Верные своей тактике, столкнувшись с эскадрильей капитана Макаркина, англичане вступили в бой с истребителями капитана Усачева. Завязалась отчаянная схватка, в результате которой «яки» оттянули англичан на себя, дав возможность подопечным Макаркина беспрепятственно подойти к своей цели.

Первыми, следуя указаниям комэска, по врагу ударили «илы». Объектом атаки «черной смерти», как прозвали эти самолеты немцы, стали английские корабли сопровождения германских трофеев. Именно на них обрушился мощный шквал огня из пушек, пулеметов и ракет, которыми располагали прославленные советские штурмовики.

Любой корабль, будь это тральщик, сторожевик, морской охотник, а уж тем более целый эсминец, по своим размерам в несколько раз превосходили танки, пушки и зенитки, по которым в основном работали «илы». И промахнуться по этим громилам было весьма проблематично. Поэтому почти каждый патрон, снаряд или ракета, выпущенная трудягой штурмовиком, попадали в цель и наносили урон противнику.

Огненный смерч пронесся по кораблям королевского флота, прикрывавшего своими бортами крейсера, на мачтах которых развевались трехцветные флаги нацистского рейха. Конечно, потопить и уничтожить боевой морской корабль – задача для штурмовика, прямо скажем, невыполнимая. Для этого за короткое время атаки ему должно очень и очень повезти. Однако безжалостно исковеркать борт и оснастку корабля, уничтожить его экипаж и вызвать пожар на нем – это штурмовику вполне по силам.

Два тральщика и три сторожевика в результате атаки «илов» были вынуждены покинуть Кильскую бухту и уйти в открытое море. Досталось от огненной лавины штурмовиков и королевским эсминцам. «Ил», управляемый старшим лейтенантом Борисовым, храбро атаковал британский эсминец «Фогт» и нанес ему серьезный урон. Два реактивных снаряда угодили в эсминец на уровне ватерлинии, и в корабль стала поступать вода. Получив столь серьезное повреждение, командир эсминца решил ретироваться, с чистой совестью оставив свой боевой пост.

Другой штурмовик, лейтенанта Бахметьева, нанес серьезные повреждения эсминцу «Сэвидж». Невзирая на яростный огонь его «эрликонов», он атаковал командную рубку противника, чем нарушил управление кораблем. В результате его атаки на борту эсминца вспыхнул пожар, и он надолго был исключен из боя.

Отважно атакуя врага, советские штурмовики не только наносили ему урон, но и приковывали к себе всю его зенитную артиллерию. Этим они серьезно помогали «бостонам» в нейтрализации немецких крейсеров, что было сделать весьма затруднительно.

Грамотное расположение кораблей прикрытия очень затрудняло использование против крейсеров торпедоносцев, и главная задача легла на плечи топмачтовиков. Один за другим они атаковали «Принца», сбрасывая в крутом пике бомбы на своего старого врага.

Первым атаковал крейсер гвардии лейтенант Иван Григорьев. Сброшенная его «бостоном» бомба упала точно в районе машинного отделения. На корабле возник сильный пожар, началась паника, но храбрый летчик ничего этого не увидел. Во время пике немецкий зенитный снаряд угодил в кабину пилота, и, потеряв управление, могучий «бостон» рухнул в воду рядом с крейсером, подняв огромный столб воды.

Вслед за товарищем «Принца Ойгена» атаковали другие самолеты, но гитлеровский корабль был словно заговоренный. Сброшенные бомбы ложились рядом с ним либо взрывались прямо под бортом, но ни одна из них так и не попала в крейсер. Видимо, не зря среди летчиков ходили слухи, что во время закладки крейсера, по личному указанию Гитлера, над ним проводились тайные оккультные обряды.

Наибольший урон «Принц» получил в результате атаки лейтенанта Михаила Борисова. От упавшей под кормой бомбы были повреждены винты крейсера. «Балтийская канонерка» фюрера полностью лишилась хода, но это никак не мешало ей вести по берегу огонь.

Наблюдавший за атакой топмачтовиков капитан Макаркин остался недоволен результатами атаки. Жестко высказавшись в адрес неуязвимости «Принца», он отдал приказ «бостонам» уходить на базу для пополнения боеприпаса. Комэск был твердо настроен потопить фашистскую гадину любой ценой.

С тяжелым сердцем он ожидал атаки торпедоносцев, которые приближались к кораблям со своим тяжелым грузом. Опытный летчик отлично видел, как трудно будет им выполнить боевую задачу.

Заходящему на цель «бостону» старшего лейтенанта Егорычева директрису прочно прикрывал английский эсминец с гордым названием «Олбани». Названный по старинному имени современной Шотландии, он не покинул своего места в боевом строю, несмотря на повреждения, полученные в результате атаки «илов». Не испугался командор Эдгар и приближения советских торпедоносцев.

– Задайте им жару, ребята! – коротко приказал он сидящим за «бофорсами» зенитчиками и услышал в ответ:

– Есть, сэр.

Эсминец, вооруженный «бофорсами», мог причинить много вреда идущим следом торпедоносцам, и потому Егорычев принял верное решение. Он решил атаковать «Олбани», расчистить дорогу к «Принцу» и обезопасить своих товарищей. Не обращая внимания на стремительно подбирающиеся к нему смертельные нити зенитного огня, Егорычев точно вывел свой «бостон» на цель и сбросил на воду торпеду.

Наконец-то освободившись из своего тесного узилища, взметая воду винтом, торпеда с шумом устремилась к эсминцу противника.

Храброе презрение угрожающей опасности и исполнение своего долга до конца достойно моряка любой страны. Именно такие люди и приносят победу своим армиям и флотам в жестокой схватке с противником. Были случаи, когда советские моряки ценой своей жизни спасали транспорты, везущие в своих трюмах важные для страны грузы. Смело подставляли они борта своих кораблей, прикрывая от вражеских торпед транспорты с оружием из далекой Англии и Америки. С упорством обреченных на смерть прокладывали через минные поля дорогу пароходам с ранеными и эвакуированными. Таких примеров в истории советского флота было довольно много, и крайне мало их было у западных союзников, с их хорошо развитым инстинктом самосохранения.

Командор Эдгар был дитя своей страны и своего времени. Он был готов храбро биться вместе со всеми, но вот гибнуть в одиночку было в его понимании непозволительной роскошью. Ведь у него была семья, старики родители, да к тому же неплохая выслуга лет, которая вкупе с боевыми наградами позволяла рассчитывать на достойный пенсион после выхода в отставку.

Командор славно бился за свое отечество, флаг и короля, но всему есть разумный предел. Никак нельзя рисковать тем, что заработано непосильным трудом долгих лет. Нет, никак нельзя, и после короткого раздумья Эдгар отдал приказ «полный вперед», уж слишком проворно бежала к эсминцу нежданная гостья.

Решение, принятое командором, было вполне разумным и понятным. Он только уклонялся от вражеской торпеды, а в кого она попадет, это уже не его головная боль. Стоявшие за ним немцы сами могут позаботиться о себе, союзнички на нашу голову.

Выполняя приказ капитана, «Олбани» проворно выкатилась со своей позиции в сторону, и выпущенная Егорычевым торпеда продолжила свой путь, разминувшись с эсминцем.

В жизни часто бывает, что тщательно выверенный бросок проходит мимо, а случайно брошенный камень попадает точно в цель. Так случилось и с атакой Егорычева. Выпущенная по эсминцу торпеда угодила точно в борт «Нюрнбергу», стоявшему невдалеке от «Принца».

Полностью поглощенные стрельбой по берегу и прикрытием от ударов с воздуха, немцы проморгали торпеду, столь любезно пропущенную в их сторону «Олбани». Тяжелый удар потряс крейсер от клотика до киля, словно легендарный бог Тор метнул в него свой волшебный молот. Могучий взрыв вскрыл стальной борт крейсера, словно нож консервную банку, и внутрь его обрушился шквал морской воды. Неудержимым потоком врывался он в незащищенные внутренности корабля, круша на своем пути всё и всех, обрекая красавца «Нюрнберг» на неминуемую гибель.

Однако на этом жизненные коллизии далеко не закончились. По злой иронии судьбы, уклонившись от одной русской торпеды, королевский эсминец попал под удар другой. Идущий вслед за Егорычевым «бостон» капитана Самойловича пытался атаковать борт «Ойгена», направив торпеду между кораблями прикрытия. Маневр был довольно сложный, но в исполнении опытного Самойловича имел неплохие шансы на успех.

Уйти от столкновения сначала от одной, а затем от другой торпеды для быстроходного эсминца не представляло большой трудности. Главное было вовремя заметить движущуюся по волнам торпеду и совершить маневр уклонения. Командор Эдгар так и собирался поступить, но в самый ответственный момент отказали машины эсминца.

Атака двух штурмовиков не прошла для «Олбани» даром. Многочисленные попадания в машинное отделение дали о себе знать, и вместо привычного быстрого и стремительного хода, корабль стал медленно плестись от надвигающейся смерти.

Когда не везет одному, обязательно везет кому-то другому. Эсминец не смог быстро отвернуть в сторону, и новый взрыв потряс акваторию Кильской бухты. Для любого корабля, независимо от класса и тоннажа, попадание торпеды несет смертельную угрозу. Линкоры и тяжелые крейсера еще могут с горем пополам справиться с нанесенным ударом, но только не эсминцы. Огромной силы удар буквально оторвал корму у «Олбани», навечно вычеркнув его из списка кораблей Его Величества.

Уход командора Эдгара с боевой позиции и взрыв на крейсере «Нюрнберг» серьезно помешали атаке третьего торпедоносца младшего лейтенанта Бузины. Попав в столь сложную ситуацию, он не рискнул атаковать вражеский крейсер сразу и решил повторить атаку на втором заходе.

Приняв это решение, Бузина стал набирать высоту, и в этот момент вражеский снаряд угодил в левый мотор «бостона». Столб дыма и огня вырвался из пораженного мотора, и самолет начал заваливаться на крыло. Ценой огромных усилий Бузина выровнял поврежденную машину, но вражеские зенитки вновь попали в объятый пламенем самолет. Один из снарядов угодил в пилотскую кабину, и его осколки рассекли голову пилота. Ничего не видя, от страшной боли и залившей глаза крови, он мертвой хваткой вцепился в штурвал, не давая самолету свалиться в пике.

Всего несколько десятков секунд прошло с момента попадания в «бостон» младшего лейтенанта Бузины до того момента, когда, потеряв высоту, он столкнулся с вражеским крейсером. Трудно сказать, был ли это намеренный шаг или простое стечение обстоятельств, но, так или иначе, «Принц Ойген» получил прямое попадание в районе капитанского мостика.

Огненный столб, взметнувшийся высоко в небо, в мгновение ока сломал величественный мостик подобно тростинке и отбросил его прочь от корабля. Все, что только могло гореть в радиусе пятнадцати метров, моментально вспыхнуло жарким пламенем, охватившем все носовые надстройки крейсера.

От сильного удара нарушилась подача снарядов в носовые башни, и их грозные орудия были приведены к молчанию. Вслед за этим главную ударную силу крейсера атаковал стремительно набиравший силу пожар. Его огненные языки, плотным кольцом охватившие носовые надстройки корабля, быстро подобрались к орудийным башням. Словно живое существо, пламя атаковало засевших за броней комендоров, травя их едким удушающим дымом и обжигая огнем. Прошло несколько минут отчаянной борьбы людей с огненной стихией, и комендоры были вынуждены покинуть ее.

Когда «бостон» старшего лейтенанта Богачева приблизился к крейсеру, «Принц Ойген» был охвачен клубами дыма и огня. Со стороны могло показаться, что часы корабля уже сочтены, но это было не совсем так. Несмотря на огонь и разрушения, команда крейсера храбро боролась с пламенем и не собиралась опускать руки.

Низко стелящаяся прямо по курсу самолета черная дымовая пелена пожара и хаотичная стрельба пулеметов с кораблей прикрытия заметно усложняли и без того непростую задачу для зашедшего на цель «бостона». Несмотря на появление дыры в рядах прикрытия после гибели «Олбани», повреждение винтов крейсера, в него еще нужно было попасть. И попасть не в нос или корму, а желательно как можно ближе к центру, что давало хорошие шансы на уничтожение корабля.

После получения ранения уничтожение «Принца» для старшего лейтенанта Богачева стало делом чести, и он блестяще произвел атаку. Сброшенная им торпеда лихо промчалась мимо кораблей прикрытия и попала точно в цель, как раз под уничтоженным самолетом Бузины капитанским мостиком.

Мощный взрыв с хрустом проломил броню германского крейсера, добавив новые мазки огня и дыма в общую палитру бушующего на нем пожара. Вода стала стремительно заполнять поврежденные взрывом отсеки, но к огромному разочарованию Богачева, «последняя канонерка» фюрера осталась на плаву.

Получив прямое попадание торпеды, «Принц Ойген» лишь накренился на пораженный борт и тонуть не спешил. Объятый языками пламени, с искореженными и залитыми кровью надстройками, он продолжал оставаться на плаву благодаря отличной работе немецких корабелов.

В этот момент крейсер представлял собой незабываемую картину. Подобно огромному языческому молоху войны, он величественно возвышался над развернувшимся вокруг него сражением и хладнокровно взирал на то, как у его ног гибли как те, кто стремился его уничтожить, так и те, кто его защищал. И в эту минуту трудно было усомниться в том, что крейсер не связан с темными потусторонними силами.

С горечью в сердце докладывал капитан Макаркин высокому начальству о результатах проведенной его эскадрильей операции. Желая довести начатое дело до конца и не дать «Принцу» уйти от законного возмездия, было решено бросить на его добивание эскадрилью пикирующих бомбардировщиков Ту-2. Первоначально они должны были нанести удар по британским частям, отошедшим на ту сторону канала, однако война внесла свои коррективы.

На согласование и подготовку удара у авиаторов ушло около полутора часов, но когда «тушки» появились над Кильской бухтой, «Принца» они там не обнаружили. Было несколько британских эсминцев, которые пытались остановить приближение к городу разрозненных отрядов кавалеристов Осликовского. Втянувшись в узкое горлышко бухты, они были полностью поглощены борьбой с сухопутными соединениями противника и просмотрели налет советских бомбардировщиков.

Внезапное появление стремительных «тушек» полностью изменило картину боя. Если до появления «тушек» англичанам худо-бедно удавалось сдерживать продвижение кавалеристов, то, попав под удар с воздуха, эсминцы ретировались, и дорога на Киль для красных конников оказалась открытой.

Вместе с эсминцами атаке бомбардировщиков подвергся и «Адмирал Хиппер». Его черная громадина была хорошо видна с воздуха и как магнит притягивала к себе внимание советских летчиков. Обратив в бегство английские корабли, они принялись терзать крейсер, чьи орудия уже были приведены к полному молчанию из-за отсутствия снарядов. Именно «Хиппер» принял на себя львиную долю бомб и снарядов, предназначавшихся исчезнувшему «Принцу Ойгену».

Окончательная судьба крейсера стала известна только после занятия Киля советскими частями. Оказалось, что после ухода эскадрильи капитана Макаркина крейсер продержался на плаву чуть более получаса, после чего благополучно затонул с креном на поврежденный борт.

Причиной столь неожиданной гибели корабля стали не многочисленные повреждения, полученные им во время налета, а чисто человеческий фактор, против которого оккультные чары оказались бессильны. Ведя отчаянную борьбу за крейсер, фрегаттен-капитан Швенде пришел к неутешительным выводам. Лишившись хода и способности вести огонь, «Принц Ойген» полностью исчерпал все свои силы и возможности. В этих условиях следовало подумать об экипаже, и после короткого размышления Швенде приказал оставить корабль, предварительно открыв кингстоны.

Решившись затопить крейсер, капитан принял соломоново решение, так как не желал видеть свой корабль ни под красным флагом, ни под «Юнион Джеком», ни под звездно-полосатым полотнищем.

Все это стало известно спустя месяцы, а пока, обрадованный успехом налета героев торпедоносцев, маршал Рокоссовский утвердил поданные ему наградные списки отличившихся в этой операции летчиков. В них были не только пилоты «бостонов» и «тушек», но и истребители. Своей храбростью и мужеством они не только позволили бомбардировщикам выполнить свою боевую задачу, но и нанесли сильнейший удар по врагу.

И тут дело было не столько в количестве сбитых в бою самолетов противника. Потери понесли обе стороны, но после этого боя, в сердцах британских летчиков прочно поселился страх смерти. Словно эпидемия среди британской авиации, находившейся в Гольдштейне, Дании и Норвегии, стали возникать массовые поломки техники, отказа оружия или внезапная заболеваемость среди пилотов.

Бравые английские асы двинулись той же дорогой, на которую свернули хваленые орлы Геринга в конце 1944 года. Как говорил один легендарный герой: «Тенденция, однако».

Глава II. По Саксонии сосновой, по Тюрингии дубовой

Закончилась первая декада июля, наступила вторая, но разгоревшийся в самом центре Европы военный конфликт не думал угасать. После сокрушительного разгрома в Шлезвиге и неудачи под Лейпцигом стало совершенно очевидным, что задуманный Черчиллем план по пересмотру итогов войны с треском провалился. Самым логичным и закономерным шагом было бы начало переговоров на нейтральной территории, и сидевший в Стокгольме Вышинский демонстрировал полную готовность к началу этого процесса.

За наступление скорейшего мира выступал французский генерал Шарль де Голль, английские лейбористы во главе с Эттли, а также масса различных европейских политиков и парламентариев, частично освобожденных из фашистских лагерей или рискнувших открыть рот после долгого молчания. Все они в массовом порядке слали письма и телеграммы в Лондон, Париж, Ватикан, Вашингтон с просьбой как можно скорее прекратить этот крайне опасный и никому не нужный военный конфликт, но его главный организатор, господин Черчилль, был абсолютно глух к голосу разума.

Прочно прижатый к стене своими военными неудачами, с одной стороны, и долговыми обязательствами перед сильными людьми мира сего – с другой, он продолжал яростно стучать в барабан войны, упорно отвергая любую возможность начать со Сталиным разговор о мире. Ведь в случае прекращения боевых действий ему грозило гораздо большее, чем получение оскорбительного для любого политика «ордена башмака». На кону стояла даже не высокая репутация политического деятеля и государственного мужа, выстраиваемая британским премьером десятилетиями кропотливого труда.

Вопрос шел о самой жизни величественного потомка герцога Мальборо. Ибо как доказала история, любому кумиру достаточно одного неверного действия, чтобы рухнуть со своего пьедестала и превратиться в отверженного изгоя. И чем весомее становилась эта угроза, тем активнее становились действия Черчилля для избежания этой ужасной участи.

Следуя проверенным рецептам кухни доктора Геббельса, для поднятия боевого настроя своего окружения он с поразительной легкостью извергал из своих уст одну ложь за другой, искусно добавляя в них крупицы правды.

– Да, господин Сталин сумел нарушить наши планы, а президент Трумэн, позабыв об англосаксонской солидарности, устроил нам обструкцию. Все это так, но не стоит впадать в панику и излишне драматизировать положение в Европе. Вспомните, что в начале войны с Гитлером положение Британии было куда более угрожающим, и ничего. Мы выстояли тогда, выстоим и теперь. Еще ни разу за четыреста лет ни одна страна мира не могла одолеть нашу империю в военном конфликте Нам нужно крепко сжать зубы и, проявив твердость духа, идти взятым ранее курсом, – вещал Черчилль, по старой привычке хорошо заправившись бренди и яростно попыхивая любимой «гаваной».

– Посудите сами. На севере мы остановили наступление русских на Нарвик, а на юге не позволили ни единому солдату Советов переправиться через Кильский канал. Мы полностью держим под своим контролем датские проливы, прочно заперев флот Сталина в балтийской луже. Русские могут сколько угодно трубить об успехах своей морской авиации, но ни один их корабль не войдет в воды Северного моря, – разливался соловьем премьер, забывая при этом уточнить, что маршал Говоров не пытался штурмовать Нарвик, только лишь обозначил свое присутствие вблизи столь важного для англичан порта. Что же касалось прочно запертого британцами Балтфлота, то на данный момент самыми боеспособными единицами в его составе были подлодки и торпедоносцы. Все остальное нуждалось в срочном ремонте и восстановлении. Впрочем, подобная избирательность вполне характерна для политика любого ранга и калибра.

– Конечно, положение наших войск в Саксонии не совсем то, что мы хотели бы видеть, но смею вас заверить, это лишь временное явление. Отведя наши войска за Эльбу, фельдмаршал Александер удачно спрямил линию фронта и добился определенного стратегического успеха. Взгляните, – важно тыкал пальцем в карту политикан, одетый в китель генерал-лейтенанта, – русские неосмотрительно засунули голову в пасть британскому льву, и нам осталось лишь захлопнуть ее. В настоящий момент наши и канадские войска заканчивают свои приготовления, чтобы в самые ближайшие дни совместным ударом отсечь и разгромить войска маршала Рокоссовского, занявшие Гамбург.

– Все это хорошо, господин премьер, но когда к нам на помощь придут наши союзники – американцы? Сейчас они только сковывают своим присутствием главную силу Сталина – войска маршалов Жукова и Конева, но без их поддержки победа над русскими невозможна, – спрашивало Черчилля окружение, и он, без малейшего промедления и затруднения, отвечал и на этот каверзный вопрос.

– К сожалению, господин Трумэн не совсем полностью разделяет идею англосаксонского единства, в отличие от его великого предшественника. Когда загремели пушки, он не стал подставлять плечо своему единокровному брату, а занялся банальным меркантильным расчетом выгоды. Вместо того чтобы сразу начать громить русские орды, он принялся выяснять, кто главнее в нашем военно-политическом союзе. Ну, не мальчишество ли?! И такой человек встал во главе Америки в столь судьбоносный для всего мира момент, – горестно вздыхал Уинни и тут же успокаивал своих слушателей: – В этом мире все можно исправить, даже такую посредственность, как Трумэн. Слава богу, в Америке еще есть люди, не утратившие здравого смысла и доброго отношения к Англии. Мой специальный посланник Крипс сейчас находится в Вашингтоне и ведет переговоры, как с господином Трумэном, так и с нашими союзниками. Слов нет – это трудные и жестокие для нас переговоры. С оступившимися партнерами всегда разговаривают сквозь зубы, но, несмотря ни на что, консенсус будет найден. В этом я полностью уверен.

На этот раз в его словах была определенная доля истины, но совсем не того размера, который хотел бы видеть Черчилль. На переговорах Трумэн основательно вытирал ноги о беднягу Крипса, но не спешил дать Лондону каких-либо надежд, несмотря на активное давление со стороны деловых кругов.

Едва только советские войска вступили в город, чей герб украшают две башни, как Черчилль обрушился на своих заокеанских партнеров со слезными просьбами об оказании Англии срочной военной помощи.

– Из-за неконструктивной позиции президента Трумэна Британия оказалась один на один с Советской Россией. Если в самое ближайшее время со стороны генерала Эйзенхауэра нам не будет оказана самая действенная поддержка, то Америка лишится своего самого верного и надежного союзника в противостоянии с коммунистической угрозой. Только решительные действия американских войск смогут обуздать Сталина, исходящая угроза от которого для всего цивилизованного мира ничуть не меньше былой угрозы со стороны Гитлера, – взывал Черчилль к сильным мира сего, ловко играя на их страхе потерять законные дивиденды от войны. Это было самым уязвимым местом любого финансового магната, и потому горькие причитания британского премьера не остались без внимания.

Заокеанская закулиса была огромной силой, поддержкой которой был бы рад заручиться любой политик, как в Америке, так и за ее пределами. Ее мнение учитывал каждый американский президент двадцатого века при принятии того или иного важного государственного решения, и президент Трумэн не был исключением. Однако на этот раз коса нашла на камень.

Гарри внимательно слушал все, что ему говорилось, но не спешил принимать каких-либо решений по возникшей проблеме. Подобным поведением он не только жестоко мстил Черчиллю за болезненный апперкот, полученный им неделю назад. Американский президент стоически ждал наступления момента истины, который яйцеголовые умники из Лос-Аламоса назначили на 16 июля. Именно в этот день должен быть получен ответ на самый важный в этот момент для Трумэна вопрос: будет Америка обладать самым мощным и разрушительным оружием в истории человечества или нет.

В случае удачного проведения испытания «изделия № 1» президент Трумэн поднимался на небывалую высоту и мог надолго заткнуть рот как внешним, так и его внутренним оппонентам. Ведь крайне трудно спорить с человеком, имеющим столь весомый аргумент, как атомная бомба.

Таково было положение дел, которое было нарушено двенадцатого июля наступлением Красной армии на севере Германии. Ставка придавала ему очень большое значение. Сталин лично контролировал подготовку этого наступления и очень часто звонил на командный пункт 2-го Белорусского фронта. Последний звонок был всего за несколько часов до начала наступления.

– Здравствуйте, товарищ Рокоссовский. Как обстоят у вас дела с исполнением последней директивы Ставки? – буднично поинтересовался генералиссимус. Приученный за годы войны к соблюдению режима секретности в разговорах по телефону, он всегда старался говорить лаконично, стараясь не дать даже минимальной информации для посторонних ушей. Даже при разговорах с командующими фронтов по линии ВЧ, которая, по утверждению компетентных лиц, была защищена от угрозы прослушивания.

– Здравствуйте товарищ Сталин. Сосредоточение соединений фронта завершено. Войска заняли указанные Ставкой исходные рубежи атаки и в назначенное время начнут наступления. Большое спасибо за гвардейские корпуса, Иосиф Виссарионович. Их поддержка очень поможет фронту выполнить поставленную перед нами задачу в кратчайшие сроки, – следуя примеру собеседника, комфронта также старался говорить коротко и сжато.

– Рад это слышать. Как вы видите, Ставка постаралась максимально учесть высказанные вами предложения и пожелания по проведению наступления, товарищ Рокоссовский. К сожалению, мы не смогли организовать сильное прикрытие с воздуха. Воздушная армия генерала Вершигоры понесла довольно серьезные потери, что не позволяет ей эффективно действовать на обоих направлениях сразу. В ближайшее время мы попытаемся исправить сложившееся положение за счет вашего соседа. Он тоже рвется в бой, но у него сейчас другая задача – прикрывать ваши фланги. Так что самолеты обязательно будут, а пока их нет, Ставка передала вам дополнительные соединения зенитной артиллерии. Они уже поступили в ваше распоряжение и приданы наступательным частям?

– Да, зенитчики генерала Комоедова прибыли и находятся в резерве фронта. Согласно директиве Ставки они будут переданы в войска сразу после начала наступления и прорыва обороны противника.

– Ставка очень надеется, что ваши войска смогут разрешить «английский вопрос» и избавят нас от борьбы на два фронта с нашими бывшими союзниками. Несомненно, англичане уже отошли от шока неудач первых дней, однако они не успели создать перед войсками вашего фронта полноценную оборону. Для этого нужно время, а его-то у противника нет, и наша задача – максимально использовать это преимущество до того момента, пока в дело не включились американцы.

– Вы считаете, что генерал Эйзенхауэр все же решится на этот шаг? – с сомнением спросил Рокоссовский.

В ответ Сталин промолчал, а затем, вздохнув, продолжил разговор:

– Мы с вами реалисты, Константин Константинович. Каким бы честным и порядочным военным ни был бы генерал Эйзенхауэр, он вряд ли сможет противостоять давлению тех, кто стоит выше него. Того финансово-политического круга, что развязал этот конфликт. Сейчас американцы все еще придерживаются нейтралитета, но рано или поздно они вступятся за господина Черчилля. Это, к сожалению, не вызывает сомнения. Поэтому войска вашего фронта должны не просто в очередной раз разгромить англичан. Вы должны лишить их возможности в течение ближайшего месяца вести какие-либо наступательные действия. Чтобы в решающий час испытаний у американцев не было союзника, способного оказать ему реальную помощь.

Сталин замолчал, давая возможность Рокоссовскому лучше понять и уяснить сказанные слова. Также он ожидал, что маршал станет задавать вопросы, но тот молчал, так как давно был готов к подобному развитию событий.

– Задача, поставленная перед вами Ставкой, сложная и очень ответственная. Не каждому полководцу под силу продолжить наступление при растянутых тылах и минимумом времени для его подготовки. Но Верховное командование знает, кого ставить на направление главного удара. Оно твердо верит, что советский Багратион блестяще справится с возложенной на него задачей и приведет свои войска к указанному Ставкой рубежу. При вашем таланте иного и быть не может, – завершил беседу Верховный.

О том, что русские в скором времени могут предпринять новое наступление на севере Германии, в ставке фельдмаршала Александера, что называется, догадывались. За это говорили не только данные воздушной разведки и радиоперехвата, непрерывным потоком поступавшие в штаб британских экспедиционных сил. Эта незатейливая и вполне логичная мысль наглядно проистекала из всех предыдущих действий маршала Рокоссовского, и чтобы понять это, не нужно было быть семи пядей во лбу.

Одним словом, все знали, понимали и даже готовились, но когда это случилось, все британское руководство во главе с Александером и находившимся в штабе Черчиллем испытало сильный шок.

Во-первых, эти коварные русские наступали совсем не там, где, по мнению английских генералов, они должны были наступать. Так, вместо того чтобы попытаться форсировать Кильский канал и попытаться захватить Фленсбург вместе с находившимися там остатками кригсмарине, соединения 2-го Белорусского фронта двинули прямо в противоположную сторону, по направлению к бывшему свободному городу Бремену на Везере. Во-вторых, вопреки всем самым точным и верным прогнозам многочисленных светочей и пророков из британского генерального штаба, главную ударную силу войск маршала Рокоссовского составляли отнюдь не моторизированные полки советской пехоты, а танковые гвардейские корпуса.

Справедливо полагая, что войска 2-го Белорусского фронта потратили большую часть своего ударного потенциала в боях на землях Шлезвига, британские штабисты исключали маршала Рокоссовского из числа активных игроков на ближайшие две недели. Все их внимание было приковано к армиям покорителя Берлина маршала Жукова.

Именно войска 1-го Белорусского фронта, по мнению англичан, могли нанести из-за Эльбы удар вдоль границы американских и английских оккупационных зон по направлению столицы Нижней Саксонии – Ганноверу. При этом они не исключали возможность нанесения вспомогательного удара войсками маршала Конева в районе Лейпцига. Об этой угрозе американцы были заблаговременно извещены и даже нашли подтверждения коварных намерений русских.

Прикрывавшие Бременское направление соединения 2-й британской армии не смогли вовремя вскрыть опасное сосредоточение войск противника против себя. Бравые сыны Туманного Альбиона попросту проспали нависшую над ними угрозу, что на войне было вполне обычным делом. Соблюдая максимальную осторожность, прибывшие к Эльбе танковые соединения передвигались скрытно, исключительно ночью. Для советских соединений это был привычный тактический маневр, которым они, в отличие от своих противников, владели в совершенстве. К этому их приучило долгое противостояние с лучшей армией мира.

Занимавшие важный железнодорожный и шоссейный узел Розенгартен английские части были серьезно потрепаны в предыдущих боях и не имели полного штатного состава. Имея хорошую оборону, они бы смогли противостоять пехотным соединениям русских, а их полевые пушки, «Матильды» и «Шерманы», при удачном течении сражения могли бы отразить их наступление самоходок и «тридцатьчетверок». Однако создать у себя глубокоэшелонированную оборону они не успели, а против них действовали соединения гвардейских танков.

Остановить атаку мощного ИС-2 можно было, либо действуя из хорошо организованных засад, либо выкатить на прямую наводку зенитные орудия крупного калибра. Только так можно было пробить броню советского тяжеловеса, но, к сожалению, у англичан не было подобного опыта борьбы с танками.

Не выдержав стремительного натиска танковых рот и батальонов противника, британская оборона развалилась, как карточный домик. Подавив небольшие очаги сопротивления, советские войска устремились вперед по зеленым просторам Нижней Саксонии.

Стремясь спасти положение, англичане решили применить против противника свой главный козырь – авиацию. В прежних сражениях, вооруженные неуправляемыми ракетными снарядами, английские пилоты показывали неплохие результаты в борьбе с немецкими танками. Среди славных сынов Альбиона были асы своего дела, которые могли попасть в движущуюся цель чуть ли не с первого захода.

Фельдмаршал Александер очень надеялся, что подопечные генерала Стоуна выступят против русских так же хорошо, как и против немцев, но после первого налета его надежды развеялись, как дым. Танковые гвардейские соединения противника имели очень хорошее прикрытие от ударов с воздуха. Атаковав бронетанковую колонну, движущуюся на Тоштедт, английские эскадрильи понесли весьма ощутимые потери личного состава, которых у них не было почти два года.

Первым неприятным сюрпризом для англичан оказалось наличие у русских танкистов многочисленных зенитных установок. Выставленный ими заградительный артиллерийский огонь стал серьезной помехой для британских пилотов в демонстрации своего умения поражать реактивными снарядами цели. Вслед за этим выяснилось наличие у танковой колонны и истребительного прикрытия, которое свело все усилия англичан на нет.

Столь сильное прикрытие от ударов с воздуха гвардейских танковых соединений объяснялось довольно просто. За потерю чуть ли не каждого тяжелого танка высокое командование отвечало лично перед Ставкой Верховного Командования в лице товарища Сталина, который был весьма требователен в этом вопросе.

С честью выдержав столь серьезную проверку боем, гвардейские подразделения продолжили свое движение вперед. Не считаясь с понесенными потерями, они полностью разломали оборону противника на изолированные очаги сопротивления и вышли на оперативный простор. Уничтожение вражеских узлов обороны было возложено на идущую следом мотопехоту.

В первый день наступления советскими танкистами с боями было пройдено тридцать семь километров. Преследуя стремительно отступающего врага, они достигли небольшого городка Штаден, вблизи которого были вновь атакованы авиацией противника. На этот раз против них были брошены скоростные бомбардировщики «Москито».

Благодаря внезапности нападения и высокой маневренности, они смогли нанести существенный урон русскому танковому авангарду. В результате удара с воздуха в роте капитана Котельникова было повреждено четыре танка, два из которых были сожжены в результате прямого попадания.

Зенитный огонь прикрытия «Исов» оказался малоэффективным против столь подвижного противника. Эскадрилья «Москито» покинула поле боя без потерь, однако когда через полтора час англичане повторили налет, результаты были иными.

Получив жестокий урок, советские танкисты рассредоточили и замаскировали свои машины. Главный удар «Москито» приняли ранее поврежденные, которые русские не успели увезти в тыл на ремонт. Темные громады «Исов» стоически принимали на себя новые удары врага, против которого теперь действовали все силы зенитного прикрытия.

Как бы ни были быстры и проворны бомбардировщики противника, но против грамотно расставленных зенитных орудий они оказались бессильны. Подбитые танки оказались своеобразной приманкой, заманившей английских асов в смертельную ловушку. Зная примерную цель атаки врага, советские зенитчики вели упреждающую стрельбу, принесшую им серьезный успех. Во время атаки один «Москито» был сбит, а два других получили повреждения, причем довольно серьезные. На обратном пути один из подбитых самолетов рухнул на землю в районе Ратенбурга, а другой был сбит «яками», прилетевшими на защиту гвардейцев.

Подобные потери эскадрильи «Москито» оказались холодным душем для горячих британских парней. Дело в том, что обычно на тысячу вылетов этих скоростных бомбардировщиков число потерь составляло в среднем до шестнадцати машин. И потери эти «Москито» несли вовсе не от зенитных орудий немцев, а от их реактивных истребителей. Простым «мессершмиттам» было довольно трудно бороться в ночном небе с этим вертким и маневренным противником.

Когда на землю спустился вечер, и боевые действия прекратились, в штабы обоих противоборствующих сторон устремился поток рапортов, донесений и докладов об одержанных успехах, неудачах и понесенных потерях.

Положение 2-й британской армии в Нижней Саксонии было, мягко говоря, плачевным. Ранее разрезанная войсками маршала Рокоссовского на две части, новым наступлением противника она оказалась перед угрозой быть вновь разделенной. Русский танковый клин, рвавшийся к Бремену, грозил отсечь части сил англичан на побережье моря в районе Бремерхафена.

Остановить продвижение тяжелых танков противника фельдмаршал Александер не мог из-за отсутствия резервов. Единственным выходом из создавшегося положения было отступление, приказ на которое и был отдан войскам по радио в ночь с 12 на 13 июля.

Не имея сил и возможности защищать Бремен, англичане решили пожертвовать им для спасения своих главных сил. Они стали спешно отводить свои войска вглубь Нижней Саксонии к двум ее главным городам Ганноверу и Оснабрюке. Сосредоточив вокруг них достаточное количество сил, фельдмаршал Александер намеревался превратить их в опорные пункты обороны, наподобие знаменитых немецких городов-крепостей фестунгов.

Это тактическое изобретение Гитлера конца войны заметно осложняло наступление советских армий зимой и весной 1945 года. Фестунги надолго привязывали к себе значительные силы наступающих войск, необходимых для их блокады или штурма. Конечно, немецкая идея не являлась спасением от бронированных клиньев противника. На образование полноценного города-крепости требовалось время и силы, которых у англичан к этому моменту просто не было. Но вот создать крепкий пункт обороны, способный если не остановить наступление русских танкистов, то доставить им большие хлопоты, это британцам было вполне по силам.

Одновременно с отходом на юг англичане начали отвод своих войск из Бремерхафена. Всю ночь и весь день неудержимым потоком двигались они на ту сторону устья Везера, оставляя русским нетронутыми верфи и портовые сооружения этого города. Некоторые горячие головы предлагали уничтожить хотя бы что-нибудь, но получили жестокий отпор со стороны высокого командования. Частная собственность транснациональных корпораций была священна.

Благополучно переправившись за реку, солдаты генерала Бакстона принялись лихорадочно организовывать оборону в районе Ольденбурга, благо для этого были все условия. Созданный немцами судоходный канал между Везером и Эмсом был идеальным барьером, прикрывавшим порты Восточной Фризии на случай внезапного вторжения с востока.

Отсутствие у британцев крупных резервов в районе Бремена и их решение отступить к Ганноверу в значительной мере облегчило наступление советских танкистов утром 13 июля. Уже к полудню ими был занят Ратенбург, а ближе к вечеру перед авангардом гвардейцев предстал и сам Бремен.

Нельзя сказать, что поход на «город серебряного ключа» был подобен простому марш-броску, который совершали американцы и англичане в конце апреля и начале мая по дорогам Германии. Дважды танковые колонны русских были атакованы королевскими ВВС, но без особого результата. Скоростные «Москито» были хороши для нанесения точечного удара по неподвижной цели, но против движущихся целей их эффективность оставляла желать лучшего. К тому же увеличилось число истребителей, прикрывавших танки, которые не позволяли «Москито» безопасно спуститься с высоких небес и повторить штаденский успех.

Кроме налетов авиации, было несколько боевых столкновений, в которых противником советских танкистов выступали большей частью немцы. Так на подступах к Ратенбургу дорогу «Исам» преградили две роты автоматчиков при поддержке минометной батареи. Брошенные англичанами на произвол судьбы, немцы решили сами оборонять свои города от «большевистской заразы». С упорством обреченных на смерть людей они в течение почти двух часов вели неравный бой с тяжелыми танками батальона майора Герасименко.

Вооруженные фаустпатронами, они могли бы нанести ощутимый урон гвардейскому авангарду, но злость и злоба основательно подвели немцев. Всю свою ярость они выплеснули на взвод советской разведки, состоявший из мотоциклистов и пары легких танков. Когда подошли главные силы танкового батальона, положение дел было ясным, и танкисты принялись огнем с дальних позиций уничтожать засевших в строениях немцев.

К вечеру 13 июля передовые подразделения Красной армии вступили в Бремен, но Черчилль не был бы самим собой, если бы не постарался извлечь из своих военных неудач определенные политические дивиденды. Наступление советских войск в Нижней Саксонии было воспринято всем прогрессивным демократическим миром как акт агрессии, что автоматически изменяло ранг британского премьера. Из злокозненного поджигателя войны подвергшийся заслуженному остракизму Черчилль в мгновение ока становился жертвой насилия со стороны тирана Сталина и нуждался если не в защите, то уж в явном сочувствии.

Таковы реалии и причуды свободного общества, которому должны следовать все, невзирая на личные симпатии или антипатии. И как бы ни была сильной злость Трумэна на Черчиллю, столь не к месту и не вовремя заварившего эту кашу в Европе, он был вынужден сменить тон при общении с Крипсом. Во время очередной встречи с британцами Трумэн прекратил наносить ему хуки и всевозможные апперкоты. Президент выразил свое полное несогласие с действиями Сталина и пообещал призвать его к скорейшему ответу. В качестве проявления своей доброй воли к попавшему беду собрату он известил Крипса о своем решении возобновить поставки в Англию по ленд-лизу.

Для опального Черчилля это событие было серьезным успехом, однако аппетиты британского премьера простирались гораздо дальше полученного результата. Черчиллю было мало получения индульгенции от Трумэна за свои недостойные махинации, совершенные им за спиной «большого брата». Он хотел получить статус полноправного политического партнера и союзника в «крестовом походе против большевиков», и у него были довольно серьезные основания.

Все дело заключалось в том, что согласно ялтинским соглашениям, бывший вольный город Бремен отходил под управление американской оккупационной администрации. К началу июля 1945 года военно-административная миссия янки в составе сорока двух человек успела въехать в город на Везере и приступила к его управлению.

Соглашаясь на отвод английских войск от Бремена, Черчилль надеялся спровоцировать открытый военный конфликт между русскими и американцами. За все время возникновения конфликта, благодаря максимально взвешенной позиции Сталина, две великие державы так и не пересекли роковую красную черту.

На все провокационные действия со стороны солдат армии Венка Москва ограничивалась призывами к Вашингтону навести порядок в своей оккупационной зоне и только. Военных действий по ту сторону разграничительной линии русские не вели. В свою очередь, на предъявленные Москвой претензии Вашингтон отвечал длинными и пространными заявлениями о своих намерениях досконально разобраться в этом непростом вопросе.

Шла своеобразная игра в «глухой телефон», которую не изменил даже конфуз, случившийся с немецко-американской армадой под Лейпцигом. Узнав о досадном инциденте в Саксонии, президент Трумэн лишь глухо огрызнулся на «шалости» генерала Паттона. Инициатору прощупывания слабых мест у русских было предложено срочно явиться в Белый дом, перед ясные очи президента. Приказ был по-военному лаконичен, но виновник не спешил его выполнять. В отправленной за океан телеграмме говорилось, что генерал попал в автомобильную аварию, в результате чего в данный момент никак не может приехать в Вашингтон.

Не желая идти на открытую конфронтацию с генералами победителями, Трумэн молча проглотил эту выходку Паттона, но в своей записной книжке поставил против его фамилии три восклицательных знака. Время конфликтов со звездными генералами пока не наступило.

Бросая русскому медведю бременскую «кость раздора», Черчилль очень надеялся, что американский орел немедленно бросится в бой, к великой радости островитян. Стравливание двух сильных мира сего было излюбленным коньком британской дипломатии на протяжении последних пятисот лет и, как правило, всегда приносило нужный для империи результат.

Черчилль с большим нетерпением ожидал возникновения громкой склоки между Москвой и Вашингтоном после занятия советскими войсками Бремена, но к огромному его разочарованию, ничего серьезного не возникло. Нет, со стороны Госдепа, конечно, раздался властный окрик в сторону Кремля, напоминающий русским, что они вступили в священные владения Америки, но дальнейшего продолжения не последовало.

Хитрый дядя Джо заметил подстроенную англичанами ловушку и попытался ее обойти. По его приказу войска маршала Рокоссовского лишь взяли под свой контроль мосты через Везер и прилегающую к ним территорию. Вся власть в городе осталась в руках американской военной администрации.

После этих событий Москва и Вашингтон обменялись дипломатическими нотами. В них одна сторона объясняла причину своих действий, а вторая грозно требовала соблюдения статус-кво в вопросе о Бремене.

Красная черта конфликта вновь так и не была пересечена, что вызвало громкое негодование со стороны Черчилля. Едва это стало известно, как он разразился потоком громких проклятий в адрес дилетанта Трумэна, предавшего Англию в столь трудный для нее момент.

Запасы бренди в штабе Александера стали стремительно сокращаться, что заметно сказалось на речи премьера. Выражая свое негодование в отношении американского президента, Черчилль не особенно стеснялся в выражениях, более свойственных простолюдину, чем британскому лорду.

Трудно сказать, во что могло все это вылиться, но положение исправил звонок с той стороны Большого пруда. Доброжелатели британского премьера призывали его быть мужественным и держаться. В самом скором времени в политике Белого дома грядут большие изменения, как в отношении Лондона, так и в отношении Москвы.

Большего заокеанские доброжелатели сказать не могли, но и то, что услышал Черчилль, хорошо взбодрило его. Старый ястреб моментально почуял ветры перемен и вопреки советам своей свиты остался в штабе фельдмаршала Александера.

Тем временем советские танкисты продолжали свое стремительное наступление. Перейдя Везер, подопечные генерал-лейтенанта Панфилова, не дожидаясь подхода тылов, двинулись вперед, но не совсем в том направлении, как предполагали англичане.

Поднятые в воздух самолеты разведки утром 14 июля засекли продвижение советских подразделений в направление столицы Нижней Саксонии. Об этом было незамедлительно доложено фельдмаршалу Александеру, и обороняющие подступы к Ганноверу войска были приведены в полную боевую готовность. Сотни противотанковых пушек, танков и самоходок застыли в ожидании врага, готовясь разгромить его бронированный клин сокрушительным ударом. Десятки самолетов, выстроившись на летном поле, ждали команду на взлет, чтобы, взмыв в небо, обрушить смертоносный груз на головы противника. Англичане с нетерпением ждали танки врага, но они так и не появились.

Безрезультатно прождав обещанного противника всю первую половину дня, англичане забеспокоились его исчезновением. На поиски русских танков были подняты в небо разведчики, которые вскоре смогли внести ясность в этом загадочном явлении. Оказалось, что советские танкисты остановились на рубеже городка Мазен, в двадцати километрах от Нинбурга. Этот порт на Везере был передовым пунктом обороны англичан к северу от Ганновера.

Получив это известие, англичане решили, что русские накапливают силы перед штурмом Ганновера. Единогласно утвердившись в этом решении, они позволили противнику продолжить накопление живой силы на занятом им рубеже до вечера. Когда же стрелки часов показывали 17.00, с аэродромов взлетели самолеты с приказом уничтожить всех и вся в районе Мазен.

Поднятые в воздух «москито», «ланкастеры» и «галифаксы» четко выполнили поставленное перед собой задание. Поднявшись на высоту пяти тысяч метров, они достигли нужной точки и дружно распахнули свои бомболюки. Естественно, при такой высоте ни о каком точном попадании речи и быть не могло. Славные сыны Альбиона произвели классическое накрытие по площадям, стремясь одним мощным ударом прихлопнуть зловредную русскую блоху.

О том, что удар состоялся, было понятно по многочисленным точкам пожаров, хорошо видимых в наступающих сумерках. Прожорливые языки пламени жадно пожирали разнесенные в пух и прах дома местных немецких бюргеров. Долгие шесть лет страшные ужасы войны обходили стороной саксонские равнины, но теперь пришла и их пора пить горькую чашу печали.

Под сводящий с ума свист бомб и их оглушительные взрывы сиротели дети, распадались семьи, уходили в небытие целые фамилии. За какой-то миг добротный немецкий городок превратился в пылающий ад, в котором удалось уцелеть лишь нескольким домам. Все остальное было превращено в дымящиеся руины.

Именно их многострадальный вид и был запечатлен фотокамерой английского разведчика, пролетевшего над городком рано утром следующего дня. Блестящие глянцем фотографии дымящихся руин Мазена несколько подняли настроение фельдмаршала Александера, расстроенного потерей во вчерашнем налете одного «галифакса» и «ланкастера».

Сам налет был проведен блестяще. Площади были полностью накрыты, глаз радовался от проделанной работы, но случилась досадная неприятность. Два звена бомбардировщиков, отправленных на бомбежку русских танкистов, несколько запоздали. Когда они приблизились к Мазен, все было кончено. Город пылал, и просто так высыпать бомбы в столбы пламени для командиров королевских летающих крепостей было верхом неприличия.

После недолгого размышления они решили продолжить охоту, благо для этого были все предпосылки. Горючего было вдоволь, самолетов противника не было, а с земли никто не бил из зенитных орудий. Сказано – сделано, и снизившись, пилоты стали искать достойные для себя цели.

Делая этот шаг, англичане полностью позабыли, что лучшее – враг хорошего и удача переменчива. Не успели они опустошить свои бомболюки, как неожиданно появились советские истребители. Они не были посланы на защиту попавших под бомбежку частей. У них было другое задание, но, встретив противника в воздухе, советские пилоты не смогли пролететь мимо просто так.

По здравому и логическому размышлению, легкие истребители никак не могут помешать налету таких стратегических бомбардировщиков, как «Галифакс» и «Ланкастер». Прекрасно вооруженные и с довольно приличной скоростью они могли достойно постоять за себя. Одни только находящиеся в хвосте самолета пулеметы чего стоят.

Однако у напавших на британские бомбардировщики советских летчиков была своя логика. В отличие от сидящих за штурвалами самолетов королевских пилотов, у них на первом месте стояло служение Родине, а не стремление любой ценой сохранить свою драгоценную жизнь. Поэтому, вопреки логике и правильным рассуждениям, они вступили в бой с врагом, будь он трижды стратегическим бомбардировщиком.

Как ни яростно строчили из своих пулеметов королевские стрелки, но тугие струи их смертоносных очередей так и не могли настичь бросивших им вызов «лавочкиных». Как бы ни были сильны и могучи их спаренные пулеметы, в юркого и проворного врага еще надо попасть. Нужно успеть сбить или хотя бы повредить его, прежде чем он стремительно пронесется над тобой и сделает свое ужасное «та-та-та».

«Та-та-та» раз, «та-та-та» два – и вот уже перебиты маслопроводы, дымятся моторы, горит фюзеляж. Проходит несколько невыносимо долгих минут, и блестящее творение британских мастеров, стоящее десятки тысяч полнокровных английских фунтов стерлингов, потеряв высоту, падает на землю. И вид его величественных обломков моментально рождает в умах зрителя легендарную латинскую фразу: «Сиг транзит глория мунди».

Фото руин и полное отсутствие наступательных действий со стороны русских несколько успокоило и обрадовало Александера и его штаб. Сразу же в войска было отправлено сообщение об успешном действии английской авиации, что сумела остановить наступление противника. Продолжая славное дело доктора Геббельса, англичане оценили нанесенный им ущерб десятками единиц бронированной техники врага, скромно установив планку потерь его между двадцатью и тридцатью танков.

Убаюканные собственной ложью, британские штабисты не придали серьезного значения сообщению воздушной разведки, что советские войска замечены вблизи небольшого городка Эмстек к западу от Бремена. После недолгого обсуждения было решено, что этими действиями русские пытаются прикрыть свои оголенные фланги от удара с севера, перед наступлением на столицу Нижней Саксонии.

Ведь что могли забыть танки дяди Джо в болотистых землях Тевтобургского леса, где в свое время сложил голову легендарный римский полководец Квинтилий Вар. Их главная цель – Ганновер, занятие которого создавало серьезную угрозу тылам приходящей в себя после разгрома 2-й британской армии.

Так полагали мыслители британской стратегии, но данные воздушной разведки, полученные к середине следующего дня, несколько озадачили их. Оказалось, что вопреки их мнению, Эмстек был занят танковыми соединениями противника, а не мотопехотными, как они ранее предполагали. Мало того, удачно проскочив горловину саксонских болот, русские танки продолжили свое движение на запад, заняли Клоппенбург и уже приблизились к переправам через реку Хазе.

Одновременно с этим пришло сообщение, что занявшие Мазен советские части предприняли попытку наступления на Нинбург. После короткой артподготовки в виде удара гвардейскими минометами, силами двух рот при поддержке танков, они атаковали передовые позиции англичан, но были остановлены. Была ли это разведка боем или плохо подготовленное наступление, сказать было трудно. Реактивная артиллерия русских нанесла серьезный урон противотанковым батареям, хорошо сработала разведка, но минные поля англичан, прикрывавшие подступы к Нинбургу, не позволили им развить этот успех. Повредив на минах две машины, русские танкисты отступили, а пехота без их поддержки не решилась идти на штурм.

Сразу, как только в штаб армии поступило сообщение о начале штурма Нинбурга, на помощь оборонявшей его бригаде были посланы две эскадрильи бомбардировщиков в сопровождении истребителей. Этот налет был весьма удачен для англичан. По утверждению летчиков, огнем с воздуха было уничтожено три танка противника и один гвардейский миномет. У них, видимо, были проблемы с двигателями, так как машины стояли посреди дороги, а вокруг них суетились люди.

Подобные действия противника сильно озадачили штабистов Александера. После недолгого, но очень бурного совещания было решено считать действия русских под Нинбургом отвлекающим маневром. Понеся серьезные потери от бомбежки Мазен, маршал Рокоссовский решил отказаться от наступления на Ганновер и перенес направление своего главного удара на Оснабрюке. Подобное решение существенно осложняло наступление советских дивизий, но имело свои серьезные плюсы в борьбе за Нижнюю Саксонию.

– Рокоссовский наверняка узнал, что мы ждем его под Ганновером, и теперь ударом на Оснабрюке хочет сначала окружить наши силы на Везере, а затем ударом с запада уничтожить ее, – докладывал Черчиллю фельдмаршал Александер после вечернего заседания штаба армии. – Ход довольно рискованный, но вполне здравый. Умело создав иллюзию продолжения наступления на Ганновер, он заставил нас стянуть сюда все наши силы и резервы. Из-за этого Оснабрюке остался без серьезного прикрытия, и Рокоссовский стремится воспользоваться этим.

– Если это так, то необходимо срочно усилить наши силы на этом направлении, – живо откликнулся на слова фельдмаршала премьер. – Маршал Рокоссовский один из лучших полководцев Сталина. Он большой мастер хитрых маневров, и давать ему какую-либо фору совершенно недопустимо.

– Не беспокойтесь, господин премьер-министр. Мною уже отданы необходимые распоряжения, и переброска войск к Оснабрюке началась, – успокоил Черчилля Александер.

– Меня очень волнует та скорость, с которой русские танки продвигаются по нашим тылам. Посмотрите, сначала Бремен, теперь это быстрое продвижение на Оснабрюке. Нет ли здесь для нас угрозы, что мы можем потерять нашу Саксонию так же быстро, как Сталин потерял Белоруссию в июне сорок первого года.

– Скорость продвижения русских танков также не доставляет мне радости, но этому есть свои объяснения, сэр. Против русских танков нет единого фронта, что позволяет им обходить наши очаги сопротивления, используя свое численное превосходство. Единственное противоядие от танковых клиньев Рокоссовского – это контрудары в их основание. А для этого необходимо время и нужное количество сил на направлении удара, чем мы, к сожалению, сейчас не располагаем.

– Благодарю за столь честный и лаконичный ответ, Гарольд, но он не уменьшает мою озабоченность в отношении Саксонии. Когда мы сможем остановить войска Рокоссовского?! Ведь судьба Оснабрюке и всей нашей армии под большой угрозой!

– Я полностью разделяю ваше опасение относительно угрозы Оснабрюке, сэр Уинстон, но смею заверить вас, что дела наши не так плохи. Да, Рокоссовский угрожает окружить нашу армию, но для этого ему так же, как и нам, нужно время и силы. С ходу взять Оснабрюке ему не удастся. Все шоссейные дороги, ведущие к городу, перекрыты нашими противотанковыми батареями, а болотистая местность полностью исключает возможность обхода. Русским придется атаковать наши позиции в лоб, а это для танкового авангарда не под силу. Придется ждать главные силы, а это потеря времени. Наши резервы будут в Оснабрюке уже завтра, и значит, войска Рокоссовского застрянут. Застрянут хорошо, потеряют еще время, а через двое суток мы нанесем свой контрудар под основание русского клина. Вот так. С севера со стороны Ольденбурга и с юга со стороны Нинбурга.

– Здесь? – спросил Черчилль, уставившись в висевшую на стене карту Саксонии. – А почему не со стороны Люнебурга и Зольдау? Ударом в этом направлении мы смогли бы вернуть себе Бремен и отбросить русских за Эльбу.

– К сожалению, в этом районе у нас слишком мало сил для нанесения полномасштабного удара по врагу. Для его организации необходимо минимум три-четыре дня.

– Нет сил у нас, так бросьте в бой немцев. Пусть Шернер со своей армией наконец-то принесет нам хоть какую-то помощь! Зря, что ли, мы кормили и поили этих неудачников.

– Но подразделения немцев не смогут прорвать оборону русских. Они слишком слабы для этого! – запротестовал было Александер, но Черчилль моментально подавил его бунт.

– Не смогут, ну и что? Пусть они отвлекут на себя внимание противника и затруднят ему оказание помощи своим войскам по ту сторону Везера. Ведь любая проблема для Рокоссовского крайне выгодна для наших солдат, не так ли? – ехидно спросил Черчилль, и фельдмаршал поспешил с ним согласиться. К чему жалеть немецкое пушечное мясо, тем более что американцы обещали в ближайшие дни с его пополнением.

Англичане были уверены, что смогли полностью разгадать хитрый ход Рокоссовского, но русский маршал продолжал преподносить им сюрприз за сюрпризом. Утром следующего дня из-за тумана была нелетная погода, и потому все сведения о противнике поступали из частей по телефону или радио.

Переправа через Хазе в районе Кройца не имела прикрытия, и взятие ее русскими танкистами было делом решенным. Все утро и весь день англичане ждали сообщений о приближении противника к Оснабрюке, но он все не объявлялся. С каждым пройденным часом тревога британцев стремительно возрастала, но четкого и ясного ответа на вопрос «где русские?» так и не было. От посланных на разведку разведчиков поступали противоречивые сообщения, и тогда англичане прибегли к последнему средству. Они стали обзванивать по телефону прилегающие к Оснабрюке города и поселки и спрашивать местных немцев, не появлялись ли у них русские.

Ситуация была чрезвычайно комичной. Вчерашние победители спрашивали у побежденных о своем новом противнике, но благодаря широкой телефонизации страны и панического страха немцев перед русскими, англичанам составить более или менее правдивую картину действий противника.

К огромному удивлению англичан, переправившись через Хазе у Кройца и заняв Эмстек, главные силы русских не повернули на дорогу, ведущую к Оснабрюке. Ограничившись занятием стоявшего на полпути к Оснабрюке городка Вейцгере, они двинулись по направлению к городу Линген, расположенному вблизи с голландской границей.

Услышав эти новости, штабисты Александера стали проверять и перепроверять сведения, полученные столь необычным путем, но все это было правдой. Удачно прикрыв свои фланги болотистой местностью, гвардейцы генерал-лейтенанта Панфилова неудержимо рвались на запад, преодолевая сопротивление оказавшегося на их пути соединения англичан.

Было очень трудно с подвозом боеприпасов и горючего. Тылы 3-го гвардейского танкового корпуса безнадежно отставали, не успевая за ушедшими в прорыв танкистами. Очень часто танкисты были вынуждены сливать бензин с поврежденных или вышедших из строя машин для того, чтобы продолжить свой «натиск на Запад». Экипажи оставленных машин были практически брошены на произвол судьбы, но обстановка требовала принесения таких жертв, для выполнения директивы Ставки Верховного Главнокомандования. Неудержимо наступая вперед, к утру 16 июля советские танкисты захватили стоявший на берегу реки Эмс городок Линген и перерезали важный речной канал Дортмунд – Эмден.

Когда к вечеру 15 июля картина полностью прояснилась, штаб фельдмаршала Александера был подобен растревоженному пчелиному улью. Непонятный отказ Рокоссовского от штурма Ганновера и Оснабрюке поставил английских генералов в тупик. Никто не мог дать четкого ответа, что стоит за действиями противника.

Действуя по принципу «на безрыбье и рак рыба», штабисты предположили, что главной целью русского наступления является не Оснабрюке, а расположенный в сорока километрах от него Мюнстер. Это был важный железнодорожный узел, через который дороги вели к Ганноверу, Бремену и Оснабрюке. После недолгого раздумья фельдмаршал поддержал эту идею, но против нее категорически высказался присутствующий на совещании Черчилль.

– Наступление на Мюнстер – откровенная авантюра. Это понятно даже мне, наполовину военному человеку, – Черчилль с презрением посмотрел на стоявших у стола генералов. – Не стоит недооценивать противника, господа. Как все живые люди, Сталин может допустить ошибку, но пойти на авантюру – никогда. Смею вас в этом заверить, так как хорошо знаю этого человека. Сталин – прагматик и реалист, и слово авантюризм не из его политического лексикона.

– Если вы так хорошо знаете Сталина, то тогда, может быть, подскажете нам, что означают все эти действия русских? – ехидно спросил премьера генерал Бредлов, учтиво напоминая Черчиллю о его неудачных прогнозах недельной давности. Своими словами генерал хотел смутить премьера, но его порыв канул в небытие.

Черчилль не удостоил неудачника инсургента даже взгляда, только презрительно пыхнув в его сторону.

– У меня нет хрустального шара, я не могу читать мысли на расстоянии и мне не известны замыслы противника. Я говорю об этом честно и откровенно. Я не знаю, что задумал Сталин, но чувствую серьезную опасность, грозящую нам. Если мы не можем разгадать замысел врага, то его следует разрушить всеми доступными средствами, и чем быстрее, тем лучше.

Не торопясь Черчилль вылез из кресла и подошел к висящей на стене карте. Не обращая внимания на стоявшего у карты генерала Вэйлинга, он вперил напряженный взгляд во все те точечки и кружочки, что покрывали карту. Все они для него мало что значили. Все внимание Черчилля привлекла линия разграничения английских войск и армии Рокоссовского. Внезапно глаза его хищно блеснули, прищурились и губы скривились в жесткой гримасе.

– Вы говорили, Гарольд, что самое слабое место русского клина это – Нинбург. Так немедленно нанесите удар по этому месту! – Черчилль властно ткнул зажатой сигарой в карту. – Нанесите удар завтра! Пусть Бакстон ударит по ним всем, что имеет! Бросьте против русских канадцев, что прикрывают побережье. Пусть наступают Шернер и Венк. Нельзя сидеть сложа руки, надо действовать.

– Извините, господин премьер-министр, но чтобы нанести полноценный удар по войскам Рокоссовского, нам нужно как минимум сутки, а лучше двое, – возразил Черчиллю генерал Пим, но тот не стал его слушать.

– Рокоссовский попросту не даст вам их! Его танки не будут штурмовать Мюнстер! Они достигли своей точки опоры и теперь постараются сбросить наши войска в море в районе Эмдена. Главная цель наступления русских – порты Северного моря.

– У Рокоссовского нет сил для этого. Все, что имел его фронт, он уже выложил без остатка между Эльбой и Везером, и мне совсем непонятно, за счет чего его ролики докатились до голландской границы. Не удивлюсь, если завтра разведка нам доложит, что это сделали бронетранспортеры с пехотой на борту, – не сдавался Пим.

– Из-за нелетной погоды вы целый день понятия не имеете, что конкретно делает Рокоссовский и какими силами он сейчас располагает. Он очень серьезный противник, способный многое сделать за столь небольшой отрезок времени.

– Нам не в чем упрекнуть нашу воздушную разведку, сэр. За все время конфликта наши летчики достойно выполняли свой долг перед Британией, – подал голос Бредлов, за что был награжден Черчиллем презрительным взглядом.

– Мне импонирует ваша уверенность в своей правоте, господа. Я очень этому рад. Ведь если все обстоит так, как вы говорите, то вам не составит большого труда на деле доказать неправоту моих суждений. Сделайте это, и я немедленно избавлю вас от своего общества. Но сделайте это завтра же!

В комнате повисла напряженная тишина, которую разорвал осевший от волнения голос генерала Пима:

– Простите, сэр, но мы настойчиво рекомендуем начать наступление против русских в обозначенные нами сроки.

– Прекрасно. Я вас понял, генерал, – зло улыбнулся Черчилль, – мы пошли по второму кругу, и мне не хочется терять зря время.

– Поймите, сэр! Наступление в указанные вами сроки невозможно! Это все равно, что наносить удар не кулаком, а растопыренными пальцами! – взмолился Пим, но премьер был неумолим.

– Пока вы будете собирать свой кулак, Рокоссовский сбросит канадцев Макмердо в море, а затем примется за вас! И тогда для отражения его наступления нужно будет два, а то и три кулака! Да, начиная это наступление, мы сильно рискуем, но это наш единственный шанс переломить ход сражения за Саксонию, и я не хочу его терять!

Не в силах продолжать дискуссию с несговорчивым премьером генералы обратили полные мольбы взгляды на Александера, за которым согласно законам британской армии было последнее слово.

Кость от кости военного клана, фельдмаршал не мог остаться безучастным к генеральским призывам. Он заколебался, начал нервно подкашливать, но попав под свинцовый взгляд Черчилля, Александер не смог противостоять ему. Судорожно одернув ремень, фельдмаршал сухо произнес:

– Господа, сроки запланированного нами наступления против русских переносятся на завтра, 16 июля.

Покрывшись красными пятнами, Александер стоически выдержал ментальный удар шквала откровенно недовольных взглядов своих генералов штабистов. Стремясь положить конец этому тяжелому испытанию, Черчилль важно добавил:

– Кто не согласен с этим решением, может подать рапорта об отставке. Можете не сомневаться, они будут приняты.

Хитрый политикан ловко бил генералов по их самому незащищенному месту – почетной пенсии, и потому рапортов не последовало. Слабые это люди – генералы.

Любое наступление, подготовленное и организованное не до конца, изначально обречено если не на неудачу, то уж точно на большие потери в живой силе и технике. Начатое англичанами 16 июля наступление по настоянию Черчилля не было исключением из правил и имело свои подводные камни. Зная об их наличии, штаб фельдмаршала Александера предпринял ряд мер для сведения к минимуму нежелательных для себя последствий.

Увлеченные идеей создания фестунгов для отражения наступления Рокоссовского, британские генералы сосредоточили свои силы между Ганновером, Оснабрюке и Мюнстером. Для создания численного перевеса в районе Мазен британцы решили прибегнуть к помощи своих новых союзников – немцев.

Так как основная часть армии Шернера находилась под Гамбургом и никак не успевала к началу наступления, к Мазен были направлены эсэсовские соединения, состоявшие в основном из литовцев, латышей и эстонцев. Сдавшиеся с оружием в руках в плен американцам и англичанам, по иезуитской логике Черчилля, они находились в лагерях не как военнопленные, а как перемещенные лица.

С начала конфликта англичане забыли о них, полагая, что смогут обойтись силами Венка и Шернера, но затем ситуация изменилась. По мере приближения боевых действий к Нижней Саксонии, где и располагались лагеря с прибалтийскими коллаборационистами, британцы их срочно вооружили. А когда пришла пора, их отправили под Мазен, сражаться за нового фюрера, идеалы западной демократии и за собственную жизнь.

Прибегая к услугам этих порядком потрепанных эсэсовских дивизий, англичане видели определенные резоны. Во-первых, прибалтийские легионы уже имели за своими плечами солидный военный опыт, а во-вторых, они испытывали сильную ненависть к русским.

Вынужденные покинуть в 1944 году свои родные пенаты вместе с немцами, прибалты больше всего на свете хотели вернуться домой. Поэтому идя в бой против русских, они надеялись если не осуществить свою мечту, то хотя бы свести с ними старые счеты.

Согласно английской национальной традиции – воевать чужими руками, прибалты были отправлены в первый эшелон наступления английских войск в качестве пушечного мяса. Рано утром 16 июля с замиранием сердца смотрели они из своих укрытий за действиями британской авиации. Тогда около пятидесяти бомбардировщиков под прикрытием истребителей нанесли удар по русским позициям в районе Мазен.

К огромной радости и удивлению английских пилотов, на этот раз их воздушной армаде противостояла одна зенитная артиллерия. Советских истребителей, доставивших столь большие неприятности королевскому флоту, в этот день в небе не оказалось.

Русские зенитчики смело вступили в бой с бомбардировщиками врага, но не смогли помешать им нанести удар по своим позициям. Одна за другой проворно вываливались тяжелые бомбы из огромного чрева самолетов и всей зловещей массой, со свистом и завыванием, устремлялись к земле, неся смерть и разрушение.

Не имея точных координат расположения советских войск, английские пилоты впечатывали свой смертоносный груз, что называется, по площадям. Конечно, это была не фирменная ковровая бомбежка союзников, легко сметавшая все с лица земли, но зрелище было вполне захватывающее. Черные столбы разрывов взлетали высоко до небес, закрывая собой от людских глаз развалины маленького немецкого городка и прилегающие к нему район. Казалось, что ничто живое не может уцелеть под этими могучими ударами, но это только казалось.

Большая часть британских бомб упала в стороне от позиций дивизии полковника Петрова, уничтожая деревянные макеты танков, орудий и гвардейских минометов. Получив приказ изображать активные действия на ганноверском направлении, полковник Петров в первую очередь потребовал от командования предоставления этих макетов.

На войне часто приходится чем-то и кем-то жертвовать. Причем малым жертвуют не только в обороне ради спасения, но и в наступлении. Прорвав оборону англичан под Бременом и устремившись к голландской границе, войска маршала Рокоссовского оказались в очень сложном положении. Советский наступательный клин вытянулся слишком далеко на запад, и чем дальше продвигались соединения фронта, тем сильнее становилась угроза их флангового окружения.

Нечто подобное уже было в феврале сорок пятого, когда войска 1-го Белорусского фронта совершили стремительный бросок от Вислы до Одера. Тогда, не дойдя до Берлина всего 60 километров, маршал Жуков был вынужден остановиться и вступить в сражение с померанской группировкой врага, нависшей над его правым флангом. Единственным отличием тех событий от нынешней ситуации было то, что левый фланг Жукова прикрывали войска маршала Конева, тогда как левый фланг войск маршала Рокоссовского прикрытия не имел.

Внимательно следившая за развитием событий Ставка энергично помогала «советскому Багратиону». В его распоряжение были переданы войска не только 3-го Белорусского и Прибалтийского фронтов, но даже часть сил 1-го Белорусского фронта. Все это непрерывным потоком шло в распоряжение маршала Рокоссовского, но чтобы собрать полученные подкрепления в единый кулак, требовалось время, а его как всегда не было. Единственным выходом из этой ситуации была ликвидация правофланговой группировки врага с сохранением подвижной обороны на левом фланге.

Именно на разгром ольденбургско-эмденских сил врага и пошли полученные фронтом соединения от Ставки. Едва собрав ударный кулак, утром 16 июля советские войска прорвали оборону врага на канале и устремились к морскому побережью. В месте главного удара советских войск неприятель отчаянно сопротивлялся, но против массированного удара гвардейских минометов оказался бессилен. Канадские солдаты первый раз в жизни столкнулись с реактивными установками подобной силы и мощи, и потому не смогли оказать должного сопротивления штурмовым группам русских. Те из защитников передних траншей, кто выжил после удара «Катюш», при виде советских солдат безропотно поднимали руки вверх и сдавались на милость победителей.

Совсем иная картина наблюдалась на левом фланге фронта, чья оборона была поручена армии генерала Гришина. Растянув все свои дивизии от Бремена до Лингена, он направил на самый трудный и ответственный участок обороны дивизию Петрова. При этом она была должна не просто держать оборону, а постоянно создавать у неприятеля видимость подготовки наступления, проводя разведку боем.

Задача, поставленная командованием перед полковником Петровым, была очень сложная, учитывая, что его дивизия не совсем восстановила свой личный состав после боев за Гамбург и Бремен. Любой генерал союзников упрямо бы доказывал невозможность выполнения поставленной перед ним задачи, однако полковник Петров только молча козырнул и приступил к выполнению полученного приказа.

Три дня подряд воинское счастье улыбалось ему. Грамотно проведя разведку боем, он сумел удержать англичан от наступательных действий, приковав к себе внимание значительной части его сил. Но на четвертый день положение резко изменилось. После массированного налета британской авиации соединения дивизии были атакованы пехотой врага при поддержке артиллерии танков.

Первые две атаки пехоты противника советские воины отразили благодаря минным полям и умело созданной обороне. Атакующие солдаты врага несли сильные потери от пулеметно-ружейного огня, залпов минометов и были вынуждены отступить.

Третья атака началась после тридцатиминутной артподготовки при поддержке танков. Благодаря численному превосходству противник сумел захватить передний рубеж советской обороны, но дальше продвинуться не смог. Вовремя введенные в бой танковые подразделения дивизии отбили наступление врага. Был нанесен серьезный урон его живой силе и технике, но англичане продолжали атаковать.

Вновь прилетели бомбардировщики и с остервенением принялись утюжить позиции советских войск, местоположение которых им теперь было хорошо известно. Подбитые английские танки были прекрасным ориентиром, и в небе, над дивизией Петрова, вновь не было воздушного прикрытия.

Пользуясь этим подарком судьбы, королевские асы отлично справились с заданием, несмотря на огонь уцелевших русских зениток. Напрасно комдив непрерывно требовал от командования помощи. Телефонная трубка привычно твердила Петрову приказ «держаться, держаться и держаться». Вся авиация фронта была задействована против защитников Ольденбурга и Кюстен-канала.

Оказавшись в столь непростых условиях, Георгий Владимирович предпринял наиболее верный шаг по сохранению жизни своих солдат. Едва только визуальные посты наблюдения доложили комдиву о приближении новой волны самолетов противника, Петров дал приказ на отвод войск с первой линии обороны.

Этот маневр вместе с поддержкой гаубичного полка помог соединениям дивизии отбить и эту атаку противника. Из-за болотистой местности англичане были вынуждены наступать исключительно в лоб, поэтому несли из-за этого неоправданно высокие потери. Раздосадованный неудачами командующий наступлением генерал-майор Робинс потребовал экстренной поддержки авиацией и незамедлительно получил ее. Срочно поднятые в воздух эскадрильи штурмовиков «тандерболтов» обрушились на дивизию Петрова.

Главной их целью был гаубичный полк полковника Полупанова, ставший камнем преткновения для английских войск. Зная приблизительное месторасположение гаубиц, английские самолеты атаковали его, но не сильно преуспели в этом деле. Хорошая маскировка и наличие зенитных батарей не позволили королевским асам нанести существенного материального убытка полку. Куда более серьезным оказалось прямое попадание бомбы в штаб артиллеристов, в результате которого погиб начальник полка Полупанов.

Посчитав, что гаубичный полк уничтожен, Робинс бросил свои войска в пятую атаку. Ценой больших потерь англичане сумели захватить развалины Мазена, но дальше продвинуться не смогли. Третья линия обороны, куда сумели отойти советские воины, оказалась им не по зубам.

И вновь Робинсу пришлось докладывать высокому начальству о постигшей его неудаче и просить поддержки авиацией. И вновь, в третий раз за день, британские бомбардировщики поднялись в воздух, чтобы раз и навсегда выбить злосчастную «русскую пробку» по дороге на Бремен.

Доверху набитые бомбами, они взяли привычный для себя курс, внеся небольшие поправки в свои летные карты. Дважды они удачно равняли с землей то, что от них требовало командование, но на этот раз счастье отвернулось от них. Эскадрильи были еще только на подходе к цели, как на них обрушились советские истребители.

Весь день ведя непрерывные бои в районе побережья, уставшие русские летчики пришли на помощь истерзанным защитникам Мазен. Над разрушенным до основания городком завязалась яростная схватка. Не обращая внимания на самолеты прикрытия, советские истребители смело атаковали англосаксов. В этом сражении не было большого числа сбитых бомбардировщиков, но советские пилоты одержали важную победу. Они заставили самолеты противника отступить и не позволили сбросить бомбы на цель.

Прильнувшему к окулярам стереотрубы генералу Робинсу было трудно определить результативность бомбежки. Ему были хорошо видны черные султаны многочисленных разрывов, и, посчитав дело сделанным, он отдал приказ о начале очередной атаки.

Неизвестно как бы сложилось наступление, если бы Робинс на свой страх и риск рискнул изменить направление удара своей дивизии или бы сумел убедить в этом вышестоящее начальство. Возможно, что, найдя слабое место в обороне противника, на стыке его полков англичане сумели бы прорвать оборону полковника Петрова, но этого не произошло. Получив указание сверху наступать именно в этом направлении, Робинс твердо выполнял полученный приказ командования до последней капли крови прибалтов, канадцев и ирландцев.

Очень может быть, что война на истощение все же принесла бы свои плоды. Соединения полковника Петрова также понесли серьезные потери при отбитии пяти атак противника, и шестая могла стать последней, но этого не произошло, благодаря активной позиции комдива.

Не ожидая получения долгожданной поддержки с воздуха, он своей властью остановил идущую к Ольденбургу танковую роту. Невзирая на яростные протесты командира роты капитана Хрюкина, Петров заставил повернуть танки на Мазен и контратаковать противника. Появление танков на поле боя внесло решающий перелом в сражении. Не выдержав стремительного удара «тридцатьчетверок», солдаты противника отступили.

Так провалилось британское наступление под Бременом, но и не только там. Англичане потерпели неудачу под Гамбургом, Вейцгере и Ольденбургом.

Однако не только Нижняя Саксония была местом сражения в этот день. Не менее ожесточенные бои шли и в Тюрингии, где в очередной раз испытал свое воинское счастье фельдмаршал Венк.

Потерпев неудачу под Лейпцигом, Венк решил перенести боевые действия несколько южнее в район Кольбица. Своим новым наступлением в Остфален он намеревался расколоть левый фланг войск маршала Конева и выйти в тыл его главным силам.

Обозленный за свой конфуз в боях за Вурцев, «болевший», но не отстраненный от командования генерал Паттон оказал максимальную помощь Венку в его наступлении. По его приказу были распахнуты двери всех лагерей, где содержались немецкие военнопленные.

Если раньше сдавшихся в плен солдат вермахта сражаться за Германию уговаривали агитаторы Деница, то теперь идти в бой за Фатерланд их отправляли под угрозой расстрела. И делали это специально созданные команды, при полном попустительстве лагерной администрации.

Такими экстренными мерами армия Венка была пополнена тридцатью тысячами человек. Вместе с этим, по приказу Паттона, в качестве боевой поддержки были прикомандированы три танковых батальона. Их командиры полностью разделяли желание генерала «надрать задницы» зарвавшимся Советам.

Начав свое новое наступление утром 16 июля, Венк удивительно легко прорвал оборонительные заслоны русских и за один день продвинулся на восток до десяти километров. На фоне прежних неудач это наступление было серьезным успехом, о чем было незамедлительно доложено Деницу, Александеру и Паттону. Все наперебой поздравляли Венка с одержанной победой, а в ставках обсуждался вопрос, куда дальше вести фельдмаршалу свои войска, на Дрезден или на Ризе, с захватом переправ через Эльбу и продолжением движения на Котбус.

Лавры легкой победы основательно вскружили головы как немцам, так и их новым союзникам. Они с упоением строили наступательные планы, но уже на следующий день оказалось, что дела обстоят несколько иначе, чем представлялись ранее.

Не успела армия Венка продолжить свое продвижение к Эльбе, как получила сокрушительный удар в свой правый фланг. Оказалось, что увлеченные движение на восток, немцы наскочили на мощный бронетанковый кулак 4-й гвардейской танковой армии, переброшенной под Дрезден по приказу Ставки. При этом против сил Венка сражалась только часть армии генерала Лелюшенко. Остальные силы начали самостоятельное наступление из района Хемниц по направлению на Йену и Эрфурт.

Получив извещение о появлении в своем тылу русских танков, Венк без колебания бросил на них свои батальоны «шерманов». По своим боевым качествам американские танки худо-бедно, но могли противостоять русским «Исам», и потому фельдмаршал питал определенные надежды на исход этого маленького танкового сражения. Впрочем, его ожиданиям не было суждено сбыться.

Танки дяди Сэма действительно по своим качествам были достойными противниками изделиям из Танкограда, но вот орлы Паттона здорово уступали орлам Лелюшенко в мастерстве и сноровке. В результате огневого контакта потери сторон распределились следующим образом. Американцы потеряли двенадцать «шерманов», семь из которых были уничтожены прямым попаданием снаряда. Потери советских танкистов составляли два танка и обе машины подлежали восстановлению.

Примерно такое же соотношение потерь в пользу советских танкистов было и после второго столкновения вблизи местечка Беркенау. Американские танки горели как свечки, в то время как их противник имел куда более скромные потери.

Внезапный удар танкистов Лелюшенко поставил жирный крест на наступательных планах немцев. О продвижении к Эльбе было моментально забыто, и Венк стал лихорадочно перестраивать свои войска, стремясь с наименьшими потерями отойти к американцам, за разграничительную линию.

Ранее этот маневр позволял немцам уйти от справедливого наказания, но на этот раз фокус не получился. Получив указание Ставки, советские танкисты смело пересекли ее и продолжили свое наступление в Тюрингии, которая, согласно Ялтинским договоренностям, входила в советскую зону.

– Надо напомнить нашим американским друзьям о наших правах на эту провинцию и слегка подтолкнуть их к выходу, – сказал Сталин генералу Антонову во время обсуждения военных планов 1-го Украинского фронта. – Даже если они не сразу начнут выполнять свои обещания, присутствие наших танков в Тюрингии заставит их поторопиться. Как говорил один из основателей Америки: «Присутствие пистолета у виска делает собеседника более сговорчивым».

Исполняя приказ Ставки, танковая армия генерала Лелюшенко переправилась через реку Мульде и к утру 18 июля вышли к городу Цейцу. Именно там и произошел первый в истории боевой конфликт, между русскими солдатами и американцами.

Поначалу советские танкисты не собирались вступать в бой. Преследуя отступающих немцев, танкисты майора Петровского намеревались перехватить бегущую колонну неприятеля. Перерезав дорогу, танкисты не хотели дать возможности немцам укрыться в городе от справедливого возмездия.

Имея строгий приказ командования по возможности не провоцировать американцев к открытию огня, Петровский специально не стал приближаться к окраинам Цейца, намереваясь принудить преследуемого врага к сдаче в чистом поле. На всех танках батальона были хорошо различимые красные звезды, а над башнями командирских танков были установлены красные флаги.

Вначале по советским танкам со стороны Цейца не было произведено ни одного выстрела. Их внезапное появление вызвало сильное замешательство у американцев, но затем ситуация быстро изменилась. Не желавшие сдаваться немцы оказали танкистам майора Петровского яростное сопротивление. Завязался бой, исход которого был полностью ясен, так как самым тяжелым вооружением у немцев были минометы. Советские танкисты прочно держали под полным контролем дорогу в город. Им нужно было удержать немцев до подхода мотопехоты, которая должна была появиться с минуты на минуту. Положение солдат Венка стремительно ухудшалось, и в этот момент, со стороны города, по советским танкам ударили пушки.

Били американские канониры не очень метко, но этого было вполне достаточно, чтобы поникшие было духом немцы воспрянули. Почувствовав поддержку, они попытались прорваться в город. Не считаясь с потерями, немецкие солдаты яростно наседали на танкистов майора Петровского.

Неизвестно, смогли бы удержаться оказавшиеся в столь трудном положении танкисты, но в самый критический момент им на выручку подоспела пехота. Теперь между двух огней оказались сами немцы, которые не выдержали флангового удара. Интенсивность сражения сразу упала. Разом лишившись сил, немецкие солдаты бросали оружие и покорно поднимали руки вверх. Те же, кто не внял голосу разума и рассудка, продолжали яростное сопротивление, пока их руки сами не опустились по вполне понятным причинам.

Отступающие немцы уже сдались в плен, и стрельба на подступах к Цейцу уже прекратилась, но американская артиллерия продолжала упорно гвоздить по советским танкам. Пытаясь выполнить наказ высокого командования, русские танкисты долго не отвечали на огонь, но потом их терпение лопнуло. Сначала один, затем другой танк открыли огонь в сторону Цейца, и завязалась перестрелка.

Когда полковник Баранов, командующий авангардом Лелюшенко, прибыл к городу, бой был в полном разгаре. К большому удивлению полковника, «зажравшиеся и обленившиеся» американцы дрались с советскими танкистами если не с опытом и умением, то уж точно с храбростью и упорством.

Грамотно построив оборону города, артиллерийским огнем американцы отсекли идущую в атаку пехоту от танков, и на этом штурм Цейца закончился. Раздосадованные и разгоряченные боем пехотинцы хотели повторить штурм сразу после прибытия артиллерии, но Баранов не стал этого делать.

– Хорошо дерутся, черти. А говорили, что американцы никудышные солдаты и от одного вида танка бегут без оглядки. Наврали, однако, – произнес Баранов, с каменным лицом разглядывая подбитые танки на поле боя.

– Пока мы с немцами возились, они, гады, пушки успели развернуть и создали огневой заслон, – стал оправдываться перед полковником Петровский. – Будь у меня в резерве хотя бы еще одна рота, поквитались бы с господами союзничками по полной программе. Задали бы им жару.

– Это еще неизвестно, кто кому задал бы. Судя по всему, оборона у американцев хорошо организованна, и взломать ее, даже усиленным батальоном, задача не из простых, – не согласился с ним Баранов, оторвавшись от бинокля. – Одно хорошо, что, несмотря ни на что, принудили немцев к сдаче, а когда получили отпор, не стали повторно лезть на рожон.

– Может быть, и не взломал бы, но сейчас это не столь важно. С вашим приходом мы американцев на раз-два разнесем, – с жаром заверил собеседника майор, в чьей душе бурлила жажда скорого реванша, но его слова не нашли поддержки ни у Баранова, ни у его зама, подполковника Поленичко.

– Боюсь, со штурмом города придется повременить, Петр Алексеевич, – с сожалением сказал Баранов. – Пока ты здесь воевал, поступил новый приказ. Теперь наша главная цель не Лейпциг, а Йена, Веймар и Эрфурт. И выйти к Йене мы должны к исходу дня. Так что времени у нас в обрез.

– А что же делать с этими, товарищ полковник? Просто так простить им все эти художества?! – Петровский с горечью ткнул пальцем в подбитые машины.

– Не горячитесь, майор, – осадил его Поленичко, – нам так же, как и тебе, дорог каждый подбитый танк и погибший экипаж, но приказ есть приказ. Сейчас нам надо как можно быстрее двигаться вперед, пока остальные американцы не очухались и не устроили нам жаркий прием наподобие этого. А штурм Цейца отнимет у нас время и людей.

Заместитель комполка говорил правильно и логично, но в стремлении Петровского поквитаться с противником была своя правда.

– Вы совершенно правы, Спиридон Николаевич. Штурмовать Цейц хлопотно и опасно, однако и оставлять просто так в своем тылу эту занозу никак нельзя.

– Что же вы предлагаете, Петр Алексеевич? Провести новую разведку боем в надежде определить слабое место обороны врага? Хороший ход, но не забывайте, что выход к Йене нам никто не отменял и лишних сил для штурма Цейца у нас нет!

– В штурме города нет никакой необходимости, – успокоил Поленичко командир. – Будет вполне достаточно обойти его с флангов и, взяв в кольцо блокировать город. Думаю, что такая задача вполне под силу танкам майора Петровского.

– А если американцы предпримут контратаку? Ведь нам неизвестно, какие силы сидят в городе.

– Почему неизвестно? Согласно данным разведки, в городе находятся около четырех батальонов пехоты и приданной ей артиллерии под командованием подполковника Крайтона. Также известно, что военных складов в Цейце нет, а судя по всему, американцы здорово потратились боеприпасами, отражая атаку Петра Алексеевича. Так что не думаю, что они будут контратаковать. Скорее всего, сядут в оборону и будут ждать дальнейшего развития событий.

– Ваши слова да Богу бы в уши, – сдержанно хмыкнул Поленичко, – а, впрочем, можно попробовать. Попытка не пытка.

– Вот именно. Ваша главная задача, Петра Алексеевич, перекрыть все дороги, ведущие в город, и не допустить подвоз в него подкреплений и боеприпасов. Никаких новых атак на город не предпринимать, дождаться прихода наших главных сил. В помощь вам оставляю две роты автоматчиков. В этом деле их поддержка будет совсем не лишней. Все ясно?

– Так точно, товарищ полковник.

– Вот и хорошо. Посмотрим, как повоюют американцы без свежих булочек с джемом и фисташкового мороженого. Успехов, и постарайтесь сберечь людей и технику, – Баранов энергично тряхнул руку собеседника и решительно зашагал к своему танку, бравурно взревевшего мотором при виде командира.

Полковник был одним из лучших командиров в армии Лелюшенко и потому точно выполнил поставленную перед ним задачу. Совершив стремительный рывок вдоль знаменитых тюрингских дубрав, он в пух и прах раскатал застигнутый врасплох гарнизон Айзенберга, а затем с ходу захватил Йену вместе с переправами через Зале. Точнее сказать, захватил многочисленные руины, что остались от города после не столь давней американо-британской бомбардировки.

Был уже поздний вечер, когда Баранов сообщил командованию, что его танки находятся на дороге к столице Тюрингии Веймару. Подобный успех был обусловлен не только одним мастерством полковника. Оказалось, что американцы совершенно не были готовы к столь стремительному и массированному танковому удару со стороны русских. Убаюканные их пассивным поведением первых двух недель июля, они решили, что и дальше смогут безнаказанно делать соседу гадости, не опасаясь получить за свои действия весомую сдачу.

Новый провал наступления армии Венка и успешное продвижение советских войск в Тюрингии обошелся американцам свыше десяти тысяч человек убитыми, ранеными, пропавшими без вести и сдавшимися в плен. Подобные потери за несколько дней для американцев были весьма чувствительными, и за них кто-то должен был ответить. Срочно потребовался козел отпущения, которым стал Паттон.

Все, кто еще вчера дружески хлопали генерала по плечу и в случае чего обещали свою поддержку, вдруг разом забыли о его существовании и своем знакомстве с ним. Напрасно припертый к стене вчерашний герой Америки пытался дозвониться и достучаться до своих покровителей. В один момент вокруг него образовался прочный вакуум, и знаменитый полководец приказал долго жить.

Утром 20 июля все газетные агентства свободного мира сообщили о скоропостижной смерти Паттона от сердечного приступа. Следуя принципу «о мертвых либо хорошо, либо ничего», газетчики не поскупились на лестные отзывы о таланте и деятельности покойного на благо его великой родины. Многие из американцев, кто читал газетные некрологи, искренне плакали, сожалея о преждевременной кончине «верного рыцаря Америки». Однако те, кто знал или догадывался о причине смерти генерала, с негодованием швыряли прочь листы газет.

Такова была реакция американцев на смерть генерала Паттона, но по сути дела, она была совершенно не так уж и значима. Ибо на календаре истории уже был перевернут очередной листок, и ничего не подозревающая страна, вместе с остальным миром, вступила в новую эпоху своего существования.

Глава III. Рождение «Большой дубины». Надежды и разочарования

Сказать, что американский президент нервничал последние дни второй декады июня, значит, не сказать ничего. Бедный Трумэн дергался так, как будто он находился на раскаленной сковороде, температура которой стремительно увеличивалась с каждым новым днем.

Причиной столь необычного поведения был один объект под кодовым названием «Штучка». Собранный умелыми руками всемирно известных физиков, он находился на секретном полигоне в пустыне, в штате Нью-Мексико. Доставленный в строжайшей тайне из Лос-Аламоса в небольшой американский городок Аламогордо, он терпеливо ждал своего часа, чтобы показать всему человечеству свою огромную силу и смертоносную мощь.

Для того, чтобы как можно точнее оценить разрушительные свойства нового оружия, весь полигон был напичкан всевозможными приборами и датчиками. Несколько кинокамер, установленные в различных точках полигона, должны были зафиксировать все моменты взрыва, для своего главного заказчика – Пентагона. Вложив в это дело миллионы долларов, американские военные хотели точно знать, на что способно их прожорливое детище.

С этой целью на полигоне были вырыты окопы и блиндажи, возведены одноэтажные дома и десятиметровые каменные башни. Новенькие, блещущие краской танки, самоходные орудия и броневики образовали полукруг цвета хаки, хищно уткнувшись стволами своих орудий и пулеметов в спрятавшийся под фанерный навес сверхсекретный объект.

С другой стороны ровный полумесяц образовали орудийные батареи различных калибров, состоявшие на вооружении у дяди Сэма. Выставленные на открытые и закрытые позиции, они грозно смотрели на восток, готовые в любой момент обрушить свою огневую мощь на голову врага. Чуть в стороне от танков и орудий стояли артиллерийские тягачи, легковушки и груженные мешками с песком грузовики. Еще дальше располагались самолеты различных видов и классов. Все, чем только обладали сухопутные и воздушные силы Америки, должно было пройти испытание новым оружием.

Наряду с этой огромной грудой железа, на полигоне присутствовали и живые существа. В окопах, блиндажах находилось множество клеток с курами, гусями, кроликами, собаками. На открытой местности к колышкам были привязаны овцы, бараны, лошади. Обладатели многочисленных звезд желали доподлинно знать о всевозможных свойствах атомной бомбы.

Все было готово к проведению испытания этого страшного творения людского разума, назначенного генералом Гровсом на 16 июля. Именно в этот день в далекой американской пустыне должно было расцвести второе солнце, но этого не случилось.

За час до наступления долгожданного время «Ч» отвечавшие за подрыв бомбы саперы испуганно доложили генералу, что в цепи подрыва нет сигнала. Срочно брошенные на проверку всей линии связисты потратили около часа, чтобы выяснить причину отсутствия сигнала. Ею оказались местные обитатели пустыни, решившие испробовать на зуб плохо закопанный в горячий песок телефонный кабель.

На все исправление этого досадного инцидента ушло время, и время «Ч» было перенесено на два часа. Не будь рядом с Гровсом телефона прямой связи с президентом, подобная отсрочка была бы неприятным, но вполне понятным случаем, которых в жизни бывает превеликое множество. Никто от них не застрахован, ибо стопроцентную гарантию дает только страховой полис. Да и то солидной и проверенной годами фирмы. Однако незримое присутствие на наблюдательном пункте Гарри Трумэна, обязанность ежечасно докладывать о делах на полигоне нервировали всех там присутствующих. И в первую очередь генерала Гровса.

На него было жалко смотреть, когда вместо бравурного доклада о взрыве бомбы генерал доложил президенту о двухчасовом переносе. Что услышал Гровс в ответ, так и осталось тайной для обслуживающего персонала. Генерал крепко прижимал к уху телефонную трубку, но и без этого было ясно, что ему крепко достается на орехи.

Получив свою долю свингов и хуков, Гровс нашел в себе силы положить злосчастную трубку на рычаги и без сил рухнуть в кресло. Горечь и муки, застывшие в этот момент на его челе, мало в чем уступали мукам распятого Христа, и стоявший рядом с ним майор Марли поспешил проявить к нему участие.

– Не принимайте так все близко к сердцу, сэр. Даю вам слово, что через час мы обязательно взорвем эту чертову штуку.

– Да, Чарли, взорвите ее. Взорвите, и мы достойно отпразднуем это дело! – воскликнул генерал, ничуть не стесняясь проявить душевную слабость перед своими подчиненными.

Подстегнутые словами майора, десятки глаз прилипли к окулярам биноклей и стереотруб, придирчиво просматривая всю местность вдоль места прокладки кабеля, в поисках шкодливых обитателей пустыни. Уткнувшиеся в свои приборы операторы через каждые пять минут докладывали Марли об устойчивом прохождении сигнала по всей цепи. Все были полны решимости, выполнить обещание майора и дать американскому народу самое мощное оружие всех времен и народов.

Висящие на стене часы уверенно отматывали минуты до начала испытания. Осталось полтора часа… час… тридцать минут. Казалось, все идет хорошо, но на двадцать шестой минуте случилось непредвиденное. В тот момент, когда все внимание людей было приковано к далекой точке в центре полигона, на электроподстанции, питавшей все его коммуникации, случился пожар.

Вначале огромный столб огненных искр вылетел из дверей подстанции и разноцветными метеорами разлетелся в разные стороны. Затем повалил черный дым, который с каждой секундой становился все больше и гуще, ставя жирный крест на надеждах и ожиданиях генерала Гровса.

Как показало тщательнейшее расследование лучшими агентами ФБР, причиной пожара на подстанции вновь стали обитатели пустыни. Один из них сумел проникнуть внутрь одной из трансформаторных будок подстанции и закоротил ее провода.

«Кажется, что сама Природа всячески противилась проведению этого эксперимента, пытаясь сорвать его любым способом», – многозначительно сказал Джон Гувер, ознакомившись с докладом своих подчиненных. Но все это будет потом, а в тот момент единственной мыслью у всех наблюдателей было – диверсия. Кто стоит за ней? Японцы, немцы, русские, марсиане – это было неважно. Главное – коварный враг пробрался в святая святых Америки и всеми силами пытается помешать проведению эксперимента.

Пока одни храбро сражались с огнем, другие бросились отражать возможное внешнее проникновение в тщательно охраняемую зону. Ну а третьи принялись выявлять коварного врага внутри полигона. Стоит ли говорить, что в этот день испытание не состоялось. Да и как оно могло быть проведено, когда почти каждый пытался выявить скрытого врага в своих близких. В один момент твой сосед, с которым ты утром сидел за одним столом, стал подозрителен тебе. С особой тщательностью ты стал оценивать и интерпретировать все недавно сказанные им слова, вспоминать и анализировать его поведение.

В приливе патриотизма и желании сдержать данное генералу слово, майор Мали был готов взорвать бомбу при помощи бикфордова шнура, но Гровс, под давлением ученых, отклонил его предложение. Пожар на подстанции не позволял адептам науки в полной мере оценить созданного ими монстра и в значительной степени обесценивал эксперимент.

Сколько седых волос и нервных клеток стоил генералу новый разговор с президентом, история хранит молчание. В Большой политической игре такие мелочи совершенно не берутся в расчет, ибо в ней важен только результат, а не судьба расходного материала, будь он хоть трижды генерал, или даже фельдмаршал.

Разговор с Трумэном был не самым приятным из разговоров, который и разговором трудно назвать. За все его время Гровс в основном молчал, изредка вставляя в него некоторые междометия.

С некоторыми индивидуумами после подобных разговоров случается инфаркт или инсульт, но генерал был скроен из другого теста. Выволочку от высокого начальства он перенес мужественно. Потоки пота обильно стекали по его лицу, шеи и спине, но он до конца выдержал мучительную пытку и в конце разговора заверил президента, что испытание состоится ровно через два дня. Именно столько, по мнению Гровса, было необходимо для полного устранения последствий пожара и недопущения подобных ситуаций вновь.

Получив высочайшее добро, он истово принялся наводить порядок во вверенном ему хозяйстве. Генерал и весь персонал полигона трудились как одержимые, но все их самоотверженные усилия не шли ни в какое сравнение с тем, что испытывал в эти дни американский президент.

Начиная с 15 июля Черчилль принялся бомбить Белый дом телеграммами с просьбой об оказании военной помощи. Отбросив всякую гордость, потомок Мальборо с каждым днем усиливал давление, с каждым днем увеличивая число посланий и их тональность. Одновременно с ним усиливалось давление на президента со стороны сил, стоявших за спиной мелкого пакостника. Нагрузка на нервы президента была колоссальная, но он держался.

Знай Трумэн, что в его распоряжении есть атомное оружие, он бы подобающим образом действовал против дядюшки Джо. За прошедшие дни Трумэн ни на йоту не изменил свое отношение к русскому лидеру. Но одно дело словесно разносить своего противника и откровенно шантажировать его, и совсем другое дело разговаривать с ним через планку прицела. Это, знаете ли, совсем другое дело. Для открытого военного столкновения со Сталиным американский президент не был морально готов.

Ничем не помог Трумэну и разговор с начальником объединенных штабов, на котором обсуждалось сложившееся положение в Европе. Вместо толкового совета, президент получил сухой отчет, который больше подходил бухгалтеру, чем военному.

– Мы можем оказать военную помощь англичанам. Наша армия сильна как никогда. Мы готовы и способны достойно противостоять Красной армии, но мы совершенно не готовы к тем потерям, которые последуют в результате этих действий. Русские фанатики. Они слепо верят Сталину и готовы идти на любые жертвы, как только он этого потребует. Потери в триста тысяч убитыми и ранеными во время проведения войсковой операции не вызовут ропота и осуждения в адрес Сталина. Тогда как даже за их половину конгресс снимет с нас скальп, а пресса с ног до головы обольет помоями и пригвоздит к позорному столбу.

– Не надо излишне пугать меня, генерал. Конгресс вправе спросить с нас за потери, а пресса может задавать неудобные вопросы. На этих принципах стоит наша демократия, а защищать нашу страну и ее интересы, это наша с вами прямая обязанность. Скажите прямо, сможем ли мы остановить русских, если возникнет военное столкновение с их дивизиями?

– Если бы сейчас в Европе находилось подавляющее число солдат, которыми располагают Соединенные Штаты и Великобритания, то мы, несомненно, намяли бы бока русскому медведю. Однако самые лучшие наши силы сейчас, к сожалению, заняты войной с Японией и не могут быть переброшены в Европу. Конечно, армии генерала Эйзенхауэра доставят большие неприятности русским в случае военного конфликта, но одержать победу над ними они не способны.

– И это говорите мне вы, начальник объединенных штабов американской армии! – с горечью воскликнул президент, но ни один мускул не дрогнул на лице его собеседника.

– С момента вступления на пост верховного главнокомандующего вы приказали мне говорить только правду, ради интересов страны. Так вот она. В случае вооруженного конфликта с русскими мы вынуждены будем воевать с противником, который на данный момент по своей силе не только равен Гитлеру, но во многом и превосходит его, – с откровенным сожалением признал генерал.

– В ваших словах есть резон, но ведь англичане наши союзники. Какие бы ни были у нас к ним претензии и разногласия, мы не вправе бросать их на произвол судьбы. Других союзников в борьбе против русских у нас просто нет. Мы обязаны им помочь, и я хочу узнать, чем мы можем помочь англичанам, исключая прямое столкновение с русскими.

– К сожалению, не столь многим, как бы того хотелось. Во-первых, мы можем поддержать англичан силами нашей стратегической авиации. У русских нет опыта борьбы со стратегическими бомбардировщиками. Массированные удары наших летающих крепостей по тылам русских, как ближним, так и дальним, создадут для них большие проблемы. Это незамедлительно скажется на темпе их наступление на севере Германии. Особенно если главными целями наших ударов будут мосты, дамбы, а также крупные железнодорожные и шоссейные центры.

– О применении против русских нашей стратегической авиации я и сам думал неоднократно. Что еще?

– Так как мы напрямую не можем вступить в сражение с русскими дивизиями, то единственный выход из сложившегося положения – заставить воевать с ними немцев. Я предлагаю освободить из наших лагерей всех пленных немецких солдат и, вооружив их трофейным оружием, бросить в бой против Советов. Предвижу ваше опасение, что Сталин выразит протест против подобных действий, но оно совершенно напрасно. В нынешней обстановке практически невозможно определить, кому сдались в плен немцы, нам или британцам.

– Но сделав подобный шаг, не утратим ли мы контроль над немцами? – выразил опасение Трумэн.

– Не думаю, господин президент. Немцы прекрасно понимают, что только с нашей помощью они смогут отстоять свои города и земли от красной угрозы. Получив в руки оружие, они с утроенной силой начнут драться с русскими, видя именно в них, а не в нас своего главного врага. Если сейчас отдать этот приказ, то уже к концу месяца мы сможем противопоставить русским сто тысяч опытных бойцов. Которые будут биться с ними не на жизнь, а на смерть.

– Идея интересная, спору нет. Но в ней есть определенные натяжки и свои шероховатости. Ее надо хорошенько обдумать и обговорить с Черчиллем, – вынес свой вердикт Трумэн.

– Как вам будет угодно, господин президент, – смиренно произнес генерал, в душе считая высказанную идею гениальной.

– Что-нибудь еще?

– Я считаю, необходимо потребовать от англичан активизации их войск в районе Триеста. Там им противостоят отряды армии Тито, которые обладают крайне низкими военными навыками. Они хорошие партизаны и совершенно скверные солдаты. Кроме того, можно обратиться за помощь к идеологическим противникам Тито – сербским четникам и хорватским усташам. Если удастся натравить их на коммунистов, то в Югославии начнется такая кровавая каша, что Сталин волей-неволей будет вынужден вмешаться и направить на юг войска. Это, конечно, не сможет серьезно изменить ситуацию в целом, но доставит русским большие хлопоты и в той или иной мере осложнит их наступление против англичан.

– Слава богу, что вы не предлагаете мне обратиться за помощью к итальянской армии. Те еще помощники, – брезгливо поморщился Трумэн. – Говорю честно, мне это не нравится, но я переговорю с Черчиллем по этому поводу.

Президент требовательно посмотрел на собеседника в ожидании предоставления новых идей и предложений, но тот молчал.

– Как? И это все? – разочарованно спросил Трумэн.

– Увы, да, господин президент. За исключением идеи Паттона, усиливать немецкие части нашими подразделениями, – сдержанно уточнил генерал.

Президент обиженно пожевал губы, выражая свое недовольство скудностью высказанных предложений, а затем задал вопрос, что больше всего тревожил его в эти дни.

– Ну, а если произойдет открытое столкновение с русскими… Я говорю чисто в гипотетическом смысле, – принялся смущенно оправдываться Трумэн, боясь даже мысленно переступить столь опасную для всех черту.

– Если это произойдет, то с самых первых дней мы будем вынуждены отступать, господин президент, – огорошил Трумэна генерал.

– То есть как отступать?! – взвился президент. – Ведь вы сами только что говорили мне, что наша армия лучшая в мире?

– Я и сейчас готов подтвердить это, но очень многое зависит от месторасположения войск к началу конфликта. А положение наших войск в Европе следует признать крайне неудачным. Из-за отступления англичан на севере Германии, вместо единого и сплоченного фронта, мы имеем открытый левый фланг. При таком положении наших армий Сталин наверняка попытается окружить нашу вестфаленскую группировку. На его месте я бы именно так и поступил, нанеся двойной сходящийся удар из Саксонии и Тюрингии.

– Неужели наши войска не смогут противостоять наступлению Сталина, так как они противостояли наступлению Гитлера в Арденнах? Я понимаю, что русские сильней немцев, но и наши парни чего-то стоят!

– Наши парни не хуже, а лучше русских, но общая ситуация сейчас не в нашу пользу. Смею вас заверить, что в случае ударов с флангов мы потеряем гораздо больше, чем в результате фронтальных боев. К тому же, в отличие от Арденн, у нас сильно увеличился путь получения подкрепления. Германские порты в руках русских, и значит, основная нагрузка по подвозу резервов останется на плечах французов и голландцев. И я совсем не уверен, можно ли их будет по-прежнему считать нашими союзниками, так как влияние Сталина во французском и итальянском Сопротивлении очень велико, – продолжал терпеливо гнуть свое генерал, и Трумэн сдался.

– И как далеко нам придется отступать?

– Лучший вариант – это отход наших и английских войск на рубеж Рейна, с сохранением за собой контроля над Баварией, Баденом и Вюртембергом. Существенно сократив периметр фронта, мы сможем остановить наступление русских и навязать им позиционную войну. Все в нашем мире имеет свой предел, и резервы Сталина в том числе. Сейчас он выигрывает за счет своего численного превосходства над англичанами, но столкнувшись с объединенными силами, будет вынужден играть по нашим правилам.

– Да, незавидную картину рисуете вы мне, господин генерал.

– Увы, господин президент, но лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

После этих слов Трумэн еще больше возненавидел начальника объединенных штабов. В глубине души он понимал, что его собеседник абсолютно прав, но это только раздражало президента. Ибо слова генерала разрушали столь любимый постулат Трумэна об исключительности американской армии.

Чем человек ущербнее душой, тем ему труднее расставаться со своими воззрениями, и Гарри Трумэн не был исключением.

– Благодарю вас, генерал, за ваше столь содержательное разъяснение, – сказал он, бросив на начальника штабов колючий взгляд из-под очков. И откинувшись в кресле, добавил тоном хозяина, обращающегося к своему слуге: – Не смею вас больше задерживать.

Два дня, которые даровал президент Гровсу для устранения последствий пожара, показались Трумэну настоящим адом. Нагрузка на его нервы была огромна, но он ее мужественно выдержал. Ведь не зря он был потомком упертых фермеров, привыкших добиваться своего при помощи крепких локтей и кулаков.

Утром 18 июля, после всевозможных проверок всего и вся, была отдана команда на подрыв «Штуки». На часах наблюдательного пункта под Аламогордо было 10.18, когда раздался глухой рокочущий гул, дрогнула земля, и посреди пустыни расцвел огненный цветок, небывалой формы и размера.

По своей яркости он во много крат превзошел само солнце, в этот момент неторопливо катившееся по голубому небосводу. Те из людей, кто наблюдал за его появлением в многочисленные трубы и бинокли, испуганно зажмурили глаза или поспешили отвести их от оптики, несмотря на сильнейшие затемненные фильтры, стоявшие на ней. Настолько резок и ярок был этот необычный всполох.

Вслед за светом на полигон обрушился сильный удар. Словно кто-то невидимый и могучий из озорства выдохнул полной грудью тугую струю воздуха, пробуя на прочность творение человеческих рук. От этого ветра все на наблюдательном пункте заходило ходуном. Заскрипело, застонало, затрещало, но к огромной радости присутствующих, устояло.

Все эти необычные явления породили сильный страх и ужас в людских душах. Многие съежились, позабыли о цели своего присутствия на полигоне, и только одни кинокамеры спокойно фиксировали метаморфозы, происходящее в раскаленной пустыне. Они навечно запечатлели для истории, как яркий сноп огня, подобно молнии, метнулся в небо, словно пытался поразить солнце. А затем, не достигнув светила, стал стремительно превращаться в гигантский грязно-серый гриб. Сначала была только одна его тоненькая ножка, потом появилась шапка, которая стала стремительно разрастаться вширь и ввысь, интенсивно меняя свой цвет.

Это зрелище завораживало зрителей. Оно приковывало к себе взгляд своей необычностью, необыкновенностью и одновременно отталкивало своим зловещим видом. Каждый из прильнувших к окулярам людей в этот момент ощутил страшную ауру, исходившую от диковинного гриба. Каждый понимал, что видит перед собой ужасную смерть, торжественно взиравшую на своих создателей. Так появился на белый свет новый Пантократор – сокрушитель и губитель рода человеческого, созданный руками ученых мужей.

Еще не успело огромное облако песка и пыли полностью осесть на землю, как в Вашингтон уже летело срочное сообщение о рождении ребенка. Конечно, гораздо проще было снять трубку и напрямую доложить президенту о случившемся, но генерал Гровс не был уверен, что все прошло так, как должно было произойти. Кроме этого, было необходимо сохранять строжайшую секретность, которая в эти дни была максимальной, а в некоторых случаях даже превзошла все грани разумного. Поэтому он решил ограничиться коротким сообщением, которое должно было снять то огромное напряжение, что царило в Белом доме все последние дни.

Когда телеграмму из Аламогордо положили перед Трумэном, то радости президента не было предела. Его вид был столь радостен и лучезарен, что со стороны могло показаться, что он действительно счастливый отец, обрадованный рождением долгожданного ребенка. Что в определенной мере было правдой.

Наконец-то дождавшись того момента, когда госпожа Наука подарила ему атомную дубину, Трумэн полностью преобразился душой и телом. Моментально ушли в небытие все его прошлые страхи и сомнения о правильности его действий в отношении русских. Теперь образ лихого американского парня, уверенно приставившего свой револьвер ко лбу несговорчивого собеседника, вновь прочно занял Овальный кабинет, вольготно положив ноги на письменный стол.

Единственно, что удерживало Трумэна от начала празднования своего триумфа, так это отсутствие у него подробного доклада генерал Гровса. Как истинный отец-молодец, он хотел знать рост, вес и силу легких по шкале Апгара своего дитяти.

Пять долгих часов ждал он новых известий с далекого полигона, но это было ничто по сравнению с прошлыми ожиданиями. Следуя логике событий, Трумэн ожидал, что новые сообщения от Гровса ему принесут связисты, но на этот раз генерал рискнул позвонить ему по телефону. Звенящим от радости голосом он доложил президенту, что ученые только что закончили обработку собранных данных. Согласно их заверениям, эксперимент превзошел все ожидания.

– Полная победа, господин президент! Мы сделали это! – торжественно пела трубка телефона, позабыв про всякую секретность.

– От себя лично и от имени правительства Соединенных Штатов благодарю вас за службу, генерал Гровс. Америка никогда не забудет вашего служения, – ответил президент, а затем по-хозяйски добавил: – Жду полного отчета не позднее завтрашнего утра.

В этот момент рядом с Трумэном находился госсекретарь Бирнс, который и стал свидетелем момента полного его триумфа. Радостно бросив трубку на рычаги телефона, Трумэн повернулся к нему и не в силах сдерживать своих эмоций, обратился к Бирнсу:

– Отныне мы нация номер один!!! Только мы, и никто другой, Бирнс! Отныне все страны мира должны будут слушать нашу волю и беспрекословно исполнять ее!! С этого дня начнется эпоха господства Америки над всеми народами земли! Эра американской империи!

Позже, в кругу близких друзей, рассказывая об этом моменте, Бирнс в шутку сравнивал Трумэна с шестикрылым серафимом, что принес великую весть жителям Земли.

– Вы не поверите, господа, но тогда я явственно слышал шум крыльев, неожиданно появившихся за его спиной. Правда, они быстро опали, но они точно были. Настолько сиятелен и величествен был в этот момент наш Гарри, – уверял своих слушателей Бирнс.

Прожженный прагматик и политический циник, Бирнс вновь дал Трумэну ровно десять минут на наслаждение радостями жизни, а затем мягко опустил триумфатора на грешную землю.

– Самым правильным будет, если мы сообщим о нашем успехе Сталину. И чем быстрее мы это сделаем, тем будет лучше. Известие о появлении у нас сверхбомбы наверняка умерит наступательную прыть дядюшки Джо в Европе и сделает его более сговорчивым на дальнейших переговорах.

– Я полностью согласен с вашим предложением, Джеймс. Можно сказать, что сорвали его с моего языка. Как по-вашему, кому можно поручить столь важное дело? Я сам бы с огромным удовольствием сделал это при личной встрече, но при нынешнем положении дел это невозможно.

– На мой взгляд, есть два варианта выполнения этой миссии. Либо через нашего посла в России Гарримана, либо через спецпосланника Джойса, с которым господин Вышинский вот уже неделю активно контактирует в Стокгольме.

Трумэн на секунду задумался над решением этой задачи, а затем вынес свой вердикт:

– Нет, вариант с Вышинским решительно не подходит. Он ведь только посланник, тогда как посол Гарриман во время встречи со Сталиным и сможет лично наблюдать за его реакцией на сообщение о бомбе. Надеюсь, что вы понимаете, как это важно знать. Сломается Сталин сразу от этого удара или его монолит даст только трещину, что лишь отсрочит его капитуляцию перед нами. Я много думал об этом и даже набросал подробную инструкцию для действий нашего посла в Москве, – президент внимательно посмотрел на собеседника пытаясь заметить на его лице несогласие со своими действиями, но Бирнс был профессионалом.

– Что можно сказать, господин президент, – широкая дежурная улыбка моментально озарила лицо госсекретаря, – только поздравить с очередным успехом в дипломатии. Право, блестящая идея. Аверелл Гарриман опытный дипломат и достойно справится с этой задачей. К тому же Сталин благоволит к нему. Он считает нашего посла человеком команды Рузвельта, а значит, другом России.

– Вы очень верно подметили этот факт, Джеймс. Он должен помочь Гарриману как можно лучше выполнить эту миссию, которая может оказаться самой важной в его работе послом.

– Значит, решено, Гарриман. Когда и как вы отправите ему свое послание?

– Сейчас же, по радио. Сообщением в тысячу слов, – усмехнулся Трумэн, радостно потирая руки. В этот момент у него было прекрасное настроение. Сегодня у него все получалось, все его понимали с полуслова и посол в Москве Гарриман не стал досадным исключением.

Получив секретную депешу, он обратился в советский МИД с просьбой о незамедлительной встрече со Сталиным и сразу же получил приглашение в Кремль. Столь быстрый ответ был обусловлен тем, что советская сторона была кровно заинтересована в скорейшем прояснении позиции Америки в германском конфликте.

С самого начала боевых столкновений американские дипломаты не торопились дать четкий и ясный ответ относительно событий в Германии. Полностью позабыв о своих возможностях сгладить возникшие среди участников коалиции разногласия, Вашингтон занял откровенную позицию стороннего наблюдателя. За все время боевых действий Штаты лишь ограничивались демагогическими призывами к Москве и Лондону найти виновных в разжигании конфликта и наказать их. О незамедлительном прекращении боевых действий между союзниками не было сказано ни слова.

Подобная позиция Америки вызывала большое беспокойство у советского руководства. Не добавлял спокойствия и тот факт, что на всех встречах, посвященных германскому кризису, присутствовал не сам посол, а его помощники. Не считая себе зачинщиком боевых действий, Советский Союз не мог настаивать на присутствии на этих встречах американского посла, что автоматически понижало статус Москвы. Превращая ее из равноправного партнера в просителя, зависимого от доброй воли Америки.

Подобное поведение американцев Сталин расценивал как определенный дипломатический реверанс, обусловленный духовными и моральными ценностями, объединяющими эти две англосаксонские державы. Пожелание Гарримана о личной встрече с советским вождем было расценено как серьезный прорыв в конфронтации между бывшими союзниками. Сталин посчитал, что Америка решила с целью прекращения далеко зашедшего конфликта изменить свою наблюдательную позицию и начать зондаж противоборствующих сторон.

Следуя давно выработанной привычке, встречи с иностранными послами он проводил один, без Молотова или кого-то другого представителя правительства или ГКО. В кабинете присутствовал лишь один переводчик, скромно сидевший чуть поодаль от застеленного зеленым сукном гостевого стола. Неплохой психолог, ориентируясь по малозаметным мелочам, Сталин часто угадывал внутренний настрой гостя, едва тот переступал порог его кабинета.

Вот и в этот раз от его опытного взгляда не ускользнули изменения, произошедшие с американским гостем. Раньше в Кремль приходил равноправный партнер по одному большому делу, имевший свои интересы в России и готовый ради них кое-что предложить Москве. Потом в кабинет приходил партнер, у которого появилось определенное преимущество перед хозяином. Отчего он хотел, чтобы с его мнением больше считались и прислушивались.

Так было до последнего времени, однако на этот раз в гости к Сталину уже не партнер по союзной коалиции. В кабинет вошел посланник великой державы, воля которой для всех остальных стран священна и подлежит немедленному исполнению.

На какой-то миг Сталину показалось, что перед ним персидский шахиншах или турецкий султан времен расцвета этих держав. Так важно и величественно двигался к нему навстречу американец.

Отгоняя нехорошее предчувствие, Сталин радушно улыбнулся гостю, мягко пожал ему руку и пригласил садиться. Пытаясь выиграть время и перепроверить свои наблюдения, вождь приказал подать гостю чая. Не решаясь нарушить этикет, Гарриман согласился выпить чаю, но едва ритуал был закончен и американец открыл рот, стало ясно, что предчувствие Сталина не обмануло.

– Господин Сталин, правительство Соединенных Штатов очень озабочено стремительным разрастанием военного конфликта на территории северной Германии. На данный момент вашими войсками занята большая часть английского оккупационного сектора. Это вызывает у президента Трумэна сильную тревогу, ибо подобные действия трактуются им как агрессия. Захват даже малой части оккупационной зоны союзных государств является прямым нарушением не только подписанных в Ялте договоренностей, но и дискредитирует саму идею союзничества. У нашей страны возникает справедливый вопрос, готов ли Советский Союз выполнять взятые на себя обязательства, и если да, то когда он намерен это сделать, – властно чеканил Гарриман, не отводя пытливого взгляд от лика советского вождя.

Он ожидал, что его слова вызовут гнев, испуг, неудовольствие, однако ничего этого не было. Сталин спокойно выслушал переводчика, чуть заметно кивнул головой, что понял, и неторопливо заговорил.

– Господин посол, мы решительно не согласны с обвинением нас в агрессии. Хочу напомнить вам, что именно мы подверглись внезапному нападению из британского сектора оккупации и все наши ответные действия носят исключительно оборонительный характер. На предыдущих встречах мои помощники неоднократно информировали американскую сторону о тех причинах, что породили этот конфликт. Приведенные нами факты напрямую доказывали вину британской стороны в развязывании войны, но ваши представители не захотели их услышать, требуя предоставления неопровержимых доказательств нашей правоты.

Как вы прекрасно понимаете, подобные требования трудновыполнимые. Однако нам повезло, и сегодня мы готовы предоставить вам доказательства, что называется, из первых рук. В нашем распоряжении есть копия плана операции, которую британские военные разработали против Советского Союза по личному приказу господина Черчилля. Здесь, – Сталин указал на лежавшую, на столе папку, – есть всё. Указана точная численность германо-британских войск, места их сосредоточений, направление движения и точная дата наступления на советский сектор. Четко обозначены первичные задачи наступающих группировок и отмечены рубежи дальнейшего продвижения. Нам даже известно название, которое дал этой операции господин Черчилль. Можете ознакомиться.

Сталин любезно придвинул американцу папку с документами, но Гарриман не удосужился даже прикоснуться к ней. Он только снисходительно взглянул на папку и продолжил увеличивать градус накала.

– Все это звучит весьма убедительно, господин Сталин, однако боюсь, что этого недостаточно для признания вины господина Черчилля. Где гарантия подлинности того, что находится в этой папке. Ведь это – только бумага, а она, как вы, русские, любите говорить, «все стерпит, что на ней написано». Вот если бы вы предоставили эти документы нам хотя бы за неделю, за день до начала боевых действий, тогда поверьте мне, к ним было бы совсем иное отношение. Сейчас же, когда с момента начала конфликта прошло больше половины месяца, большинство вами перечисленного уже не является секретом и, следовательно, не может быть неопровержимым доказательством агрессивных действий британской стороны. Прошу меня простить, но для моего правительства этот вопрос слишком важен, и потому он остается для нас открытым.

– Эти документы, господин посол, предоставили нам англичане. Это не завербованные агенты, продающие секреты своей страны за деньги. Это честные люди, любящие свою страну. Единственная причина, побудившая их сделать это, желание не допустить развязывания новой широкомасштабной войны в Европе. Они, как и мы, хотят наступления прочного и долгого мира между нашими странами, и потому эти документы не вызывают у меня недоверия, – не сдавался Сталин, но Гарриман был непреклонен. Заставить изменить его позицию мог только документ, подписанный Черчиллем и заверенный королевским нотариусом.

– Вы хорошо сказали, генералиссимус, но к моему глубокому сожалению, вынужден с вами не согласиться. В ваших словах преобладают чувства, тогда как мы, дипломаты, в своей работе должны опираться исключительно на факты, которые прошли всестороннюю проверку. Вполне возможно, что люди, предоставившие вам документы, сами стали жертвой провокации третьей стороны. Война окончилась, но еще не все подопечные Гиммлера и Риббентропа арестованы нами. И я не исключаю того, что эта папка дело их рук.

Выдвигая подобное предположение, американец надеялся, что, желая сохранить честь мундира, Сталин станет доказывать компетентность своих источников и тем самым приоткроет над ними завесу тайн, но этого не случилось. Советский вождь прекрасно умел хранить свои секреты и не торопился выкладывать их гостю. Он только сокрушенно развел руками, и Гарриману не оставалось ничего другого, как перевести беседу в другое русло.

– Давайте на время оставим этот вопрос и вернемся к главной теме моего визита. Президент Трумэн считает, что ваши войска недопустимо далеко продвинулись вглубь английской оккупационной зоны. Наши представители ранее высказывали свою озабоченность в связи с занятием вашими армиями Гамбурга, однако это не возымело действия. Вместо того чтобы прислушаться к нашим словам, вы продолжили свое наступление, заняли все побережье Северного моря и угрожаете захватом Ганновера. Более того, ваши войска заняли Бремен, который согласно договоренностям Ялты входит в американскую оккупационную зону. Правительство Соединенных Штатов считает подобные действия недопустимыми и в моем лице выражает советской стороне резкий и решительный протест, господин Сталин, – Гарриман выразительно посмотрел на собеседника, как смотрит строгий учитель на не в меру расшалившегося ученика. Он ожидал, что Сталин бурно отреагирует на этот грозный окрик, но тот по-прежнему остался невозмутим.

– Все наши действия, господин посол, направлены исключительно на прекращение конфликта в Германии. Мы неоднократно призывали британскую сторону срочно начать переговоры о прекращении боевых действий. Наш специальный представитель в Стокгольме товарищ Вышинский трижды передавал наши предложения английской стороне, но они так и остались без ответа. В сложившейся ситуации у нас остался только один выход, принудить господина Черчилля сесть за стол переговоров при помощи оружия. Мы говорили ранее, говорим и сейчас, что захват территорий английского сектора оккупации не сама цель нашего наступления на севере Германии. Все они будут очищены от советских войск и возвращены Англии в полном объеме, сразу после прекращения боевых действий и проведения мирных переговоров. Мы не претендуем ни на Гамбург, ни на Шлезвиг – Гольдштейн и Нижнюю Саксонию.

Что касается Бремена, то хотел бы напомнить вам, господин посол, что управление городом находится в руках американской оккупационной администрации. Под нашим контролем находятся лишь переправы через реку Везер и небольшая часть порта. Их оккупация обусловлена военной необходимостью и носит временный характер. Ни о каком захвате Бремена частями Красной армией не может быть и речи. Согласно ялтинским соглашениям это зона американской оккупации, и мы намерены твердо соблюдать их и уважать право нашего союзника.

– Мне понятна ваша позиция относительно событий на севере Германии, господин Сталин. В определенных условиях я бы согласился с ней, но мне не позволяют это сделать действия ваших войск в Тюрингии. Их никак нельзя признать дружественными по отношению к американской армии, – продолжал наседать на Сталина Гарриман, но тот уверенно отражал все попытки американца прижать его к стене.

– Как вам уже известно, но наши войска, расквартированные в районе Лейпцига, также были подвергнуты нападению со стороны германских военных частей. Они каким-то непонятным образом покинули свои лагеря военнопленных и, добыв оружие, атаковали наши подразделения. Американская сторона уверяет нас, что это были остатки вермахта, до сих пор не сложившие оружие, но в это объяснение плохо верится, господин посол. Сегодня июль сорок пятого года, а не май, когда подобное явление было вполне возможно. Мы потребовали тщательного расследования инцидента, но столкнулись с противодействием американской стороны. Ради наших добрых союзнических отношений мы были готовы закрыть глаза на этот досадный казус, как мы закрыли глаза на трагический случай в Югославии, сорок четвертого года. Однако нападение немецких частей с американской стороны продолжилось, и мы были вынуждены принять меры для недопустимости подобных действий в дальнейшем. Так же хочу напомнить вам, господин посол, что земли Тюрингии входят в состав советской зоны оккупации и должны были быть переданы нам американской стороной не позднее 1 июля. Однако этого не случилось, и мы были вынуждены при помощи оружия принудить немецко-фашистских бандитов к полной и безоговорочной капитуляции. Все это сделано согласно духу и букве ялтинских договоренностей, под которыми стоит подпись президента Рузвельта.

Оставаясь сдержанным и невозмутимым, Сталин неторопливо выстроил крепкий правовой забор вокруг своих действий. Все было точно и логично, однако это сооружение совершенно не пришлось по вкусу Гарриману. Советский вождь должен был чувствовать себя виноватым и постоянно оправдываться перед послом первой в мире державы.

– Вне всякого сомнения, Тюрингия входит в состав вашей оккупационной зоны. Америка полностью признает это, господин Сталин. Однако этот факт совершенно не позволяет вам оказывать столь недружественные действия в отношении своего союзника по мировой коалиции. Вы практически выталкиваете нас к выходу, угрожая оружием. Подобные действия совершенно не способствуют укреплению отношений между нашими странами и могут привести к очень нежелательным последствиям, – рубил с плеча Гарриман, но сталинский частокол оказался ему не по зубам.

– Вы несколько несправедливы к нам, господин посол. Ни о каком выдавливании американских войск из Тюрингии речь не идет. Мы только уничтожили напавшего на нас агрессора точно так же, как вы уничтожаете напавших на вас японцев. Если бы намеревались вас выдавливать, то заняв город Йену, мы бы двинулись дальше, на Эрфурт и Веймар, но этого не произошло. Ни один танк, ни один самолет или солдат не продвинулся вглубь Тюрингии. Мы терпеливо ждем, когда начнется отвод американских войск, и были бы очень благодарны вам, если будет названа конкретная дата. Это полностью развеет всякие недоразумения и опасения между нами и будет способствовать доверию и взаимопониманию между нашими странами.

В своей речи Сталин специально упомянул японцев. Это был своеобразный пробный камень, который должен был проверить крепость советских позиций в американском раскладе. Прежде Гарриман всегда реагировал на японскую тему, так как Америка нуждалась в помощи России против желтого агрессора. Теперь же американский посол пропустил слова Сталина мимо ушей, и это насторожило советского вождя.

– Как вы понимаете, господин Сталин, решать подобные вопросы не в моей компетенции. Я обязательно доведу до сведения моего правительства ваши слова, но не могу ручаться, что они полностью удовлетворят президента Трумэна. Он очень обеспокоен развитием событий в Европе и оставляет за собой право ответных действий в случае проявления недружественных действий в отношении интересов Америки.

– Я думаю, что наилучшим вариантом для всех для нас будет скорейшее начало мирных трехсторонних переговоров. Советский Союз готов к их проведению в любое время и в любом месте. Будь это Вена, Хельсинки, Стокгольм, Берн или даже Ватикан. Нам крайне важно установление мира в Европе и во всем мире. Передайте, пожалуйста, эти слова президенту, господин посол.

– Можете в этом не сомневаться, – заверил Сталина посол. Он встал, давая понять, что визит завершен и официальный разговор окончен. Гарриман дождался, когда Сталин подойдет к нему для прощания и как обычно проводит его до дверей кабинета. Американец хорошо изучил привычки собеседника и специально подготовился к этому моменту.

Когда до дверей оставалось несколько шагов, Гарриман остановился, как будто вспомнил какую-то мелочь, не вошедшую в общий разговор.

– Да, чуть не забыл, господин генералиссимус. Президент Трумэн просил передать вам одно сообщение. Вчера в Америке состоялось успешное испытание нового вида оружия. Американские ученые создали новый вид оружия, способный одним взрывом уничтожить целый крупный город. Это атомная бомба, и ею теперь обладает Америка, – Гарриман сказал все это торжественным тоном и внимательно следил за реакцией собеседника. Согласно полученной из-за океана инструкции, он должен был как можно точнее описать поведение Сталина в этот исторический момент.

Будучи опытным дипломатом, он прекрасно понимал, какой должна быть реакция политического деятеля на известие подобного рода. Страх, испуг, растерянность, на крайний случай озабоченность. Эти эмоции обычно появлялись на лицах политиков, узнавших о внезапном усилении военной мощи своего соседа и конкурента. Конечно, в зависимости от опытности и артистических способностей человека, они проявлялись в той или иной мере. Это было непреложным фактом политической жизни.

Чуть склонив голову на плечо, Гарриман нетерпеливо ждал их проявления, чтобы потом во всех красках описать его Трумэну. Начав говорить, он был недоволен тем, что переводчик не может полностью передать тональность его речи. Вместо плавных и победных фанфар, Сталин слышал неторопливую речь переводчика, тщательно подбирающего перевод слов, что в определенной мере принижало значение переданного известия.

Прошло несколько томительных для посла секунд, но он не заметил на лице советского вождя никаких изменений. Опустив глаза, Сталин с невозмутимым лицом слушал американского переводчика, и Гарримана охватило беспокойство. Он испугался, что Джозеф Стентон не точно переведет послание президента. Из-за соблюдения секретности посол ни с кем из работников посольства не обсуждал депешу Трумэна.

Кляня себя за подобную неосмотрительность, Гарриман затаив дыхание ждал, когда Сталин заговорит в ответ. Лавры триумфатора с чела посла бесследно исчезли. Он настроился на кропотливую работу перевода, но оказалось, что Сталин прекрасно его понял. По крайней мере, так можно было судить по его ответу.

– Вот как? – спросил советский вождь с таким видом, что услышал откровенно забавную историю. – Спасибо за предоставленную информацию, господин посол. Я очень рад за господина Трумэна и весь американский народ. Передайте президенту мои самые искренние поздравления в связи со столь значимым успехом. Интересно, намерено ли правительство Соединенных Штатов использовать ее в войне против Японии? Ведь, если оно обладает такой большой силой, то наверняка сможет принудить японцев к скорейшему заключению мира.

Сталин вопросительно посмотрел на Гарримана, но тот в ответ только с рассеянным видом пожал плечами.

– Мне это неизвестно, господин Сталин. Президент Трумэн поручил передать вам только эту информацию. Ничего сверх того, что я сказал, мне неизвестно, – посол лихорадочно шарил по лицу советского лидера, но ничего кроме участия хозяина к гостю не находил.

– Не беспокойтесь, господин Гарриман. Это сейчас не столь важно. Главное как можно скорее прекратить германский конфликт и сесть за стол мирных переговоров. Надо поскорее дать людям мир, как в Европе, так и в Азии. Обязательно передайте это господину президенту. Я очень на вас надеюсь. – Сталин вежливо подвел гостей к двери и пожал им руки на прощание.

Проводив американца, Сталин подошел к окну и закурил. Степенно и неторопливо попыхивая папиросой, он обдумывал сказанные Гарриманом слова. Докурив папиросу, он бросил ее в пепельницу и, сняв трубку внутреннего телефона, произнес:

– Пригласите ко мне Берию.

Воля вождей и правителей, как правило, исполняются быстро. Прошло не очень много времени, как комиссар внутренних дел предстал перед Сталиным.

– Хочу поздравить тебя, Лаврентий. Гарриман только что подтвердил твою информацию по Америке. Говорит, что испытание прошло успешно и американцы теперь самые сильные парни в мире, – усмехнулся вождь.

– Что, так прямо и сказал?

– Нет, конечно. Это хорошо было написано у него на лице. Скажи, эта бомба действительно может уничтожить большой город, или это скрытый шантаж со стороны Трумэна?

– Думаю, что на данный момент американцы откровенно блефуют, Иосиф Виссарионович. Испытание прошло чуть больше суток. Сейчас ученые только обрабатывают полученные данные и вряд ли смогут быстро сказать что-либо конкретно относительно силы и мощи взрыва. Утверждение, что одна бомба сможет полностью уничтожить большой город – это чисто теоретическое предположение. Возможно, оно верно, а возможно, и не совсем, – уверенно доложил нарком, курирующий согласно решению Политбюро «атомный проект» Советского Союза.

– А как обстоит дело у нас? Как далеко продвинулись мы в этом деле? Что говорит Курчатов? Когда мы догоним американцев? – вождь забросал Берию вопросами.

– К сожалению, мы в самом начале пути, Иосиф Виссарионович, – честно признался нарком. – Благодаря помощи наших американских друзей, мы знаем устройство атомной бомбы и примерно знаем, как ее создать. Но у нас нет заводов, институтов, лабораторий, без которых невозможно создать бомбу. Уранового сырья крайне мало не только для создания бомбы, но и для проведения самих опытов. Нет квалифицированного персонала, как среди рабочих, так и среди самих инженеров. Есть кучка энтузиастов ученых во главе с Курчатовым, но нет единой команды. Каждый из них считает себя вторым после Бога и очень ревностно относится к другим.

– Ну что же, нормальное и вполне объяснимое поведение гениев, которым ничто человеческое не чуждо. Именно об этом я и предупреждал тебя, Лаврентий, когда ставил на этот проект. Главное ты нашел общий язык с Курчатовым, а с остальными вы вдвоем справитесь. Так что он говорит о сроках?

– Курчатов говорит о пяти годах, но я думаю, управимся пораньше, – вынес свой вердикт Берия.

– Смотри, Лаврентий. Шапкозакидательство для нас крайне опасно в этом вопросе. Не сильно торопи, но и не давай спать. Нам крайне важно создать свою бомбу. Получив ее, американцы начнут шантажировать нас, требуя покорности. Гарриман все глаза проглядел, пока говорил мне о ней. Хотел увидеть, как я испугаюсь, но благодаря твоей информации господин посол ушел не солоно хлебавши, – сказал Сталин наркому, вновь переживая непростой момент в разговоре с американцем.

– Первый блин у них комом, но это только еще цветочки. Скорее всего, американцы решат применить бомбу против японцев. Этим они убьют сразу двух зайцев. И нас напугают, и принудят японцев к капитуляции. И обязательно на условиях, серьезно отличающихся от тех, что были утверждены в Ялте. Так что Сахалин с Курилами и Порт-Артур с КВЖД могут сделать нам ручкой. Вот такие могут быть у нас дела.

Вождь молчал, неторопливо прошелся по кабинету, а затем снова заговорил:

– Значит, Курчатов просит пять лет. Солидный срок. Долго нам придется терпеть выкрутасы господина Трумэна и ему подобных. Однако терпением нас Бог не обидел. Как говорится, Христос терпел и нам велел. Потерпим. Где будет необходимо, пойдем на временные уступки, но зато потом уже никто не сможет диктовать нам свою волю.

Так закончилась эта в какой-то мере историческая встреча. Благодаря советским разведчикам новость об испытании атомного оружия не стала для Сталина полной неожиданностью. Тогда как поведение самого вождя поставило американского посла в тупик.

Подробно описывая встречу с лидером СССР, Гарриман сделал следующий вывод о реакции Сталина на сообщение о бомбе. «Боюсь, господин президент, что мы зря метали бисер перед свиньями. Ваши слова самым подробным образом были переданы Сталину, но он никак не отреагировал на них. Скорее всего, он просто не понял, каким могучим оружием стал обладать американский народ».

Получив доклад посла, Трумэн несколько раз перечитал интересующее его место и после некоторого раздумья согласился с выводом Гарримана.

– Ну что же. Придется нам для некоторых непонятливых тугодумов устроить наглядную демонстрацию. Надеюсь, она как следует встряхнет дядю Джо и заставит его уважать нас, – криво усмехнулся президент.

Он отложил в сторону доклад посла и раскрыл блокнот, на странице которого ровным почерком было написано название нескольких японских городов, обреченных на жертвенное заклание. Президенту Трумэну предстояло выбрать первую жертву ядерному молоху.

Глава IV. На севере и юге

– Вот посмотрите, товарищ маршал, на горку, которую нам предстоит взять, – комдив Полынин любезно предложил маршалу Говорову место у стереотрубы, на наблюдательном пункте дивизии.

Готовясь к наступлению на Нарвик, маршал совершал осмотр места нанесения главного удара его войск. Педантичный и скрупулезный по своей натуре, Говоров всегда стремился ознакомиться с обстановкой не только по красиво разрисованной карте, но и на месте. При этом маршал неизменно отдавал предпочтение второму, а не первому.

Многие военные, привыкшие готовить наступление в штабной тиши и уюте, в окружении кучи проворных адъютантов, сговорчивых замов и понятливых секретарш, за глаза называли Леонида Александровича «математиком в погонах». Возможно, определенная доля правды в этих словах и была, но во многом благодаря именно этой черте характера за несколько лет войны Говоров стремительно прошел путь от генерал-майора до маршала. Тогда как «нормальные» штабные деятели, привыкшие управлять своими войсками по телефону, так и остались младшими генералами на почетных тыловых постах.

Обороняя Москву и Ленинград, прорывая блокаду и освобождая Прибалтику, Говоров всегда оставался верен своим принципам, не позволяя сиюминутным обстоятельствам диктовать свою волю. Это было очень и очень непростым делом, но маршал никогда не жалел о своем выборе. Будучи твердо уверенным в правоте своей точки зрения, он мог поспорить с самим Сталиным, и были случаи, когда Верховный Главнокомандующий менял свое мнение перед фактами, стройно и логично выстроенными Леонидом Александровичем.

Выдвинув Говорова на пост командующего Ленинградским фронтом в трудный для страны 1942 год, Сталин ни разу не жалел об этом шаге. Сдержанный и суховатый генерал отстоял Ленинград от попыток фельдмаршалов Кюхлера и Манштейна взять штурмом «колыбель трех революций». Правильно используя тот минимум войск, бывших в его подчинении, он сначала прорвал вражескую блокаду, а затем и вовсе отодвинул врага от стен города, чего не смогли сделать Жуков, Федюнинский и Хозин. Неторопливо и методично Говоров очистил от неприятеля Прибалтику, вместе с Мерецковым принудили Финляндию выйти из войны, а затем не позволил Гитлеру перебросить курляндские дивизии на защиту Берлина.

Родина щедро отметила все успехи «математика в погонах». Множество боевых наград украшало его мундир на параде Победы и в числе их присутствовал самый высокий из советских военных орденов, орден Победы. Не каждый командующий фронтом был его кавалером, несмотря на свои многочисленные заслуги перед Отечеством. Только избранные люди входили в их число, и среди них был маршал Говоров.

– Противник занял немецкие оборонительные позиции, оставшиеся здесь после боев в сороковом году между егерями Дитля и английским десантом Окиленка. Долгосрочных, бетонных сооружений здесь нет. В основном блиндажи, доты, дзоты, пулеметные гнезда, но и этого вполне достаточно, чтобы серьезно осложнить нам штурм этих позиций.

– Вижу, – отреагировал на слова Полынина маршал, рассматривая зеленые склоны двух гор, между которыми проходила дорога, – основательно перекрыли все подходы. В других местах такая же картина, или противник создает основные очаги своей обороны там, где удобно наступать?

– Скорее всего, второе, товарищ маршал. Больше всего оборонительных сооружений в районе Стурпак и Торнпак. Там самое удобное место для наступления на Нарвик со стороны моря. Немного слабее оборона между Кубергетом и Коберфьетом. Там нет большого количества пулеметов и минометов. Главная сила врага – это артиллерийские батареи, установленные на противоположных склонах гор. Во время проведения разведки боем англичане легко отдали склоны, обращенные в нашу сторону, и отступили на обратную сторону этих горок. Выбить их оттуда оказалось невозможно. Артиллеристы противника сосредоточили свой огонь на вершинах, а тех, кто смог проскочить этот огневой заслон, остановили засевшие в окопах стрелки и пулеметчики. Когда мы отступили, англичане вновь заняли свои окопы, по эту сторону, – докладывал Полынин, вновь переживая неудачу недельной давности.

– Понятно, – не выказывая эмоций, сказал Говоров, – а как оборона в районе Реурбергет?

– Вижу, вы знаете здешние места лучше меня, товарищ маршал, – удивился комдив. – Здесь у англичан одна линии обороны. Видимо, считают это место неудобным для атаки, да оно и верно. Склоны гор здесь очень неудобны для спуска и подъема. К тому же шведская граница в сорока шагах. Можно легко вторгнуться на сопредельную территорию и стать причиной международного скандала.

– Верно, можно, но не нужно, – маршал оторвался от окуляров трубы, – молодец. Хорошо знаете обстановку, но вот с разведкой доработали не до конца.

– Согласно данным авиационной разведки, у Реурбергет две линии обороны, а не одна, как вы утверждаете. Вот здесь и здесь, установлены две минометные батареи, страхующие оборону врага в случае ее прорыва на этом участке, – Говоров уверенно ткнул пальцем в расстеленную на походном столике карту с разведданными.

– Не учтены также в общем раскладе сил противника зенитная батарея у Кубергета, два сторожевика, прибывших в район Йосвик и Бьервик, и артиллерийская батарея у Эльдерсвик. На первый взгляд силы небольшие, но и они могут оказаться решающими в критическую минуту. Я считаю, что такое знание обстановки совершенно недопустимо за два дня до начала наступления. Прошу вас, Сергей Сергеевич, принять во внимание и сделать соответствующие выводы.

– Слушаюсь, товарищ маршал, – вытянулся перед командующим Полынин и при этом за спиной показал кулак начштабу. За час до приезда Говорова начштаб уверял комдива, что данные, нанесенные на карту, самые свежие.

– Очень хорошо, – удовлетворенно произнес маршал, – а так все верно. Бетонных дотов здесь действительно нет, да и откуда им взяться. В сороковом Дитль развертывал оборону впопыхах, не имея времени и серьезных средств, и как результат – англичане ее прорвали. Дальше оборона Нарвика велась немцами исключительно силами береговых батарей, сухопутными позициями никто не занимался. Об этом нет никаких упоминаний ни в разведданных, ни в имеющихся у нас трофейных документах. Так что англичане в основном используют доставшуюся им от немцев оборону, наскоро подлатав ее.

Сделав маленький экскурс в историю, Леонид Александрович не только развил кругозор своих подчиненных, но и протестировал свою память.

– А теперь доложите, где какие силы врага нам противостоят.

– Промежуток от берега моря до Торнпака силами около трех батальонов занимают шотландцы, валлийцы и поляки. Правее их, на отрезке Кубергет и Коберфьето находятся два батальона канадцев и англичан, а также около трех роты норвежцев. Норгов, возможно, меньше, но ненамного. Оборону у Реурбергет держат немецкие егеря, общей численностью около двух рот. Сколько сил находится в резерве у противника, точно неизвестно. Предположительно не меньше трех батальонов со вспомогательными силами. Точных сведений не имеем, из-за невозможности взять «языка» в эти дивные белые ночи. Наши разведчики дважды пытались приблизиться к передовой неприятеля, и каждый раз были им обнаружены.

– Да, негусто. А откуда вы так точно знаете, что у моря стоят шотландцы, а под Кубергетом находятся канадцы? По данным радиоперехвата?

– Никак нет, товарищ маршал. По данным визуального наблюдения. Оказывается, среди подопечных генерала Гагена нет единства. Каждая часть стремится идентифицировать себя, и под британским флагом над позициями обязательно вывешивает свой флаг. Особенно в этом преуспели поляки и норвежцы. Над их позициями британских флагов крайне мало.

– А у немцев что, свастика под британским флагом развевается? Интересное сочетание.

– Нет, у немцев нет знамени. Об их присутствии у Реурбергет рассказали два сбежавших дезертира. Уверяют, что мобилизованные рабочие всегда сочувствовали коммунистам. Ими особый отдел занимался, но ничего подозрительного не выявил.

– То, что обратили внимание на знамена, хорошо, но по большому счету все это может быть хорошо организованной дезинформацией. Немцы большие мастера на такие дела, да и англичане никогда не отставали в подобных вещах. Для подтверждения информации всегда нужны данные радиоперехвата, вместе с данными воздушной разведки. Только тогда можно с уверенностью утверждать, что перед тобой находятся именно те части, а не другие.

Говоров говорил своим подчиненным степенно, неторопливо. Если бы на нем не было военной формы, то его можно было принять за школьного учителя, излагающего ученикам очередную тему урока.

– Что вы можете сказать относительно намерения штаба наступать на участке Кубергет – Коберфьето?

– Мне представляется, товарищ маршал, что это не совсем верное решение. Мало того что мы не завершили полного сосредоточения своих сил, но и выбрали самое трудное направление. Как я уже докладывал, здесь у противника плотный артиллерийский заслон. Но даже если мы возьмем первую линию обороны, то впереди нас ждет вторая линия, построенная по аналогичной схеме. При штурме этого участка мы понесем большие потери, чем при прорыве со стороны моря.

– Там, где со всех сторон простреливается каждый метр. Там, где подступы к своим позициям враг надежно прикрыл минными полями и имеет огневую поддержку своих кораблей. Там, по вашему мнению, мы понесем меньше потерь?

– Потери будут всегда, товарищ маршал. Да, враг явно ждет нашего наступления со стороны моря. Однако мы в состоянии огнем своей артиллерии уменьшить число огневых точек врага, чем серьезно поможем наступающей пехоте. Что касается поддержки противника со стороны моря, то здесь нам потребуется поддержка авиации. Англичане очень чувствительны к ударам по кораблям с воздуха. Наверняка, попав под огонь, они отведут от берега свои суда.

– Или вызовут на подмогу свои самолеты, и тогда отогнанные корабли вернутся. Хорошо, что здесь у англичан нет авианосцев. Тогда бы они имели полное превосходство в воздухе, а так паритет. Учитывая количество самолетов, которыми мы располагаем, и время подлета с аэродромов. Значит, вы предлагаете ударить по врагу всеми силами и попытаться проскочить в узкую щель, до возвращения кораблей врага. Так?

– Совершенно верно, товарищ маршал. При таком положении дел есть определенный шанс прорвать оборону, – уверенно заявил Полынин.

– Шанс, конечно, есть, но при этом пожертвовать всеми людскими резервами и боеприпасами. Вы учтите, Сергей Сергеевич, что британцам проще и легче перебрасывать снаряды и людей по морю, чем нам все это везти по суше. Нарушить их морские перевозки мы не в силах. Англичане прочно прикрыли морские подступы к Нарвику эсминцами и сторожевиками. Тромсё не пригоден для стоянки наших подлодок, а нашего героя, потопившего «короля», так отделали, что он едва дополз до Гамбурга. Вот такое положение, товарищ комдив. Так где лучше наступать? Со стороны моря или в центре обороны врага? – спросил маршал.

Полынин немного задумался, а затем выдохнул:

– Со стороны моря, товарищ маршал.

– Точно со стороны моря? А может, все же у Кубергета? – допытывался Говоров.

– Нет, товарищ маршал. Там две сплошные линии огня, а здесь один удар – и ты вышел в тыл всей группировке врага. Если все получится, мы потеряем на побережье меньше людей, чем при штурме горных склонов.

Говоров внимательно посмотрел на карту, как бы оценивая выводы, приведенные Полыниным, помолчал, а затем хитро улыбнулся.

– Это хорошо. Очень хорошо, что вы мыслите точно так же, как и англичане. В сороковом они взяли Нарвик ударом со стороны моря и теперь там же ожидают главный удар. Не будем их разочаровывать. На побережье мы проведем разведку боем, а наступать мы все же будем через так нелюбимый вами Кубергет, Сергей Сергеевич.

Полынин удивленно переглянулся с начштабом, но промолчал, ожидая разъяснений от командующего, и не ошибся. Готовя наступление, Говоров всегда придерживался суворовского завета о том, что во время боя каждый солдат должен был знать свой маневр. Решение бросать людей в бой силою своего приказа маршал глубоко презирал, считая, что чем лучше и точнее командир будет понимать свою задачу, то тем лучше он с ней справится.

– Противник действует сугубо по стандартам, считая, что лучше всего наступать там, где удобно. Вот на этот крючок мы его и поймаем. Пусть считает направлением нашего главного удара свой левый фланг, а наступление на Кубергет отвлекающим маневром. За один час мы должны взломать оборону противника, пока генерал Гаген разберется, что к чему. Знаю, возможны большие потери, но мы постараемся их максимально снизить за счет контрбатарейной борьбы. Мною лично определены места дислокации батарей, откуда они смогут наиболее эффективно вести огонь по противнику. Повторяю, в направлении Эльдерстрома мы ведем разведку боем, но она должна быть убедительной, чтобы продержать противника в неведении наших подлинных намерений как можно дольше.

– Извините, товарищ маршал, но вы ничего не сказали о нашем левом фланге, Реурбергете. Там тоже будет нанесен отвлекающий удар? – задал вопрос начштаба.

– Для проведения полномасштабного наступления в этом районе у нас нет сил, да и в этом нет большой необходимости. Сергей Сергеевич правильно подметил о возможности государственного конфликта, и чем больше людей будет задействовано в операции, тем больше шансов в него влезть. Поэтому на левом фланге будет действовать группа майора Кривенко, – кратко ответил Говоров.

Как бы сильно маршал ни исповедовал заветы великого Суворова, но он также строго придерживался режима секретности, который в армии никто не отменял. Начдиву вовсе было не обязательно знать, что самый главный удар по плану Говорова наносила как раз группа майора Кривенко.

Приковав своими активными действиями внимание противника в центре и на своем правом фланге, маршал стремился максимально облегчить Кривенко выполнение боевой задачи. Дождавшись момента, майор должен был прорвать оборону противника и выйти к станции Бьернфьепль. Через нее проходила железная дорога, соединяющая Нарвик и Швецию. Захват станции или получение возможности держать дорогу под артиллерийским огнем означал выполнение приказа Ставки Верховного Командования. Перерезанная железная дорога делала совершенно бесполезным обладание англичан Нарвиком. Они могли сколько угодно сидеть в порту, но шведской руде дорога в Альбион была заказана.

Нарвик был третьим стратегически важным портом Северной Норвегии, до которого дошла Красная армия. Захват Киркенеса и Тромсё давал возможность свободного выхода из Баренцева в Норвежское море кораблям Северного флота. Недаром Гитлер до самого конца держал в этом районе свой последний линкор «Тирпиц».

В захваченном отрядом майора Кривенко Тромсё наши моряки сразу кинулись к этой махине металла, уныло застывшей в студеном море. В первую очередь их интересовало состояние орудий линкора, хищно торчавших из его башен. Уже беглый осмотр показал, что орудия главного калибра хорошо сохранились, и теперь моряки срочно решали, возможно восстановление линкора как корабля, или он был обречен на слом и с него нужно было демонтировать пушки.

Леонид Александрович был доволен тем, как развивалась операция. Все минимальные задачи, поставленные перед ним Верховным Главнокомандующим, Говоров выполнил. Но вместе с этим время стремительных бросков закончилось. Предстояла куда более трудная задача, взломать оборону противника, имея в своем распоряжении ограниченный ресурс.

Силы, что были в распоряжении маршала, ненамного превосходили сидящего в обороне противника. По канонам военного искусства этого было недостаточно для штурма Нарвика, и маршал решил компенсировать этот фактор при помощи артиллерии. Опытный артиллерист, он сразу заметил тот факт, что у англичан в подавляющем большинстве на вооружении имелись орудия, способные вести настильный огонь.

Они были эффективны при наступлении и обороне по ту сторону Бельт, но были малопригодны в гористой части Скандинавии. Отметив столь важный момент, Говоров решил противопоставить противнику артиллерию навесного типа. Обычно с этой задачей прекрасно справлялись гаубицы, но их в распоряжении маршала не было в необходимом количестве для исполнения задуманного им плана. И здесь в очередной раз проявился таланта Леонида Александровича.

Как известно, если человек не хочет или не умеет что-либо делать, то он ищет причины для оправдания своего бездействия. Когда же он хочет решить задачу, он ищет средства для ее решения. Маршал Говоров был из вторых и с блеском нашел способ исполнить им задуманное.

Хорошо знакомый с немецкой трофейной артиллерией, он без колебания сделал ставку на 75-мм легкие полевые пушки, захваченные советскими войсками в Альте и Тромсё. Их главная особенность заключалась в способности стрелять малыми зарядами под углом в 75 градусов. Находясь на закрытой позиции, они могли вести огонь, не имея для себя «мертвых зон».

Ставка на навесную артиллерию полностью оправдала себя в битве за Нарвик. Как и в предыдущий раз, англичане легко уступили советским солдатам гребень Кубергета, отойдя на вторую линию обороны, на обратном склоне возвышенности. Британские артиллеристы стали привычно стрелять по рипперам, создавая смертельный вал для наступающей пехоты.

Прошло двадцать минут с начала атаки, а стороны оказались в том же положении, что и несколько дней. Руководящий обороной майор Мальзебар уверенно доложил в штаб об отбитии русского наступления, за что получил от начальства устную благодарность.

– Скорее всего, сэр, они пытаются отвлечь наше внимание от своего главного удара. Здесь им не пройти – высказал предположение майор.

– Вы совершенно правы, Чарльз. Побережье, вот их главное направление, но здесь их ждет неприятный сюрприз в виде наших эсминцев, – согласился с ним полковник Вендлер, совершенно не подозревая, что действия соединений подполковника Земцова хорошо организованный спектакль.

Наблюдая за тем, как английские снаряды методично перепахивают гребень Кубергета, майор Мальзебар совершенно не догадывался, что среди залегших солдат находились два корректировщика огня. Вооруженные биноклями и катушками телефонных проводов, они принялись координировать работу своей артиллерии, что дало свои результаты.

Уже после второго залпа гаубиц, в результате прямого попадания, замолчало одно из британских орудий. Затем в геометрической прогрессии стала сокращаться численность боевых расчетов батарей. Озлобленные англичане усилили свой огонь по ту сторону гребня, пытаясь заставить замолчать советских артиллеристов, но все было напрасно. Находясь в «мертвой зоне», они были недосягаемы для пушек противника, чье число быстро сокращалось.

Испуганный Мальзебар попытался связаться с командованием и доложить о стремительно меняющейся обстановке, но случайно разорвавшийся снаряд, помешал майору исполнить свой долг. Стальной осколок изделия «Рейнметалл» больно ударил Мальзебара в бок, и, заливаясь кровью, он рухнул на столик, вместе с телефонной трубкой, зажатой в руке.

Пока англичане разобрались с заменой выбывшего из строя командира, а его заместитель вступил в командование, действия русской артиллерии изменились. Ведомые корректировщиками, гаубицы продолжали свою дуэль с британскими канонирами, тогда как трофейные орудия обрушили свой огонь на английские позиции по ту сторону гребня.

Подведенные к самому подножью возвышенности, немецкие пушки принялись забрасывать противника снарядами. Всего пятнадцать минут продлился их обстрел, однако он заметно облегчил жизнь бросившимся затем в атаку советским солдатам.

Получив возможность проскочить простреливаемый противником гребень, они в одном порыве скатились вниз, выбили англичан из их траншей, после чего стремительно атаковали их позиции на второй вершине Кубергета.

Уверенно идя за «огневым валом» своих артиллеристов, советские солдаты в едином порыве взобрались на крутые склоны норвежских гор. Ведя непрерывный огонь из пулеметов и автоматов, они прорвали оборону врага на подступах к гребню и заставили замолчать еще неподавленные орудия. Только умелое сочетание действий пехоты при поддержке артиллерии позволило взять хорошо укрепленные позиции противника с минимальными потерями.

Прорыв первой линии обороны, считавшейся ранее труднопреодолимой, серьезно осложнил положение англичан. Получив это известие, генерал Гаген оказался перед трудным выбором, что считать главным направлением русского наступления. По сообщениям полковника Трентона, русские продолжали демонстрировать активность на побережье. Остановленные плотным артиллерийским огнем в одном месте, они, судя по всему, намеревались атаковать в другом месте британской обороны. Будь он на месте противника, сам Гаген именно так бы и поступил.

Успех русских в районе Кубергета, несомненно, доставлял англичанам большие проблемы. Однако преодоление второй линии обороны у противника в любом случае заняло бы много времени, что оставляло генералу время и пространство для маневра. К тому же полковник Вендлер заверил Гагена, что при прорыве первой линии русские понесли серьезные потери. Это несколько успокоило генерала и, послав Вендлеру из резерва две роты подкрепления, он стал ждать дальнейшего развития событий.

Давая оценку положения в районе Кубергета, Гаген в целом был прав. Для переправы ко второй линии обороны врага орудий нужно было время. Тяжелые, трудные в подъем советские гаубицы маршал Говоров решил не трогать. Штурм вражеских позиций был возложен на трофейные орудия. Они были более легкими, чем гаубицы, и их транспортировка по горам занимала гораздо меньше времени.

С начала операции прошло около двух часов, однако свой главный удар маршал Говоров так и не нанес. Слушая неутешительные донесения из района Торнпака и победные реляции Полынина, маршал сдержанно улыбался. Он ждал известия от майора Кривенко, который должен был начать по своему усмотрению.

Получив приказ о штурме твердынь Реурбергет, Кривенко решил взять их под прикрытием дымовой завесы. Это был идеальный вариант, благодаря местной розе ветров, имеющей в это время года неизменное направление. Под покровом дымной завесы, наползающей на позиции врага, было очень удобно атаковать, оставаясь невидимым для стрелков противника.

Идея майора понравилась Говорову, и специальные средства были доставлены самолетом из Мурманска. Все было готово, но перед самым наступлением Кривенко отказался от их применения. Главной причиной этого стал сержант, предсказавший за день до наступления густой туман с небольшого озера, находившегося вблизи.

Родом из северо-восточной Сибири, он хорошо разбирался в незримых вестниках изменения погоды. Его прогнозы погоды имели необъяснимую привычку сбываться, и потому Кривенко решил отказаться от спецсредств. Появление дымовой завесы обязательно вызвало бы переполох на вражеских позициях. Густой же туман позволял незаметно подобраться к противнику и застать его врасплох.

Полностью поверив сержанту, Кривенко внес изменения в план операции и сумел убедить в этом Говорова. После успешного рейда через Финляндию и захвата Тромсё маршал явно благоволил майору. За прежние успехи он представил Кривенко к ордену Боевого Красного Знамени, а за час до начала наступления поздравил с производством в подполковники.

Этот хитрый прием Говоров перенял от Верховного Главнокомандующего. Тот имел привычку в качестве поощрения, за несколько дней до генерального наступления, повышать в звании командующих фронтов. Делалось это не только для стимуляции генералов для одержания победы. Получив своеобразный аванс, командующие фронтов были вынуждены действовать с удвоенной силой, чтобы оправдать оказанное им высокое доверие товарища Сталина.

Подобный прием в одинаковой мере действует как на генерала, так и на майора, вернее подполковника. Получив неожиданное продвижение по службе, волей-неволей Кривенко должен был побеждать. Сидя на наблюдательном пункте батальона, он тихо матерился, глядя, как неторопливо поднимается туман с поверхности озера.

Вначале он был недостаточно плотным для прикрытия атаки, но сержант Федорцов заверил Кривенко, что все еще изменится, и скоро туман достигнет нужной консистенции. Это «скоро» затянулось на целых полтора часа. Озабоченный этой задержкой Кривенко уже подумывал о внесении изменений в план операции, но в этот момент ему доложили, что туман начал свое движение на позиции врага.

Медленно и величественно серое облако поползло вверх по крутому склону, подталкиваемое дыханием ветра. Плотный и густой, он не только надежно скрывал советских солдат от взора немецких часовых, но и хорошо приглушал их шаги. Видимость была не больше пяти метров, что в значительной мере ограничивало действия отряда.

Командовавшего немецкими ротами прикрытия английского капитана Ника Милиндера появление тумана нисколько не насторожило. Серое облако уже дважды наползало на его позиции, но оба раза без каких-либо последствий.

Когда капитану донесли, что на этот раз туман более густ и плотен, чем обычно, Милиндер пренебрежительно ответил, что только самоубийца рискнет сначала спуститься с крутого обрыва, а затем подняться на него при подобных обстоятельствах.

Каменистые склоны, разделяющие противников, действительно были крутыми и создавали серьезные препятствия перед атакующими. Стремясь уменьшить влияние этого фактора, майор Кривенко три дня подряд тренировал своих солдат на соседней горке и добился серьезных успехов. Его подчиненные научились спускаться и подниматься по каменистым склонам Норвегии за короткий промежуток времени, при этом не нарушая строя.

Выбрав момент, под прикрытием тумана штурмовые группы незаметно покинули свои позиции, а затем стали подниматься по каменистой круче. Для того, чтобы иметь возможность отличать друг друга, каждый из солдат повязал вокруг левой руки кусок белой ткани, в качестве опознавательного знака.

Полностью уверенные, что русские не решатся атаковать в этом районе, немецкие егеря до самой последней минуты пребывали в трагическом заблуждении. Впереди наступающих цепей двигались разведчики. Благодаря длительному наблюдению за позициями врага они хорошо знали месторасположение немецких часовых и потому действовали наверняка. Подобравшись к вражеским постам под прикрытием тумана, они сняли часовых, открыв дорогу атакующим соединениям.

В мгновение ока советские солдаты ворвались на считавшиеся неприступными позиции противника, и завязалась рукопашная схватка. Штыком, прикладом, камнем, кулаком, они стремились рассчитаться с не оплаченными в полной мере кровными счетами. Иногда в серой пелене, окутавшей склоны Реурбергет, раздавались одиночные выстрелы, но они тонули в ней, вместе с криками умирающих людей.

Яростная борьба развернулась на этом Богом забытым клочке норвежской земли, в которой никто не хотел уступать своему заклятому врагу. В этом коротком и беспощадном бою обе стороны имели право на успех. Так отчаянно они бились, но чашу весов перевесили новые цепи советских солдат, поднявшихся по каменистым кручам вслед за редеющим туманом.

Около пятнадцати минут провисел он на вершине горы, но этого вполне оказалось достаточно для захвата вражеских позиций отрядом подполковника Кривенко. Стремительным ударом русские сломили сопротивление врага, уничтожив или рассеяв егерские роты.

Всего два небольших взгорка пришлось преодолеть советским солдатам, чтобы достичь своей главной цели – станции Бьернфьепль. Охранявший ее взвод шотландских стрелков попытался остановить орлов Кривенко, но это оказалось невозможным. Перекатив по зыбким осыпям и каменистым откосам по самому краю государственной границы пушку сорокапятку, советские артиллеристы привели вражеских стрелков к молчанию. За несколько минут в пух и прах было разнесено двухэтажное здание вокзала, из окон которого шотландцы вели огонь.

Победа была полной. Однако мало было ее одержать, нужно было защитить и удержать достигнутые успехи. Еще поднимался черный дым из окон железнодорожного вокзала, а советские солдаты уже энергично окапывались вблизи Бьернфьепль.

Ровно тридцать пять минут отпустил им на это британский генерал Гаген, узнавший о разгроме своего правого фланга из доклада Ника Милиндера. Старому вояке потребовалось меньше минуты, чтобы понять дерзкий и смелый замысел маршала Говорова. Захват станции не только обесценивал значение Нарвика, он ставил под угрозу все соединения короны по эту сторону Ромбакс-фьорда. Бьернфьепль следовало вернуть как можно скорее, и Гаген бросил на незваных гостей три роты из своих резервов.

Генерал бы с огромным удовольствием для выправления положения дал бы Милиндеру больше, но активность Полынина не позволяла ему сделать это. К тому же Гаген прекрасно понимал, что по кручам Реурбергета противник не мог перебросить большое количество войск, и значит, выделенных войск должно было хватить.

Гладко выстроенные планы хорошо смотрятся на бумаге, но в жизни всегда возникают обстоятельства, способные спутать их. В особенности, когда имеешь дело с русскими. Мало того что они с горем пополам сумели устроить некоторое подобие обороны и встретили солдат его королевского величества пулеметным огнем. Эти варвары каким-то непостижимым способом сумели перетащить две батареи минометов. Притаившись по ту сторону холмов, они нанесли существенный урон наступающим англичанам и заставили их отступить.

Самым простым и эффективным способом дать сдачи после звонкой оплеухи, по мнению генерала Гагена и офицеров его штаба, было ударить по врагу из артиллерии и раскатать его танками. Идея вполне стоящая, но вот только с исполнением вышла заминка. Танков у генерала Гагена не было, равно как и лишних батарей, и он был вынужден прибегнуть к помощи корабельной артиллерии.

Выполняя приказ командующего, британские эсминцы и сторожевики вошли вглубь вод фьорда, насколько им позволяла осадка, и открыли свой губительный огонь. Их могучие орудия одно за другим изрыгали смертоносные снаряды, стремясь раз и навсегда уничтожить защитников станции. Перепахать, развеять в пыль, стереть с лица земли хотели английские комендоры, исправно опустошая свои артиллерийские погреба, но справиться на «отлично» им мешали горы, надежно прикрывавшие подходы к станции со стороны моря.

Не имея возможности вести прицельный огонь, англичане били по площадям, что в условиях скалистой Норвегии было малоэффективным занятием. Королевские канониры перепахали горные склоны, но так и не смогли нанести существенного ущерба русским позициям.

Куда более успешным был налет «харикейнов», вызванных на подмогу генералом Гагеном. Внезапно обрушившись с небес, они стали яростно утюжить бомбами и пулеметами прилегающие к станции горные склоны, а заодно и саму станцию. Подобно беспощадным валькириям носились они над защитниками узкого прохода, что соединял станции Хумдалан и Бьернфьепль, щедрой рукой сея смерть и разрушение.

Взрывом бомбы ранило подполковника Кривенко, серьезно повредив ему ногу. В трудный для отряда момент он посчитал своим долгом находиться вместе со своими бойцами, а не раздавать приказы, сидя в штабе. Скрипя зубами от дикой боли в раздробленной голени, он самостоятельно наложил на ногу жгут из ремня для остановки кровотечения. Бледный от потери крови, с осунувшимся от боли лицом, он категорически отказался покидать поле боя, и во многом благодаря этому решению отряд остановил рвущегося к станции врага.

Многих своих бойцов недосчитали взводные и ротные после этой атаки. Кто был ранен, кто убит, однако еще больше осталось солдат врага на подступах к станции. Немцы, поляки, норвежцы, ирландцы, валлийцы, все они пытались пробиться через узкую горную горловину, но так и не смогли сломить сопротивление советских воинов. Сраженные свинцом, они лежали вповалку друг на друге, безжизненными кулями цвета хаки.

Благодаря их мужеству и храбрости были выиграны самые трудные, самые тяжелые минуты боя, после которых наступил перелом. Вызванные с аэродрома Тромсё маршалом Говоровым истребители не только прогнали прочь «харикейнов», но и заставили покинуть фьорд королевские эсминцы. Британские моряки очень трепетно относятся к своим кораблям, и как только им начинает угрожать опасность, предпочитают покинуть поле боя, чем биться на нем до конца.

Стремясь спасти положение, генерал Гаген бросил в бой весь гарнизон Нарвика, но это было запоздалым решением. Пока британцы двигались от Сильдвика к Хумдалан, комдив Полынин прорвал оборону врага у Кубергета и вышел к фьорду. Падение этого участка британской обороны делало бессмысленным борьбу по эту сторону фьорда. Окруженным англичанам оставалось либо сдаться, либо при помощи кораблей укрыться от врага в Нарвике.

Начался бег к морю, на берегу которого возникла давка за места в шлюпках, присланных с кораблей. Русские не стали мешать эвакуации противника. Они только развернули за холмами свои гаубицы и неторопливыми ударами подгоняли британцев покинуть эту сторону фьорда. Весь свой главный удар маршал Говоров направил сначала на станцию Хумдалан, а затем стал наступать на сам Нарвик.

Было около шести часов вечера, полярное солнце ярко блистало на небосводе, не думая заходить, когда советские войска вышли на рубеж Сильдвик – Бейсфьорд. С него можно было обстреливать Нарвик из артиллерийских орудий. Судьба порта была предрешена, однако Говоров не стремился занять его любой ценой.

Следуя указанию Сталина, он только обозначил угрозу Нарвика, позволив англичанам сохранить порт за собой.

– Пусть они как можно дольше будут вынуждены тратить на его оборону людей и материальные средства. Нам Нарвик не нужен, пусть у этого авантюриста Черчилля болит голова, как разрешить эту проблему. А мы усердно поможем ему в этом деле, – шутил Сталин с Говоровым, обсуждая план Северонорвежской операции.

Маршал полностью выполнил замысел Ставки на самом северном направлении противостояния бывших союзников. Совсем иная картина возникла на юге, в районе другого важного стратегического порта Триеста. В этом месте столкнулись интересы англичан, стремившихся не допустить перехода под контроль коммунистов столь стратегически важного порта и лидера югославских коммунистов маршала Тито, объявившего себя собирателем славянских земель на Адриатике.

Согласившись в июне на требование генерала Моргана передать занятый югославами Триест под контроль англичан, Тито не спешил с отводом войск. Единственное, что позволил югославский лидер, это продвинуться 2-му английскому корпусу к Триесту за разграничительную линию в районе Гориции. Дальше дело продвигалось с большим скрипом, и к началу операции «Клипер» под контролем англичан находились лишь предместья Триеста.

Обе стороны на словах выказывали дружеское расположение друг к другу, но по мере развития конфликта в Германии напряжение между англичанами и югославами стремительно нарастало. К 20 июлю оно достигло своего максимума. Достаточно было любой маломальской искры, чтобы вспыхнул пожар, и этой искрой стали поляки генерала Андерса.

Находясь в составе 8-й английской армии, эти изгнанники считали себя не только полноправными членами антигитлеровской коалиции, но и полноценными победителями. Польские солдаты, облаченные в британскую форму, с гордостью демонстрировали югославам свои красно-белые шевроны с медной варшавской сиреной, называя себя освободителями.

– Мы взяли Монте-Кассино, освободили Рим и Болонью. Мы надрали зад немцам, итальянцам и вашим усташам. Сегодня мы устанавливаем порядок в Триесте, а завтра пойдем наводить порядок в Варшаве. И мы наведем его, даже если при этом придется надрать зад еще кое-кому. Ведь с нами англичане и американцы. Вместе мы великая сила! – петушились поляки на площадях и в трактирах Триеста.

Остановленные в шаге от города, они не смели переступить разделительную черту, но могли свободно посещать его увеселительные заведения. Ведь как-никак союзники, вместе сделавшие большое дело.

Во время очередного посещения поляками Триеста в кабачке «Белая лилия» произошел конфликт, переросший в массовую драку. Перебравшие местной ракии поляки стали хвастаться перед югославами своими победами над немцами, начиная с Монте-Кассино. Говорили красиво и убедительно, что называется в числах и лицах. Но на их беду в кабачке оказался человек, бывший непосредственным свидетелем этих событий.

Также хорошо приняв на грудь, он смело подошел к полякам и громко обозвал их хвастунами и захребетниками.

– Вы взяли Монте-Кассино?! Вранье! Наглые и беспардонное вранье! Это не вы, а немцы надрали вам задницы в боях за монастырь. Сколько ваших там полегло во время штурма? Тысяча, две? Не считали? И сидели немцы в Монте-Кассино, пока марокканцы с алжирцами по горным тропам не пробрались к ним в тыл и перерезали дорогу в монастырь. Вот тогда немцы и отступили. А пока марокканцы грабили ближайшие деревни, насиловали женщин и резали мужиков, вы и заняли Монте-Кассино, неприступную крепость, – выпалил свидетель истории, опершись на стол поляков.

Понятно, что столь унизительное разоблачение своих боевых подвигов славные паны не стерпели. Вскочив из-за стола, они бросились с кулаками на обидчика их воинской славы. К огромному сожалению для правдолюба, численное превосходство было на стороне поляков, которые одержали пусть маленькую, но все же победу.

Одержанная виктория изрядно вскружила головы ясновельможным панам. Не ограничившись топтанием ногами поверженных югославов, они принялись сдирать с их формы знаки воинского различия, а с фуражек красные звезды. Но на этом защитники чести и достоинства польской истории не остановились. Почувствовав сладкий воздух шляхетной вольницы, поляки стали срывать со стен кабачка висевшие в большом множестве югославские флаги, рвать и топтать их ногами.

Ограничься этот инцидент стенами кабачка, его можно было замять и притушить, но поляки выбрались на улицу, где и продолжили свои геройства, во славу далекой родины. Первой их жертвой стали югославские солдаты, прогуливающиеся по улицам Триеста под ручку с девушками. Затем пострадал патруль, попытавшийся утихомирить не в меру разошедшихся буянов. Только когда из трактира «Под липами» высыпали гулявшие там югославы, британские ландскнехты были посрамлены и повержены.

Даже после этого возникший конфликт можно было локализовать и свести на нет, но судьба сулила им иное. Несколько сбежавших с «поля боя» поляков принесли в корпусные казармы весть, что югославы убивают их боевых товарищей. Между коммунистами Тито и антикоммунистами Андерсена и до этого были склоки и бытовые конфликты. Все то, что до этого тлело и коптило, мгновенно вспыхнуло ярким пламенем, и польские солдаты, все как один, бросились спасать своих соратников от кровавых застенков коммунистов.

Охранявшим подступы к городу югославским караульным заставам было вполне под силу охладить горячие головы пылких борцов с коммунизмом. Для взбудораженной толпы, вооруженной стрелковым оружием, их пулеметы были бы хорошим аргументом к началу мирного диалога. Однако в конфликт славян неожиданно вмешалась третья сила, в лице взвода английских броневиков. Приданные польским соединениям две недели назад, они так вовремя поддержали выступления разгневанных выходцев с Вислы, что невольно возникало подозрение о хорошо подготовленных действиях.

Приблизившись к заставе у часовни Святого Варфоломея, они снесли шлагбаум и шквальным огнем из пулеметов в считанные минуты разогнали растерявшуюся охрану. Ободренные столь успешным началом поляки радостно затопали по улицам спящего Триеста. Пугая мирных обывателей воинственными криками, они добрались до злополучного трактира, но задержанных поляков там не оказалось. Патрульные отвели иностранных забияк на гауптвахту, что находилась в центре города рядом с ратушей.

Казалось, что конфликт исчерпан и следует дождаться наступления утра, для дальнейшего разрешения вопроса мирным путем. Однако присутствие британских броневиков приподняло воинственный пыл поляков до самых небес. Под выкрики «Свободу братьям» они продолжили свой ночной поход. Сметая на своем пути застигнутые врасплох югославские патрули, жолнежи генерала Андерсена двинулись к центру города. Им оставалось пройти всего несколько кварталов, когда идущие в авангарде броневики наткнулись на непреодолимую для себя преграду.

С момента начала военного конфликта Англии и СССР югославы начали с опаской относиться к своим союзникам и по совету советских инструкторов предприняли некоторые превентивные меры. Так комендант Триеста полковник Джилич приказал установить на подступах к центру города несколько баррикад. В основном это были сваренные на скорую руку противотанковые ежи, за которыми располагались хорошо укрепленные пулеметные точки.

Установленные за сутки до описываемых событий, они стали роковой преградой на пути британских броневиков в ночном сражении за Триест. Впервые столкнувшись с подобным видом заграждений, британцы сначала попытались их протаранить, а потом попытались уничтожить их огнем своих пушек и силами сопровождавших броневики солдат.

Пока ночные гости были заняты разрушением баррикад, югославы пришли в себя и сумели дать им отпор. Противотанковой артиллерии у гарнизона Триеста не было, но вот советские противотанковые ружья и трофейные фаустпатроны в казарме имелись.

Застрявшие у ежей броневики представляли собой идеальную цель для стрельбы, и югославские солдаты не заставили себя долго ждать. Не прошло и десяти минуты, как ярко вспыхнул головной броневик англичан, пораженный выстрелом из фаустпатрона. Охваченный страхом экипаж броневика попытался покинуть обреченную машину, но едва они показались из люка, заговорил притаившийся в ночи пулемет.

Длинная очередь в одно мгновение смела на землю не только гордых бриттов, но и примкнувших к ним поляков. Расплавленный свинец и брызги горячей крови моментально охладили наступательный порыв подданных Джона Буля, заставив их искать спасение на жестком булыжнике мостовой.

Невыносимо долгую минуту защитники демократических ценностей приходили в себя. Только стоны и ругань были слышны в ночи, прежде чем четыре оставшихся броневика не разразились огнем. Безудержно трещали пулеметы, яростно грохотали пушки, стремясь смыть кровью югославских солдат нанесенное оскорбление британской короне. Со сладостным упоением крушили они то место, откуда велся огонь. Пули и снаряды превратили в сплошное решето афишную тумбу, вблизи которой расположился пулемет. Казалось, что от пулеметчика должно было остаться мокрое место, однако когда поляки попытались продвинуться вперед, несносный пулемет вновь заговорил, только из другого места.

Разъяренные британцы принялись охотиться за своим обидчиком, щедро прошивая мрак ночи трассирующими очередями и выстрелами из пушек. В этой суматохе никто не обратил внимания на одинокую фигуру человека, притаившегося за старым платаном. Выглянув из-за ствола дерева и определив расстояние до ближайшего броневика, удачным выстрелом из фаустпатрона он добавил освещения улице короля Эммануила.

Понеся ощутимые потери, британские броневики дружно откатились назад, предоставив полякам право выхода на ратушную площадь. Мелкими перебежками, под прикрытием британских пулеметов, они пробрались за колючую баррикаду, где столкнулись с ожесточенным сопротивлением югославов.

Опытные бойцы, они рассредоточились по всевозможным углам и подворотням, не давая своим метким огнем противнику приблизиться на бросок гранаты. То один, то другой солдат армии польской падал на землю, сраженный свинцом, так и не увидав дорогую сердцу Варшаву.

Пули роем носились из одной стороны в другую. Никто из славян не хотел уступать друг другу жемчужину Адриатики. Сербы своим огнем не давали полякам прорваться на ратушную площадь, те в свою очередь не позволяли фаустникам уничтожить свой броненосный аргумент в этом бою. Возникла патовая ситуация, жирную точку в которой поставили прибывшие из казармы расчеты с противотанковыми ружьями. Укрывшись за каменным парапетом уличных кабачков, они быстро привели к молчанию две боевые машины противника.

Обнаружив присутствие на поле боя смертельного для себя противника, оставшийся броневик попытался ретироваться. Он стал медленно отползать, но брошенная с крыши одного из домов бутылка с зажигательной смесью прервала этот маневр. Объятый пламенем броневик попал колесами в канаву и беспомощно встал, накренившись на один бок.

Лишившись огневой поддержки, поляки моментально пали духом. Они еще пытались удержать рубеж баррикад в надежде, что из лагеря к ним подойдет помощь, однако югославы не позволили им ее дождаться. Дворами они обошли польских жолнежей и ударили им в тыл.

При свете дня еще можно попытаться определить численность напавшего на тебя врага, ночью это сделать весьма трудно. Особенно когда тебя уже хорошо умыли кровью твоих товарищей, а грозная поддержка мистера Буля догорает сизым пламенем. При таких обстоятельствах трудно держать высокую марку, и потому, хрустнув подобно сухой галете, изрыгая проклятья клятым коммунистам, паны стали отступать.

Они отступали с той же легкостью, что совсем недавно наступали. Длинные очереди сербских пулеметов заставляли героев Монте-Кассино усиливать свой бег, дабы навек не остаться в Триесте. Подталкиваемые подобным образом в спину, поляки оставили злополучный кабачок, где возникла вся эта история, и были готовы полностью очистить город, но в этот момент из лагеря подошла долгожданная помощь.

Ведомые господами полковниками батальоны не только остановили позорное бегство мстителей, но захватили два квартала на северной окраине города. Каменные постройки домов оказались хорошим укрытием для стрелков генерала Андерсена, получивших приказ любой ценой закрепиться в Триесте. Прикрываясь выброшенными из домов мирными жителями, поляки сумели отбить атаки югославов и прочно закрепиться на захваченном ими рубеже.

Весь последующий день обе стороны отчаянно пытались улучшить свое положение. Сербы стремились очистить Триест от врага, поляки при поддержке англичан расширить зону своего контроля. Первыми ударили поляки, двинув в ход батальонные и полковые минометы. Югославы ответили артиллерийским огнем. Выкатив орудия, они прямой наводкой разнесли несколько домов, превращенных противником в опорные пункты. Это сразу поставило под угрозу всю оборону поляков, но в самый критический момент к ним на помощь подошли британские танки.

Сбив югославский заслон у Гориции, они с боем прорвались к Триесту, и их появление кардинальным образом изменило всю картину боя. Получив столь чувствительную подпитку, поляки с утроенной силой ринулись в бой, и теперь настала очередь пятиться назад югославам.

Преследуя их, поляки дошли до «липового» кабачка. В знак торжества справедливости они моментально завесили его множеством красно-белых флажков. Казалось, что фортуна наконец-то повернулась к ним лицом, но это только казалось. За время боев, по настоянию советских советников, у кабачка выросла баррикада из противотанковых ежей. Вновь повторилось ночное противостояние, только с той разницей, что английским бронированным машинам противостояли не метатели фаустпатронов и бронебойщики, а мощные противотанковые пушки. По рекомендации генерала Баграмяна они были тайно переброшены Тито в Триест.

И тут британский враг очень хорошо почувствовал, что значит удалый славянский бой. Метким огнем были подбиты головные машины врага, и вся колонна встала, зажатая стенами домов. Когда противник попытался обойти «ежовую» баррикаду по соседним улицам, то там его ждал неприятный сюрприз.

Один из отрядов нарвался на противотанковые мины и кинжальный огонь батареи сорокапяток, установленных по обе стороны улиц. Несмотря на свой скромный калибр, благодаря близкому расстоянию, пушки пробивали броню британских танков. Другой отряд счастливо избег мин и артиллерийских засад, но также не смог продвинуться вперед. В тот момент, когда казалось, что все страшное позади, раздался страшный взрыв. Это советские саперы, заложившие мину на первых этажах одного из домов, взорвали ее. Рухнувшее здание частично перегородило улицу, а когда англичане попытались объехать завал, по ним ударили метатели фаустпатронов и бутылок с зажигательной смесью.

Потеряв во время штурма сразу двенадцать танков и броневиков, англичане прекратили атаки, бросив вперед польскую пехоту. Завязались ожесточенные бои за каждый дом, за каждый переулок, которые по несколько раз переходили из рук в руки. Для перелома сражения в свою пользу генерал Морган бросил на Триест весь польский корпус. Подразделения 4-й югославской армии не могли сдержать продвижение противника, так как подверглись ударам английских бомбардировщиков.

Против столь мощных сил державшийся из последних сил гарнизон Триеста устоять не смог бы. Не считаясь с потерями, поляки прорвали бы оборону югославов и взяли город, если бы не вмешалась третья сила в лице советской авиации. По личной просьбе маршала Тито Баграмян обратился за поддержкой к маршалу Толбухину. Поднятые с венских аэродромов советские штурмовики успели перехватить колонны поляков на подходе к Триесту и полностью их разгромить.

В течение всего дня на разбомбленной автостраде горели автомобили и бензозаправщики, сожженные советскими летчиками. Черные столбы дыма, что резво поднимались в синее югославское небо, имели двоякое значение. Для обороняющих город югославов они были добрым знаком братской помощи со стороны Красной армии, тогда как для штурмующих Триест поляков они символизировали печальные вести о провале англо-польского блицкрига.

Конфликт начал затягиваться, и для его скорейшего завершения обе противоборствующие стороны предприняли новые энергичные меры. Под руководством генерала Баграмяна 4-я югославская армия стала наседать на английскую лазейку в Гориции, стремясь отрезать польский корпус от остальных соединений 8-й армии генерала Моргана. Два дня в районе побережья шли упорные бои, принесшие успех югославам. Полностью перекрыть дорогу на Триест они так и не смогли, но благодаря подтянутой артиллерии могли простреливать ее насквозь.

Впрочем, к тому моменту борьба за контроль над дорогой утратила свою актуальность. Приковав внимание югославов к Гориции, англичане нанесли новый удар по Триесту. Сначала они нанесли массированный бомбовый удар по центру города и обратили в руины гарнизонные казармы. Теперь черный столб дыма, поднимающийся в небо, был добрым знаком для поляков и грусти для югославов. Вечером того же дня в акваторию порта Триеста вошел британский флот с десантом на борту.

Высадка десанта всегда была одной из самых трудных задач для военных моряков. Для организации десанта требовалось хорошее прикрытие с моря и воздуха, транспортные суда и хорошо обученная пехота. Все это у британцев было в избытке, что вновь наводило на мысли о заранее спланированной акции.

Под прикрытием корабельной артиллерии и авиации десант полковника Хепгуда не только удачно высадился на берег и взял под свой контроль порт. Воспользовавшись бедственным положением защитников Триеста, англичане сумели соединиться с казалось бы отрезанными от основных сил поляками генерала Андерсена. Соединившись друг с другом, они развернули полномасштабное наступление и почти дошли до ратушной площади.

Несколько раз, желая выслужиться перед «старшим братом» и водрузить красно-белое знамя над развалинами казарм, поляки шли в атаку, но каждый раз югославы заступали им дорогу. Под градом пуль и снарядов, держась из последних сил, солдаты с красными звездами на пилотках отбрасывали врага, чьи конфедератки украшал белый орел.

Груды тел лежали не только на подступах к ратушной площади, но и на ней самой, ибо один раз поляки сумели перебраться через руины казарм. Завязалась отчаянная рукопашная схватка. В ход шли не только автоматы и винтовки, но и ножи, камни и кулаки. Озлобленные люди душили, резали, убивали друг друга под торжествующие крики победителей и глухие хрипы побежденных.

Возможно, что в этот день полякам и удалось бы укрепить свое знамя победы на основательно разбитой английскими бомбами старинной ратуше. Многое, и усталость не спавших две ночи югославов, и понесенные ими потери, способствовало бы этому. Однако на пути «солдат свободы» с Вислы встали советские инструктора и советники. В самый ответственный момент одни, собрав последние резервы, организовали контратаку, другие подтянули минометы и их огнем полностью отсекли прорвавшихся на площадь поляков.

Обозленные неудачей поляки и англичане решили предпринять совместную атаку, благо дорога на ратушную площадь им уже была известна. В исходе нового штурма никто не сомневался. Для удержания города югославам были как воздух нужны свежие силы, а их не было. Положение защитников Триеста было критическим, и для его исправления вновь потребовалась помощь советской авиации.

Вновь были подняты в воздух штурмовики, которые нанесли удар по стоявшим в порту английским эсминцам, крейсерам и миноносцам. Большого ущерба кораблям короны штурмовики нанести не могли, ни один вымпел не был потоплен. Однако и того, что разрушили и повредили своим огнем русские «летающие танки», было достаточно, чтобы основательно напугать британцев. Не прошло и часа после налета, как королевский флот покинул Триест, пообещав вернуться в самое ближайшее время.

Казалось, что сражение за Триест уже достигло своего пика и переросло в локальные вялотекущие бои. Обе стороны уже выложили на стол все свои козыри и для организации новых наступлений нужно было время. Англичане очень надеялись на помощь со стороны 5-й американской армии, а югославы ждали подхода из Словении соединений 1-й и 2-й освободительных армий. По мнению генерала Баграмяна, этого было достаточно, чтобы сбросить поляков и англичан в море, но оказалось, что еще не все британские консервы были вскрыты.

На шестой день конфликта в Загребе произошло выступление хорватских усташей. Начавшись как мирные демонстрации против притеснений со стороны югославской милиции, на другой день они превратились в массовые столкновения хорватских националистов с силами местного самопорядка.

Это выступление были хорошо подготовлено и точно рассчитано. Все наиболее боеспособные воинские части Югославии находились вдоль границы с Австрией и Италией. Для переброски войск в ставший тыловым городом Загреб требовалось время, а его у штаба Тито не было.

– Товарищ генерал, наше положение гораздо сложнее и опаснее, чем может показаться на первый взгляд, – говорил Баграмяну Тито, во время внеочередной личной встречи. – Подавить выступление усташей в Загребе мы сможем. Силы у нас есть, да и большую часть этой нечестии мы либо выгнали с нашей земли, либо взяли в плен. В Загребе выступили те, кто сумел ускользнуть от взора югославских коммунистов, натянув на себя овечью шкуру. Их не так много, но их пример очень опасен. Вслед за хорватскими усташами могут выступить сербские четники, боснийские легионеры, и это может разорвать пока еще хрупкое единство новой Югославии.

– Я все прекрасно понимаю, товарищ маршал, но, к сожалению, Красная армия в данный момент не может двинуть в Югославию ни одного солдата. Все, чем мы располагаем на данный момент, приковано к военному конфликту в Германии. Нет никакой гарантии, что господа бывшие союзники не двинут против нас войска в Тюрингии, Моравии, Богемии или Австрии. Я уже разговаривал с товарищем Сталиным, и он настоятельно просил нас обойтись собственными силами. Все, чем мы можем немедленно помочь югославской армии, так это авиация.

– Товарищ Баграмян. Вы здесь человек новый и вам трудно разобраться во всех наших тонкостях, но поверьте моему опыту, Загреб нужно отбить как можно скорее. Иначе ставленники английских империалистов прольют реки людской крови, – продолжал настаивать Тито.

Иван Христофорович Баграмян был хитрым и опытным полководцем. Его полководческий взлет после киевской трагедии, одним из виновников которой он был назван приказом Ставки, был редким случаем в Красной армии. Своими победами на фронтах Баграмян сумел вернуть себе доверие Сталина, по достоинству ценившего его таланты. Конфликт вокруг Триеста мог как поднять Баграмяна по карьерной лестнице, так и отбросить его назад. Прецедентов подобному на войне было много.

Генерал прекрасно понимал, что югославский лидер во многом прав, давая оценку беспорядков в Загребе. Из всех важных объектов в хорватской столице к исходу третьего дня под контролем югославских коммунистов оставались управление полиции и аэродром. Все остальное, включая вокзалы и мосты через Саву, были в руках националистов.

Иностранные уши во всей этой каше были хорошо видны. Уж слишком слаженно действовали усташи и очень быстро у них появилось оружие. И это притом, что главный арсенал находился в управлении полиции.

Вместе с этим Иван Христофорович отчетливо видел, что бунт в Загребе был направлен на отвлечение воинских сил Югославии от Триеста. В частности, 2-й народно-освободительной армии, чьи соединения должны были усилить защитников Триеста. Все это многоопытный генерал давно уже понял и просчитал, и теперь ему следовало сделать непростой выбор.

– Я считаю, что наступление на Загреб должна вести первая армия. Ее соединения ближе других находятся по отношению к Загребу, – вынес свой вердикт Баграмян.

– Но на переброску войск уйдет минимум четыре-пять дней! За это время очень многое может случиться, что нанесет непоправимый вред Югославии, товарищ генерал!

– Единственный выход из создавшегося положения, я вижу в переброске в Загреб по воздуху частей первой болгарской армии. Они прекрасно показали себя в борьбе с фашистами, и среди болгарских военных много коммунистов и людей, сочувствующих им. Думаю, им будет под силу оказать интернациональную помощь братскому югославскому народу.

– Я ничего не имею против такого решения, товарищ генерал. Однако убедительно прошу вас, кроме болгарских солдат, первыми самолетами прислать хотя бы батальон советских солдат. Это будет очень важным шагом не только с военной, но и с политической точки зрения. Усташи очень боятся русских солдат.

– Хорошо, товарищ маршал. Я передам вашу просьбу маршалу Толбухину, – заверил Тито Баграмян, но первым местом, куда он позвонил после ухода Тито, была Москва. Ставка одобрила предложение своего советника и дала добро. Уже через три часа после звонка Баграмяна краснозвездные «дугласы» взлетели с венского аэродрома и взяли курс на юго-восток.

Глава V. Дранг нахт Вестен

В Москве уже были сумерки, когда в Кремле началось вечернее совещание Ставки Верховного Главнокомандования в лице трех человек. Сталина, Антонова и маршала Рокоссовского, прибывшего в Москву из своей ставки под Гамбургом по вызову генералиссимуса.

По своей сути это был небывалый случай, ибо никогда раньше Сталин не вызывал командующих фронтов к себе в самый разгар боевых действий. Вождь мудро считал, что нет смысла отрывать человека от важного дела, когда почти все вопросы можно решить по телефону.

Обычно комфронта вызывался в Москву только для одной цели, снятия его с поста командующего и перевода на другую работу. В этом вопросе Сталин всегда проявлял большую щепетильность. Он считал необходимым сказать человеку эту неприятную новость исключительно в личной беседе, а не в телефонном разговоре, а тем более в виде бездушного приказа на бумаге.

Маршал Рокоссовский также хорошо знал эту примету и к внезапному вызову в Москву отнесся очень настороженно. Он хорошо помнил, как в октябре 1944 года, вызвав к себе, Сталин убрал его с должности командующего 1-м Белорусским фронтом, отдав честь взятия Берлина Жукову.

Большая политика трижды переходила дорогу красавцу поляку. Из-за нее, а точнее из-за своей национальности, он не стал освободителем Киева и Варшавы, не взял на штык Берлин, не стал первым Трижды Героем Советского Союза, хотя он был ничуть не хуже своего боевого товарища. Проклятый пятый пункт извечно гадил «советскому Багратиону, несправедливо отбирая заслуженные лавры.

Вот и теперь, получив приказ прибыть в Ставку, Константин Константинович заподозрил, что его в очередной раз хотят принести в жертву Большой политике. Всю дорогу он настойчиво гнал эту противную мысль от себя, но она снова и снова возвращалась в его голову.

Перешагнув порог сталинского кабинета, маршал попытался определить по лицу вождя правдивость своей догадки, но его постигла неудача. Сталин встретил его радушной улыбкой, поинтересовался, как маршал долетел, и любезно пригласил его сесть за стол.

Ничего для себя полезного не смог прочесть Рокоссовский и по лицу генерала Антонова, встретившего его сдержанным кивком головы. В руках у главы Генерального штаба была папка, в которой обычно находились приказы Ставки по армиям и фронтам. Этот факт можно было трактовать как в пользу отставки маршала с поста командующего фронтом, так и в пользу продолжения его службы.

Видимо, неудачные попытки узнать причины срочного вызова в Ставку заметно отразились на лице полководца, и Сталин их заметил.

– Вы сильно устали, товарищ Рокоссовский? – заботливо спросил его вождь, слегка коснувшись рукой золотого погона маршала. – Наверняка перелет утомил.

– Никак нет, товарищ Сталин, не устал, – бодро заверил Сталина Рокоссовский, у которого от слов вождя с удвоенной силой забилось сердце. Начало разговора как две капли воды напоминало ему ту октябрьскую беседу, после которой маршал был снят с поста комфронта.

Сталин никак не отреагировал на ответ Рокоссовского. Верный своей давней привычке, он неторопливо прошел вдоль стола заседаний. Дойдя до угла, Сталин повернулся и подошел к расстеленной на столе карте. На ней, цветными карандашами была нанесена последняя обстановка на фронтах. При этом обозначения «Белорусский» и «Украинский» фронты были заменены на «Германский». Вместе с ними на карте присутствовали «Норвежский» и «Югославский» фронты. Встав возле стола, он положил руку на спинку стула и с легким прищуром посмотрел на маршала. В руках у вождя не было его легендарной трубки. В момент принятия важных решений он предпочитал не отвлекаться на курение.

– Хороший ответ, товарищ Рокоссовский. Очень хорошо, что вы не устали, хотя нагрузка, что легла на ваши плечи, была колоссальная. Ставка вполне довольна результатом действий армий вашего фронта в Нижней Саксонии. Правда, полного контроля над морским побережьем нам так и не удалось установить, – Сталин сделал паузу и выразительно посмотрел на маршала. В телефонном разговоре он обещал Сталину сбросить канадцев в море и не совсем сдержал свое слово. Его танки вышли к побережью, захватили главную гавань рейха на Северном море – Вильгельмсхафен, пленили свыше двадцати тысяч человек, но Норддейх и Эмден остались в руках врага. Это был единственный серьезный прокол в действиях Рокоссовского, заставляющий маршала нервничать в кабинете у Верховного.

– Однако это по большому счету уже не так уж и важно. Ставка считает, что удержание канадцами Норддейха и Эмдена в сложившейся обстановке нам даже на руку. Пусть господин Черчилль думает, что наша главная цель – контроль над морским побережьем. Наши разведчики сообщают, что он намерен до конца биться за Голландию с ее портами, – усмехнулся Сталин. – Что же, мы ничего не имеем против этого. Более того, мы очень хотим, чтобы противник как можно дольше именно та и думал.

– И мы не будем вести борьбу за побережье? Но как же так, товарищ Сталин? Ведь Амстердам и Роттердам имеют важное стратегическое значение.

– Нет, товарищ Рокоссовский. Генеральный штаб считает, что сражение за Голландию и ее порты вовлечет наши войска в затяжную позиционную борьбу с непредсказуемым исходом. Знаете, как гауляйтер Зейсс-Инкварт не допустил захвата Голландии англичанами? Этот сукин сын объявил, что взорвет все дамбы и затопит всю прибрежную часть страны. И фельдмаршал Монтгомери принял его условия. Только десятого мая германские войска в Голландии сложили оружие, и то под сильным нажимом на гауляйтера со стороны военных. Господин Черчилль намерен использовать немецкий опыт в борьбе с нами, но мы не будем лить воду на его мельницу. Если он мертвой хваткой вцепился в Голландию, пусть держит ее до второго пришествия. Мы намерены нанести удар вдоль голландско-германской границы, выйти к Рейну в районе Везеля, с последующим наступлением на Брюссель, Гент, Кале. Таким образом нарушается целостность англо-американского фронта, а господин Черчилль получает свой «голландский котел», как в свое время Гитлер получил «курляндский».

– Это очень рискованный ход, товарищ Сталин. Совместный контрудар англичан и американцев может серьезно нарушить все наши планы, – высказал опасение маршал, но Верховный поспешил успокоить его:

– Вполне разделяю ваши опасения относительно контрудара, товарищ Рокоссовский. Однако у товарища Антонова есть довольно весомые аргументы в пользу нашего наступления к Рейну. Послушайте их и выскажите свое мнение.

Исполняя приказ Сталина, генерал Антонов встал и, взяв в руки указку, пустился в объяснения.

– Бои за побережье Голландии свяжут нас по рукам и ногам, что крайне выгодно англичанам. Они выиграют время и смогут беспрепятственно перебросить в Голландию подкрепления с острова. Расстояние между берегами минимальное, и мы не будем иметь ни малейшей возможности хоть как-то помешать этому процессу. Если это случится, то по расчетам Оперативного отдела уже через две недели англичане смогут начать наступление против наших войск. Как со стороны Голландии и Ганновера, так и со стороны Шлезвига. Не думаю, что в этих условиях американцы окажутся в стороне и откажутся поддержать своих союзников, – Антонов сделал многозначительную паузу. Число людей, знавших о появлении у американцев нового оружия, было крайне мало, и маршал Рокоссовский не входил в их число. «Советский Багратион» моментально уловил скрытый подтекст в словах Антонова и воспринял их как не требующую доказательств аксиому.

– Единственный выход из этой ситуации, по мнению Генштаба, – нанесение удара с целью полного развала фронта союзников и полная изоляция друг от друга их армий. В этом случае будет не только нарушено общее командование войск противника, но и серьезно затруднено их снабжение. В частности, это коснется американцев, чьи войска наиболее удалены от побережья, и длина плеча их снабжения сильно уязвима.

Указка начальника Генштаба хищной змейкой скользнула по карте и послушно замерла в исходном положении.

– Константин Константинович высказывал опасения относительно возможного контрудара со стороны союзников. Опасно недооценивать противостоявшего тебе врага, но также не следует его переоценивать. Хочу напомнить, что с самого начала конфликта мы вели действия на расчленение английских войск на части и добились в этом серьезных успехов. В результате Эльбинской наступательной операции мы разбили вторую английскую армию на две части, с образованием «датского» котла. Затем после наступления на Бремен и проведения Нижнее-Саксонской наступательной операции, мы еще уменьшили численность войск генерала Демпси и изолировали от них канадцев во Фрисландии. В борьбе с нами англичане израсходовали все свои резервы, и в случае прорыва нами фронта заткнуть дыру им будет нечем.

– Для ликвидации прорыва англичане могут попытаться перебросить часть войск с любого второстепенного направления. Если учитывать разветвленности местных железных дорог и автострад, это не составит для них большого труда. Кроме того, не следует забывать об авиации противника. Пока мы воюем только с одними англичанами, и нам удается нивелировать действия их авиации. Когда же им на помощь придут американцы, а в словах Алексея Иннокентьевича мне сомневаться не приходится, то численное превосходство в авиации будет полностью на стороне противника. Я много говорил с летчиками о возможности налета американцев, и все они в один голос сказали, что они не смогут сорвать их знаменитую «ковровую» бомбежку, – высказал свои опасения Рокоссовский.

– Да, сорвать их знаменитую бомбежку мы не можем. Это надо прямо признать, как бы ни была горька эта правда. Весь расчет нашей Рейнской операции строится на быстроте, это наш главный козырь. Благодаря нему мы сможем заставить противника действовать по нашим правилам и в значительной мере обесценим его любимое оружие. Фельдмаршал Александер, конечно же, попытается ликвидировать прорыв фронта. Это азбучная истина, и в этом не приходится сомневаться. Поэтому маршалы Жуков и Конев постараются сделать все, чтобы во время вашего наступления ни у британцев, ни у американцев не было второстепенных направлений, – заверил Рокоссовского Антонов.

– Черчилль и Александер уверены, что наступательный порыв наших войск полностью выдохся, и у них есть время для передышки, – вступил в разговор Сталин. – В целом их рассуждения верны. Ради достижения поставленных целей мы полностью задействовали танковые соединения как вашего фронта, так и танковые соединения 3-го Белорусского фронта. Убыль их такова, что оставшимися силами вам будет трудновато осуществить новое наступление в обозначенные Ставкой сроки. Однако у нас есть еще один козырь, способный доставить немало хлопот нашим бывшим союзникам. Для успешного разгрома войск противника и скорейшего выхода к Рейну Ставка решила передать в ваше распоряжение 25-ю особую танковую дивизию, в состав которой входят тяжелые танки ИС-3. Это мощное оружие мы намеревались использовать во время штурма Берлина, однако не уложились в сроки. Теперь вот решили с его помощью попытаться взять Брюссель.

Сталин усмехнулся, чуть заметно двинув рукой, предлагая Антонову продолжить доклад. Генерал моментально понял вождя, и его указка вновь пришла в движение.

– В настоящий момент 25-я особая дивизия находится под Бременом и ждет сигнала к выступлению. Начало нашего наступления назначено на 22 июля, 4.30 утра по московскому времени. Место нанесения главного удара район Лингена. По данным разведки, англичане по-прежнему считают, что в случае наступления в Саксонии мы будем пытаться захватить Ганновер и Оснабрюке. Поэтому главные свои силы они сосредоточили по линии Ганновер – Оснабрюке – Мюнстер. Подобное положение войск противника благоприятствует прорыву его фронта и выходу наших ударных соединений на оперативный простор в течение первых двух суток. Только в этом случае у англичан не будет возможности нанесения контрудара, и они будут вынуждены начать отвод своих войск из Нижней Саксонии. Скорее всего, противник будет отступать к Рейну, чтобы, опираясь на эту водную преграду, а также расположенные там свои материальные базы, попытаться остановить наше наступление.

– Не слишком ли смелый прогноз, товарищ Антонов? Строить свои расчеты только на том, что из-за угрозы окружения Александер даст приказ на отход, на мой взгляд, довольно рискованно. Могу сказать со всей ответственностью, что англичане хорошие солдаты и всегда будут бороться до конца.

– Никто не принижает боевых качеств британцев, товарищ Рокоссовский. Да, они хорошо дерутся, но большей частью в позиционных сражениях. Готовясь к сражениям с ними, Генштаб самым тщательным образом проанализировал тактику британцев и пришел к следующим выводам. Все наступательные операции, начиная с 1943 года, английские войска вели главным образом на второстепенных направлениях. Во всех сражениях в Италии и Франции они находились на подхвате у американцев, позволяя делать им всю основную работу. Единственный раз, когда англичане осенью сорок четвертого попытались наступать самостоятельно, все закончилось провалом. После этого англичане действовали со строгой оглядкой на американцев. Если наши танки смогут вырваться на оперативный простор в первые двое суток, у англичан не будет выбора. Американцы не успеют прийти им на помощь, даже если решатся на открытую военную борьбу с нами.

Уверенно зажав в руке указку, Антонов замолчал, давая возможность Рокоссовскому высказать новые сомнения, но их не последовало. «Генерал Кинжал» предпочел не вступать в полемику, а выслушать все доводы докладчика.

– Что касается обороны, то и здесь у англичан не все в порядке. Анализ боевых действий за две недели июля показал, что в действиях британского генералитета присутствуют те же ошибки, что были у них прежде. Они хорошо дерутся в условиях хорошо налаженной обороны, но совершенно не способны быстро противодействовать в случае ее прорыва танковыми клиньями. Как летом сорокового года во Франции, так и летом сорок второго года в Ливии, англичане предпочитают отступить вглубь территории, не пытаясь нанести контрудар под основание прорыва. Согласно показаниям пленных, в английских частях появилась танкобоязнь, которой подвержены как простые солдаты, так и офицеры.

– Просто чудеса! – воскликнул Рокоссовский. – Знал бы фельдмаршал Хейг, в кого превратятся его славные герои Марны и Соммы, он сошел бы с ума.

– Зря иронизируете, Константин Константинович. Причина подобного состояния британской армии заключается в том, что англичане полностью попали под влияние американцев и слепо следуют их стратегии, так называемой «доктрине Дуэ». В ней главная роль в борьбе с противником отведена авиации, а танки и пехота на второстепенных ролях. Воюя с японцами, американцы всеми силами стараются доказать правоту своего выбора, ради которого они потратили миллионы долларов. Чтобы добиться подавляющего превосходства над противником во всех видах боевых самолетов, американцы пристегнули к решению этой проблемы и англичан. И если за два года войны, благодаря своему промышленному потенциалу, американцы могут вести «доктрину Дуэ» почти самостоятельно, то англичане, как выявили последние бои, оказались несостоятельны к подобным действиям. И этой слабостью противника нужно воспользоваться как можно быстрее.

– Пока им на помощь не пришли американцы и не применили против нас свой доктрину, в виде «коверного налета». Судя по тому, что я услышал, подобное «радостное» событие для наших армий не за горами. Скажите, Алексей Иннокентьевич, как можно эффективно противостоять этой самой доктрине? Что конкретно могут посоветовать нам ваши специалисты? – спросил Рокоссовский.

– Обобщая те сведения, что поступают к нам с востока и из Европы, наши аналитики считают единственным противоядием против этой напасти стремительный прорыв фронта и наступление по тылам врага. Если вы сможете сделать это, то союзники не смогут использовать свою авиацию в полную силу. «Доктрина Дуэ» может эффективно действовать, опираясь на стабильный фронт и крепкие тылы, в виде регулярного снабжения.

– Как я понимаю, все то, что вы сказали, – это чисто теоретические предположения, чью верность или ошибочность мне предстоит узнать на деле. Так сказать, отделить зерна от плевел. Хорошее дело, – в голосе Рокоссовского проскользнули нотки плохо скрытого сарказма, и Сталин поспешил прийти на помощь Антонову, обиженно дернувшего головой.

– Я прекрасно понимаю вас, товарищ Рокоссовский. Вы привыкли оперировать точными цифрами и понятиями, а не сухими теоретическими выкладками, без четкого и ясного ответа на многие вопросы. Задача действительно сложная, но кому как не вам, нашему советскому Багратиону, под силу ее решить. Товарищ Антонов хорошо обрисовал нам все изъяны английской армии, но при всем при этом ее нужно еще разбить. Разбить окончательно, бесповоротно. Разбить так, чтобы раздробленные ее части уже никогда не склеились воедино и больше не стояли у нас на пути к миру и победе. Или вы считаете, что генерал Эйзенхауэр для вас более серьезный и опасный противник, чем фельдмаршал Александер?

Вопрос был задан прямо, открыто, со всеми вытекающими из него последствиями и требовал ясного и точного ответа.

– Долг солдата обязывает меня защищать мир и спокойствие моей Родины до последней капли крови. Я выполню его, можете не сомневаться, товарищ Сталин. А все мои сомнения вызваны только одним. Стремлением сохранить как можно больше жизней своих солдат при его выполнении.

– Огромное спасибо за эти слова, Константин Константинович. Берегите солдат, они так много вынесли на своих плечах ради нашей великой победы, – Сталин с чувством пожал Рокоссовскому руку. – А мы в свою очередь окажем вам любую помощь в вашем тяжелом труде. Любую, какая только будет возможна, по первому вашему требованию.

Так закончилось это вечернее совещание, результатом которого стало новое советское наступление, потрясшее и ошеломившее бывших союзников.

После «бега к дельте Эльбы», марша по Саксонии и яростной борьбы за побережье Северного моря англичане с чистой совестью посчитали, что наступательный потенциал русского медведя иссяк, но они жестоко ошибались.

Военный потенциал трех фронтов, соединенный по воле Сталина в единое целое, продолжал изумлять тех, кто еще вчера были боевыми союзниками. Начав свой стремительный бег в начале июля, фронт Рокоссовского за короткое время пробил зияющую брешь в построениях англичан и их сателлитов. Подобно огромной сжатой до отказа пружине, он стремительно пролетел по Северной Германии и, сохранив силу, нанес по врагу свой последний сокрушительный удар.

Рано утром 22 июля 1945 года советские войска Северно-Германского фронта, под командованием маршала Рокоссовского, перешли в решительное наступление. Подошедшие со стороны моря танковые и моторизованные соединения фронта мощным тараном обрушились на позиции британских войск в районе города Линген.

Этот день для сэра Уинстона стал днем самого сильного разочарования с момента начала операции «Немыслимое». Твердо уверенный, что сумел разгадать сталинский стратегический план по захвату морского побережья, он направил все силы на удержание Голландии. Ее морские порты были объявлены «английскими Фермопилами», за которые империя намеревалась биться до победного конца. Началось усиленное возведение оборонительных сооружений, минирование дорог и прилегающих полей на самых танкоопасных направлениях.

Особое внимание было уделено дамбам и мостам, которых в Голландии было огромное количество. Все они были взяты под усиленную охрану и за короткий период были приготовлены к взрыву. Произвести его охрана могла как по приказу командования, так и самостоятельно, под угрозой захвата охраняемого объекта. Был издан специальный приказ, давший высокую оценку действий Зейсс-Инкварта по защите Голландии, с призывом действовать в сложившихся обстоятельствах не хуже, а даже лучше вчерашнего противника.

Находившимся в Голландии солдатам непрерывно вдалбливали, что уничтожение дамбы – верный способ остановить наступление русских и навязать им позиционную войну.

– Мы принудим этих азиатов к миру. Мы заставим их сесть за стол переговоров, – с пеной у рта уверяли простых солдат агитаторы, специально посланные премьером в войска. Закатив глаза, они повторяли эти слова как мантру, скромно умалчивая, что именно того же вот уже вторую неделю подряд добивался от английских дипломатов в Стокгольме Вышинский. Советский спецпосланник всеми доступными ему методами пытался сдвинуть процесс переговоров с мертвой точки.

Из-за объявленных Черчиллем новых Фермопил англичане не уделил должного внимания Лингену, посчитав его второстепенным театром военных действий. Маленький приграничный городок Нижней Саксонии на картах британского Генштаба был всего лишь точкой максимального продвижения советских войск на запад, после которого они начали исполнять свою главную задачу, захват побережья Северного моря.

Противостоящие в этом месте войскам Рокоссовского английские соединения успели создать настоящую оборону лишь на главных дорогах, ведущих на юг. Возле них были отрыты в полный профиль окопы, натянуто проволочное заграждение, установлены минные поля, развернуты противотанковые батареи. На дорогах второстепенного направления были созданы усиленные блокпосты с огневыми точками, призванные если не задержать, то предупредить о появлении противника.

Без серьезного прикрытия остались лишь проселочные грунтовые дороги, которые контролировали разъезды мотоциклистов. На их перекрытие у англичан не хватало сил и средств, да к тому же высокое командование считало, что русские не рискнут двинуть свои танки по хлябким саксонским дорогам.

Так считали генералы штаба фельдмаршала Александера, так считал сам фельдмаршал, и с этим мнением был согласен Черчилль, однако они жестоко заблуждались. Для танков 25-й гвардейской дивизии проселочные дороги Нижней Саксонии не были непреодолимыми преградами. Ничуть не смущаясь коварного хлюпанья под своими гусеницами, могучие красавцы ИС-3 дружно прошли там, где им было указано приказом маршала Рокоссовского. Лично проверив состояние дорог направления главного удара, комфронта дал свое согласие на танковый прорыв в этом месте.

Но перед тем как грозно взревели моторы могучих детищ Танкограда, в воздух поднялась авиация. Ранее ее основной задачей была расчистка дороги наступающим войскам фронта и прикрытие их от самолетов противника. Теперь же первой в воздух поднялась бомбардировочная авиация, для нанесения удара по аэродромам неприятеля.

Отказ Ставки от игры «в полруки» был обусловлен не только ослаблением ударной пружины Северно-Германского фронта, или как его скромно именовали в официальных документах штабисты – направления. Получив недвусмысленное предупреждение от Трумэна, Сталин не исключал возможности открытого широкомасштабного столкновения с американцами. И в этом случае ему нужно было раз и навсегда снять со своих рук английскую гирю. Было необходимо обратить британцев в тотальное бегство, как это сделали немцы в сороковом году.

Главными целями авиаудара советских соколов были британские аэродромы под Мюнстером и Оснабрюке. У англичан были еще аэродромы под Ганновером, но, не желая разбивать силу удара, Рокоссовский отказался от их бомбежки.

Все аэродромы врага были вскрыты в результате двухдневной авиаразведки, произведенной необычным способом. Имея полную свободу рук, маршал приказал летчикам в качестве разведчика использовать трофейные немецкие Ф-189, хорошо известные всей Красной армии как ненавистная «рама».

Как высокие летные чины ни упирались против этой идеи Рокоссовского, говоря, что недостойно победителям пользоваться оружием побежденных, маршал был неумолим.

– Все это глупости и предрассудки. Для полного и скорейшего разгрома противника мне нужно постоянное наблюдение за ним, а для этого «рама» наилучший вариант. Ни истребители, ни наш верный У-2 не подходят для воплощения задачи, поставленной перед нами Ставкой и лично Верховным Главнокомандующим, – Рокоссовский специально упомянул Верховного, после чего возражения со стороны летчиков прекратились.

Все хорошо помнили недавний случай, когда прибывший в Бремен генерал-полковник Катуков высказал маршалу свое несогласие с планом боевых действий. Поначалу Рокоссовский пытался доказать новому командующему 4-й танковой армии свою правоту, но от этого танкист становился все упрямее и несговорчивее. Тогда командующий фронтом подошел к аппарату ВЧ и, положив руку на телефон, объявил, что вынужден будет просить Ставку о замене генерала Катукова. Сказано это было столь уверенно, что никто из присутствующих на совещании генералов ни на секунду не усомнился в словах комфронта.

По прошествии нескольких дней Катуков был вынужден признать правоту слов маршала, как вскоре признали ее и летчики. «Рама» никогда не была использована на Западном фронте, и ее появление в воздухе сильно сбило с толку англичан. Еще большей неразберихи добавили немецкие кресты на крыльях медленно летящего самолета. Большинство из постов наблюдения посчитало Ф-189 немецким связным, летящим с севера от адмирала Деница.

Вторичное появление «рамы» над аэродромами вызвало у англичан законную настороженность, однако каких-либо активных действий с их стороны так и не последовало. Между штабами начались энергичные переговоры по поводу повторного появления над аэродромами самолетов с немецкими крестами. Ясности это не принесло, но родился приказ – сбивать всякие неопознанные объекты, не отвечающие на запросы с земли.

Получив свободу действий, британские зенитчики и истребители перехватчики с нетерпением ждали нового визита нежданных гостей, но он не состоялся. Вместо них рано утром над аэродромами появились советские бомбардировщики.

За время конфликта англичане привыкли, что русская авиация придерживается исключительно оборонительной тактики, и жестоко поплатились за это. В результате утреннего налета на британских аэродромах было уничтожено 62 самолета и еще 28 машин получили различные повреждения.

Главной целью русских были тяжелые бомбардировщики «Галифакс», «Ланкастер» и «летающие крепости» В-17, состоящие на вооружении у англичан. Сорок восемь огромных машин было сожжено на летном поле и двадцать один самолет был разбит.

Нельзя сказать, что стратегической авиации английского королевства был нанесен смертельный удар. Она мужественно перелистнула эту черную страницу своей истории и, уняв кровь из разбитого носа, продолжила свою стоическую борьбу с коварными азиатами. RAF еще была способна ответить ударом на удар, но только не в ближайшие два дня. Вслед за утренним налетом британские аэродромы подверглись еще нескольким воздушным атакам советской авиации, в результате чего сильно пострадали их взлетные полосы.

Бомбардировщики и штурмовики, под прикрытием истребителей, яростно атаковали врага, стремясь разрушить и уничтожить все, до чего они только могли дотянуться. В этот день английские зенитки познакомились с легендарными советскими «илами» и были вынуждены признать правдивость прозвища, данного им немцами. Невзирая на плотный зенитный огонь, «черная смерть» упрямо атаковала зенитные установки.

Два штурмовика было сбито в результате прямого попадания снаряда в кабину пилота. Многие из машин получили различные повреждения, причем некоторые из них имели по несколько попаданий. Огонь зенитных установок был страшен, но ни один из экипажей не покинул поле боя, не выполнив задания или не расстреляв свой боекомплект.

Все силы фронта были брошены на нейтрализацию авиации противника, в результате чего идущие в атаку танки впервые остались без воздушного прикрытия. Больше того, Рокоссовский решил отказаться от ставшей привычной перед началом наступления артподготовки. Риск был огромен, но маршал сознательно пошел на него, намереваясь разгромить врага за счет внезапности.

Впрочем, говорить о том, что идущие в наступление танки были лишены поддержки, было нельзя. Перед началом атаки в воздух были подняты все имеющиеся в наличии у фронта «рамы». Повиснув в воздухе, они самым тщательным образом рассматривали дороги, по которым предстояло наступать особой танковой дивизии.

Любое пехотное скопление врага, его засады, противотанковые батареи или просто препятствие на пути танковых колонн тут же летчиками замечалось и передавалось специальному офицеру связи, следовавшему вместе с танкистами. Таким образом, советские танкисты были прекрасно осведомлены о намерениях и замыслах противника и действовали наверняка.

Первое боевое крещение танков дивизии состоялось вблизи небольшой деревушки Хельстен. Пройдя совершенно неохраняемыми лесными дорогами, танкисты приблизились к речной переправе, вблизи которой расположилась противотанковая батарея с тремя танками в придачу. Этого было вполне достаточно, чтобы сорвать или серьезно затруднить переправу советских танков, если бы не «воздушные глаза».

По укрытым в кустарнике по обеим сторонам дороги пушкам ударили приданные дивизии самоходки. Благодаря точной наводке они за считанные минуты уничтожили орудия англичан или выбили их прислугу. Когда же один из танков решил наказать обидчиков и отправился на тот берег реки, то его ждал неприятный сюрприз.

Решив срезать дорогу, он проехал через высокую изгородь кустарника и оказался один на один с краснозвездным «Исом», застывшим в ожидании приказа к атаке. Никто из противников не ожидал появления другого, и потому ни у одного из них не было преимущества на выстрел. Первым выстрелил английский танк. Его наводчик чуть раньше успел навести на противника орудие и дать залп. Бравый «Кромвель» громко выплюнул во врага смертоносным снарядом, но боевое счастье отвернулось от него. Торопясь упредить русских, Джон Смит чуть-чуть не докрутил наводку орудия, в результате чего снаряд только скользнул по броне советского танка и ушел в сторону.

Наводчик «Иса» имел большую практику и боевой опыт. Его выстрел был точен, и выпущенный с расстояния в сто метров снаряд пробил лобовую броню «Кромвеля». Мощный взрыв сотряс бронированную махину, и ни один из членов экипажа не сумел выбраться из нее. Огненная гиена в один миг поглотила славных британских парней, отдавших свои жизни по прихоти своего кровожадного премьера.

Неожиданная дуэль двух танков стала своеобразным сигналом для гвардейцев. Грозно ревя могучими моторами, они устремились в атаку на мост. При этом они применили тактический прием. Пока три танка двигались к переправе, ведя по противнику огонь на ходу, два танка выехали на дорогу и открыли прицельный огонь.

Стоявшие по ту сторону реки «Челленджер» и «Комета» оказались перед трудной задачей, по какой из целей вести огонь. Двукратное превосходство противника, а также огонь самоходок, довершивших разгром артиллерии, сильно затрудняло принятие правильного решения.

Развязка в этом бою наступила очень быстро. Один из двух стоявших «Исов» попал в лоб «Комете», убил водителя и вызвал пожар. Пока экипаж боролся с огнем, в танк попали еще два снаряда, повредили орудие, и он стал совершенно непригоден для ведения боя. Командир и наводчик покинули машину, но не успели пробежать и нескольких шагов. Пущенный из САУ снаряд нещадно посек беглецов осколками.

Гибель командирской «Кометы» развеяла все сомнения у оставшегося в живых экипажа «Челленджера». Не имея возможности к дальнейшему сопротивлению, англичане живо ретировались, оставив на произвол судьбы остатки противотанковых батарей и взвод солдат прикрытия.

Отступая с поля боя, англичане получили прощальный подарок. Осколок разорвавшегося вблизи танка снаряда пробил топливный бак. К счастью для англичан, пожар не возник, но вскоре им пришлось бросить поврежденную машину.

Потери советских танкистов от этого боя составилио две машины. Но если у одного танка была перебита гусеница и после короткого ремонта он продолжил движение, то у второго «Иса» полетела коробка передач, и он выбыл из строя надолго.

После этого удачного дебюта ведомая «рамами» танковая колонна приблизилась к городку Эмсброну, где их ждала более серьезная встреча. В городке находились части 1-й польской танковой дивизии генерала Мачека, в составе танкового батальона, двух гаубичных батарей, двух противотанковых батарей и двух батальонов пехоты. Все подступы, включая две дороги, ведущие в Эмсброн, были минированы, а в каждом взводе находился боец, вооруженный противотанковым ружьем. Польско-британский орешек был довольно крепок, но бойцы 25-й гвардейской дивизии сумели расколоть его с наименьшими для себя потерями.

Зная примерное расположение сил противника, советские танкисты повторили уже опробованный прием, с небольшими изменениями. Первыми, как и в бою у Хельстен, в дело вступили самоходки. Невидимые для врага, они точно ударили по противотанковой батарее, прикрывавшей восточные подступы к городку. Благодаря укрытиям из мешков с песком батарея продержалась гораздо дольше своих товарищей у лесной переправы. Баррикада хорошо закрывала орудийные расчеты от осколков, но против прямого попадания снаряда была бессильна.

Судьба батареи была предрешена, но и поляки сумели преподнести русским свой сюрприз. Две гаубичные батареи были укрыты маскировочной сеткой, и потому они оказались недоступными взору наблюдателей. Их присутствие выдали вспышки орудийных залпов, которые было невозможно замаскировать. Завязалась ожесточенная дуэль, в которой поляки оказались в неравном положении. Они стреляли по противнику, не видя его, ориентируясь по данным звуковых батарей, тогда как русские имели всевидящие глаза. Кроме этого, попав под огонь, русские самоходки могли сменить свою дислокацию, тогда как польские пушки находились на одном месте.

Командующий гарнизоном Эмсброна подполковник Хмара с ужасом наблюдал, как от огня невидимого противника сначала погибла противотанковая батарея, а затем из строя стали выбывать гаубицы. Чтобы полностью не лишиться артиллерии, Хмара решил уничтожить зловредную батарею русских. Эту почетную миссию он возложил на роту «шерманов» под командованием майора Комаровского.

Сказано – сделано, и вот по узкой тропе в минных полях польские танки устремились на врага. Шестнадцать бронированных машин – грозная сила против любой батареи, пусть даже с пехотным или иным прикрытием. Их мощная 76-мм пушка позволяла на равных драться с любым средним танком мира, включая знаменитый русский Т-34. А отличный мотор давал «шерманам» неплохой шанс в борьбе с «тиграми» и «пантерами» за скорость и маневренность. Одним словом, молодцам майора Комаровского был по плечу любой противник. Ведь не зря борта их танков украшает эмблема гусарского крылатого шлема.

Быстро и слаженно мчались машины к темному лесу, за которым расположились вражеские артиллеристы. «Марш, марш вперед», – зазывно пели моторы танков майора Комаровского, и, словно откликаясь на их призыв, из соснового леса появилась пятерка краснозвездных «Исов» капитана Золотарева. Медленно выкатив на опушку, они дружно дали залп, четко и ясно обозначив врагу свое присутствие.

Стрельба с дальней дистанции, как правило, не приносит результатов, но едва только разрывы снарядов преградили дорогу польским «шерманам», майор Комаровский приказал остановить танки. Высунувшись из люка командирской машины, он стал лихорадочно рассматривать в бинокль окрестности в поисках новых танков противника, но ничего не обнаружил. Только пять краснозвездных танков методично вели огонь по наступающим на них «шерманам», и тогда у пана майора родился план.

Тяжелые танки русских могли поражать машины противника с расстояния около двух километров, тогда как «шерманы» могли пробить их броню с шестисот метров. Атака силою в шестнадцать машин не давала твердой гарантии на победу. Но вот удар тридцати двух танков уничтожал пятерку противника при любом раскладе. Кто-нибудь из них уж точно выйдет на дистанцию в шестьсот метров и поразит борт или лоб противника.

К тому же пана майора снедало страстное желание поквитаться с «большевистскими хамами», что сейчас творят страшное насилие и произвол на берегах священной для любого поляка Вислы. Все эти чувства и доводы, изложенные Комаровским по радио, нашли полную поддержку и понимание со стороны пана подполковника. Не прошло и пяти минут, как еще одна рота «центурионов» двинулась по узкому фарватеру минного поля, на подмогу своим товарищам.

– Хороший москаль – мертвый москаль. Так ускорим им встречу с нашим создателем, – обратился к своим подопечным пан Заремба, и все шестнадцать экипажей дружно поддержали его. У каждого из сидящих в танке поляков были свои счеты с москалями. У кого кровные, у кого сугубо экономические. А те, у кого их не было, были готовы драться с русскими по убеждению, за реализацию светлой мечты коменданта Пилсудского – «Речь Посполита, от моря до моря».

Все сулило и предвещало полякам в грядущем бою безусловную удачу. Единственное, что смущало Комаровского, это то, как располагались советские танки. Уж слишком далеко друг от друга они находились. Что-то нехорошее виделось в этом пану майору, но ему некогда было рассуждать и додумывать. «Марш, марш вперед», – играло его сердце, и ему вторили могучие американские моторы.

До противника оставалось чуть больше полторы тысячи метров, когда лес неожиданно разразился мощным залпом, затем другим, третьим. Десятки огромных машин стали выскальзывать из его темных просторов и, проскочив мимо стоявших танков, устремились к «шерманам».

Со смертной тоской наблюдал майор Комаровский за этой бронированной лавиной, что заступила путь его крылатым гусарам, и отчетливо понимал, что 22 июля не его счастливый день. Мечта о сведении счетов откладывалась в дальний-дальний ящик. Нужно было отступать, и чем быстрее, тем лучше. Однако у русских были совершенно иные планы и главным аргументом в этом споре были 122-мм орудия.

Нет ничего страшнее, чем наблюдать, как вражеский огонь выбивает из идущего в атаку строя твоих боевых товарищей, а ты не в силах ничего изменить. Яростно посылая на головы врагов всевозможные проклятья, ты пытаешься выжать из мотора все что можно, стремясь как можно скорее достичь заветного рубежа атаки, но с каждой пройденной минутой понимаешь, что все напрасно. И у тебя остается только два варианта: либо с честью пасть в бою, либо повернуть назад и, если повезет, спасти свою жизнь.

Только восемь из тридцати двух танков смогли удачно разминуться с грозными «Исами» и избежать попадания в борта снарядов. Все остальные, включая командирский танк майора Комаровского, были сожжены и разбиты на подступах к Эмсброну.

Полностью занятые спасением от разящего огня русских самоходок поляки с ужасом заметили своих бегущих танкистов. Спасаясь от преследования врагов, они спешили поскорее проскочить минное поле и укрыться за каменными постройками городка.

Горько и жалко было смотреть на тех, кто совсем недавно отправлялся в бой, со страстным желанием уничтожить «большевистских хамов». Уйдя по шерсть, они вернулись стрижеными, но на этом их злоключения не закончились. Только двум танкам удалось благополучно пройти минное поле. Третью машину вынесло за вешки, она повредила себе гусеницу и прочно закупорила спасительный для беглецов фарватер.

Пять оставшихся машин либо погибли на собственных минах, от страха решив сыграть со смертью в рулетку. Либо были уничтожены русскими «Исами» в попытке отойти к северной окраине городка, где был еще один проход в минных полях. При этом была одна особенность, хорошо характеризующая воинство генерала Андерсена. Ни одна из польских машин не встретила приближение противника лицом к лицу, как подобает настоящим воинам. Все танки были уничтожены попаданием снарядов в бок или корму.

Тем временем в самом Эмсборне дела обстояли неважно. Подавляющее большинство гаубиц было уничтожено, вместе со своей прислугой. Корректируемые зависшей над городом «рамой», русские самоходки били точно в цель, не оставляя противнику ни единого шанса. Всего от их огня уцелело только два орудия, да и то одно было опрокинуто набок, а второе было нещадно посечено осколками.

От полного уничтожения польскую артиллерию спасло то, что у русских самоходок подошел к концу боекомплект. Но и это было еще не все. У собравшей массу всевозможных проклятий «рамы» заканчивалось горючее. Необходимо было возвращаться, и, перед тем как покинуть поле боя, она послала полякам прощальный подарок.

Снизившись над городом, самолет обрушил из своего чрева град кумулятивных бомб на стоявшие на площади танки. Точность бомбометания была невысокой, но для стоявших плотным строем машин было вполне достаточно. В результате удара с воздуха из строя было выведено сразу три машины, что отнюдь не укрепило дух польских воинов в эти трудные для гарнизона минуты.

Охрипнув от криков в телефонную трубку, требуя от начальства немедленно прислать истребители для защиты Эмсброна, пан подполковник с ужасом ждал той минуты, когда танковая громада русских начнет штурмовать городок, но этого не случилось. Подобно хищному зверю, краснозвездные танки неторопливо протекли мимо до смерти напуганного городка, изредка стреляя по не в меру ретивым его защитникам.

Полностью лишив противника возможности атаковать, оставив два взвода для временной блокировки вражеского гарнизона, дивизия двинулась на юг, к городку Райне. Там по данным воздушной разведки находилось около двух батальонов танков из дивизии генерала Мачека. Командовал ими полковник Жмирский, и его главной задачей было не допустить прорыва русских в Вестфалию.

Хотя эти батальоны состояли в основном из «челленджеров» и «комет», при правильном использовании они могли серьезно осложнить жизнь любому противнику. Вся беда поляков заключалась в том, что у полковника Жмирского был прекрасный послужной список, но очень мало боевого опыта. Он был у его заместителя, майора Кнопека, но между двумя командирами не было взаимности и согласия.

Полковник прибыл в дивизию в конце 1944 года, когда после понесенных потерь в Голландии в армии генерала Андерсена была острая нехватка командного состава. Просидев всю войну в Лондоне, в штабе генерала Сикорского, пан полковник с большой неохотой отправился в действующую армию, но по прошествию времени освоился. Благодаря точному исполнению полученных сверху приказов получил от Андерса сначала благодарность, а затем был представлен к ордену, за умелое руководство блокадой немецких войск в Голландии.

Успешное продвижение дивизии во втором эшелоне во время наступления на Бремен окончательно убедило Жмирского, что он состоявшийся боевой командир, который больше не нуждается в советах своего опекуна Кнопека. Как это часто бывает в жизни, поверивший в свои силы пан полковник заподозрил пана майора в стремлении занять его место и объявил тому войну не на жизнь, а на смерть. Поэтому, когда началось русское наступление, пан полковник принимал решение, исходя не из логики и здравого смысла, а вопреки тому, что говорил Кнопек.

Так, получив приказ генерала Мачека оказать помощь подполковнику Хмаре, он тут же направил в Эмсброн две роты танков, без проведения какого-либо уточнения боевой обстановки. Напрасно майор Кнопек убеждал Жмирского выслать сначала разведроту и только потом отправить в бой танки.

– Нашим солдатам, засевшим в Эмсборне, важна каждая минута, каждая секунда, а вы предлагаете украсть у них целый час! Скольких своих людей мы недосчитаемся за этот час?! Конечно, сидеть и ждать прихода врага лучше и спокойнее, чем оказать помощь нуждающимся в ней. Очень может быть, что так делают немцы, итальянцы, венгры. Возможно, бельгийцы, французы и русские, но только не поляки! Мне стыдно за вас, господин майор! А что касается разведки, пусть капитан Марусяк возьмет взвод мотоциклистов, я не против!

Так говорил полковник Жмирский, отправляя своих танкистов в бой, который завершился их полным разгромом под Зальценбергом. Идущие на помощь гарнизону Эмсброна, польские танкисты наткнулись на танковую засаду 25-й особой дивизии.

Готовя натиск к берегам Рейна, маршал Рокоссовский стремился создать своей главной ударной силе все условия для удачного наступления. Поэтому он выделил танкистам генерала Ермолаева не один, а целых два воздушных разведчика. И пока один из них еще кружил над Эмсброном, другой уже летел ему на смену. Он-то и доложил танкистам о вражеской колонне, идущей к городу.

У командира танкового авангарда капитана Головчанского за плечами было два года войны, и сообщение летчиков не застало его врасплох. Быстро сориентировавшись на местности, он устроил засаду по всем правилам военного искусства. Дав польским орлам приблизиться, танкисты Головчанского принялись расстреливать неприятеля с двух сторон.

Впервые столкнувшись с подобным методом ведения войны, поляки сильно растерялись. Прекратив движение из-за возникшей пробки на дороге, польские танкисты никак не могли понять, откуда ведется по ним этот убийственный огонь, а когда поняли, было уже поздно. Шесть танков, включая танк капитана Марусяка, были разбиты и подожжены. Управление отрядом было нарушено.

Каждый из командиров принимал решение самостоятельно, что в итоге самым пагубным образом сказалось на судьбе отряда. Те, кто решился в одиночку атаковать позиции неприятеля, стали легкой добычей «Исов». Те же, кто отказался от атаки и вступил в перестрелку с противником, укрывшись в кювете, попали под фланговый огонь русских танков, подоспевших на помощь авангарду. Наведенные вездесущим оком «рамы», танкисты майора Жихарева совершили обходной маневр и с ходу ударили во фланг полякам.

Исходом боя стали четырнадцать подбитых и сожженных машин с крылатым гусаром на броне. Когда же на помощь теперь уже своим танкистам к Зальценбергу подошел танковый батальон во главе с майором Кнопеком, он столкнулся с главными силами 25-й гвардейской дивизии.

В возникшем противостоянии двух сил главным аргументом в пользу победы стала 122-мм пушка «Исов». Как бы ни был опытен и искусен в танковом бою пан Кнопек, но могучие стволы советских «Исов» в пух и прах раскатали его батальон. Испуганные немецкие бюргеры в панике разбежались по подвалам своих домов. Оставив двери приоткрытыми, они со страхом слушали грохот снарядных разрывов, не смея даже вполглаза посмотреть на сражение, развернувшееся у стен их городка.

Всего сорок две минуты продлился бой, после которого танки особой дивизии устремились к Райне, где уже не было пана полковника. Трусы хорошо чувствуют приближение опасности, и полковник Жмирский не был исключением. Едва только из переговоров по радио стала прорисовываться общая картина, как пан полковник решил покинуть Райне. Оставив на подступах к городу взвод танков поручика Сбыха, он двинул свои танки на Мюнстер, полагая, что в обороне города им найдется место.

Был уже вечер, когда краснозвездные «Исы» вступили в Райне. Путь к этому заштатному вестфальскому городишке был нелегок и непрост. По дороге к нему дивизия понесла потери, но это было уже неважно. Оборона врага была полностью взломана, и теперь уже ничто не могло помешать советским танкистам дойти до берегов Рейна. Теперь главным было вовремя получать топливо, пополнять боезапасы и иметь надежное прикрытие над головой. Все остальное было не столь существенным.

Глава VI. Явление Экзекутора и наш ответ Чемберлену

Президент Трумэн вновь пребывал в плохом настроении. Мало того что из-за событий в Германии он никак не мог сосредоточиться на главном для себя вопросе – сокрушении Японии. Ведя в течение месяца незримый бой с советским вождем, обитатель Овального кабинета пропустил внезапный выпад Сталина и получил болезненный апперкот.

Злость и обида от постигшей неудачи еще больше усиливалась в душе президента от того, что в противостоянии со Сталиным открылись его политическая неопытность и незрелость. С советским вождем было недостаточно важно надувать щеки и пугать противника, грозно стуча по крышке письменного стола. Здесь нужно было думать, просчитывать возможные варианты развития событий, хитро лавировать, а не диктовать свою волю, вальяжно развалившись в кресле. Это была Большая игра, в которой новичок Трумэн стремительно «терял лицо», и для этого были основания.

Сначала, в угоду охватившему его чувству обиды и мести подставившему его Черчиллю, он позволил Сталину разгромить англичан на севере Германии и занять Гамбург. Скулеж и стенания разбитого в пух и прах британского премьера были для президента райской музыкой, которую хотелось слушать и слушать. Правда, строптивый госсекретарь не позволил долго этим заниматься, открыто напоминая о союзническом долге перед Англией. Тут бы господину президенту и заступиться за обмаравшегося союзника, сказать свое веское слово и одернуть разошедшегося Сталина, но этого не случилось.

Стоявший за левым плечом президента дьявол умело заиграл на своем рожке, и Трумэна понесло. Господин президент решил показать господам советчикам мастер-класс большой политики в своем исполнении. Посчитав, что русские исчерпали свой наступательный потенциал, он решил дать им возможность как можно крепче увязнуть в затяжных позиционных боях в Нижней Саксонии. Зная по линии разведки, что Сталин стремится как можно быстрее начать восстановление разрушенного войной хозяйства, Трумэн считал, что рано или поздно он обратится к американскому президенту за помощью в установлении мира между двумя странами.

Подобная возможность стать третейским судьей в споре двух бывших союзников очень радовала Трумэна. Ведь тогда Советская Россия становилась зависимой от Америки. Признавая над собой силу вердикта американского президента, она из равноправного партнера превращалась в зависимое от Штатов государство. Этого никак не мог добиться от Сталина Черчилль, этого не смог сделать Рузвельт, когда Россия переживала тяжелые времена. За это стоило побороться, и потому Трумэн отказал в помощи Черчиллю, оставив его один на один с Советами.

Задумка была действительно прекрасной. Было 10:1, что все будет так, как задумал президент, но коварный азиат переиграл простодушного выходца из Миссури. Вопреки всем выкладкам и схемам, советские войска нанесли новый сокрушительный удар и заняли половину английской оккупационной зоны. Кроме того, русские весьма чувствительно пощипали американские интересы в центре Германии, начав жестко выдавливать их войска из Тюрингии.

В эти дни Трумэн испытал то же самое, что и Гитлер, когда генералы докладывали ему о новых неудачах вермахта на Восточном фронте. Тяжесть недовольства президента на себе ощутило его близкое окружение, секретари и некоторые предметы президентского кабинета. Лондон немедленно разразился новым потоком истошных криков об оказании незамедлительной помощи союзнику, а кредиторы Черчилля с Уолл-Стрит усилили свое давление на Трумэна.

Все требовали от президента энергичных действий, и он их произвел, но только в своей манере. Получив долгожданный результат от ученых, Гарри посчитал, что самый лучший выход из создавшегося положения – пригрозить зарвавшемуся дяде Джо ядерной дубинкой.

Любой из здравомыслящих политиков мира, по твердому убеждению Трумэна, должен был немедленно внять прозвучавшей из Вашингтона угрозе и постараться как можно быстрее исправить допущенную оплошность. Так думал властитель Белого дома, и ему поддакивал хор генералов из комитета Объединенных штабов. Согласно их заверениям, Сталин полностью исчерпал военный потенциал своих сил на севере Германии и в ближайшее время наступать не мог. Для подготовки нового наступления требовалось время, а именно это и хотели получить изрядно потрепанные англичане.

Трумэн очень надеялся, что он внятно и четко объяснил советскому лидеру положение дел, однако несносный азиат оказался тупым и самонадеянным человеком. Он полностью проигнорировал предупреждение со стороны «самой великой державы всех времен и народов» и нанес американскому президенту подлый апперкот, в виде нового наступления в Нижней Саксонии. Оборона британцев в очередной раз затрещала, и вместе с ней затрещал авторитет самого Трумэна. Необходимо было немедленно спасти свое лицо, и Гарри засучил рукава.

Вначале он позвонил Эйзенхауэру и попросил генерала дать оценку состояния британских войск. Айк не стал скрывать правду.

– Положение английских войск близко к критическому, мистер президент. Если мы не вмешаемся в ближайшие сорок восемь часов, то дело может закончиться весьма скверно. Настала пора принимать решение, – вынес свой вердикт командующий американскими войсками в Европе, и в Овальном кабинете наступила тишина.

При всей своей нелюбви к русским идти на открытый военный конфликт со Сталиным президент Трумэн не был готов. Одно дело добивать с переломанным хребтом фашистского зверя и совсем другое – драться с соперником, находящимся на подъеме. И драться приходилось в тот момент, когда лучшие силы Америки находились на другом конце света, сражаясь с заклятым врагом.

– Чем мы можем помочь фельдмаршалу Александеру? Начать наступление против русских? Если да, то где, когда, какими силами? И какие при этом наши шансы на успех? Мне не нужно наступление только ради наступления, – президент буквально забросал вопросами собеседника, и теперь настал черед подумать Эйзенхауэру.

Генерал ничуть не хуже Трумэна знал весь расклад боевых сил и не спешил пройти точку невозврата.

– К сожалению, господин президент, наши сухопутные войска в настоящий момент не готовы нанести по русским удар, который бы смог существенно изменить положение на фронте. В лучшем случаи мы только приостановим наступление Рокоссовского, но не заставим их отступить. Для этого у нас недостаточно сил в Европе.

– И что же вы предлагаете? Что конкретно?! – взвился Трумэн, не в силах перенести утверждение, что американская армия не первая армия мира.

– Я считаю, что против русских следует бросить нашу стратегическую авиацию вместе со всеми другими самолетами, включая авиацию англичан. Пусть разнесут в щепки все их прифронтовые коммуникации. Поглядим, как будут успешно воевать их танкисты без горючего и снарядов, а пехота без провианта и подкреплений. За неделю непрерывных налетов наши славные парни превратят весь тыл Советов в выжженную пустыню. Только после этого мы двинем против них наши танки и пушки и сможем отодвинуть русских так далеко, как нам надо, – уверенно заявил Айк, и его слова упали на самую благодатную почву.

Трумэн и сам считал точно так же, но трижды попав впросак, он хотел получить поддержку своих мыслей от Эйзенхауэра. Что поделать, обжегшись на молоке, дуешь на воду.

– Отличная мысль, генерал. Посмотрим, насколько крепче окажется спина Сталина в сравнении со спиной Гитлера. Ставлю доллар против цента, что у русских не найдется эффективного средства от нашего воздушного Левиафана, – пошутил Трумэн, и генерал с ним согласился. Тысячи бомбардировщиков, которыми располагало объединенное командование, могли серьезно осложнить жизнь советским войскам. При правильном применении.

Получив добро с самого верха, в штабе Эйзенхауэра разгорелся энергичный спор о цели первого удара. Молодые горячие головы предлагали произвести фирменную «ковровую бомбежку» по советским войскам, вступившим в пределы Вестфалии, но это предложение было незамедлительно отклонено более опытными «стариками».

– Это все равно, что палить из пушки по воробьям. Так мы сможем уничтожить только часть русских войск, одержим лишь тактический успех, тогда как от нас требуют стратегического удара, – осаживал молодых торопыг генерал Джойс, энергично тыча пальцем в карту. – Мое мнение: нужно наносить удар по переправам. Либо на Эльбе у Гамбурга, либо на Везере у Бремена. Это самые слабые места в снабжении русских, и их нужно прервать в первую очередь.

– Наносить удар следует по Ольденбургу. Там, по данным разведки, расположен штаб маршала Рокоссовского. Его уничтожение нарушит руководство войсками и задержит наступление русских минимум на неделю. Это гораздо более эффективное действие, чем ваши удары по переправам, генерал Джойс, – вступил в общий спор генерал Морган, воинственно потрясая пачкой листов с последней разведсводкой.

– Пусть по Ольденбургу или переправам наносят удар англичане. Наступление Рокоссовского это их головная боль, пусть они с ней и возятся. Наша задача – устрашить русских и заодно поквитаться с ними за неудачи в Саксонии и Тюрингии. Поэтому самым разумным будет удар по одному из крупных городов, находящихся под их контролем. Конкретно в качестве цели предлагается Лейпциг. Если отдавать русским отошедшие им немецкие города, то только основательно разрушенные, – высказал свою мысль бригадный генерал Тойберт, входивший в близкий круг Айка.

– Это предложение было бы уместно, если бы русские наступали бы в Саксонии и через Гарц пытались бы прорваться к Рейну. Однако они рвутся на запад через Вестфалию, и значит, именно здесь следует нанести по ним первый удар, – не сдавался Морган.

– Вы слишком рьяно рветесь сделать за англичан их работу и полностью забываете о наших собственных интересах. Мы должны в первую очередь осадить русских здесь, в центральной Германии, отбить у них всякую охоту к любому наступлению и только потом заняться спасением английского сектора обороны. И прекратите размахивать своими бумагами. У меня есть свои бумаги, согласно которым маршал Конев готовит против нас свое наступление, – Тойберт властно хлопнул по лежавшей перед ним папке.

– У вас данные, полученные всего лишь путем воздушной разведки, которым можно верить с большой оговоркой. Тогда как мои сообщения исходят от опытных агентов и разведчиков, специально заброшенных англичанами в русский тыл. Их значимость гораздо выше ваших.

– Я полностью доверяю моим летчикам! – вскипел Тойберт, но Морган был крепким орешком.

– Сколько времени могли наблюдать за одним местом на земле ваши летчики? Две, две с половиной минуты. В лучшем случае могли вернуться и посмотреть повторно. Это пять минут, не больше! Тогда как наши разведчики имеют возможность часами изучать нужный им объект. И согласно их утверждению, в замке Фалькейнштат под Ольденбургом ставка Рокоссовского, – генерал с видом победителя бросил на стол свои листки.

– Вот пусть англичане этим и занимаются, а мы займемся нейтрализацией угрозы, исходящей от войск маршала Конева! Это куда важнее для нас, чем утирать слюни Черчиллю и убирать за ним дерьмо!

– Хватит! – прервал генеральский диспут Айк. – Нам нужно решить важный стратегический вопрос, а вы занимаетесь банальным перетягиванием одеяла. Давайте заниматься делом.

Эйзенхауэр окинул гневным взглядом собравшихся военных, и они послушно замолчали, как нашкодившие дети.

– Если позволите, сэр, я хотел бы озвучить мнение генерала Брэдли, – подал голос молчавший все это время полковник Нэвис. Из-за сложной обстановки в Саксонии и Тюрингии Омар Брэдли не смог прибыть на совещание лично и прислал полковника вместо себя.

– Говорите Нэвис, мы вас внимательно слушаем, – разрешил Айк.

– Генерал Брэдли также считает, что русским следует преподать урок, путем разрушения с воздуха одного из знаковых для Германии городов, как это предлагает генерал Тойберт. Однако вместо удара по Лейпцигу он предлагает бомбить недавно занятую русскими столицу Тюрингии – Веймар. Тотальное разрушение этого города продемонстрирует русским и всем, кто им симпатизирует, силу и мощь американской армии.

– Лейпциг тоже знаковый город… – начал было Тойберт, но Айк властно махнул на него рукой, и генерал мгновенно увял.

– Для массированного разрушения такого большого города, как Лейпциг, потребуется слишком много бомбардировщиков. Для их сведения в один единый кулак потребуется время, а преподать урок русским нужно в ближайшие двадцать четыре часа. Выбрав в качестве главной цели удара Веймар, мы сэкономим не только время, но и количество задействованных в налете самолетов. И, следовательно, сможем нанести еще один бомбовый удар по уже прозвучавшим здесь целям. Кроме того, как показал наш опыт налетов на Гамбург, Кельн и Дрезден, одного удара для массового разрушения больших городов, как правило, не хватает. Тогда как Веймар можно уничтожить одним ударом.

– Вы так уверенно это говорите, полковник, как будто сам Господь Бог дал вам твердую гарантию на уничтожение Веймара, – скептически хмыкнул генерал Морган, – в жизни всегда бывают всякие неприятные случайности.

– Полностью с вами согласен, господин генерал. На войне многое зависит от каприза его величества Случая, – согласился с Морганом Нэвис, – однако в этот раз он полностью на нашей стороне. В Веймаре нет зенитных установок, ни немецких, ни русских. Немецкие вывели мы, а русские еще не успели их установить. Так что на сегодняшний день город практически беззащитен от удара с неба. Что же касается русской авиации, то она целиком занята прикрытием своих, наступающих на запад войск. К тому же, согласно последним данным разведки, русские летчики еще не успели перебазироваться со своих прежних аэродромов. И если успеют вмешаться в операцию, то только в ее финальной части.

Тойберту очень хотелось возразить, задать этому конопатому выскочке Нэвису пару каверзных вопроса, но взглянув на Айка, не стал этого делать. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять – генерал принял свое решение.

– Хорошо, полковник. Вы, вместе с генералом Брэдли, меня убедили. Цель нашего главного удара – Веймар, – властно изрек генерал, – теперь давайте определимся с выбором других целей.

И вновь началось перетягивание каната генералами на свою сторону. При этом каждый из них бился с удвоенной силой, втайне надеясь, что предложенная им идея по своему исполнению затмит бомбежку Веймара. Рубка была отчаянная, но мудрый Айк сумел быстро отделить зерна от плевел. В итоге было решено позволить англичанам самим разбираться со ставкой маршала Рокоссовского, а свой второй удар нанести по русским переправам под Гамбургом.

Решение было принято, утверждено генералом Эйзенхауэром и скреплено большой черной печатью. Огромная армейская машина принялась проворно набирать свои обороты. Невидимый маятник стал безжалостно отсчитывать время, оставшееся до часа «Ч». Казалось, что все решено и предусмотрено, но его величество Случай все же смог смачно щелкнуть американцев по носу.

Все заключалось в том, что второй лейтенант Пол Ламберт, что вел протокол этого собрания, имел любовницу немку. В Нюрнберге, куда перенес свою походную ставку Айк, было много представительниц женского пола, готовых за маргарин и консервы доставить маленькую радость воину-завоевателю.

Этот бизнес к этому времени в Баварии, как, впрочем, и по всей Германии, был уже хорошо отлажен, и изрядно истомившемуся от скуки мистеру Ламберту была предложена симпатичная, без вредных привычек и дурных наклонностей фрау Марта. За нее поручился мастер-сержант Барлоу, поставивший господам офицерам не одну даму, приятную во всех отношениях.

После недолгого экзамена второй лейтенант убедился в правоте рекомендации Барлоу, и между прагматичным янки и расчетливой немкой возник временный союз. Обе стороны были довольны заключенной сделкой. Фрау Марта хорошо снимала житейскую усталость, а мистер Ламберт не был сильным жадиной и очень часто дополнительно премировал свою партнершу роскошным ужином.

Все было хорошо, но в этот день случился конфуз. Несколько увлекшись во время «огневого контакта», офицер рассказал фрау Марте о налете на Веймар, совершенно не подозревая, что в нем проживает ее многочисленная родня.

Услышанное откровение потрясло немку до глубины души. С большим трудом дождавшись ухода американца, она со всех ног бросилась к ближайшему телефону. Междугородняя связь между оккупационными зонами все еще свободно функционировала, и фрау Марте удалось дозвониться до обреченного на уничтожение Веймара.

Когда Мартин Бом узнал об угрожающей городу опасности, он без малейшего раздумья бросился сначала к бургомистру, а затем вдвоем с ним отправились к военному коменданту Веймара. Обоих немцев сильно трясло от страха, что полковник Кулагин не захочет их слушать посредине ночи и прикажет прийти утром или, что еще хуже, велит их наказать. Подобные случаи очень часто бывали, когда в городе хозяйничали американцы, но на этот раз опасения немцев оказались напрасными.

Военный комендант Веймара был советским офицером и был готов слушать каждого, кто обратился к нему за помощью. К тому же Кулагин видел руины Дрездена и потому сразу поверил в правдивость слов ночных визитеров.

В распоряжении коменданта была всего лишь одна неполная ночь, но он многое успел сделать. Когда американская армада бомбардировщиков приблизилась к Веймару, столица Тюрингии была большей частью пуста. Выведя из города войска, полковник Кулагин занялся эвакуацией мирного населения. В пригнанные грузовики русские солдаты в спешном порядке грузили немецких стариков, женщин и детей. Грузили, как своих, без криков, понуканий, оскорблений, и немцы с радостью повиновались им, ибо понимали, что их спасают от неминуемой смерти.

Занимаясь спасением жителей Веймара, полковник Кулагин не забыл и о военной стороне дела. О готовящемся на город налете были предупреждены летчики, а также было переброшено несколько зенитных батарей. Они не могли заставить огромное число самолетов противника отказаться от бомбежки, но нанести определенный урон агрессору было им под силу.

Собранные в один кулак, они прекрасно понимали, что подвергаются смертельной угрозе и уцелеть удастся не каждому. Смерть отчетливо смотрела в глаза тех, кому предстояло защищать не свой, а чужой город, но ни один из зенитчиков не покинул свои батареи. Сдвинув на лоб тяжелые каски, они хмуро смотрели в летнее небо, ожидая появления незваных гостей.

Американцы бомбили Веймар двумя колоннами. Первыми, в сопровождении истребителей, к городу приблизились «митчеллы» и «бостоны». Поднятые в небо с ближайших аэродромов, они как бы составляли парадную свиту «летающим крепостям», взлетевшим с более дальних и отдаленных аэродромов американской армии.

На войне всегда надо ожидать, что в самый ответственный момент что-то пойдет не так. Тяжелая война с немцами прочно и надежно вбила эту аксиому в головы советским солдатам, летчикам, танкистам. Что касается американцев, то эти «дети кукурузы» плохо усваивали преподанные им войной уроки. Получив твердое заверение о том, что в Веймаре нет зениток, они уверенно шли на малой высоте, опасаясь только одного – внезапного появления советских истребителей.

О «красной опасности», что отчаянно лезет на рожон, среди американских летчиков было много разговоров. О русских пилотах было известно, что они крепкие ребята, любят подраться, и, если дядя Джо поставил перед ними задачу, они постараются выполнить ее любой ценой.

Последний пункт достоинств нового противника особенно беспокоил янки. Нет, славные дети заокеанской демократии нисколько не боялись встречи с краснозвездными самолетами. Потомки покорителей Дикого Запада были совсем не прочь помериться силами с «хватившими лишку» коммунистами. Всегда полезно указать разгулявшемуся соседу его место, а заодно продемонстрировать крепость своего забора. Настоящий янки готов к этому в любой момент дня и ночи, но одно дело иметь отношения с подобным себе человеком и совсем другое, когда напротив тебя стоит немного сумасшедший фанатик. Такие совершенно не признают правила «демократических джентльменов» и предпочитают действовать по своему усмотрению.

Так, оказавшись один против семерых самолетов противника, русский летчик не попытается как можно скорее покинуть поле боя, спасая свою драгоценную жизнь, а вопреки логике и разуму обязательно ввяжется в бой. Его, конечно, наверняка собьют, но при этом будет обязательно потеряна или повреждена одна-две машины. Или, получив в бою повреждение, русский летчик вместо того, чтобы выпрыгнуть с парашютом, попытается направить свой горящий самолет на любой вражеский объект.

«Фанатики», – горестно вздыхали мистеры Норманны и Гордоны, слушая эти отвратительные истории. «Коммуняки», – презрительно цедили всякие Саммерсы и Тревионы, тщательно ведущие учет своих боевых вылетов. Никто из них внешне никак не выказывал страха перед противником, но в глубине души, на самом ее донышке уже колыхался темный туман дрожи и боязни от скорой встречи с неправильными русскими.

Для того, чтобы избавить передовые бомбардировщики от нежелательной встречи с вражескими самолетами, их плотно прикрывал эскорт истребителей. Возможное появление противника ожидали в воздухе, а он неожиданно пришел с другой стороны.

Плотный зенитный огонь с земли, от которого сразу загорелось несколько самолетов, застал янки врасплох. Подобно маленькому ребенку, что внезапно наступил на колючего ежа и больно укололся, наткнувшись на зенитки, американцы запаниковали. Вместо того чтобы перестроиться и попытаться атаковать русские зенитные батареи, они поспешили покинуть ставшее столь опасным воздушное пространство над Веймаром.

В одно мгновение атакующий строй был сломан. Ни о каком прицельном бомбометании не было и речи. Каждый из бомберов спешил побыстрее освободиться от своего тяжелого бремени и уйти в сторону.

Было несколько машин, чьи экипажи пытались придерживаться первоначального плана и атаковать указанные командованием районы города. Но были и те, кто первыми покинул поле боя и высыпал свой груз на лесные верхушки Харферта. И таких разумных трусов было в разы больше славных смельчаков.

Огонь зенитных батарей, защищавших Веймар, был довольно эффективен. Более десяти машин было сбито или повреждено в этом бою, и чуть меньше получили свое от встречи с советскими истребителями, подоспевшими на помощь к своим.

От ответного огня бомбардировщиков противника и его охранения серьезно пострадало лишь одно орудие, полностью лишившись своего расчета. Вначале упавшая рядом с зениткой бомба выбила весь ее немногочисленный расчет, а затем повторный взрыв опрокинул орудие навзничь, нанеся ему серьезные повреждения.

Охваченные радостью от одержанной победы, с неким упоением смертельной схватки, советские артиллеристы ждали приближения главных сил противника, «летающих крепостей». Это был гораздо более опасный и опытный враг, тем более знающий о присутствии в Веймаре зениток.

Командовавший «крепостями» полковник Пульман был опытным пилотом. Узнав о «русском колючем еже», он не отказался от атаки города. Приказав пилотам занять верхние «этажи атаки», Колин Пульман уверенной рукой вел свою воздушную эскадру к заданной цели.

Подполковнику уже не впервые приходилось осуществлять фирменную «ковровую бомбежку». Он ничуть не хуже русских умел точно выполнять полученный приказ, независимо от того, кем он подписан, Айком, Трумэном или даже Хэмфри Богартом. Приказ есть приказ.

Удар стратегических бомбардировщиков страшная вещь. Сердце просто выпрыгивает из груди от страха при виде той огромной гудящей стены, что, закрыв половину неба, неотвратимо наползает на тебя. Величественный вид крылатой армады, где каждый самолет был набит тремя тоннами отборной взрывчатки, завораживал и парализовал любого наблюдателя, который ее увидел. А свист и завывание стремительно падающих на землю бомб буквально вдавливал несчастного человека в землю, безжалостно размазывая по ней его душу и людскую сущность.

Все это просто ужасно, но у советских зенитчиков, за плечами которых были долгие годы войны, были стальные нервы. Позабыв обо всем, они смело вступили в бой с превосходящим их врагом. Не обращая внимания на бомбовый ливень, что обрушился на жилые кварталы Веймара, они стреляли и стреляли по звездно-полосатым бомберам, стремясь сбить их как можно больше, прежде чем эта смертоносная стена дойдет и до них.

Бомбометание с больших высот всегда страдает большой погрешностью разлета бомб, но этот факт нисколько не мешал американцам сносить городские улицы одну за другой. Строй огромных стокилограммовых бомб в считанные минуты обращал в прах дома и строения, оказавшиеся у них на пути. От чудовищных ударов дома буквально складывались гармошкой или обрушивали на проезжую часть свои величественные фасады, объятые огнем.

Содом и Гоморра пришли в старинную столицу Тюрингии. Безжалостно беря с немцев дань за погибшую в огне Гернику, за уничтоженную Варшаву, за разрушенные до основания города Минск, Киев, Сталинград и Ковентри. Огненный молох был готов пожрать весь город, но на его пути встали советские артиллеристы. Своим метким огнем они сорвали кровожадные планы американской военщины, создав крайне некомфортные условия для «небожителей» полковника Пульмана.

Из всех расчетов зенитных батарей в живых осталось только три человека. Израненные и усталые, они были обнаружены возле своих орудий полковником Кулагиным, прибывшим в Веймар сразу после налета противника. С трудом найдя живых героев артиллеристов, он вручил каждому из них по ордену Боевого Красного Знамени, совершенно не зная, что во время налета на Веймар противник потерял 17 «летающих крепостей», а еще 46 самолетов получили серьезные повреждения. Но и это еще было не все. Поднятые по тревоге истребители сбили еще восемь Б-17 и четырем бомбардировщикам нанесли серьезные повреждения.

Гораздо меньше потерь понесла американская эскадрилья, совершившая налет на переправу через Эльбу в районе Гамбурга. Посты ВНОС с большим опозданием предупредили гарнизон Гамбурга о грозящей ему опасности. Истребители были поздно подняты на перехват эскадрильи подполковника Миллера, но благодаря находчивости и смекалке советских солдат, стратегически важные переправы удалось отстоять.

Все дело заключалось в том, что охранявшие мосты речные катера применили простой, но довольно эффективный способ защиты. Советские моряки, практически перед самым носом у врага, поставили мощную дымовую завесу, которая прочно скрыла от взора врага часть мостов и паромные переправы, наведенные саперами.

Наткнувшись на плотную пелену дыма, американские летчики оказались перед трудным вопросом, что делать. Большая часть из них, не испытывая больших угрызений совести, просто высыпали свой смертоносный груз в «белое молоко», не сильно заботясь о результате. Приказ был выполнен, удар нанесен, а какие достигнуты результаты, их не сильно волновало. Теперь главное было благополучно добраться до аэродрома.

Те же, кто болел душой за полученное дело, направили свои машины к мосту кайзера Вильгельма. Находясь в стороне от главных переправ через Эльбу, он оказался единственным мостом, оставшимся без дымовой защиты.

Прикрывавшие мост зенитки заставили «крепости» подполковника Миллера занять верхние эшелоны и оттуда произвести бомбометание. Дивные грязно-серые грибы разрывов выросли на просторах красавицы Эльбы. В хаотическом порядке заметались они по поверхности реки, намереваясь достать мост кайзера Вильгельма.

Видимость была хорошая, и она позволила Эйри Миллеру оценить работу своих подопечных. В результате массированного удара было серьезно повреждено два пролета этого железнодорожного моста. Один из них рухнул своим концом в воду, другой был частично разрушен. Это было зафиксировано фотокамерой и позволило подполковнику доложить высокому начальству о частичном выполнении боевого задания.

Вся комичность данной ситуации заключалась в том, что с января 1945 года мост кайзера Вильгельма был выведен из эксплуатации и законсервирован на ремонт. Об этом факте прекрасно знали англичане, которые, впрочем, не решились добавить свою ложку дегтя в бочку меда янки. От этого шага их удержала не любовь и уважение к своему боевому союзнику. Просто при разборе налета Миллера англичан озаботила одна мысль. А вдруг эти странные русские, вопреки всякой логике, ввели в эксплуатацию этот мост, и тогда поднимать на смех успехи старшего брата было чревато для детей коварного Альбиона. Тем более что их налет на ставку Рокоссовского оказался безрезультатным. Стремительным ударом королевской авиации замок был полностью снесен с лица земли, но вот только советского Багратиона в нем не оказалось. Кипучая натура командующего не позволяла ему сидеть на одном месте в то время, когда шли решающие бои.

Все помыслы Константина Константиновича были направлены на скорейший разгром врага, который пока еще оставался сильным и опасным. Готовя наступление к рейнским берегам, маршал не забывал и о «северном котле», в котором находились серьезные силы противника. Командование запертыми в Шлезвиге войсками было поручено генерал-лейтенанту Макферсону, в ведение которого были переданы англо-германские части, находящиеся на территории Дании и Норвегии.

Укрывшись за Кильским каналом, англичанин спешно готовился нанести удар в спину советским войскам, сумевшим далеко продвинуться на запад. При всем своем трагизме положения сыны Джона Булля имели хорошие возможности не только спутать карты любимцу Сталина, но и вообще отрезать часть войск Северо-Германского фронта от основных сил.

Эту опасность «генерал Кинжал» чувствовал каждый раз, когда подходил к карте боевых действий.

– Пока мы не срубим угол в районе Люнебурга или не отбросим противника к Фленсбургу, мы ежедневно рискуем получить удар в спину. Генерал Макферсон еще не готов нанести удар, но с каждым днем становится все ближе и ближе к этому, – сказал Рокоссовский на заседании штаба фронта, давая оценку сложившейся обстановки.

– Да, товарищ маршал, положение сложное, – соглашался с ним начштаба, – может Макферсон сделать нам козу. Будем надеяться, что танкисты генерала Катукова прорвут фронт противника и заставят англичан начать отвод своих войск к Рейну.

– Предлагаете отдать инициативу врагу, Александр Николаевич? В нашем положении это непозволительная роскошь. Надо заставить противника играть по нашим правилам, – не согласился с Боголюбовым маршал. – Скажите, где бы вы начали переправу через канал, если бы наступали на Фленсбург?

– Главный удар бы наносил в районе Киля. Здесь не только удобнее всего его форсировать, но и всегда можно получить огневую поддержку со стороны моря. А отвлекающий удар произвел бы в районе Рендсбурга. Там отступающие англичане не полностью разрушили мост. Согласно данным разведки через него можно перебросить пехоту, артиллерию и мотоциклетные соединения.

– Вот и генерал Макферсон считает, что мы будем наступать не через Брюнсбюттель и Хайде, а через Киль и Рендсбург. Ведь это далеко от ставки Деница, да к тому же болотистая почва этих земель затруднит использование танков и самоходок.

– Все верно товарищ маршал. А откуда у вас такие сведения? Разведка «языка» добыла? – осторожно спросил генерал.

– Нет, «языка» пока нет, но и без него можно сделать нужные выводы. Согласно данным воздушной разведки и радиоперехвату, ясно, что все свои боеспособные соединения Макферсон как раз и держит в указанных вами местах. А вот оборона Дитмаршена поручена войскам фельдмаршала Шернера, вернее сказать их остаткам. И мы должны создать у противника иллюзию в правильности его выводов.

– А где же вы собираетесь наступать, товарищ маршал? Через Рендсбург? Киль? Или Брюнсбюттель? – Боголюбов уже приноровился к характеру Рокоссовского и давно понял, что раз он заговорил о наступлении, то уже имеет план действий.

– В Рендсбурге самое широкое место канала, да и согласно данным разведки нас там ждет очень горячий прием. У Брюнсбюттеля расстояние через канал меньше, но вот только со стороны моря мы можем сильно получить по шее. Поэтому будем наносить два удара; один в районе Киля, другой в районе Хайде, с общей разницей в одни сутки. Это позволит нам смешать противнику карты и создаст благоприятные условия для нанесения третьего удара.

– Как, будет еще и третий удар?

– Будет, обязательно будет, – заверил его Рокоссовский. – И поможет нам его нанести маршал Голованов. Хватит его дальним соколам простаивать без дела.

– Фельдмаршал Александер не будет сидеть сложа руки. Он обязательно придет на помощь Макферсону, – внес свою лепту в разговор член Военного совета фронта Субботин.

– Обязательно придет. Не может не прийти, ведь в противном случае «шлезвигский котел» превратится в «датский мешок», – согласился с ним маршал, – и судя по всему, наступать англичане будут в районе Люнебургского угла.

– Не слишком ли все просто, товарищ маршал? Не идет ли недооценка противника, которая может выйти боком? А это в нынешней напряженной обстановке крайне нежелательно, – усомнился комиссар, заранее обеспечивая свои политические тылы.

– Что касается обстановки, то насколько я себя помню, то она всегда была напряженная. Что сейчас, что в сорок первом, что в гражданскую, что в империалистическую. А в отношении недооценки противника, то здесь вы сильно ошибаетесь. Англичане уже пытались нас отрезать под Бременом, не получилось. В районе Лингена идет наше генеральное наступление, и идет неплохо. Здесь противнику в ближайшие дни просто нечем нас ударить, все его помыслы об обороне. Точно такое же положение на участке Эммен-Энсхеде. В принципе, ударить канадцы здесь могут, но для серьезного контрудара у генерала Тернера нет сил, да и ждем мы их там. Так что, как ни крути, остается один Люнебург.

– Но мы их там тоже ждем?

– Ждем, Никита Егорович, еще как ждем, – усмехнулся Боголюбов.

– А со Ставкой все это согласовано? – осторожно уточнил Субботин.

– А зачем? Отражение удара противника и проведение тактической операции входит в компетенцию командования фронтом. Вот мы и согласовываем это с вами, товарищ член Военного совета. Не стоит загружать Москву излишними проблемами, их у нее и так в избытке, – ответил Боголюбов, чем вызвал испуг у комиссара. Он требовательно посмотрел на комфронта, но Рокоссовский был полностью на стороне начштаба.

– Действительно, у Ставки и без нашей тактической операции дел хватает. Или вы сомневаетесь в способности войск фронта провести ее? Если так, то говорите ваши сомнения, я готов их обсудить, пока все это только на бумаге. Только учтите, Ставка ничего дополнительного для проведения этой операции нам не даст. Товарищ Боголюбов уже просил, да и я, признаться, тоже, – любезно пояснил политработнику маршал.

– Ну, раз Москва в курсе, тогда к чему ее действительно тревожить, – успокоил Субботин. – К тому же, если вы так все точно просчитали, в успехе операции сомневаться не приходится. Раз так, то считаю необходимым проверить подготовку войск к отражению возможного наступления врага. Вы не возражаете, товарищ, маршал?

– Никак нет. Думаю, хорошее слово политрука всегда приободрит солдат перед трудным испытанием и ратным подвигом, – согласился с ним Рокоссовский, и комиссар отправился выполнять свой долг.

Проводив Субботина, маршал подошел к столу и обратился к начштабу:

– Давайте, товарищ Боголюбов, кое-что в наших планах уточним, и в первую очередь относительно плавсредств.

– Давайте, товарищ маршал, – со вздохом согласился генерал. Как настоящий военный, в душе он недолюбливал политических наблюдателей, которые, исполняя сугубо наблюдательную функцию, получали за операции боевые ордена наравне с их создателями. – По вопросу плавсредств следует пригласить полковника Дроздова. Он за них отвечает.

Задуманная и осуществленная маршалом Рокоссовским Шлезвигская операция упредила наступление врага ровно на три дня. Фельдмаршал Александер намеревался ударом из района Люнебурга сначала отсечь советские армии от Эльбы, а затем ударом из-за канала отбросить войска фронта к Любеку.

Первыми начали наступление советские соединения в районе Киля. Мощный артиллерийский обстрел, накрывший северный берег канала, вызвал яростный ответ со стороны британцев. Завязалась ожесточенная контрбатарейная борьба, которая с каждой пройденной минутой стремительно нарастала.

По обе стороны канала громыхала, ухала и визжала огненная смерть, безжалостной рукой собирая свою дань. Под прикрытием дымовой завесы советские пехотинцы попытались пересечь восемьдесят метров темной воды, разделявших противоборствующие стороны.

Славным бойцам 65-й армии не в первый раз приходилось преодолевать водные преграды под огнем врага. За их плечами были такие могучие реки, как Десна, Сож, Днепр, Буг, Нарев, Висла, Одер, и теперь предстояло перебраться через Кильский канал.

Дополнительную трудность в форсировании последнего германского рубежа на севере представляли бетонные берега канала, возвышавшиеся на четыре метра над водной гладью. В спокойной обстановке было трудно спуститься с одной стороны канала, переплыть его на лодке и подняться на противоположной его стороне. В условиях боя, под свист пуль и непрерывных разрывов мин и снарядов, повторить это было чертовски трудно, если не сказать невозможно.

Единственным спасением от вражеского огня с той стороны канала была дымовая завеса. Ее плотная пелена надежно скрыла советских солдат от глаз противника, не позволяя ему вести прицельный огонь.

Первые ряды десанта еще только переправились через канал и вступили в бой с англичанами, когда на помощь обороняющимся частям прилетела авиация. Десятки истребителей и бомбардировщиков появились в небе над Килем и принялись с усердием обрабатывать обе стороны канала.

К этому моменту дым полностью развеялся, и английские летчики с остервенением принялись уничтожать русские плавсредства. Мощным бортовым огнем они разносили в щепки не только плоты или лодки. Пулеметные очереди прошивали насквозь любую бочку, доску, любую связку тюков или мешков, привлекшие внимание пилотов. За считанные минуты они уничтожили все, что только могло держаться на воде, и тем самым отрезали от главных сил пехотинцев, успевших пересечь канал под прикрытием завесы.

В одну минуту канал стал полностью непроходим, и англичане попытались скинуть в его соленые воды советских солдат. Трем батальонам королевских стрелков противостояло чуть больше двух рот, сумевших закрепиться на северном берегу канала.

Численное превосходство в этом бою было полностью на стороне англичан, но вот воспользоваться им они не смогли. Пушки, минометы, танки, самоходки, даже гвардейские минометы, все это удалое воинство ударило по врагам и заставило их отступить. Обозленные неудачей англичане решили уничтожить советских солдат при помощи артиллерии, но не тут-то было. Им на помощь пришли краснозвездные самолеты. Они поздно поднялись с аэродромов и появились в небе над каналом, когда переправа уже была сорвана. И словно стремясь искупить свою вину перед своими солдатами, летчики принялись громить еще не подавленные огневые точки врага.

И вновь завизжала, загрохотала смерть над истерзанным сражением каналом, и снова на помощь защитникам канала прилетела королевская авиация. В огромном синем небе закрутилась, засверкала огромная карусель, из которой время от времени вываливались сбитые самолеты.

Англичане еще дважды пытались сбросить десант генерала Батова, но оба разы неудачно. Впрочем, это нисколько не помешало Макферсону доложить Александеру и Черчиллю о своем успехе. Высадка русского десанта сорвана, плавсредства уничтожены, а что касается нескольких сотен солдат противника, окруженных на этом берегу канала, так не стоит беспокоиться. Район их высадки надежно блокирован, и завтра-послезавтра они будут уничтожены.

Победные вести всегда приятны. А в тот момент, когда дела на остальных участках противостояния с врагом обстоят не очень хорошо, они приятны вдвойне. Громкий слог победной реляции в ставке Александера заглушил все, включая хмурое брюзжание Черчилля, о необходимости держать ухо востро, когда речь идет о маршале Рокоссовском. Его слова в этот момент звучали таким диссонансом, что вечно идущий в кильватере премьера Александер был вынужден одернуть его, заявив, что у любого военного есть свои неудачи.

Вести следующего дня как бы подтвердили правоту слов фельдмаршала, ибо он прошел под знаком артиллерийской перестрелки. Стреляли в районе Киля. Стреляли в районе Рендсбурга и Хайде, но если у Рендсбурга перестрелка была интенсивная, то на участке Хайде огонь советских батарей был вялым, явно отвлекающим. Макферсон посчитал это отвлекающим маневром, и Александер был с ним полностью согласен.

– Грегори, сбросьте этот русский десант в воду во что бы то ни стало! Если надо, перебросьте часть войск со спокойных участков обороны и замените их немцами. Этого добра у нас сейчас в избытке! – приказал фельдмаршал Макферсону, и тот взял его слова за основу. Подобно фельдмаршалу Паулюсу, доверившему в Сталинградской битве свои фланги румынам и итальянцам, Макферсон доверил оборону западной части канала немцам Деница.

Вся беда этой рокировки состояла в том, что немецкие соединения не имели танковых соединений и были вооружены стрелковым оружием, минометами и очень скудным количеством противотанковых орудий и гаубиц. Всего этого оказалось крайне мало для того, чтобы остановить наступление русских, которое началось утром третьего дня.

Вначале по позициям немцев ударила советская артиллерия. Била плотно, кучно, так как, не имея точных целей, она била исключительно по площадям, стремясь уничтожить все, до чего только смогла дотянуться.

На истошные призывы генерал-майора Минца об оказании срочной помощи Макферсон приказал ему не раскисать и держаться.

– Все это только отвлекающий удар. Полчаса назад в районе Киля русские предприняли новую попытку десанта, и мы пытаемся остановить их. Держитесь, скоро у вас все кончится, – заверил англичанин собеседника и бросил трубку. У него не было времени его успокаивать.

Под прикрытием миноносцев в Кильскую бухту вошли транспорты с русским десантом на борту. Несмотря на упорное сопротивление английской обороны и атаку с воздуха, противник высадил десант и сумел серьезно потеснить британцев.

Генерал в срочном порядке стягивал к месту высадки все силы, чтобы не дать русским продвинуться вглубь британской обороны. Для исправления сложившегося положения Макферсон добился у моряков отправки кораблей во главе с флагманом эсминцев «Кавендиш». Их пушки должны были переломить ход сражения в пользу англичан.

Бросая в бой корабли, англичане очень опасались появления советских торпедоносцев, но обстановка требовала риска. Высадив посаженный в Любеке десант, транспорта пошли за подкреплением в Киль. В случае удачной высадки нового подкрепления о целостности британской обороны приходилось только мечтать.

Краснозвездные миноносцы против королевских эсминцев – неравные пропорции орудийной мощи, но у советских моряков имелся один маленький, но очень громкий сюрприз. Его появление не только перевесило чашу весов в пользу советских моряков, но и нагнало большого страха на личный состав «владычицы морей».

Появление двух торпедных катеров англичане встретили сдержанно и настороженно. Любой из этих морских коньков мог попытаться атаковать британские корабли, но результативность этой атаки оценивалось как «пятьдесят на пятьдесят». Скорострельные пушки и крупнокалиберные пулеметы эсминцев легко могли остановить резвый ход этих скакунов до момента их выхода на угол атаки.

Десятки глаз наблюдателей внимательно следили за советскими катерами, которые очень странно себя вели. Вместо того чтобы атаковать, они застопорили ход и повернулись носом в направлении британской эскадры. В бинокли было хорошо видно, что на носу у катеров находились какие-то непонятные сооружения, с которых моряки спешно сбрасывали брезент.

Несколько минут англичане тщетно пытались понять предназначение этого странного переплетения решеток и труб, пока в их сторону густым роем не полетели ракеты. Это были экспериментальные образцы реактивных катеров, созданные по приказу Ставки.

Получив мощное реактивное оружие в лице гвардейских минометов, Сталин давно вынашивал идею перенести этот вид вооружения с суши на море. К концу войны все работы по реализации этой идеи были завершены и даже прошли успешные испытания в боевых условиях. Из-за сложности создания подобные изделия были штучными и применялись только по личному распоряжению Верховного.

Малая кучность выпущенных снарядов была единственным недостатком гвардейских минометов, но в условиях ближнего морского боя он был в значительной мере нивелирован. Низко летящие над водой ракеты имели хорошие шансы попадания по таким крупным целям, как эсминцы. Даже одно попадание ракеты могло если не уничтожить корабль, то нанести ему серьезный урон.

Два из пяти британских эсминца получили по одному попаданию, после которых на кораблях возник пожар. Еще один корабль получил целых три ракеты. Он остался на плаву, хотя и был вынужден покинуть место в строю, из-за больших разрушений.

Больше всех от реактивного обстрела пострадал «Кавендиш», шедший головным. В флагман угодило сразу пять ракет, в результате чего он лишился не только хода, но и командования. С большим трудом идущему вторым «Корнуоллу» удалось завести на флагман трос и вывести его из боя.

После таких потерь королевские моряки решили не испытывать судьбу и предпочли ретироваться, несмотря на энергичные протесты генерала Макферсона. Ведь неизвестно, сколько еще было у русских подобных катеров, на одном из которых во время залпа возник пожар, а у второго возник крен на нос, и оба они нуждались в посторонней помощи.

Уход эсминцев из Кильской бухты позволил русским успешно завершить свое десантирование. На ту сторону канала было переброшено свыше трех батальонов пехоты, две противотанковые батареи и минометы. Все это так прочно приковало к себе внимание Макферсона, что он остался полностью глухим к крикам немцев о помощи.

– Это все попытки Рокоссовского отвлечь мое внимание от своего главного удара, – уверял себя английский полководец, и был не совсем прав. В районе Хайде прославленный маршал наносил свой второй главный удар, руками генерала Осликовского.

После удара дивизиона гвардейских минометов, выкаченных на прямую наводку, началось форсирование канала. На установку переправных понтонов ушло около получаса, и все это время на северной части канала стоял треск и грохот от начавшегося там пожара. Начиненные напалмом ракеты подожгли все, что только было можно, включая землю и бетон. Все трещало, плавилось, стреляло, источало удушающий дым, подавляя у защитников канала всякое желание оказывать сопротивление.

Строя свою оборонную тактику, Макферсон твердо полагал, что в районе Хайде русские не смогут применить против него моторизованные соединения. Любой дождь мог сделать эту часть Шлезвига полностью непроходной для советских танков и прочей колесно-гусеничной техники. Расчет британского генерала был полностью верен, но вот против кавалеристов Осликовского он оказался бессильным.

Удалые конники Николая Сергеевича, с блеском показавшие себя в Эльбинской операции, не ударили в грязь лицом и Шлезвиге. Уже в первый день боев, сломав сопротивление врага, они успешно продвинулись вглубь обороны противника и вышли на подступы к Фридрихштадту.

Напрасно Макферсон требовал от немцев остановить продвижение Осликовского. Пробитая им в обороне брешь стремительно расширялась с каждым часом, и исправить положение было невозможно. Ибо трудно сражаться с противником, имея только одно стрелковое оружие на руках. В ряде мест немцы оказывали ожесточенное сопротивление советским кавалеристам, но это были единичные случаи. Большинство немецких солдат не желало быть «пушечным мясом» англичан, и никакие увещевания о реванше и спасении Фатерланда уже не помогали. Немцы либо сдавались в плен, либо отступала на север, к старой границе рейха.

Оказавшись в столь сложной ситуации, Макферсон не запаниковал и удержался от соблазна начать отвод войск к Ютландскому перешейку. Энергично перебрасывая соединения, он отчаянно пытался не допустить полного развала обороны, и это ему пока удавалось. С открытыми флангами, с постоянной угрозой высадки русского десанта в тылу на побережье, но британские войска держались.

С целью недопущения высадки нового морского десанта русских британцы в срочном порядке перебросили на Балтику дополнительные соединения кораблей. К берегам Шлезвига был даже отправлен крейсер с грозным именем «Ундервуд», однако все это не спасло англичан. Пока они зорко следили за морскими подступами Ютландии, коварный враг подкрался с другой стороны.

В то время, когда славный сын Альбиона Макферсон храбро сражался с ордами азиатских большевиков, коварный враг ударил с воздуха. В ночь с 27 на 28 июля подопечные маршала авиации Головина осуществили операцию под кодовым названием «Чемберлен», произведя высадку десанта на датской территории в районе Фленсбурга.

Вылетев из Ростока под покровом темноты, сделав изрядный крюк над морем, подойдя к цели со стороны Швеции, с первыми лучами рассвета, советские транспортники десантировали две воздушные бригады. Такого наглого и дерзкого проникновения в свой глубокий тыл не ожидали ни немцы, ни англичане.

Ранние датские пастухи, собравшиеся выгонять свои стада, с удивлением наблюдали, как на их зеленые поля с неба опустились люди в военной форме. Аполитичные ко всему происходящему с самого начала войны, датчане и пальцем не пошевелили, чтобы узнать о причинах появлении незваных гостей с оружием. Они только хмуро глядели на пришельцев, опасаясь, чтобы эти странные люди без знаков различия не попытались отнять их любимых коров и коз.

Десантники под командованием полковника Георгия Сафронова хорошо справились с поставленной им задачей. Опасаясь возможной бомбежки Фленсбурга, гросс-адмирал Дениц вместе со своим правительством переехал в тихий приграничный городок Харрисле. Там, в гостинице «Мариенгоф», их и захватили советские десантники, что называется, тепленькими. На часах местной радиостанции было 12:43, когда последний рейхспрезидент зачитал по радио свое обращение к германским войскам о полной и безоговорочной капитуляции.

Глава VII. По Вестфалии бузинной, по Баварии хмельной

Тихо и медленно вставал рассвет над Вестфалией, как бы опасаясь людей, затеявших смертоубийственную войну на этих благословенных Творцом землях. Летчики, танкисты, артиллеристы и пехотинцы сошлись между собой в яростной схватке в бузинной Вестфалии, а с недавнего времени к ним присоединились и моряки.

Это были отнюдь не морячки Деница, по воле своего гросс-адмирала оставившие родные корабли и ставшие пехотой. Не представители королевской морской пехоты, прозванные «коммандос», чьей задачей был захват плацдарма на морском побережье противника. Головы этих моряков украшали бескозырки с красной звездой, а на воротниках матросок виднелись три белые полосы. Это были советские моряки из Днепровской военной флотилии.

Хорошо, когда имеются водные каналы, а еще лучше, когда они пересекают всю страну сверху донизу. Очень удобно для быстрой переброски в нужную тебе точку отряда малых речных бронекатеров. Это была грозная и опасная сила, прошедшая вместе с сухопутными силами советских фронтов от Днепра до Шпрее. Двенадцать могучих бронекатеров находились в Лингене, готовые в любую минуту выполнить особо важное задание командования.

Надежно укрытый от воздушных разведчиков маскировочными сетями, отряд катеров без потерь пережил налет английских самолетов 24 июля. Стремясь остановить наступление войск маршала Рокоссовского, британцы нанесли по Лингену мощный бомбовый удар, в надежде нанести противнику максимальный урон.

Терпя неудачи на полях сражений, англичане и американцы сделали ставку на массированные бомбардировки советских тылов. Сотни самолетов каждый день взлетали в небо Германии, чтобы обрушить на головы советских солдат тонны отборной взрывчатки. Под прикрытием истребителей они шли бомбить города, мосты, переправы и дороги, стремясь породить хаос, который должен был остановить «орды кровожадных азиатов». Иногда им это удавалось сделать, иногда нет, но число самолетов заметно сокращалось. Некоторые из них были сбиты советскими летчиками, других уничтожили зенитчики, третьи неожиданно разбивались при посадке. Четвертые вдруг теряли ориентацию в пространстве, садились в нейтральной Швейцарии и интернировались до конца войны.

Обе противоборствующие стороны несли потери, но держались, в ожидании, что противник не выдержит испытания первым, и тогда все жертвы окажутся не напрасны. И если американцы и англичане надеялись по помощь американской военной промышленности, то маршал Рокоссовский делал ставку на продвижение вперед, пытаясь как можно дальше отодвинуть аэродромы противника.

Именно с этой целью и был переброшен с берегов Шпрее отряд бронекатеров из хозяйства вице-адмирала Григорьева. Два дня они простояли у причалов Лингена, а затем проследовали к недавно занятому Райне, где провели одну ночь.

Все это время проводилась воздушная разведка состояния Дортмундского канала от Райне до Мюнстера. Согласно сведениям, полученным от летчиков, англичане не придавали каналу особого значения и не установили на нем каких-либо заграждений. Единственной помехой для движения бронекатеров была полузатопленная баржа вблизи города Дорнт. Ее массивный корпус, приткнувшийся под углом к берегу, представлял серьезную угрозу для движения советских моряков.

Дело было в том, что в этом месте канал пересекала дорога, ведущая на Оснабрюке, и на обоих концах моста находились хорошо вооруженные посты охраны. Из-за положения баржи катера должны были снизить ход, что делало их уязвимыми для огня противника. Проход под мостом был сопряжен с большим риском, но неожиданно появившийся туман помог нашим морякам.

Плотный, низко стелящийся туман над каналом не только скрывал катера от глаз врага, но и приглушал звуки работающих двигателей. Едва дождавшись, когда серое покрывало поднимется над водой и видимость станет до пяти-шести метров, отряд капитана первого ранга Неустроева двинулся в поход.

Первыми шли три быстроходных торпедных катера. Лишившись своего грозного оружия, торпед, они несли на своих бортах десант. Он должен был атаковать британский аэродром Ванзеен, находившийся неподалеку от Мюнстера.

Все последние часы перед началом операции командиры катеров сдавали Неустроеву экзамен по знанию канала, используя данные воздушной разведки. Капитан первого ранга был строг к своим подопечным, не давая им ни малейшего послабления.

– Настоящий экзамен у вас завтра будет смерть принимать. И я хочу, чтобы вы все сдали ей его на отлично, – говорил Неустроев, и никто из моряков не был на него в обиде. Ведь командир отряда говорил горькую правду.

Быстроходный авангард Днепровской флотилии охрана моста самым откровенным образом прохлопала. Внезапное появление на канале катеров вызвало сильный переполох по обе стороны моста. Слыша глухой рокот мотора, солдаты никак не могли понять, откуда идет звук. Только в самый последний момент они смогли понять его происхождение, но было уже поздно. Три темных тени стрелой пронеслись под мостом и тут же пропали в тумане.

Приближение главных сил отряда уже не застало англичан врасплох. Стремясь остановить движущиеся в тумане темные силуэты, охрана моста дружно ударила по бронекатерам из пулеметов и автоматов. Какова же была реакция англичан, когда в ответ они получили мощный орудийный залп и заливистую очередь крупнокалиберного пулемета?

Серый туман не позволял советским морякам вести прицельный огонь по врагу, но даже одного орудийного выстрела было достаточно, чтобы посеять панику в рядах противника. Не отставали от моряков и десантники. Заметив в дымке тумана вспышки вражеских выстрелов, они без промедления открывали огонь из своих автоматов, внося свой вклад в общую победу.

В распоряжении англичан, охранявших мост, имелись 17-фунтовые полевые орудия. Они могли на равных тягаться с любым танком и представляли серьезную угрозу для бронекатеров. Достаточно было одного попадания в катер, чтобы вывести его из строя и сделать легкой добычей охраны моста. Но по иронии судьбы, все британские орудия находились на южном берегу канала, готовые к возможному наступлению противника на Оснабрюке с западного направления.

Появление русских моряков полностью спутало все планы британцев. Пока высокое командование пришло в себя от неожиданности и поняло, что к чему. Пока было принято нужное решение, и был отдан приказ развернуть пушки. Пока он был принят к исполнению и реализован, драгоценное время истекло, и отличный момент был упущен. Только несколько снарядов упало вблизи бортов и кормы концевого катера из отряда Неустроева.

Холодная вода вперемешку с осколками хлестко ударили по нему, но советская броня надежно прикрыла смелых моряков от смертельной угрозы. Выровняв ход после очередного разрыва, бронекатер уверенно продолжил движение к обозначенной командованием цели.

Аэродром Ванзеен не был местом дислокации стратегических бомбардировщиков. В основном на нем базировались эскадрильи британских истребителей, легких бомбардировщиков «Москито» и два звена «Тандерболтов», которые использовались командованием в качестве штурмовиков.

Все британские летчики уже имели опыт встречи с пилотами «красной машины», но еще не знали все ее сильные и слабые стороны. Каждый, кто возвращался из боя с советскими асами и мог грамотно ответить на эти важные вопросы, был для союзников на вес золота. И именно такие летчики находились в этот момент на аэродроме Ванзеен.

В этот день им предстояло прикрывать «ланкастеры» и «крепости» в их новом налете на советские тылы. Перед столь ответственным вылетом летчикам предстояло как следует подкрепиться. Горячий кофе, стейки с гарнирами, омлеты и свежие булочки с джемом уже ждали летчиков на завтрак, но вместо них британским пилотам пришлось отведать свинцовый горох и жареные бобы. Едва только летчики пришли в столовую и начали прием пищи, по ним ударили из минометов.

Изучавшие снимки воздушной разведки штабные работники ошибочно приняли столовую аэродрома за командный пункт и потому определили ее советским десантникам как одну из главных целей атаки. Высаженные с торпедных катеров десантники скрытно приблизились к британскому аэродрому, имея у себя на вооружении батальонные минометы.

Три пятидесятикилограммовые трубы с боезапасом в шестьдесят мин каждая первыми возвестили врагу о наступившем возмездии. Ибо нет сладостней и желанней минуты для пехотинца, чем нанести смертельный удар своему крылатому мучителю, застигнутому врасплох.

Первой, как уже было сказано, под удар минометных труб попала аэродромная столовая. Штаб любой летной части по своей значимости был гораздо важнее простой аэродромной столовой, но только не в тот момент, когда она доверху набита пришедшими на завтрак пилотами.

Каждый взрыв мины, упавшей на столовую, наносил королевским вооруженным силам огромный, невосполнимый урон. Сраженные осколками мин, пораненные разбитым стеклом, придавленные, контуженые, королевские пилоты надолго, а многие навсегда, покидали ряды защитников империи в самый трудный и опасный для нее момент.

К счастью для многих из пилотов, обстрел столовой продлился ровно четыре с половиной минуты. После этого русские диверсанты перенесли огонь на выстроившиеся в ряд самолеты.

Прямых попаданий в крылатые машины было мало. Большей частью минные разрывы поражали хвосты, крылья, бензобаки или на худой конец превращали в решето их кабины и фюзеляжи, но и этого было достаточно серьезной угрозой, для стоявших крыло в крыло самолетов.

На пятой минуте обстрела аэродрома одна из машин загорелась. Не прошло и минуты, как жаркие языки пламени полностью охватили красавец «Лайтинг», угрожая перекинуться на соседние истребители. Требовалось что-то делать, но напуганные минометным обстрелом аэродромные службы и пальцем не пошевелили, чтобы попытаться спасти свои машины.

Единственными, кто энергично отреагировали на внезапное нападение врага, были зенитчики. С первыми разрывами мин они быстро развернули свои пушки и принялись азартно двигать их стволами в поисках врага. Когда же все прояснилось, они без колебаний открыли огонь в сторону оврага, где расположились советские минометчики. С охотничьим азартом зенитчики принялись изрыгать из своих могучих стволов во врага раскаленную смерть, но в этот момент он был для них полностью неуязвим.

Стремясь остановить уничтожение самолетов, комендант аэродрома бросил на десантников две роты охраны. Завязалась ожесточенная перестрелка, но советские десантники не пропустили врага к своей артиллерии. Мужественно сражаясь и погибая, они продержались до прихода главных сил десанта.

С приходом бронекатеров судьба аэродрома была предрешена. Мощные 76-миллиметровые орудия довершили разгром. Ведомые засевшими на деревьях корректировщиками, они поразили сначала склады с горючим, а затем уничтожили аэродромный арсенал и зенитные расчеты.

Всего восемь истребителей смогли подняться в воздух и покинуть охваченный огнем аэродром. Все самолеты имели полный боезапас, но только двое пилотов решили наказать коварно напавшего на них врага. Все остальные летчики находились в состоянии сильного шока и не могли принять участие в боевых действиях. Так было указано в их рапортах, которые они подали командованию по прибытию самолетов в Кельн.

Только двое из восьми пилотов с аэродрома Ванзеен нашли в себе силы вступить в бой с противником, который и не считал нужным скрывать свое присутствие. «Королевские кобры» – грозное оружие, в хороших руках способное на многое, но и у него был свой лимит способностей.

В этот раз ограничителем их способностей стали шесть зенитных пулеметов советских бронекатеров. Едва только истребители поднялись над горизонтом и стали заходить на атаку, они вступили в дело. Двое против шести скверный расклад, особенно когда тобой управляет одна слепая ярость, полностью подавившая все другие чувства и мысли. Да, атака с воздуха нанесла определенный ущерб катерам, но какой ценой. Один из истребителей рухнул на землю, объятый пламенем, а другой был вынужден покинуть место боя с поврежденным крылом.

Атака на аэродром моряков Неустроева стоила отряду минимальных потерь, но впереди их ждало еще большее и опасное дело – штурм Мюнстера. Около батальона пехоты смогли доставить советские катера к порогу столицы Вестфалии, беспрепятственно продвигаясь по Дортмундскому каналу. Англичане не предполагали, что русские смогут воспользоваться каналом как средством передвижения, сосредоточив остатки своих войск в близи Эмсдетеен и Гревен. Там они собирались если не остановить, то хотя бы задержать наступление советских танкистов, но хитрый маршал Рокоссовский нашел другой путь к Мюнстеру.

Стройные шпили его городских соборов были хорошо видны не только со стороны канала, по которому продвигался отряд катеров. Они служили прекрасным ориентиром для союзных бомбардировщиков, обрушивших на мирные германские города свое многотонное возмездие. От их ударов весь центр города был разрушен и уничтожен до основания. От главного символа Мюнстера городской ратуши остался только один фасад, все остальные части здания были превращены в ужасные руины.

Многочисленными проемами разбитых окон смотрели на своих горожан закопченные развалины Мюнстерского дворца. В нем находился один из старейших университетов Германии, полностью сгоревший за одну ночь. С ним перекликались величественные остатки собора Святого Павла, превращенный в прах в ту же ночь, что и дворец. По странной причуде взрывной волны все внутреннее пространство этого фундаментального здания было разрушено, но вот высокие шпили зданий уцелели.

С чувством жалости и сожаления смотрели на них советские войны, подплывая к пристани святого Ламберта. Пройдя долгий военный путь, увидев на нем неизмеримое количество горя и печали, они не очерствели сердцами, и вид поверженной, пусть даже чужой красоты находил у них сочувствие.

Что могут сделать три сотни солдат для захвата большого города? Скажем прямо – очень мало. Это не те силы, перед которыми сдаются такие города, как Мюнстер. Но если они захватят два главных городских моста и ударят из имеющихся у них орудий, сначала по казарме, а потом комендатуре у железнодорожного вокзала, это довольно весомый аргумент в споре за город. А если все эти удары корректировались с зависшего над городом «костыля», дело принимало совершенно иной оборот.

На войне дурные вести расходятся гораздо быстрее добрых, несмотря на яростные уверения начальства, что все в порядке, и оно полностью контролирует положение дел. Известие о высадке в Мюнстере советского десанта вызвало у подчиненных полковника Жмирского самые дурные предчувствия. Напрасно майоры и капитаны, поручики и подпоручики кричали на своих солдат, обвиняя тех в трусости и малодушии. Уже не раз битые советскими танкистами, польские жолнежи не желали жертвовать своими жизнями, не видя достойного поведения со стороны отцов командиров.

Славная польская сцепка, основанная на любви к родине, действовала только на уровне отделения, взвода и роты. Начиная с батальона начинались брожения и шатания, которые усиливались в геометрической прогрессии, в направлении полк-бригада-дивизия.

Еще больше эти пагубные настроения усилились от вида столбов дыма и пламени, возникших на аэродроме Ванзеен. Все это очень плохо влияло на душевный настрой солдат генерала Мачека. И когда танковый авангард капитана Панафидина приблизился к польским позициям, то их защитники не столько воевали, сколько думали об удачном отступлении.

Потеряв связь с британским командованием, соединения полковника Жмирского были представлены сами себе. И потому они с чистой душой начали отходить за Везер к Оснабрюке, на юг к Дортмунду или на запад к Рейну. Каждый из командиров сам определял для себя пути и направление отхода, и весь вопрос состоял в том, как отступать.

Тем, у кого имелись колесные средства, несказанно повезло, в отличие от тех, кто имел только две свои ноги. Они стремительно мчались по прекрасному немецкому автобану так далеко, насколько им позволяли запасы бензина или заставы полевой жандармерии. Большей частью им не удавалось пополнить свои опустевшие бензобаки или договориться с блюстителями порядка на военной дороге, и тогда, покинув свои прелестные авто, они становились простыми пешеходами.

Впрочем, наличие автомобиля не гарантировало безопасность на военной дороге. Очень часто отступающие части пехоты были атакованы собственной авиацией, ошибочно принимавшей их за врага. В основном это были истребители, совершавшие воздушное патрулирование того или иного квадрата. Бомбардировщики были заняты целевыми ударами и на всякую «мелочовку» не реагировали.

В тот день, когда десантники капитана первого ранга Неустроева атаковали аэродром Ванзеен, из Оснабрюке, на боевое задание вылетела группа британских бомбардировщиков «Митчеллов». Их целью был район Люнебурга, где королевские войска отчаянно пытались прорвать советскую оборону. Собранные здесь со всего фронта противотанковые батареи успешно отражали атаки англичан одну за другой. Попытка британцев устранить эту проблему при помощи контрбатарейной борьбы удачи не принесла, и тогда командующий войсками «люденбургского выступа» генерал Артур Гордон потребовал применить «ковровую бомбежку».

Для этого дела командующим королевскими ВВС было выделено пятьдесят восемь бомбардировщиков, под командованием полковника Берда. Своим фирменным ударом «митчеллы» должны были пробить серьезную брешь в советской обороне и дать возможность танковой дивизии генерала Гордона захлопнуть «гамбургскую» ловушку.

Под сильным прикрытием истребителей В-25 должны были перемолоть в пух и прах все противотанковые батареи русских, вместе с прикрывающими их зенитками. Пятьдесят восемь первоклассных бомберов – это был очень сильный кулак, но к огромному сожалению фельдмаршала Александера, он наткнулся на крепкий русский щит. И дело тут было не в зенитном прикрытии, развернутом в этом месте по приказу маршала. В этот день в воздух поднялась особая эскадрилья, под командованием майора Амет-Хана Султана.

Ее особенность заключалась не только в том, что она состояла из одних только асов советского воздушного флота. Необычными были машины, на которых летчики приняли свое боевое крещение. Это были легендарные немецкие Ме-262, оснащенные турбореактивными двигателями.

Две машины достались советским войскам в качестве боевых трофеев в Праге и еще семь самолетов были обнаружены в разобранном состоянии на железнодорожных платформах, под Пенемюнде. По личному распоряжению Верховного была создана специальная группа летчиков по изучению столь необычных трофеев. Постижение чужого оружия всегда долгий и кропотливый процесс. Обычно на него уходят месяцы и годы, но для советских людей не было ничего невозможного. Особенно если они асы и получили приказ Родины, в лице Верховного Главнокомандующего.

В ходе ознакомления и тренировочных полетов одна машина была разбита при посадке и не подлежала восстановлению. Еще двум другим требовался серьезный ремонт, провести который на данный момент за короткий срок было невозможно. Такова была плата за познание, но зато все остальные самолеты были готовы к участию в боевых действиях.

Свой первый вылет по перехвату вражеских бомбардировщиков, особая эскадрилья совершила вместе с группой истребителей Ла-7. Командир эскадрильи Амет-Хан Султан был полностью уверен в том, что он и его товарищи полностью овладели премудростями реактивного трофея, однако присутствие в первом бою боевых товарищей придавало им дополнительные силы и уверенность.

Следуя своей привычной тактике, советские летчики не стали отвлекаться на истребители прикрытия, а обрушились на главную цель атаки – британские бомбардировщики. Стремительно набрав высоту, «меки», как их прозвали между собой летчики, первыми сверху атаковали «митчеллы», летевшие «коробочкой», излюбленным построением союзников.

Темно-зелеными молниями пролетели они мимо самолетов противника, не сбив при этом ни одной машины. Огромная скорость «мека» была одновременно и его козырем и его недостатком. Сидевший за штурвалом реактивного истребителя летчик должен был обладать большим искусством попасть в цель за кратчайший отрезок времени.

Летчики, осваивавшие «меков», знали об этом недостатке, много тренировались в стрельбе, но так и не смогли поразить цель с первого захода. Даже командир, с его феноменальными летными способностями, не смог открыть свой счет в этой необъявленной войне.

Атака Ла-7 была более результативной. Несколько машин получили повреждения, а один бомбардировщик задымил подбитым мотором и был вынужден оставить строй. Надрывно гудя моторами, он с каждой секундой все больше и больше отставал от спасительной «коробочки» и вскоре стал добычей «яков», ведущих бой с «лайтингами» прикрытия.

Присутствие «яков» и «лавочкиных» позволило эскадрилье Амет-Хана развернуться без потерь и вновь атаковать врага. В этот раз, заходя на цель, командир решил опробовать трофейные неуправляемые снаряды, доставшиеся советской стороне вместе с самолетами. Столкнувшись с плохой результативностью стрельбы из-за избытка скорости, немцы решили сделать ставку на малые ракеты и, по словам пленных пилотов, добились неплохих результатов.

Амет-Хан решил на деле проверить правдивость слов пленных. Темно-зеленые машины вновь приблизились к строю бомберов и, улучив момент, дали залп реактивными снарядами. Выпущенные скопом по плотному строю самолетов, неуправляемые ракеты дали положительный результат. Было поражено целых три «митчелла», которые подобно огненным метеорам, устремились с небес на землю.

Еще один бомбардировщик получил повреждение хвостового оперения и предпочел прервать свой полет. Проворно опорожнив бомболюки на многострадальную землю, он покинул строй. Судьба благоволила к нему. Он удачно разминулся с советскими истребителями и, несмотря на повреждения, совершил удачную посадку.

Тем временем английская «коробочка» отчаянно трещала по швам. Несмотря на яростный огонь со стороны истребителей прикрытия и самих бомбардировщиков, русские пилоты упрямо ее атаковали. Бравые защитники демократических ценностей и свобод много слышали о фанатизме сталинских пилотов, но действительность оказалась намного ужасней. Полностью позабыв о славе, призовой выплате за каждый лично сбитый самолет и, наконец, о своей жизни, краснозвездные пары беспрерывно нападали на каре бомбардировщиков, и оно, к вящему ужасу пилотов, неотступно редело.

Редели и ряды самих атакующих, но совсем не в той прогрессии и не с такой скоростью, как того хотелось бы англичанам. Хорошие моторы и высокооктановый бензин помогали британцам в определенные моменты одерживать верх над своими противниками. Но этого было недостаточно, чтобы переломить схватку в свою пользу. Советские асы не уходили в сторону, получив хороший отпор. Нет, они все время энергично наседали на противника, демонстрируя ему свое неукротимое желание драться, драться во что бы то ни стало, драться до победного конца.

Они не выходили из боя, даже когда у них кончались патроны. Продолжая атаковать, они пытались таранить англичан, чем вызывали страшную панику в их рядах. Подобный маневр в арсенале английских летчиков полностью отсутствовал и находился под строжайшим запретом.

На свою третью атаку «меки» заходили вчетвером. Из-за проблемы с подачей топлива в двигатель бой покинул старший лейтенант Гуселин, на счету которого было восемнадцать сбитых самолетов противника. Четыре проворных молнии брызнули по металлическим спинам врага жарким огнем, и на этот раз удача не отвернулась от них.

Сразу загорелись два самолета, и еще у одной машины было повреждено крыло. Тонкая струйка дыма потянулась вслед за самолетом, неторопливо решая дилемму, загораться или нет.

На «митчелле», который атаковал сам командир, не было видимых повреждений. Как ни в чем не бывало он продолжал идти прежним курсом, но при этом чуть заметнее виляя корпусом. Так продолжалось около двух минут, пока самолет не завалился на крыло и стал уходить резко влево.

Подобные маневры в сомкнутом строю были недопустимы, ибо подвергали смертельному риску столкновения с другими крылатыми машинами. Самолету Самуила Каплера чудом удалось избежать столкновения с внезапно «сбесившимся» соседом. За считанные секунды он начал стремительное пикирование, чем спас себя, машину и остальной экипаж.

Оказалось, что залп «мешки» Амет-Хана попал в кабину пилотов и ранил обоих летчиков. Теряя от боли сознание, первый пилот пытался позвать на помощь других членов экипажа и передать им управление самолетом, но ему не хватило времени.

Цивилизованные люди не любят воевать в некомфортных для себя условиях. И не важно, относится это к внутренней обстановке кабины самолета или того, что творится снаружи ее. От этого они теряют свой душевный настрой, веру в собственные силы и правоту своих действий.

Нет, среди них, конечно, имелись славные парни, не придающие большого значения комфорту. Простые выходцы из Корнуолла или Кента, они не испытывали сильного дискомфорта от армейской стесненности, стрельбы и прочего неприятного шума, твердо веря в величие «Юнион Джека» и вечности британских интересов.

Такие пилоты, как капитан Джеффри Пайп, в точности выполнили поставленную перед ними боевую задачу. Несмотря на зенитный огонь и атаки русских истребителей, он вышел в указанный командованием квадрат и произвел бомбометание. И пусть корпус славного «митчелла» был поврежден во многих местах и с перебоями работал правый мотор, главное было сделано. Тротиловый гостинец был доставлен точно по адресу и сброшен на голову несговорчивого адресата.

Честь и слава была таким храбрым британским пилотам, но, к огромному сожалению Джона Булля, таких парней, как Джеффри Пайп, у него было маловато. Большая часть тех людей, что сидели за штурвалами «митчеллов», считали и думали несколько иначе, и ставили блага комфорта немного выше флага и интересов. И потому часть из них повернули назад, а другая сбросили свой смертоносный груз несколько в стороне. Ведь это так трудно разобраться, где свои, а где чужие, в такой некомфортной обстановке.

Одним словом, удар с воздуха не достиг своей цели. Солдаты генерала Гордона так и не смогли прорвать русскую оборону и выйти к Гамбургу. Более того, при этом они понесли серьезные, и теперь вопрос стоял не о продолжении штурма, а об удержании собственных позиций.

У звездно-полосатых союзников британских орлов тоже были свои трудности. Так, потерпев неудачу под Веймаром, американцы выместили свою злость на Лейпциге. Собрав могучий кулак из ста восьмидесяти семи бомбардировщиков, они ударили на следующий день по столице Саксонии, но только ночью.

Пользуясь тем, что у советской фронтовой авиации не было большого опыта в отражении ночных налетов, на этот раз американцы выполнили свой план по умиротворению русских. Потери от огня противника все же были, да и бомбардировка с большой высоты железных и автомобильных дорог не дала нужного результата.

Были определенные места, где американские бомбы серьезно повредили полотно дороги. Однако таких мест было до обидного мало. А там, где они были, русские саперы привычно пускали машины в объезд по второстепенным дорогам или вообще по бездорожью. Благо опыт за четыре года войны был приобретен громаднейший.

Таково было положение дел, что, впрочем, не помешало летчикам победно отчитаться перед командованием, приложив к докладу фото пылающих предместий Лейпцига. При умелой подаче фактов, вместе с подобными фотографиями, всегда можно убедить высокое начальство в чем угодно. Вредное и придирчивое, в глубине души оно всегда радо обмануться, при правильной постановке дела.

Генерал Эйзенхауэр остался доволен началом операции, доложил наверх и приказал с несгибаемой волей продолжить принуждение дяди Джо к миру на американских условиях. Бравые генералы взяли под козырек, бросились составлять боевые планы, и тут, к их огромному неудовлетворению, начались пробуксовки.

Неожиданно выяснилось, что бомбовый запас американской армии несколько сократился. Нет, о возможности нехватки боеприпасов речь нисколько не шла. Славным звездно-полосатым орлам еще было чем ответить на коварные происки русских азиатов. Однако позволить себе просто засыпать бомбами тот или иной участок фронта отважные «джи-аи» уже не могли. С прекращением снабжения через порты Северного моря американская армия стала испытывать определенные трудности. И теперь требовались конкретные цели, удар по которым заставил бы русских прислушиваться к миролюбивым словам мистера Трумэна.

Получив новые вводные условия, блистательные мозги союзного генералитета отчаянно заскрипели, но решить задачу качественно и быстро у них не получилось. Вновь стал вопрос, куда и как следует наносить новый удар. Бить по-прежнему единым кулаком или наносить дробные удары. Прийти на помощь англичанам в районе Люнебурга или ограничиться своей зоной оккупации.

Намечая новые удары, американцы упрямо держались собственного сектора, помня старую пословицу про дружбу и табачок. Однако на этот раз слезные крики Черчилля, соединенные с интересами большой политики, взяли верх, и бравые янки отправились вытаскивать из лужи так неловко упавшего в нее младшего брата.

Для прорыва русской обороны американцы выделили двести шесть стратегических бомбардировщиков В-17. Англичане слезно умоляли довести число ударного кулака до пятисот самолетов, но старший брат остался глух к их просьбам.

– Оказывая союзническую помощь фельдмаршалу Александеру, мы не можем полностью забывать о собственных интересах. Генералиссимус Сталин упрям, как бык, и нам стоит большого труда сдвинуть его с места в нужном нам направлении. Если господин Черчилль хочет победы, то пусть добавит в чашу весов свои «ланкастеры», «галифаксы» и «веллингтоны», – сказал Эйзенхауэр британскому офицеру связи при обсуждении плана операции «Неустрашимая решимость».

После долгих обсуждений союзники сошлись на цифре в триста одиннадцать бомбардировщиков. Они должны были дважды атаковать позиции русских, под мощным прикрытием американских «мустангов» и «тандерболтов». Истребителей у янки было в избытке, в отличие от бомбардировщиков.

В договоренный день и час к изрытым бомбами и снарядами окрестностям Люнебурга приблизилась воздушная армада союзников. В числе тех, кто принял участие в этом налете, был и Коллин Пульман. Во время налета на Веймар его «летающая крепость» получила незначительные повреждения, и подполковник рвался в бой.

Перед выступлением в штабе долго обсуждали тактику налета. В том, что русские будут их ждать под Люнебургом, американцы не сомневались. Весь вопрос заключался в виде построения обычной «коробочкой», что серьезно затрудняло работу вражеских истребителей, или разорванным строем, позволявшим сделать противозенитный маневр. Дебаты были не долгими. Все сошлись во мнении, что зениток под Люнебургом у русских осталось мало и потому правильнее будет приметить против них «каре». Что касается эшелона высоты, с которого предстояло производить бомбометание, то смелые янки остановились на «золотой середине». Зарываться в облака им не позволяла гордость, а опускаться на самый низ их не пускал инстинкт самосохранения.

– С их «яками» и «лавочкиными» наши парни справятся. Так им дадут, что ко второму рейду мало кто решится атаковать наши славные В-17, – подбадривали друг друга штабные светочи военной мудрости. Все было ясно и понятно, но «эти русские» поступили вопреки привычной для американцев логике.

Когда американская часть армады, идущая первой, приблизилась к Люнебургу, оказалось, что количество зенитных установок у противника значительно больше, чем ожидалось. Сделав ставку на прорыв к Рейну, маршал Рокоссовский постарался максимально прикрыть с воздуха свой «Верден».

Наличие зениток стало для американцев неприятным, но далеко не смертельным сюрпризом. Несмотря на сильный огонь с земли, они упрямо наползали на цель, держа плотный строй. Фирменный «ковровый» удар требовал четкости и сосредоточения.

Еще одной неприятностью для янки стали советские истребители. Вместо ставших для них привычными «яков» и Ла-5, им противостояли Ла-7 и «Аэрокобры». В этом было что-то символическое, так как с американцами воевали их же оружием и воевали хорошо. Забракованная экспертами по военным закупкам «кобра» на равных противостояла «мустангам» и «тандерболтам» благодаря своей высокой маневренности. Сидевшие за их штурвалами советские асы доставили много неприятностей американским пилотам.

Полностью презирая опасности, вопреки всей логике и здравому смыслу, находясь в численном меньшинстве, они смело атаковали «летающие крепости» и очень часто добивались успеха. Нет, после их стремительных атак стратегические бомбардировщики дяди Сэма не падали вниз, сбитые пачками. Прекрасные американские машины выдерживали до четырех-шести попаданий противника и могли продолжать свой полет. Просто агрессивные атаки советских летчиков, вкупе с плотным огнем с земли, создавали для янки сильный дискомфорт, который заставлял их разваливать свои любимые «коробки».

Большая часть американских потерь в этом бою приходились именно на долю зениток. Благодаря тому, что самолеты противника не могли совершать маневр уклонения, зенитные расчеты методично сокращали число боевых машин неприятеля.

У многих пилотов не выдерживали нервы от вида сбитых соседних машин. Они покидали спасительный строй, выходя из прикрытия огня задних полусфер соседних машин. Эти опрометчивые поступки ставили под угрозу не только целостность общего строя, но и целостность самого самолета. И таких дурных поступков, в две минуты разваливавших неприступную «коробочку», было очень много.

Коллин Пульман не входил в число тех, кого русские смогли смутить или запугать. Несмотря ни на что, он достиг заданного квадрата и произвел бомбометание. Он не свернул с боевого курса, когда от него откололись соседи по строю и когда реактивный «мессершмитт» атаковал его в лоб. Вместо привычного захода с боков или сзади сверху, на высокой скорости они атаковали В-17 спереди и часто добивались успеха.

Восемь боевых машин врага сбила в этот день шестерка «меков» под руководством Амет-Хана Султана. Проанализировав опыт недавних боев, прославленный советский ас предложил изменить тактику воздушного боя, используя все достоинства реактивного самолета. Благодаря высокой скорости, «меки» атаковали противника в тот момент, когда он этого не ожидал, и, нанеся «кинжальный» удар по кабине пилотов, стремительно уходили от ответного удара.

Все это было по силам только подлинным асам воздушного боя, но результат боя полностью оправдал все ожидания. Все машины благополучно вернулись на базу. Каждый из пилотов сбил по одному бомбардировщику противника, тогда как командир уничтожил целых два самолета врага и еще один поделил со своим ведомым.

Охваченные азартом боя, позабыв про усталость, летчики принялись живо обсуждать подробности боя. Столпившись прямо на летном поле, они торопились поделиться с товарищами своими наблюдениями, высказать свои замечания и предложения.

Техники едва успели заправить самолеты и пополнить их боекомплект, как в воздух вновь взвилась ракета, и серо-зеленая пятерка вновь устремилась в небо. Приближалась вторая волна союзной армады, состоящая из британских бомбардировщиков.

Ведомые бесстрашным Амет-Ханом летчики вновь атаковали противника, используя новую тактику, и вновь удачно. Звено «меков» сбило шесть самолетов врага. И это притом, что один из самолетов после первой атаки совершил вынужденную посадку из-за проблем с мотором, а второй был подбит. Пилот не бросил поврежденную машину. Он дотянул до автобана, идущего на Гамбург, и вопреки всему посадил дымящийся истребитель.

Реактивное детище Вилли Мессершмитта с честью выдержало посадку в столь необычных условиях. Несмотря на все разговоры о привередливости машины, она не сломалась, не завалилась на бок и не загорелась. Конечно, истребитель надолго вышел из строя, но сам факт его восстановления не вызывал сомнений.

Хитрые британцы, узнав о наличии у русских сильного зенитного прикрытия, моментально скорректировали свои планы. Они отказались от построения в каре и заняли высотные эшелоны бомбометания.

Предпринятые меры безопасности не были сделаны напрасно. Несмотря на бравые заверения янки о полном успехе их миссии, дела обстояли совсем не так, как того хотелось бы. Зенитный заслон русских если и понес потери от бомбежки, но все равно представлял собой серьезную угрозу для королевского воздушного флота.

Как показали подсчеты потерь, во время дневного налета на Люнебург объединенные воздушные силы союзников понесли существенные потери. Так американцы потеряли 44 процента бомбардировщиков, принявших участие в этом налете, тогда как англичане недосчитались 37 процентов своей ударной силы. За каждую сброшенную на «русский Верден» бомбу союзники щедро платили жизнями и кровью своих пилотов.

Генерал Эймс схватился за голову, когда адъютант доложил ему цифры понесенных летчиками потерь.

– Мы слишком много кормим русского медведя своей плотью, в угоду английскому льву! – в праведном гневе воскликнул летчик, но его слова бесследно канули в Лету.

Как бы не было горько и обидно от понесенных потерь, нужно было лететь еще раз. Во-первых, роль старшего брата нужно было играть до конца, а во-вторых, этого требовала общая обстановка на фронте. Прорыв русской обороны под Люнебургом был единственным способом заставить Рокоссовского остановить наступление своих танков, которые выкатились на просторы Европы непозволительно далеко.

Однако вновь подставлять свои самолеты под огонь русских зениток, сбивших около 65 процентов всех самолетов, генерал Эймс не стал. Весь расчет налета был построен таким образом, что американцы подошли к цели глубокой ночью, предварительно заняв средние воздушные эшелоны бомбометания.

Полагая, что у русских зенитчиков мало опыта в отражении ночных налетов, Эймс не стал загонять своих орлов высоко в небо, надеясь поквитаться с противником за утренний конфуз. Все расчеты генерала были логичны и ясны, но русские вновь ухитрились спутать их.

Полностью заменить уничтоженные во время дневного налета зенитные орудия и расчеты у русских не было времени и возможности. Однако они смогли установить в небе над позициями заградительные аэростаты. Подобного хода генерал Эймс от противника не ожидал, хотя и читал отчет военного ведомства о применении русскими аэростатов в небе над Москвой и Ленинградом.

Умелое сочетание зенитного огня, аэростатов и истребителей вновь сорвало планы союзников по уничтожению советской обороны ударом с воздуха. Вновь бомбардировочные объединенные силы понесли потери, и в их числе был удачливый подполковник Пульман. При заходе на цель его «летающая крепость» задела крылом аэростат и камнем рухнула вниз. Никто из экипажа В-17 не успел воспользоваться парашютом.

Обсуждая на утреннем докладе налет американцев на Люнебург, Сталин остался доволен результатом вчерашних воздушных боев.

– Значит, товарищ Рокоссовский просил объявить благодарность летчикам и зенитчикам, отбившим налет вражеской авиации? – уточнил Верховный у Антонова.

– Так точно, товарищ Сталин, просил. Вот телеграмма, – генерал вытащил из папки нужный бланк, положил его на стол, но Сталин не стал его брать.

– Раз просил, значит, объявим по войскам благодарность, но, по-моему, этого мало. Наши зенитчики и летчики в первый раз столкнулись со столь масштабным налетом американской стратегической авиации. У господина Эйзенхауэра еще очень много осталось таких самолетов, как В-17. Мы очень часто просили американцев продать нам их по ленд-лизу, но каждый раз они нам отказывали. Силы против нас копили и вот опробовали, – недовольно произнес Верховный, вновь переживая эту маленькую неудачу в Большой политике.

– Думаю, что нам следует дать широкую огласку боевым успехам солдат и офицеров Северо-Западного фронта. Чтобы все в Красной армии знали, что не стоит бояться этих хваленых американских бомбардировщиков. Что их можно и нужно сбивать, и для этого у нас есть все необходимое, – вождь на секунду прошелся вдоль стола, а затем принялся развивать свою мысль. – Особо следует отметить группу летчиков, воюющих на реактивных машинах. Конечно, их число не велико, и вся тяжесть в борьбе с американцами легла на плечи ПВО и простых летчиков, но сам факт наличия у нас реактивных истребителей дорогого стоит. Все заявления Геббельса о так называемом чудо-оружии на деле оказались откровенным блефом, но немецкие солдаты упрямо верили в него и воевали до самого конца. Мы, конечно, не Геббельсы, ложь не наш метод, но задумываться над причинами успеха противника надо. Тем более что пограничники товарища Берии обнаружили еще один эшелон с реактивными истребителями, в количестве семнадцати штук. Так что у нас будет что противопоставить пресловутой «доктрине Дуэ». Подумайте о поощрении летчиков, товарищ Антонов.

– Генштаб уже рассматривал этот вопрос, товарищ Сталин. Думаю, будет правильно наградить командира группы майора Амет-Хана Султана орденом Ленина, а остальных летчиков орденом Боевого Красного Знамени, – предложил генерал, но Сталин не поддержал его идею.

– Реактивный самолет – это совершенно новый вид оружия. По утверждению конструкторов Яковлева и Лавочкина, за ними будущее. И кто первым сумеет им овладеть лучше других, может быть спокоен за безопасность своих границ. Это очень важный вопрос, товарищ Антонов, в котором не стоит мелочиться. Будет правильнее наградить орденами Ленина всех летчиков отряда, а командира представить к званию Героя Советского Союза.

– Майор Амет-Хан Султан уже дважды Герой Советского Союза, товарищ Сталин. И вторую звезду Героя он получил в июне этого года.

– Да, я помню это, – откликнулся Верховный и вновь мягко зашагал вдоль стола. Дойдя до его конца, он становился, повернулся и, подняв голову, заговорил: – Бог любит троицу, товарищ Антонов. У нас уже есть два летчика трижды Героя Советского Союза, пусть будет третий. Ну, а если серьезно, то ни в коем случаи не стоит экономить на талантах, которые сэкономят нам миллионы. Так говорил американец Генри Форд, со временем ставший миллиардером. Не будем пренебрегать положительным опытом акул капитализма, тем более что для восстановления страны нам важна каждая тысяча рублей.

– Видите ли, в чем дело, товарищ Сталин, – не сдавался генерал, – у майора Амет-Хана Султана не все в порядке с анкетой. По своей национальности он является крымским татарином, что, по мнению товарища Шикина, совершенно недопустимо.

Сам Антонов ничего не имел против летчика, который за столь короткий срок сумел освоить сложнейшую технику. Однако при этом он полностью разделял позицию главы политического управления армии. Третий трижды Герой должен был иметь чистейшую анкету. Тяжело вздохнув, генерал посчитал, что разговор об Амет-Хане закончен, но Сталин был иного мнения.

– У любого народа нашей Великой Родины есть герои и предатели. Так было, есть и, к сожалению, будет, но никак нельзя, чтобы за грехи грязной кучки отщепенцев страдал весь народ, а тем более его лучшие представители. Нельзя всех грести под одну гребенку, товарищ Антонов. Это сильно подрывает у людей веру в справедливость, в честность людей, стоящих во главе страны. Но не это сейчас важно. Мне интересно, с каких пор товарищ Шикин стал евреем?

– Простите, товарищ Сталин, не понял, – переспросил вождя удивленный Антонов.

– Это только у евреев национальность ребенка определяется по матери, у всех других национальностей национальность идет по отцу, – любезно пояснил Сталин, – а согласно анкете, отец Амет-Хана является лакийцем. Так что многонациональному Советскому Союзу будет не зазорно вслед за русским Покрышкиным и украинцем Кожедубом иметь трижды Героем Советского Союза славного сына дагестанского народа. Я думаю, что это будет правильным шагом. Передайте там товарищам, чтобы подготовили все необходимые документы.

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – с непроницаемым лицом ответил Антонов.

Вождь сделал пометку в блокноте, а затем вернулся к рассмотрению дел.

– А какое у нас сложилось положение на центрально-германском направлении? Что там произошло за сутки?

– Войска маршала Конева подошли к Эрфурту и остановились, согласно приказу Ставки. Маршал Жуков предлагает силами его фронта нанести удар за Эльбу, в основание Люнебургского выступа. Это, по его мнению, снимет угрозу с тылов маршала Рокоссовского и принудит американцев покинуть Саксонию. Генерал Штеменко считает подобные действия разумными и своевременными, Иосиф Виссарионович.

– Товарищ Жуков явно засиделся без дела и потому так рьяно рвется в бой, однако на сегодняшний момент в этом нет никакой необходимости. Войска маршала Рокоссовского в ближайшее время выйдут к Рейну, и у англичан начнется полномасштабный кризис, и они будут вынуждены начать отвод войск и из Саксонии, и из Вестфалии. Что же касается мысли потеснить американцев, то с этим прекрасно справляется маршал Конев, имея перед собой буфер из немецких войск Венка. Прямое же давление на американцев с нашей стороны на данный момент крайне вредно и опасно. Передайте товарищу Жукову, пусть готовит войска к переправе через Эльбу, пусть пугает англичан и американцев, но переходить Эльбу Ставка ему категорически запрещает. Категорически и под его личную ответственность. И пусть товарищ Штеменко это проконтролирует, – резюмировал Сталин, справедливо раздав нетерпеливым сестрам по серьгам.

– Теперь относительно войск маршала Конева. То, что они дошли до Эрфурта, – прекрасно, но дальше давить на противника не стоит, можно перегнуть. Надо оставить Эйзенхауэру «золотой мост» для почетного отступления из Тюрингии и Саксонии. А для того, чтобы это отступление началось побыстрее, пусть маршал Конев начнет наступать на Хоф и по возможности возьмет его.

– Но Хоф – это Бавария, товарищ Сталин, американская зона оккупации! – возразил генерал.

– Вот и прекрасно, пусть поторопятся и отведут свои войска от Пльзеня и из всей западной Чехии. А как только они выведут, мы уйдем из Хофа. Передайте это решение Ставки товарищу Коневу, и пусть приступает к его исполнению незамедлительно.

Со второй половины июля американцы вслед за англичанами начали повсеместно освобождать пленных немцев из лагерей. И тут же наступали на те же грабли, что и британцы. Не до конца доверяя «Джерри», они вооружали их исключительно стрелковым оружием, в лучшем случае разрешая пользоваться фаустпатронами и минометами. Пушки, танки, а уж тем более самолеты остались за списком «германского ленд-лиза».

Соверши американцы этот шаг в июне или хотя бы в первых числах июля, и они получили бы опытного и в меру преданного союзника. Слово «реванш» хорошо открывало немецкие сердца, но теперь время было упущено. Хорошо вербовать союзников, когда у тебя все прекрасно, громко гремят победные фанфары, и каждый считает за честь быть твоим другом. И совсем иное дело искать себе союзника в годину горьких испытаний. Когда любой замухрышка имеет наглость требовать заплатить за свою помощь вперед и при этом в твердой валюте.

В конце июля мало кто из немцев желал отомстить «русским свиньям» за поруганный Фатерланд. «Сарафанное радио» в Германии тоже хорошо работало. И когда дядя Сэм решил осчастливить германских парней, сделав их своими союзниками, то не все немцы откликнулись на этот призыв. Очень многие, едва распахнулись лагерные ворота, разбежались по домам, честно избавившись от оружия и опостылевшей формы. Другие объявили себя фольксштурмом и занялись охраной маленьких городков и селений. И только небольшое число пополнило ряды армии Венка.

Положение войск «блистательного ума современности» оставляло желать лучшего. Основные силы последнего фельдмаршала Германии отчаянно пытались остановить продвижение войск маршала Конева в Тюрингии. Даже усиленные американскими танковыми соединениями и поддержанные американской авиацией, они были вынуждены отступать на запад, подпихиваемые русскими танковыми армиями.

Другая часть армии Венка прикрывала фланги соединениям 3-й американской армии, все еще не покинувшей пределы Западной Чехии. Состав войск генерала пехоты Фридриха Шульца был очень разномастный. Сюда входили новобранцы из бывшей группы армий «Г», остатки соединений группы армий «Центр», избежавшие пражского котла, и часть сил 11-й армии генерала артиллерии Вальтера Лухта, сложившей оружие в конце апреля 1945 года в Гарце. Получив свободу, старый вояка сразу же выказал полную готовность сражаться с русскими, с которыми, по его словам, не могло быть никакого мира.

Присутствие в этой группе войск двух опытных генералов было, по мнению Венка, большим плюсом. Фельдмаршал считал, что они будут двумя главными основами, призванными сцементировать рыхлое воинство, доставшееся им в наследство от фюрера.

Лучшие силы этой группы, под командованием Лухта, держали оборону на участке Плауэн – Ауэрбах, на наиболее танкоопасном направлении. Оперируя угрозой наступления русских танков, генерал сумел выбить у американцев несколько батарей противотанковых орудий, но это была капля в море.

Полагая, что район Плауэн – Нойензальц надежно прикрыт двумя неширокими, но глубокими озерами, Лухт сосредоточил почти все свои батареи вблизи Ауэрбаха. Здесь, на стыке Тюрингского и Богемского лесов, под прикрытием вековых дубов, генерал намеревался поквитаться со своими заклятыми врагами, но этого не случилось.

Главный удар советских войск пришелся на район Плауэн. Именно по узкому озерному дефиле и по прилегающим к ним позициям врага молотили изделия конструктора Грабина в течение двух часов. Молотили с чувством, с толком, с расстановкой. Били по площадям с размахом, не опасаясь за нехватку снарядов или внезапного появления противника в воздухе. Полковые, дивизионные и корпусные орудия уничтожали все, на что им было указано, или до чего они могли дотянуться.

Никогда ни до, ни после эти места не слышали столь ужасной артиллерийской канонады, что подобно сказочной гребенке основательно перепахала по ту сторону озер всю территорию вдоль и поперек. Разрывы снарядов были столь часты и сильны, что все, кто находился на передней линии обороны, были либо убиты, либо бежали прочь от всепожирающего огня русских батарей.

Бежала специальная группа взрывников, в обязанность которых входило уничтожение автомобильного моста через озеро, по которому проходила дорога из Цвикау на Плауэн. Когда штурмовые группы советских солдат захватили мостовые подмостки, в одном из блиндажей были найдены машины для подрыва, провода которых тянулись к мосту. В своеобразное оправдание немцев можно было сказать, что озерное дефиле обороняли молодые солдаты группы армий «Г», никогда ранее не попадавшие под столь мощный артобстрел. Сам генерал, вместе с ветеранами 11-й армии, находился под Ауэрбахом, введенный в заблуждение данными воздушной разведки.

Согласно сведениям, полученным от американских летчиков, основные танковые силы противника находились под Эрфуртом. Против группы Лухта располагалось небольшое танковое подразделение, численностью менее двух рот, дислоцированное в районе Ауэрбаха. В случае начала наступления противника имеющейся у него противотанковой артиллерией Лухт рассчитывал остановить русские танки, а в случае прорыва пехоты противника в районе озер он успевал вернуться на защиту города.

Привычное мышление, что прорыв обороны противника русские будут осуществлять танками, сыграло с генералом злую шутку. Отряд майора Кочумасова, выявленный вражеской разведкой в районе Ауэрбаха, был сугубо отвлекающим фактором. Главную ударную силу русских, конную группу генерала Исы Плиева, противник не обнаружил.

Именно ей усердно расчищали дорогу на Плауэн изделия товарища Грабина, аккуратно перемалывая все и всех в межозерном дефиле. Мало кто попытался заступить дорогу конной лаве, которая под грозное гиканье и залихватский свист, посверкивая саблями, устремилась в прорыв. Те же, кто все-таки рискнул померяться силами с удалыми кавалеристами, был ими обойден стремительным рывком, втоптан в землю копытами их лихих коней или пал от хлесткого удара шашкой, с разрубленной надвое головой…

Что для летящего подобно молнии скакуну расстояние от узкого дефиле до Плауэна? Всего лишь ослепительный миг, за который он пролетел весь этот путь, независимо от того, что это прекрасный немецкий автобан или просторное поле.

В один миг, словно из-под земли, возникла конная лава у окраин Плауэна и без раскачки стала занимать его. При этом кавалеристы входили в город не только по главной дороге. Подобно морской волне, они просачивались, вливались, проникали в Плауэн со всех сторон, в каждую его щелочку. Для мирного бюргера нет ничего ужаснее, когда в его тихом городке неожиданно появляются дикие казаки, которые, по заверениям доктора Геббельса, только и занимались, что насиловали всех немок без разбора и жарили младенцев на своих страшных пиках.

Паника в одно мгновение захлестнула город и заставила его пасть к ногам победителей. Местный гарнизон послушно сложил оружие, успев передать генералу Лухту по радио о появлении «русских казаков».

Получив тревожные вести из города, Лухт решил оставить под Ауэрбахом заслон, а с главными силами двинуться на защиту Плауэна. Уже началась переброска солдат, но в это время активизировались танки майора Кочумасова. Силами двух взводов, они начали проводить разведку боем, вернее ее имитацию, и Лухт был вынужден прервать передислокацию.

Наступление врага было отбито. Четыре советских танка были подбиты или повреждены, но за эту победу немцы заплатили слишком большую цену. Идущие на помощь городу войска попали под удар кавалеристов Плиева, которые после захвата Плауэна ринулись в разные стороны подобно хищным щупальцам осьминога.

Спешащие по автобану грузовики с солдатами внезапно подверглись удару со стороны леса, где совершенно не было дороги. Не зная, что дикие азиаты могут двигаться не как все нормальные люди, а так как им удобнее, немцы катили к городу, ограничившись лишь головным охранением. Про необходимость выставлять еще и боковое охранение они забыли, за что и жестоко поплатились.

Выскочившие из леса кавалеристы не стали яростно рубить борта грузовиков и грозно бить шашками по броне головного бронетранспортера. Несущиеся прямо по полю конники обрушили на грузовики шквал автоматного огня, а приблизившись к колонне, забросали ее гранатами.

Среди кавалеристов были такие асы, что прямо на скаку вели огонь из пулемета, не испытывая при этом ни малейшего неудобства. Приученные к выстрелам кони послушно несли всадника прямо к цели, управляемые одним лишь движением ног. Страшные казацкие сабли, которыми их обладатели могли разрубить человека с одного удара, были уже на десерт. Для особо упрямых и несговорчивых солдат германского рейхспрезидента.

У тех, кто воевал на южном направлении, к 11-й армии вермахта были свои кровные счеты, объединенные простым и доступным девизом: «Если враг не сдается, его уничтожают». Именно им руководствовались конники Исы Плиева в этом бою, после которого в живых мог остаться лишь тот, кто успел поднять руки или притворился мертвым.

Истребление колонны уже приближалось к концу, когда на дороге появился Лухт с главными силами своего отряда. Отбив атаку Кочумасова, генерал на всех парах двинулся к городу и угодил к самому финалу боя. Германский солдат не зря считался лучшим солдатом в Европе. Быстро оценив обстановку и поняв, что авангард капитана Дитца обречен, Лухт приказал разворачивать орудия и минометные батареи.

Имея за спиной танки противника, Лухт совсем не собирался отсиживаться в обороне. Пушки ему были нужны только в качестве прикрытия для бронетранспортеров, которыми он намеревался протаранить преградивших ему дорогу кавалеристов.

Появление нового противника не осталось без внимания со стороны бокового прикрытия краснознаменных конников полковника Деркача. Обнаружив противника, он оказался перед дилеммой: «Что делать? Атаковать или перейти к обороне?» Первый вариант был особенно предпочтителен, стремительный натиск и новая победа, но Марко Гордеевич отказался от него. Для новой атаки требовалось время, а его суетившиеся возле орудий фигурки не собирались давать. В лучшем случае они накрыли бы казаков на полпути к позициям врага, а про худший вариант Деркач предпочел не думать.

Последовала команда занять оборону, и через несколько минут стало ясно, что этот выбор сделан правильно. Град мин и снарядов ударил по тому месту, где сиротливо чадили грузовики капитана Дитца. Дорогу заволокли серые дымы разрывов снарядов, к которым вскоре присоединились дымы от загоревшихся машин.

– Отлично, – оценил работу своих артиллеристов Лухт. – Вилли, пусть артиллеристы поработают еще девять минут, а мы к этому времени будем готовы к атаке.

Генерал махнул рукой адъютанту и зашагал к третьему бронетранспортеру, доверху набитым солдатами. Предполагая раскатать русских кавалеристов при помощи курсовых пулеметов и бронированной мощи бронетранспортеров, Лухт и не подозревал, что у кавалеристов тоже есть чем ответить.

Русские противотанковые ружья очень хорошо пробивали броню германских монстров, в считанные минуты, на раз-два, превращая их в красивую груду мусора. Разумеется, в умелых руках, которых в конной группе генерала Плиева их было в большом количестве. Кроме них у кавалеристов оказались автоматы, пулеметы и даже минометы, залпы из которых сначала накрыли солдат, стремительно разбегавшихся прочь от подбитых бронетранспортеров. А затем ударили по батарее, расположившейся прямо на автобане.

И теперь уже немецкие парни падали на живописных полях, сраженные осколками русских мин. И громко кричали от нестерпимой боли, и проклинали Гитлера, и взывали о помощи к своим матерям. А тут так некстати в тылу появились танки майора Кочумасова, прорвавшие слабый заслон Лухта и бросившиеся в погоню за противником.

В войнах редко убивают генералов, тем более целых генералов артиллерии. Их, как правило, берут в плен и с почетом отправляют в тыл. Там из ценного трофея вытрясут все самое лучшее и с почетом отправят в лагеря. Где он либо начинает писать мемуары, либо трудится на стройках народного хозяйства, потом и мозолями искупает свои грехи, так сказать.

Скорей всего именно такая судьба и ждала генерала Лухта, если бы он не служил в 11-й армии рейха. Видимо, слишком много было грехов на совести этого человека или он очень сильно ненавидел своих победителей, неизвестно. Но только Лухт сопротивлялся с яростью обреченного человека и погиб, так и не успев расстрелять всю обойму своего именного «парабеллума». Именно этот пистолет, с генеральской портупеей, фуражкой и воинской книжкой, был доставлен в штаб генерала Плиева. Все остальное было залито кровью и превращено в лохмотья после удара шашкой.

Очень удачно войдя в прорыв и с ходу захватив Плауэн, кавалеристы генерала Плиева стремительно наступали на юг, стремясь не дать противнику возможности закрепиться. Не зная усталости и страха, они скакали по баварским просторам, а вслед за ними спешили танки Кочумасова.

Весть о страшных казаках плыла по волнам радио, взрывала телефонные трубки, порождая панику и подавляя всякое желание к сопротивлению. Единственным местом, где советским кавалеристам было оказано сопротивление, был город Клеинсдорф. Имея подобно Плауэну прикрытие флангов в виде озера и крутых оврагов, он представлял собой удобную позицию для обороны, и генерал Шульц решил им воспользоваться.

Засевшие в каменных строениях солдаты оказались неуязвимы для конников Деркача. Разгоряченные марш-броском, они попытались с ходу взять Клеинсдорф, но быстро убедились, что этот орешек им не по зубам. Запас минометных мин у кавалеристов был ограничен, а выбить противника из домов и хозяйственных построек посредством стрелкового оружия было весьма затруднительно.

Впрочем, кризис наступления быстро разрешился при помощи рации. Прошло около часа, и на помощь грозным русским казакам подоспели орлы майора Кочумасова. Его танки и самоходки принялись крушить очаги сопротивления, пустив вперед спешившихся кавалеристов.

Много, очень много было в этом баварском городишке окон, щелей и всевозможных бойниц, откуда велся огонь. На такой позиции можно было долго держаться, но, к сожалению, в арсенале оборонявшихся было только одно стрелковое оружие. Тщетно следили за действиями русских танков прижавшиеся к щелям и бойницам обладатели фаустпатронов. Несносные азиаты не желали подставлять свои бока под удары смертельных гостинцев из министерства доктора Альберта Шпеера.

Расположившись на безопасном расстоянии, они методично вгоняли свои ужасные снаряды в дома свободолюбивых баварцев. Раз за разом на воздух взлетало то, что строилось на века. Нет ничего отвратительнее, чем, скрючившись на полу, вдыхать смесь пыли, каменной крошки, вместе с запахом жженого тротила и осознавать, что ничего не можешь сделать в ответ.

Единственное, что ты можешь, так это стрелять по перебегающим силуэтам врагов, но с каждым вдохом ты делаешь это все хуже и хуже. И ты торопишься выпустить по врагам весь автоматный рожок, ибо осознаешь, что помощь уже не придет и жить тебе, возможно, осталось всего несколько минут.

Горек удел проигравшего и славен удел победителя, что, неторопливо поскрипывая гусеницами, подавил основные очаги сопротивления вдоль главной дороги, открыв дорогу пехоте. Постреливая по нет-нет да ожившей огневой точке немцев, кавалеристы Плиева преодолели опасный участок дороги и вошли в город.

Двигаясь вдоль обеих сторон улицы под прикрытием танков, они подавили очаги вражеского сопротивления, уничтожая в первую очередь фаустников. Когда же их продвижение вперед останавливала хлесткая пулеметная очередь, то припав к мостовой, они терпеливо ждали огневой поддержки танкистов и самоходчиков.

Около полутора часов продолжалось сражение за Клеинсдорф. Оборонявшие его немцы дрались отчаянно, но они ничего не могли поделать с тяжелыми аргументами Советов. Попав под удар одного из них, выжившие немцы спешили отойти как можно дальше и поскорее.

Танкисты все еще проводили зачистку сопротивления, когда часть кавалеристов вновь вскочили в седла и устремились к Хофу, до которого было рукой падать. Чудной птицей влетели они в притихший город. Ни одно окно, ни одна подворотня не посмела выстрелить по тем, кто разгромил лучшие соединения генерала Шульца. Ничто не напоминало в Хофе о войне, только теплый ветер лениво качал множество белых простынь и полотен, вывешенных почти из каждого городского окна. Капитуляции городка, со всеми запасами хмельного баварского пива, прошла мирно.

Глава VIII. Через Гарц, поросший лесом, вдоль по рейнским берегам

В Везеле, куда 29 июля вошли танки генерала Ермолаева, никакого воинского гарнизона не было и в помине. Имелись лишь одни полицейские и жандармские соединения, осуществлявшие надзор за оккупированными английским королевством землями Рейнской провинции. Все их сопротивление вылилось в хаотичной автоматной стрельбе, возникавшей то тут, то там, по мере продвижения советских танков по городу.

Куда более серьезное сопротивление краснозвездным танкам оказала охрана понтонного моста, прозванного мостом Монтгомери. Он был возведен британцами, взамен разрушенного немцами при отступлении моста Райнбабена.

Не имея приказа на уничтожение переправы, британцы попытались остановить советские танки зенитно-пулеметным огнем, но потерпели фиаско. Укрывшись за каменными строениями, танкисты сначала привели к молчанию зенитки, а затем раздавили гусеницами мостовую охрану.

Переправившись на левый берег Рейна, они взяли под контроль знаменитый форт Блюхера, который затем был передан морякам Днепровской флотилии. Они достигли вод легендарного Рейна на бронекатерах, проплыв из Мюнстера по обводному речному каналу.

Тем временем британская армия переживала острейший кризис. Разорванная мощным бронированным клином советских войск на несколько частей, она отчаянно пыталась собраться в единое целое, но это ей плохо удавалось.

По всей огромной дуге, что протянулась от Эльбы до Рейна, шли ожесточенные бои. Под Мюнстером, Оснабрюке, Нинбургом, Люнебургом в яростной схватке сошлись советские и британские войска. Одни энергично стремились поставить победную точку в своем наступлении на Запад, другие отчаянно пытались захлопнуть брешь в своих непобедимых рядах. Кровавый молох войны исправно пожирал людские и материальные ресурсы обеих сторон, принесенные в жертву ради решения своих стратегических задач.

К концу июля накал страстей достиг точки максимального накала и оглушительно лопнул, с выходом советских войск к берегам Рейна. Задача, поставленная перед танкистами 25-й гвардейской дивизии маршалом Рокоссовским и Ставкой Верховного Командования, была выполнена, и над войсками фельдмаршала Александера нависла угроза окружения.

Узнав о падении Везеля и захвата мостов, Александер направил в ставку Эйзенхауэра телеграмму, в которой напрямую спрашивал генерала, собирается ли американская армия напрямую поддерживать англичан или нет.

Для обсуждения ответа Айк пригласил к себе Омара Брэдли. Единственного из всех американских генералов, с чьим мнением Эйзенхауэр был готов считаться. Впрочем, не одним только своим воинским талантом Брэдли был обязан этим приглашением. Через своих доброжелателей в Вашингтоне Айк знал, что президент Трумэн имеет намерение отозвать его из Европы и заменить Брэдли. Приглашая генерала к решению столь важного вопроса, Эйзенхауэр страховался, ловко разделяя тяжелый груз ответственности со своим конкурентом.

– Под оказанием помощи фельдмаршал Александер понимает начало открытых боевых действий против Красной армии. Окончательное слово за президентом, но он обязательно захочет узнать нашу оценку и услышать наши рекомендации. Скажите, генерал, как вы оцениваете сложившуюся ситуацию и что бы вы порекомендовали ответить президенту, – начал разговор Айк, едва его собеседник сел в кресло перед столом.

– Я всего лишь простой армейский генерал, призванный защищать интересы американского народа. И мне совершенно непонятны действия Вашингтона, которые позволили Сталину разгромить англичан в одиночку. Вы скажете, что это большая политика, и, возможно, будете правы, но эта политика подложила большую свинью под нашу победу в Европе, – зло начал Брэдли, но Эйзенхауэр не торопился его обрывать. Он сам недолюбливал политиков, которые постоянно стремились руководить им.

– Если вы желаете знать мое мнение, то мы сильно опоздали с оказанием помощи англичанам. Будь мы едины с ними с самого начала, то мы смогли бы осадить русских и не допустить их выход к Рейну. Начинать войну с ними в сложившихся обстоятельствах я считаю большой ошибкой. Положение наших войск крайне невыгодное для начала боевых действий против русских. У Рокоссовского, Жукова и Конева гораздо больше шансов окружить и взять в мешок наши войска в Саксонии и Тюрингии, чем у нас обрубить их танковые клещи. Конечно, это им будет стоить больших потерь, но в случае успеха свободный путь к Парижу, Страсбургу и Риму им обеспечен.

– Что же вы предлагаете конкретно? Попытаться разжать лапы русского медведя или признать его победу?

– Признайтесь, генерал, что наши бомбежки русских тылов не принесли ожидаемого результата. Они не только не прекратили свое продвижение на запад, а напротив его усилили. Войска маршала Рокоссовского вышли к Рейну и потеснили англичан под Оснабрюке. Люнебург не взят, а под предлогом борьбы с Венком Конев занял половину Тюрингии и вторгся в Баварию. Начинать открытое военное столкновение с русскими на данный момент нам невыгодно и опасно. Идя к вам, я получил сообщение о крушении военного эшелона под Страсбургом. Все указывает, что это – дело рук французских партизан, среди которых много русских военнопленных. Это очень серьезное предупреждение о безопасности наших транспортных коммуникаций. После падения северных портов они стали очень уязвимы.

– Я тоже имею привычку читать оперативные сводки, и общее положение дел со снабжением армии мне хорошо известно. Скажу больше, на сегодняшний день они обстоят далеко не прекрасно. Потребность в топливе у нас закрыта на 65 %, в боеприпасах для армии на 74 %, а запасы бомб у авиации составляют 52 % от необходимого!

– Тогда мое предложение не покажется вам таким уж диким и неприемлемым. Русские требуют от нас очистить Саксонию и Тюрингию, и нам следует это сделать. Хочу особенно подчеркнуть, что это не отступление, это отвод войск, выполнение союзнических договоренностей. В результате этих действий мы не только займем более выгодное стратегическое положение, чем то, в котором находимся на данный момент. Мы существенно увеличим численность и плотность наших войск на квадратный километр.

– И куда вы предлагаете отвести наши войска? – живо спросил Айк, в душе которого слова Брэдли нашли отклик и понимание.

– Естественно, в нашу оккупационную зону. Конкретно на линию Хоф – Франкфурт-на-Майне. Таким образом, мы сможем объединить все наши войска в Германии, Австрии и Италии в один громадный и крепкий кулак, разбить который русским будет очень непросто. Что касается наших транспортных коммуникаций, то их придется переориентировать с севера на юг. Вместо Гавра, Кале, Роттердама и Бремена они пойдут на Марсель, Геную, Специю, Ливорно. От этого удлинится плечо доставки, но одновременно возрастет безопасность перевозок. Хотя среди итальянцев тоже сильно влияние коммунистов, но северную Италию гораздо проще контролировать, чем всю восточную Францию.

– Что же, относительно наших войск в ваших словах есть определенный резон. Но как нам быть в этом случае с нашими союзниками англичанами? Уход наших войск из Саксонии подставляет их под удар русских, и их положение серьезно ухудшится.

– Не стоит обманывать себя относительно положения английских войск. Оно катастрофично, и его вряд ли спасет наша прямая военная поддержка. Им тоже следует отступать, и чем быстрее они это сделают, тем лучше. Куда они будут отводить свои войска, это их дело. На мой взгляд, наилучший вариант – отход в район Кобленц – Люксембург, на юг Рейнской области. Таким образом, они получают крепкий тыл, прикрывают наш левый фланг и осуществляют контроль над французской границей.

– По-моему, вы излишне обижаете англичан, предлагая под их контроль столь скромный клочок территории. Мне кажется, что их войска вполне могут успешно действовать как минимум на линии Кассель – Кельн – Ахен, – не согласился с Брэдли Эйзенхауэр.

– О какой обиде может идти речь, генерал? Это всего лишь констатация того факта, что они не сумели удержать под своим контролем три провинции. Впрочем, если это им по силам, то они могут остаться в Дюссельдорфе и даже попытаться отбить Мюнстер. Это их право, – многозначительно сказал Брэдли, ни минуты не сомневаясь в истинных силах британцев. – Только хотел заметить, что в предложенном вами варианте англичане будут иметь открытый угол в районе Касселя. Мы закрыть его не сможем, и значит, для них будет постоянная угроза внезапного удара во фланг. Нет, самое удобное расположение британцев это линия Кобленц – Люксембург.

Айк не стал вступать в дискуссию с Брэдли. Оба обсуждаемых варианта имели свои плюсы, но окончательное слово была за англичанами. Вдруг они предложат свой вариант.

– Ваше мнение относительно вестфальской группировки английских войск мне понятно. А что вы скажете по поводу канадских войск, находящихся в Голландии? Черчилль уверяет, что они кинжал, нацеленный в спину войск Рокоссовского.

– Примерно то же самое, утверждал Гитлер по поводу своих дивизий, окруженных русскими в Курляндии. Он все готовился нанести удар в спину Сталину, но так и не успел этого сделать, – презрительно усмехнулся Брэдли.

– Нет, вы явно недолюбливаете наших союзников, генерал, и не верите в силу их армий. Да, сейчас канадцы переживают не самое лучшее время, но через две-три недели после своего укомплектования они будут представлять силу, способную вставить палки в колеса маршала Рокоссовского. Вот увидите.

– Вполне возможно, генерал, что через три недели все так и будет, только боюсь, что Рокоссовский не даст их канадцам. После выхода его войск к Рейну возникает сильный соблазн нанести удар в Арденнах и выйти к Кале. Войск у англичан на этом направлении практически нет, и, следовательно, помешать русским сделать это они не смогут. В этом случае их «канадский кинжал» превратится в очередной русский мешок. На этот раз «голландский».

– Что же тогда остается, эвакуация? Нет, Черчилль на это не пойдет, – уверенно заявил Айк.

– Это проблема господина Черчилля, фельдмаршала Александера, а также английского короля, за которым всегда последнее слово. Если они посчитают нужным защищать Голландию до последнего канадского солдата, это их выбор, да поможет им Бог. Меня куда больше интересует, какое решение примет президент Трумэн? Согласится ли он отвести наши войска из Саксонии или нет? Начнет воевать в Европе с русскими или сначала предпочтет завершить войну с японцами в Азии?

– Боюсь, что это для него будет трудным выбором. Ведь в случае отвода войск мы отдаем Сталину большую часть Германии, Голландию, Бельгию, север Франции, а сами будем довольствоваться своей оккупационной зоной в Германии, Италией, югом Франции и частью Австрии. Для политиков это неравный размен.

– Вы спросили мое мнение как у военного, и я его сказал. Политика же не мой конек, генерал, там слишком много грязи. Президент Рузвельт никогда не ставил политику впереди армии, умело держа баланс точно посредине. Я очень надеюсь, что президент Трумэн удержится от соблазна пожертвовать армией в угоду сиюминутных политических амбиций. Что он поймет – отвод войск это вынужденная, временная мера. Уступив русским сейчас, мы выиграем время и завтра нанесем им сокрушительный удар, от которого они никогда не оправятся! – решительно заявил Брэдли, и Айк с ним вновь согласился.

– Хорошо сказано, генерал. Я тоже считаю, что отвод войск из Саксонии это вынужденная мера, возникшая только из-за нечистой игры наших союзников англичан. Не начни Черчилль свои танцы в одиночку, ничего бы этого не было. И русские никогда бы не продвинулись дальше Эльбы и Киля. К своему большому сожалению, не мы, генералы, выбираем себе союзников по собственному мнению. Их навязывают нам господа политики, руководствуясь целесообразностью и личным усмотрением.

Лицо генерала перекосила гримаса отвращения, но он удержал себя в руках.

– Очень рад, что наши мнения во многом совпали. Никто лучше нас не знает истинное положение вещей, и наше общее понимание событий говорит, что мы стоит на правильном пути, генерал. Я сейчас же сяду за составление доклада президенту, с рекомендацией не вступать в прямую конфронтацию с русскими и отвести из Саксонии наши войска. Постараюсь изложить это в самой простой и доступной форме и немедленно отправить в Вашингтон.

Собеседники обменялись рукопожатиями, и Брэдли оставил командующего наедине с бумагой. Гораздо раньше назначенного Вашингтоном срока срочная депеша улетела за океан, но, к большому сожалению Айка, она никак не повлияло на политику Белого дома.

Его обитатель, несостоявшийся боксер, а ныне президент Америки играл в свою игру. В ней правом на истину, пусть даже ошибочную, обладал только он и никто иначе. И мнение окружающих его людей могли совпадать или не совпадать с его видением политических проблем. Доклад Айка не совпал с мнением президента, но приведенные генералом аргументы создавали благоприятный фон для обоснований действий президента. Поэтому они легли в папку с надписью «Нужное» и отправились в средний ящик письменного стола президента.

Тот факт, что воздушные удары не остановили наступление русских в Германии, привел президента Трумэна в ярость. Первый день с начала бомбежек он с радостью читал доклады генералов ВВС о нанесении ударов по врагу. Трумэн совершенно не обращал внимания на цифры потерь, его интересовало количество сброшенных на русских тонн взрывчатки. Именно это поднимало его настроение и придавало уверенность в правильности выбора действий.

Второй день прошел в том же ключе. Президент с интересом отмечал места бомбежек на карте и заносил в особый реестр количество израсходованной взрывчатки. Цифры потерь вызывали у него сочувствие, но он утешал себя и генералов, что победа без потерь не бывает.

Отрезвление наступило на третий день, когда председатель объединенных штабов зачитал сводку о новых продвижениях русских войск в глубь Германии. Только тогда мистер Трумэн понял, что что-то пошло не совсем так, как он планировал. Несмотря на массированные удары по русским тыловым коммуникациям, их продвижение к Рейну не остановилось, а наоборот, ускорилось.

Теперь он уже не с восторгом выслушивал донесения летчиков об их вылетах в русский тыл. Продолжая настаивать на правильности своей идеи, Трумэн стал яростно искать виновников ее провала и быстро нашел этому объяснение. Оказалось, что бомбовый удар по русским не сработал из-за плохих исполнителей. Лучшие летчики Америки воевали с Японией, принуждая коварного врага к полной и безоговорочной капитуляции перед Соединенными Штатами. Тогда как нерадивые и заевшиеся от легких побед летуны в Европе не смогли быстро и качественно вразумить неразумного дядюшку Джо.

Когда обиженные генералы пытались доказать обратное, президент резко обрывал их. Он не хотел слышать, что, пользуясь затишьем в Европе, русские сконцентрировали на севере Германии большое количество самолетов. И их численность совсем не уступает численности воздушных армий союзников, а иногда и превосходила. Что вылетевшие на задание бомбардировщики очень часто оказывались в положении медведя, обложенного сворой охотничьих собак, несмотря ни на что вгрызавшихся в его бока. Что понесенные в воздушных боях потери восполнялись крайне плохо, тогда как замещение потерь машин у русских было поставлено на широкий поток.

Вместо этого Трумэн гневно потрясал донесениями о многочисленных поломках самолетов при посадке, перелетах бомбардировщиков в Швейцарию и отказах летчиков от участия в боевых полетах.

– Трусы, дезертиры, предатели интересов американского народа! – возмущался президент на заседании комитета объединенных штабов. – Только благодаря им наш воздушный удар не достиг своей цели! Это они открыли Сталину дорогу в Рур и не позволили раздавить войско маршала Рокоссовского!

Трумэн еще долго раздаривал оскорбительные эпитеты мнимым и явным виновникам неудачи столь им любимой доктрины Дуэ. Но сколько бы он ни кричал, его оскорбления никак не могли исправить положение союзных войск в Европе и остановить наступление советских войск.

Наступал самый важный момент. Президенту следовало принять решение, что делать дальше. Открыто поддержать Англию и начать полномасштабные боевые действия против России, так и не завершив долгожданный разгром Японии. К принятию этого решения Трумэна подталкивало и пробританское лобби в Конгрессе и правительстве, откровенно давили представители финансовых кругов Америки, настойчиво рекомендовали люди, приведшие Трумэна к власти.

Честно говоря, президент и сам был не против задать основательную трепку Сталину. Это вполне отвечало его мыслям и чаяниям, но, несмотря на все это, Трумэн не торопился объявить войну Советскому Союзу. И чем больше давили на него в этом вопросе, тем сильнее он упирался всеми четырьмя конечностями.

И дело было совсем не в его трусости или нерешительности. Просто пробыв три месяца на посту президента, Трумэн стал ощущать всю тяжесть ответственности за принимаемые им решения. Убежденность в том, что разговаривать с собеседником лучше всего с кольтом 45-го калибра осталась, но бесследно прошла легкость в готовности его применить.

Одновременно с этим у Трумэна произошла переоценка силы американской армии и возможностей советских войск. Внимательно вчитываясь в донесения из охваченной огнем Германии, он уже перестал считать русских солдат «азиатской бандой», привыкшей одерживать победы благодаря своей численности, кладя семерых своих солдат за одного солдата противника. Быстрый разгром британцев на деле показал американскому президенту, что он недооценил силы и возможности своего противника в борьбе за мировое господство.

Вместе с этим пришло осознание, что, несмотря на всю свою силу и мощь, «самая лучшая армия в мире» тоже не свободна от проблем. С ней также случаются неудачи, возникают конфузы и настигают откровенные провалы. И если ранее управитель Америки считал, что это единичные случаи, то теперь его мнение несколько изменилось.

Была переоценена им и роль Сталина. Теперь он не представал в представлении Трумэна злобным кровавым диктатором, привыкшим добиваться своей цели казнями и репрессиями. Американский президент отдал должное его уму и предприимчивости, благодаря которым была создана крепкая когорта военачальников и администраторов исполнителей.

Однако свершившаяся с Трумэном метаморфоза нисколько не повлияла на его решимость сделать Америку мировым гегемоном. Ради этого он по-прежнему был готов пролить море крови и загубить миллионы людских жизней. Менялись лишь формы исполнения этого намерения.

Горько оплакав постигшую его неудачу, Трумэн принялся срочно искать возможность для реванша, и очень скоро нашел ее в лице генерала Гровса. Для этого ему понадобилось чуть более двух часов. Ровно столько, чтобы выставить из своего кабинета опозорившихся военных и вызвать к себе по телефону руководителя атомным проектом.

– Наши надежды, что «ковровые» бомбовые удары смогут остановить Сталина, провалились. Эти штабные умники полностью запороли порученное им важное дело и надеялись скрыть это, при помощи громких рапортов и пустых обещаний, – начал жаловаться Гровсу президент, едва тот перешагнул порог его кабинета.

– Кого они пытались обмануть?! Меня, отставного военного, который лучше их всех разбирается в военном деле, поскольку видел войну напрямую из окопа, а не из окна министерского кабинета! Я приказал генералу Маршаллу создать специальную комиссию для расследования большого числа не боевых потерь нашей авиации и непристойного поведения пилотов. Пусть самым тщательным образом разберется со этими безобразиями и сурово накажет всех виновных. Всех, без исключения. Этих теневых приспешников Сталина! – Трумэн мстительно постучал костяшками пальцев по столу, но при этом явно переусердствовал. Гримаса боли исказила его лицо, и поток угроз в адрес бездарных генералов прервался сам собой. Некоторое время президент баюкал ушибленные пальцы, гневно блистая стеклами очков. Затем успокоился и продолжил излагать свою мысль.

– Но нам некогда ждать, пока свершится правосудие. Положение английских войск в северной Германии – безнадежно. Не сегодня-завтра британский фронт рухнет, и Сталин приберет к рукам весь британский оккупационный сектор и четверть Европы в придачу, а затем примется и за нас. Я бы на месте Сталина так и поступил бы, – честно признался собеседнику Трумэн. – Генерал Эйзенхауэр считает, что открытый военный конфликт с русскими сегодня выгоден больше Сталину, чем нам. При нынешнем расположении наших войск мы можем лишиться части их, и тогда нас ждет судьба англичан, которых Сталин разбил по частям. Айк предлагает отвести наши войска из Саксонии и занять более выгодные позиции для отражения нападения русских. И я с ним согласен. Мною уже отдан приказ, и с завтрашнего дня мы начнем отвод наших войск, как бы тяжело нам ни было.

Стоя перед генералом, Трумэн блистал познаниями тактики и стратегии, но при этом скромно умалчивал о своей неблаговидной роли в разгроме англичан.

– Для передислокации войск нужно время. По заверению Эйзенхауэра, это займет никак не менее двух недель. Две долгие нескончаемые недели позора, ради того, чтобы создать мощный кулак для отражения нападения врага. Пользуясь нашим невмешательством, Сталин, несомненно, попытается максимально расширить зону своего влияния в Европе, но это будет его последний успех. Ибо по завершению всех приготовлений я решил применить против русских атомную бомбу! – торжественно возвестил Трумэн, важно потрясая поднятыми вверх двумя пальцами руки. Тщательно репетируя позы перед зеркалом, американский президент посчитал, что так он будет больше походить на божьего апостола во время проповеди пастве.

– Господь любит нас и потому вручил нам в руки это страшное оружие. С его помощью мы сокрушим всех врагов Соединенных Штатов. Да, первоначально мы планировали сбросить ее на японцев, но обстоятельства переменились, и теперь наша цель Россия. Сейчас атомное оружие единственное средство, способное основательно встряхнуть дядю Джо и заставить его считаться с нашими интересами. Как у нас обстоит дело с операцией «Возмездие»? – властно спросил Трумэн у Гровса, и тот, проворно подскочив со стула, стал докладывать президенту, не заглядывая в блокнот.

– На данный момент в нашем распоряжении имеются только два атомных заряда, пригодных для использования против врага, господин президент. Еще один заряд, по словам ученых, будет изготовлен к началу сентября и два заряда к концу года. Для нанесения максимального ущерба противнику, по рекомендации специалистов, атомный заряд должен быть сброшен на парашюте и подорван в воздухе. Единственным средством, позволяющим произвести доставку атомного заряда на дальнее расстояние, является стратегический бомбардировщик В-29 «Суперкрепость». Для выполнения этой задачи генералом Спаатсом создана специальная 509-я авиационная группа. Поскольку ранее планировалось сбросить заряд на Японию, сейчас группа находится на острове Тиниан. Однако если будет отдан приказ, она немедленно начнет перебазирование в Англию на нашу авиабазу в Кенте.

– Прекрасно, Гровс! Скажите, атомные заряды вы намерены перевезти из Невады на этих же самолетах или их повезут отдельно?

– Ради избежания всяких непредвиденных обстоятельств, я бы настойчиво рекомендовал производить перевозку зарядов на транспортном самолете.

– Это займет больше времени и увеличит риск при транспортировке, – не согласился Трумэн, но увидев взгляд Гровса, согласился с ним: – Хотя вы правы. Мы еще очень мало знаем об этом оружии. Поэтому не будем складывать все яйца в одну корзину.

– Благодарю вас, господин президент. Теперь нам нужно выяснить, по каким городам России мы будем наносить свой первый удар. По Москве?

– С огромным удовольствием так бы и сделал, но до нее слишком длинный и опасный путь. Я нисколько не сомневаюсь в надежности наших машин и решимости летчиков генерала Спаатса. Однако наш первый удар должен быть подобен резкому хуку. Точным и сокрушающим. В противном случае весь престиж нашего оружия будет поставлен под сомнение. Поэтому я предлагаю нанести удар по Ленинграду.

– Что же, отличная идея. До Ленинграда можно свободно добраться, вылетев из Осло, затем через Швецию и Финский залив. После разгрома Германии русские наверняка не ждут внезапного налета со стороны Балтики. Однако здесь есть один маленький нюанс, мистер президент.

– Какой такой нюанс? – настороженно спросил Трумэн, недовольный тем, что Гровс подверг сомнению его замысел.

– В Ленинграде очень много каменных домов, которые, по заверениям ученых, уменьшат ударную силу взрыва и разрушений может быть меньше, чем мы предполагаем. Все-таки первый взрыв в реальных условиях.

Споткнувшись о злосчастную ученую заковырку, Трумэн покрылся красными пятнами, но не отступал.

– Тогда давайте ударим по Кронштадту. Это главная морская база русских на Балтике, и факт ее уничтожения будет иметь нужный эффект на русских.

– Конечно, это так, но в Кронштадте слишком мало населения. К тому же вряд ли к моменту удара по Кронштадту там будут основные силы русского флота.

– Что же вы предлагаете, Гровс?! – спросил теряющий терпение Трумэн.

– Самым идеальным вариантом для первого удара, на мой взгляд, является порт Архангельск. До него можно легко добраться через Норвегию, Финляндию или через Нордкап. Город в основном состоит из деревянных построек, что значительно увеличит поражающий эффект бомбы. К тому же он находится в окружении холмов, что даст дополнительную силу ударной волны. Архангельск по-прежнему играет большую роль в русской торговле, и уничтожение его нанесет чувствительный удар по экономике России.

– Где это? – требовательно спросил Трумэн, и Гровс бросился показывать Архангельск на карте.

– Действительно, можно ударить со стороны Нордкапа, – сказал президент после некоторого молчания, просчитав все выгоды, перечисленные генералом. Они явно перевешивали, но нужно было внести свою лепту в предложенную идею, и Трумэн нашелся.

– Хорошо, пусть первым будет Архангельск. На нем мы не только опробуем наше оружие, но и введем в заблуждение русских относительно наших дальнейших планов бомбардировки. Пусть прикрывают Мурманск и Петрозаводск, а во второй раз мы ударим по Ленинграду! – президент решительно хлопнул рукой по карте, и Гровс не посмел ему возражать.

Итак, решение было принято и теперь предстояло согласовать массу мелких деталей, которыми вновь занялся генерал Гровс.

Вновь как во времена заключительной стадии «Манхэттенского проекта», Гровс должен был ежедневно докладывать президенту о результатах своей деятельности. Секретность исполнения операции «Возмездия» была высочайшей. Малое число лиц знали все детали подготовки операции, все остальные знали лишь небольшой фрагмент большого дела.

И вновь генерал Гровс блеснул своими организаторскими способностями. Огромная машина по нанесению ядерного удара скрипела, кряхтела, но при этом крутилась, с каждым новым днем все больше и больше набирая обороты.

Оставалось еще решить проблемы дипломатического характера, и в первую очередь с Черчиллем. Вернее сказать, с его заокеанскими покровителями. Они проявляли здоровое опасение относительно того, что их финансовые вложения в авантюру Черчилля могли не принести им ожидаемые дивиденды.

Стараясь подчеркнуть свою независимость от недавних благодетелей и их знакомых, Трумэн не поехал на загородную виллу, как это было ранее. Он пригласил их к себе в Белый дом и принял в чайной комнате. В течение получаса господам держателем акций Железного борова было вкратце обрисовано общее положение дел и было рекомендовано ждать 16 августа.

Сам налет на Архангельск был назначен на день ранее озвученной президентом даты. Было это сделано по двум причинам. Во-первых, ради соблюдения секретности, и во-вторых, чтобы деловые люди не чувствовали себя истинными хозяевами положения.

С Уинстоном Черчиллем Трумэн обошлись куда менее любезно. Через генерала Эйзенхауэра ему было передано известие о начале отвода американских войск из Саксонии и Тюрингии. Вместе с ним имелась убедительная рекомендация английской стороне по присоединению к этому процессу. В случае согласия британцев американцы были готовы прикрыть отход своего непутевого союзника от когтей русского медведя.

Так же в документе указывалась линия, на которую американцы собирались отвести свои войска. Англичанам предлагалось самим определить место своей будущей дислокации. Эйзенхауэр не проводил четкой границы британского сектора ответственности, но строго привязывал его к левому флангу американской армии. Побитый британский лев вновь становился младшим партнером. На принятие решения британцам было дано шестнадцать часов.

Отдельным посланием президент объяснил английскому премьеру причину своих шагов. Ему, так же как и его лоббистам, было предложено дождаться 16 августа, когда против русских будет применено новое оружие.

Во всех этих приготовлениях к большой свалке не была забыта и советская сторона. Так как американский посол в двадцатых числах июля был отозван из Москвы, государственный департамент был вынужден прибегнуть к помощи господина Вышинского. Специальный посланник Сталина без устали курсировал по Стокгольму между шведским, английским и американским посольствами, но больших результатов так и не достиг.

Его охотно принимали, поили кофе или чаем, но дальше разговоров дело не шло. Уж слишком скоротечен был конфликт в Германии, и все решалось на полях сражения, а не в дипломатических кулуарах. Впрочем, Вышинский и не ждал быстрых результатов, продолжая методично осаждать вражеские крепости. И как признание его деятельности, стало приглашение в американское посольство, где Вышинскому было передано официальное известие о начале отвода американских войск из советской оккупационной зоны. Вслед за этим представители Госдепа заявили, что любые действия с советской стороны во время этого процесса будут расценены как враждебные, со всеми вытекающими последствиями.

Утром 2 августа начался отвод американских войск из Тюрингии и Саксонии. Англичане начали свой отвод из Нижней Саксонии за день до этого. Через Гарц, поросший лесом, прямо к рейнским берегам.

Глава IX. Трех королей обидел он

По ту сторону Рейна наступать было легко. Все главные силы противника остались далеко на севере, и противостоять советским танкистам было практически некому. Нет, отсутствие перед собой врага совсем не обозначало райскую жизнь. Танкистов регулярно атаковали британские самолеты, настырно пробуя на зуб крепость зенитной защиты гвардейцев и проворность воздушного прикрытия. Во время этих налетов славные защитники танкистов неизменно сокращали количество наседающих врагов, но вместе с этим сокращалось и число танков, годных для продолжения похода.

Возможно, число уничтоженных британскими асами краснозвездных машин было бы гораздо выше, а их собственные утраты снизились бы в разы, если бы не радио. Переносные рации вкупе с прикрепленными к танкистам летчиками и артиллеристами творили чудеса. Благодаря им идущие в авангарде войска были зрячими и в случае необходимости могли рассчитывать на быструю помощь. Этот фактор придавал соединениям фронта огромную уверенность в себе и проворство. Иногда они проходили в день больше, чем это было положено боевой задачей.

Кроме британцев или маскировавшихся под них американцев, беспокойство советским войскам доставляли и освобожденные из лагерей немцы. Очень многие из них, вместо того чтобы вернуться к мирной жизни, получив в руки оружие, начали воевать с русскими. При этом возникал необъяснимый с правовой точки зрения парадокс. Правительство Деница было арестовано, Гитлер давно мертв, а Шернер и Венк уже не контролировали даже собственные войска.

Зачастую немцами командовали не генералы и полковники, а майоры, капитаны, лейтенанты и даже сержанты. Это были разрозненные и разномастные по составу соединения, чья численность колебалась от тысячи до двадцати человек. Как правило, они плохо знали обстановку вокруг себя и совсем не ориентировались в происходивших в Германии событиях. Всех их объединяло только одно – ненависть к русским и отчаянная вера в реванш. Именно это чувство придавало им силы и толкало на борьбу с «советскими оккупантами».

Везде, где только было можно, они вредили большевикам, зачастую не жалея сил и жизни, ни свои, ни чужие. Как правило, они пытались задержать наступление русских с логичным и печальным исходом. Война есть война. В ней сильнейший побеждал слабейшего, однако были случаи, когда и малые группы «немецкого сопротивления» могли нанести серьезный ущерб.

Так в маленьком рейнском городке Гохта, где находилось крупное топливное хранилище англичан, только храбрость и быстрота взвода морской пехоты, прикрепленного к танкистам Панафидина, помогли избежать трагедии. Немецкие охранники хранилища уже приготовили его к взрыву, когда появились русские танки с пехотинцами на борту. С ходу протаранив проволочное заграждение, они ворвались на территорию хранилища и вступили в бой с врагом.

Смелым людям на войне везет. Повезло и советским морпехам. Во время боя сержант Марушкин удачно бросил гранату в смотровую щель блиндажа, в котором находился пункт подрыва двух ближайших цистерн с бензином. Немецкие саперы были готовы в любой момент превратить бензохранилище в огненный ад, но были остановлены в самую последнюю минуту.

Захват этого хранилища позволил танкистам генерала Ермолаева не дожидаться подхода колонны заправщиков, а смело двигаться вперед, отважно вороша осиное гнездо противника. Совершив стремительный марш-бросок, танкисты вторглись в Голландию, заняли город Венло и взяли под контроль мост через реку Маас.

Город встретил советские танки гробовой тишиной. Британские полицейские покинули Венло всего за полчаса до прибытия краснозвездных машин. Многие города Европы довелось посмотреть советским солдатам, но в большинстве своем они либо яростно огрызались огнем, либо были сплошь увешаны белыми флагами. Вступать в затаившийся город им пока еще не приходилось.

Из кирпичных труб домов струились клубы черного дыма, во дворах на веревках весело свежевыстиранное белье, на оконных подоконниках сидели серые кошки. Все было мирно и спокойно, не было только одного – людей. Впрочем, все скоро стало ясно и понятно.

Стоявшие в Венло канадские части хорошо поработали на ниве информационной войны, рисуя мирным обывателям страшные картины прихода «диких азиатов», которым бы позавидовал сам Босх. Забившиеся по своим домам и каморкам голландцы с ужасом ожидали грабежей, убийств, издевательств и насилия над собой и своими близкими. Многие вооружились ружьями, топорами, ножами и вилами, чтобы подороже продать свои жизни, честь дочерей и жен.

Одним словом, просвещенная Европа приготовилась во всеоружии к встрече с «новыми гуннами и татарами», в лице Красной армии. К огромному удивлению жителей Венло, русские не стали сгонять народ на площади, объявлять всех заложниками и расстреливать по двадцать человек за каждого убитого советского солдата. Вместо этого они потребовали у бургомистра помещения под штаб, казармы и госпиталь.

Хмуро и с недовольством смотрели гордые жители провинции Лимбург на пришельцев, одетых в промасленные комбинезоны и не первой свежести гимнастерки. Медленно пережевывая табак и посапывая своими трубками, на ментальном уровне ощущали они опасность, исходящую от нежданных гостей.

Будь на месте русских немец, он бы достал «парабеллум» и быстро бы добился нужного для себя результата. Британский офицер со всего размаха хлестнул бы по столу своим стеком, и дело бы пошло. Но перед голландским бургомистром стоял молоденький старший лейтенант, и хотя его гимнастерку украшали боевые ордена «Звезда» и «Знамя», ничего не мог добиться от высокоцивилизованных европейцев. Не отрывая глаз от немецкого разговорника, он в который раз говорил о своих нуждах, но с каждым разом бургомистр Схеффер только недовольно вертел головой, хотя прекрасно понимал лейтенанта.

Неизвестно как долго бы это продолжалось, если бы на помощь своему командиру не пришел сержант Кошкарбаев. Подойдя к бургомистру и его команде, коренастый сын степей цепко окинул их взглядом, отчего надменным голландцам сразу стало плохо. Где-то на генетическом уровне у них возник сильный страх перед этим загорелым азиатом, что смотрел на них без всякого почтения, с чувством собственного превосходства и достоинства.

Выросший в сельской семье, где главным мерилом всех отношений был честный труд, Омербек с первого взгляда распознал чванливую сущность стоящих перед ним людей и не стал церемониться. Быстро определив среди голландцев старшего, он ткнул пальцем в Схеффера и поманил его к себе, сказав простое и расхожее слово: «Ком». Чтобы голландец шевелился, Кошкарбаев махнул рукой в сторону площади и для большей доходчивости повел стволом автомата в нужном направлении.

Сержант совершенно не собирался применять против миляги бургомистра силу. Он просто хотел вывести голландца на улицу и методом наглядного тыка добиться от него согласия и понимания нужд бойцов Красной армии. Это была давно и хорошо отработанная на немцах метода. Она, как правило, давала нужный результат, но в этот раз превзошла все ожидания. Испугавшись, что этот узкоглазый азиат намерен расстрелять его за невинный тихий саботаж, бургомистр моментально обрел голос. И на хорошем немецком языке стал заверять господина лейтенанта, что городские власти Венло готовы немедленно предоставить советским солдатам все требуемое.

Так состоялась первая за эту войну мирная встреча России и Голландии, имевшая большие дипломатические последствия.

Через день после вступления советских танкистов на землю Лимбурга специальный посланник Сталина Вышинский был срочно вызван в шведское министерство иностранных дел.

Получив приглашение по телефону, специальный посланник всю дорогу ломал голову над причинами этого приглашения. Тысячу и одну причину нашел Андрей Януарьевич, пытаясь объяснить свой вызов в министерство, и не угадал. В шведском министерстве его ждало послание от голландской королевы Вильгемины.

Так как Советский Союз не успел восстановить дипотношения с Нидерландами и прислать своего посла в Амстердам, то владычица Голландии решила действовать через Стокгольм. В откровенно холодной манере королева выразила советской стороне свое неудовольствие тем, что войска маршала Рокоссовского вступили на территорию голландского королевства. Вильгемина напоминала Москве, что между Россией и Голландии нет войны, и потому требовала немедленно вывести советские соединения с голландской земли. Одновременно с этим королева грозила Советскому Союзу всевозможными дипломатическими карами в случае, если в ее стране будут зафиксированные случая насилия, смерти или разрушения, порожденные действиями советских войск.

Слушая послание Вильгемины, Вышинский не знал, что ему делать, плакать или смеяться. Уж слишком пафосными были речи королевы, чье королевство уже дважды побывало под оккупацией армий великих держав и ни разу не посмевшее открыть рот. В конце концов верх взял профессионализм. С невозмутимым лицом Андрей Януарьевич принял протест голландской королевы и отбыл в посольство.

После прорыва к Рейну войскам маршала Рокоссовского все еще приходилось трудновато продвигаться на запад, но после 1 августа жить стало легче. Вняв безжалостному голосу разума американского президента, британцы начали отвод своих войск из Нижней Саксонии, под прикрытием джи-ай.

Медленно, с угрюмыми лицами, покидали островитяне Люнебург, оставляли Ганновер и Оснабрюке. Темными густыми вереницами текли королевские войска по дорогам Нижней Саксонии на юг, оставляя русским свою часть трофейного пирога. С невыносимой горечью в сердце слушал Черчилль доклады Александера об оставлении Брауншвейга, Геттингена.

Гютерсло и Хальтерн стали последними городами, отданными Черчиллем противнику. Узнав о намерении Эйзенхауэра использовать Гессен в качестве плацдарма для нанесения в будущем удара по русским, Черчилль громогласно заявил, что отвод войск дальше рубежа Кассель – Дортмунд – Дуйсбург есть прямая измена в пользу Сталина, и он этого не допустит.

Отвод англо-американских войск из Саксонии значительно облегчил положение армий Северо-Германского фронта. Теперь он имел не только крепкий тыл, но и хорошо защищенные фланги, на которых стояли не участвовавшие в бою армии маршалов Жукова и Конева. Это позволило Рокоссовскому перенацелить свои главные силы на Голландию и Вестфалию. На Гронинген и Арнем устремились танковые дивизии генерала Катукова, давя и сокрушая остатки 2-й английской армии. Отрезанные от основных сил, чувствуя себя брошенными на произвол судьбы, англичане, канадцы, поляки и латыши стали действовать по своему усмотрению.

Не желая, чтобы русские сбросили их в море, канадская дивизия генерала Жермона без боя оставила Фрисландию. На пароме, по железной дороге, пешком, канадцы спешили покинуть ставшую опасной для них провинцию. Советские авангарды не успевали за американскими подданными английского короля, которые словно намыленные выскакивали из их тисков.

Только истребителям и штурмовикам удавалось пощипать колонны под красными знаменами с «Юнион Джеком». Раз за разом проходились они своим губительным огнем по вражеским рядам, расстреливая доверху набитые солдатами грузовики, уничтожая бензовозы. После каждого из таких налетов увеличивалось число пушек, броневиков и даже танков, брошенных неприятелем на обочинах дорог.

Подобная вольготность советских летчиков была обусловлена плачевным состоянием британской авиации, находившейся в Голландии. Из-за острого дефицита горючего королевские ВВС были вынуждены оставить аэродромы в Эммене и Апсдорне и перебазироваться в Амстердам. Отсюда они совершали вылеты на прикрытие отступающей пехоты от русских самолетов, но не всегда успевали сделать это вовремя. Радары были выведены из строя советскими штурмовиками, и к тому же страх смерти все сильнее угнетал английских пилотов.

Несколько иной была картина в Гелдерланде. Там появление советских танков также вызвало панику, но были места, в которых они встретили ожесточенное сопротивление людей, посчитавших себя преданными. Ими оказались танкисты генерала Мачека, из-за нехватки горючего брошенные англичанами на произвол судьбы. Не имея возможности отступать и не желая бросать свои танки, они закопали свои машины на западной стороне реки Эйссе. Впадая в Рейн, она прикрывала южные подступы к Арнему.

Позиция была очень удачная, и вместе с примкнувшим к ним латышам 15-й гренадерской дивизии СС оберфюрера Акса поляки отбили атаку танкистов полковника Перегудова. Авангард гвардейской армии Катукова слишком увлекся преследованием отступающего противника, и попытались с ходу взять этот рейнский город.

За свою самоуверенность и нежелание проводить разведку танкисты заплатили шестью подбитыми машинами. Закопанные в земли по самую башню поляки били прямой наводкой по пытавшимся прорваться по мосту «тридцатьчетверкам». Неоправданных потерь не стало больше только благодаря опыту и мужеству советских танкистов. Обнаружив засаду врага, они отказались от продолжения атаки и быстро укрылись за деревьями, росшими густой полосой вдоль реки. Пущенные вслепую снаряды прошли мимо танков, разворотив несколько домишек под черепичной крышей.

Неудачей закончилась и попытка преодолеть реку по железнодорожному мосту. Засевшие вдоль реки латыши удачно подожгли два танка фаустпатронами, преградив путь остальным машинам. Разумеется, можно было попытаться продолжить атаку под прикрытием огня части танков, но без поддержки пехоты это была откровенная авантюра.

Конечно, можно было подождать подхода основных сил и выбить врага с его позиции. Однако это означало откладывание штурма города на сутки, а Вениамину Перегудову очень хотелось взять Арнем сегодня и попасть в Приказ Верховного Главнокомандования. Поэтому началось лихорадочное обзванивание всех, кто находился поблизости и мог прийти танкистам на помощь.

Личная заинтересованность великая вещь, и тут полковник оказался на высоте. Уже через два часа к нему подошли две роты 216-го минометного полка и батальон самоходной артиллерии с десантом на броне. Обрадованный Перегудов предпринял новый штурм.

Искусно создав видимость, что собирается напасть на врага своим правым флангом, по широкому автомобильному мосту, он нанес внезапный удар левым флангом. Под прикрытием огня самоходок и минометчиков наши танкисты атаковали узкий железнодорожный мост и достигли успеха. Плотный артиллерийский огонь не позволял эсэсовцам высунуться из укрытий, а те, кто все же рискнул, были уничтожены огнем автоматчиков.

Слаженно и умело действуя под прикрытием танковой брони, они избавили танкистов от встречи с фаустниками, попытавшимися вновь преградить дорогу советским машинам. Пять метателей фаустпатронов так и не смогли произвести свой смертоносный выстрел, сраженные меткими выстрелами русских пехотинцев.

С переправой танкистов на другой берег Эйссе вражеская оборона рассыпалась как карточный домик. Ведь одно дело стрелять по танку, зажатому железной коробкой моста, и совсем иное вести огонь по стальной махине из хилого окопа. Не выдержав стремительного удара, эсэсовцы оставили свои позиции, но были и такие, кто решил драться до конца. Более сотни человек, заняв близлежащую кирху, продолжили сопротивление.

Из всех окон и щелей вели они ожесточенный огонь в течение всего дня. Каменные стены строения хорошо укрывали карателей от танкового огня. Это породило надежду на возможность ночного прорыва, но она оказалась ложной. Подошедшие к вечеру «зверобои» своими могучими залпами обрушили стены кирхи. Уже после шестого залпа она рухнула, погребя под своими руинами тех, на руках которых было много крови безвинно убитых мирных людей.

Также яростно и упорно сопротивлялись и поляки. Оказавшись между двух огней, они не отступили и не сдались, хотя им была предложена почетная капитуляция. Глупая шляхетская спесь полковника Высовецкого обрекла на смерть свыше тысячи человек, он объявил парламентерам, что поляки никогда не сдаются, а уж тем более русским. В качестве подтверждения твердости своих намерений «пан пулковник» приказал дать очередь в спину покинувшим расположение поляков парламентерам.

– Такой ответ большевистским псам будет понятен без переводчика, – гордо заявил Высовецкий под одобрительный возглас полкового капеллана: «Пусть вечно живет ненька Польша!»

После того, как позиции поляков обработали дивизионные гаубицы, шляхетских крикунов стало гораздо меньше, но они упрямо не позволяли выкинуть белый флаг. Помня судьбу парламентеров, полковник Перегудов предложил сдачу по радиорепродуктору. Вениамин Сергеевич дал противнику час на размышление, но шляхта им не воспользовалась. Уже через пятнадцать минут в сторону советских частей застучали пулеметные очереди и бой продолжился.

Поляки уже никак не могли повлиять на исход сражения за Арнем. Город был уже занят, победный рапорт полетел по высоким инстанциям, и про андерсовцев можно было забыть с чистой совестью. Пусть с ними мучаются идущие следом подразделения пехоты, но полковник Перегудов не любил прощать, как и оставлять дела, сделанные наполовину. Поэтому он приказал обстрелять из дивизионных гаубиц позиции врага повторно.

Артиллеристы очень ответственно подошли к этому приказу. После их обстрела уже никто не кричал о «вечной Польше». Оставшиеся в живых люди медленно выкапывались из своих разрушенных окопов, бросали на землю оружие и, подняв руки, обреченно брели в сторону победителей.

На противоположном фланге советского наступления южнее Мюнстера дела обстояли не столь блестяще. Отошедшие из Саксонии англичане попытались занять оборону вдоль реки Липпе, что не входило в планы Рокоссовского. Сразу за рекой проходил знаменитый рейнский канал, являвшийся важной частью германской судоходной системы. Эта двойная водная линия прикрывала стратегически важные города Рейнской провинции: Дортмунд, Эссен, Дуйсбург, Дюссельдорф.

Все они сильно пострадали от недавних военных действий. Дуйсбург и Эссен лишились больше половины своих зданий. В Дюссельдорфе было разрушено около 75 процентов всего жилого фонда, Дортмунд превратился в руины полностью, но несмотря на это, они продолжали представлять большую ценность. Через эти города проходили важные железнодорожные, автомобильные и речные магистрали. Они являлись составной частью Рура, и англичане намеревались биться за них до конца. Потеряв Шлезвиг, Саксонию и Вестфалию, Черчилль не мог позволить потерять и Рейнскую провинцию. Это было делом принципа.

Намерения обеих сторон были серьезными, но вот возможности их осуществления были весьма скудными. И если англичанам, как всегда, требовалось время для насыщения района обороны войсками, то русская ударная пружина утратила свою пробивную силу из-за растянутости коммуникаций. К тому же удары стратегической авиации противника по советским тылам сыграли свою сдерживающую роль.

Ударные части маршала Рокоссовского теперь не летели, а ползли, и потому вся тяжесть продолжения наступления легла на плечи пехоты. Оставив ставшими родными грузовики, забросив за плечо автомат, солдаты привычно затопали по дороге, вместе с конными упряжками, тянувшими легкие «полковушки». Правда, на этот раз дороги были хорошие, немецкие, но все равно мерить их приходилось исключительно ногами.

Началась упорная борьба за северный Рейн, в которой обе стороны достигли определенных успехов. Благодаря быстрому подходу войск с севера генерал Пауэлл сумел удержать за короной Дортмунд. Пять дней за его безжизненные развалины шли ожесточенные бои, но англичане держали их мертвой хваткой. Удача им сопутствовала в борьбе за Бохум, Эссен, Оберхаузен, но Гельзенкирхен и часть Дуйсбурга перешли под контроль советских войск.

В боях за Гельзенкирхен отличились солдаты дивизии генерал-майора Огурцова. Пехотные соединения этой дивизии первыми достигли реки Липпе и форсировали ее на подручных средствах, несмотря на сильный вражеский огонь с противоположного берега. Под прикрытием огня 45-мм полковых орудий советские воины преодолели водную преграду и уничтожили несколько пулеметных точек врага, одну минометную батарею и около двух взводов солдат противника.

Не останавливаясь на достигнутом успехе, солдаты продолжили движение вперед и вскоре форсировали рейнский канал, благо в месте атаки имелся неповрежденный пешеходный мост. На противоположной стороне моста англичане успели соорудить из мешков с землей баррикаду с двумя пулеметными точками.

Позиция врага была отменная, и без поддержки артиллерии, что еще не успела переправиться через реку, взять ее было невозможно. Оставалось только ждать, пока артиллеристы не переправят орудия, но это означало потерю времени, что в условиях наступления смерти подобно. Выручили солдатская смекалка и присутствие снайпера, старшего сержанта Образцовой. Пока, прикрываясь найденным на своем берегу большим пожарным щитом, несколько автоматчиков двинулись по мосту, Серафима Образцова вела огонь по врагу.

Всего четырнадцать метров отделяли советских солдат от врагов, но как трудно было пройти хотя бы половину, чтобы остановиться и бросить в противника гранату. Шквал пуль обрушился на тройку смельчаков, когда они еще только подходили к мосту. Как бы ни был крепок металлический щит, но и его нет-нет да пробивали вражеские пули.

Для крупнокалиберного пулемета, чтобы разбить в клочья подобную защиту, нужно меньше минуты, но «ворошиловский стрелок» не дала им этого времени. Сначала один, а затем другой пулеметчик рухнул на землю с простреленной головой.

Капрал Элси Пайет попытался заменить убитого пулеметчика, но не успел он нажать на гашетку, как свинцовый гостинец угодил ему точно в переносицу. До конца боя ни один пулемет врага так и не подал своего смертоносного голоса, благодаря мастерству и умению Серафимы Образцовой.

Не удалось остановить смельчаков и броском гранаты. Выброшенная из-за баррикады, она ударилась о край щита, отлетела в сторону и разорвалась уже в воде. А вот ответ советских солдат оказался куда более удачным. Взрыв Ф-1 по ту сторону баррикады позволил солдатам бросить щиты и, ворвавшись на блокпост, подавить его сопротивление.

В задачу солдат батальона капитана Шпанько не входил захват Гельзенкирхена. Отдавая приказ, комдив сказал о захвате плацдарма на том берегу канала и удержании его до подхода основных сил. Однако прорвав оборону противника, подразделения батальона продолжили преследование противника и вскоре втянулись в уличные бои.

Прошедшие трудную школу войны солдаты сами, не дожидаясь команды сверху, организовали штурмовые группы по 20–25 человек и принялись зачищать город. Серьезного сопротивления они не встречали, так как гарнизон Гельзенкирхена составляли в основном полицейские и жандармерия.

Когда с севера подошли регулярные армейские подразделения, то они встретили ожесточенное сопротивление на восточной и южной окраинах города. Первый советский комендант Гильзенкирхена Шота Гуравия сумел сутки продержаться на своих позициях по берегам Эмшера, но так и не пропустил врага в город.

По схожему сценарию был взят и Дуйсбург, но в этом случае пехоте не пришлось долго топать по дороге. Советские солдаты были доставлены туда на бронекатерах Днепровской флотилии. На последних остатках топлива, по отменным немецким каналам, моряки смогли просочиться к Рейну с десантом на борту. Войдя в седые воды Рейна через реку Липпе, бронекатера подошли к Дуйсбургу с севера и сумели захватить часть города, прилегающего к устью Рура.

Когда бои идут на флангах, центр либо стоит, либо идет вперед семимильными шагами. Судьба благоволила к комдиву Петрову. Его войска в основном встречали слабое, разрозненное сопротивление, и по хорошим европейским дорогам они сначала достигли Хасселта на Альберт-канале, затем маленьких городишек Тинен и Левен и подошли к Брюсселю.

После кровопролитных боев под Бременом дивизия Петрова не успела пополнить свою численность до штатного состава и потому она находилась на второстепенном направлении. Главные силы армии рвались к Антверпену, чтобы замкнуть «голландский мешок» и не дать противнику возможность вырваться из него во Францию.

Вторжение полковника Петрова в бельгийский Лимбург не осталось не замеченным со стороны европейских держав. Уже на следующий день, как советские войска пересекли канал и вступили в Хасселт, Вышинский вновь был срочно приглашен в шведское министерство иностранных дел.

Регент принц Шарль выражал резкий протест советскому правительству в связи с тем, что войска маршала Рокоссовского вступили на территорию его страны, и требовал незамедлительно прекратить эту незаконную оккупацию.

Андрей Януарьевич с достоинством выслушал обращение бельгийского короля. Его ответ был более краток и лаконичен, чем тот, что он давал ранее на голландский протест. Ссылаясь на трудное военное время, он пообещал, что советские войска покинут Бельгию сразу же, как только закончится этот никому не нужный конфликт.

Делая подобные заявления, Вышинский ни на йоту не нарушил инструкции вождя, которые были присланы из Москвы дипкурьером. Не желая дипломатических осложнений, надеясь решить все дело миром, Сталин предпочел успокаивать европейцев словами, а не угрожать им оружием.

Инструкцию такого же характера получил и полковник Петров, приближаясь к бельгийской столице. Военный совет фронта предписывал Георгию Владимировичу воздерживаться от излишнего применения оружия и по возможности придерживаться дипломатического этикета. Что подразумевало высокое начальство под дипэтикетом, военному человеку понять было трудно, но приказ есть приказ и его следовало выполнять.

Девятого августа 1945 года Брюссель встретил советских солдат прекрасной солнечной погодой. По-своему трактуя решение военсовета фронта, полковник Петров приказал пустить вперед своего штабного отряда роту Т-34. Для этого пришлось полностью слить горючее у трех танков, но комдив решительно настоял на этом.

– Пусть знают силу тех, кто пришел к ним в гости, – коротко бросил Петров в ответ на жалобные причитания начальника по снабжению, – мой штабной «виллис» их не проймет, а вот танки да.

– Прикажите выдать экипажам новое обмундирование? – смиренно спросил собеседник, давно усвоивший, что с этим «якутом» спорить бесполезно.

– Нет, – категорически ответил начдив, – ты их еще в парадку одень. Посмотрите, чтобы не было откровенных замухрышек, но не особо усердствуйте, война все-таки. Госпожа Европа примет нас и такими, как мы есть.

Столица Бельгии была скромным средним городком, мало пострадавшим от войны. Ровненькие улочки из домов в стиле фламандского барокко и брабантской готики, с булыжными мостовыми и скульптурами, стоящими на открытом воздухе. Сидящий рядом с полковником молоденький переводчик с восторгом вертел головой из стороны в сторону, по-детски радуясь возможности прикоснуться к истории.

В отличие от него, сам полковник был полностью спокоен. Он не видел в проплывавших мимо него домах и улицах историю. С восточной сдержанностью он взирал на очередной город, куда пришли его солдаты, на пути к последнему морю. В том, что оно будет, он знал это от командарма, когда знакомился со своей главной задачей в штабе армии.

– А тебе, Георгий Владимирович, дорога прямо на Дюнкерк. Слышал о таком городишке, где Гитлер англичан в сороковом году зажал? Вижу, что слышал. Так вот тебе идти к нему, но только чтобы, в отличие от фрицев, у тебя оттуда ни один гад за пролив не тиканул. Таков приказ, понял? – и для пущей убедительности командарм показал пальцем над собой.

Такие откровения начальства в восторг не приводили, и потому Брюссель был для Петрова лишь этапом большого пути.

Для встречи «высоких оккупантов» Их Королевское Величество представителей не прислало, отчего вся тяжести общения пала на плечи брюссельской мэрии. Со страхом и опаской смотрели посланники цивилизации на советские танки, что бойкой кавалькадой прогрохотали по местной достопримечательности Гран-Палас и остановились, уперевшись пушками в здание ратуши.

Глава мэрии Ван Ромпей по душевной простоте подумал, что командир этих азиатов, пришедших в Брюссель, прибыл в одном из этих танков. Подобный поворот событий был вполне понятен просвещенному фламандцу. В душе он был готов увидеть и поющий табор цыган с медведем, и бородатого военного, ругающегося во все горло после каждого выпитого стакана водки. И даже его адъютанта, женщину с накрашенными губами, готовую в любой момент отдаться своему покровителю и с такой же легкостью застрелить провинившегося солдата. В общем, картины в мозгу брюссельского интеллигента были страшные. Они одновременно и отталкивали своей дикостью, и вместе с тем притягивали обаятельным развратом.

К огромной радости, а может быть и огорчению, русский полковник приехал не на танке с цыганами, а на простом «виллисе», в сопровождении взвода автоматчиков. Вначале из машины вышел лейтенант переводчик, затем грузный начштаба и только потом сам полковник Петров.

Из всей троицы только начштаба, по мнению Ван Ромпея, мог быть русским командиром. Лейтенанта он сразу отмел по возрасту, а Петрова он определил в начальники СМЕРШа, который, по глубокому убеждению фламандца, занимался исключительно расстрельными делами.

С почтительной вежливостью он подошел к начштабу, чтобы засвидетельствовать свое почтение, но быстро выяснилось, что Ромпей ошибся. И вот тут-то с почетным председателем местной партии, банкиром и доктором наук случился страшный конфуз. Не было ничего страшного в том, что человек ошибся, главное суметь быстро ее исправить. Для опытного переговорщика, каким до этого момента считался Ромпей, дело было вполне по силам, но он неожиданно испугался.

Была ли тому виной пропаганда, рисующая большевиков в исключительно черном цвете, или произошло досадное несовпадение созданного образа и реальной картинки, но благородного брюссельца понесло. Осознание того, что этот коренастый азиат с глазами холодного убийцы и есть «русский полковник», окончательно выбило Ромпея из колеи. Страх полонил душу доктора экономических наук и породил в ней кучу видений, одно страшней другого.

– Мы очень просим вас, господин полковник, не причинять вред нашему древнему городу, – с огромным трудом пробормотал Ромпей и застыл, не в силах противостоять, на его взгляд, демоническому взору коренастого корейца. После этого возникла непредвиденная пауза. Петров ждал продолжения речи, а Ромпей не был в силах ее продолжить, крутило живот.

– Хорошо, мы не причиним вред вашему древнему городу, – коротко сказал Петров, полагая, что длинная пауза это особенность местного дипломатического этикета. Все это было сказано исключительно сдержанно, так как полковника очень разозлило глупое прошение фламандца. Зачем ему нужно было разрушать Брюссель?

– Мы очень просим господина полковника удержать своих солдат от грабежей жителей нашего города, – продолжал выдавливать из себя дрожащий от страха опытный переговорщик. Услышав эти слова от Дружинина, полковник нехорошо усмехнулся, чем еще больше увеличил смятение в душе Ромпея.

– Хорошо, наши солдаты не будут грабить горожан вашего города, – местные дипломатические обычаи начали раздражать полковника.

– Мы очень просим господина полковника не допустить насилия над стариками и женщинами нашего города, – противно канючил переговорщик, стремительно повышая градус накала у Петрова.

– Хорошо. Мы приложим все усилия, чтобы насилия над мирными жителями вашего древнего города не было. Что-нибудь еще? – зло поинтересовался Георгий Владимирович, и тут «крышу» фламандца снесло окончательно.

– Мы очень просим господина не есть наших детей, – пролепетала жертва вековой европейской пропаганды.

– Что-о?! – изумился Петров и требовательно посмотрел на Дружинина, требуя от него точности перевода.

– Просим не есть наших младенцев, наших крошек, – слезливым голосом сказал Ромпей и для наглядности показал рукой рост малышей.

И тут полковник Петров пришел в ярость. Он подошел близко к фламандцу и, пронзительно глядя в его глаза, объявил свою великую волю:

– Только если вместо них нам предоставят равноценную замену.

– Кого?!! – измученно простонал переговорщик, и тут Петров гневно ткнул в его сторону пальцем.

– Вас, вас, господин Ромпей! Согласны?!

От этих слов перед глазами доктора наук, прекрасного гражданина и семьянина и прочее, прочее, прочее, разлились красные круги, и он рухнул без чувств на руки своим товарищам по несчастью.

Петров неторопливо подошел к поверженному фламандцу и презрительно сказал:

– Когда очнется этот господин, скажите ему, что за распространение слухов, порочащих честь советского солдата, я прикажу публично пороть, с пяти до шести вечера, здесь, на этой площади.

На этом брюссельские дипломатические встречи закончились, без посиделок.

Но не только на запад и юг продвигались войска маршала Рокоссовского. Бои продолжались и на севере, в Шлезвиге, где генерал Осликовский пытался добить войска генерала Макферсона. Как ни лихи и отважны были кавалеристы Николая Сергеевича, но создать полноценный котел у них не получалось. Англичане и немцы дрались с упорством обреченных, отчаянно цепляясь за каждый городок, каждый дом или строение.

Первая осечка у Осликовского произошла в районе Шлезвига. Советские кавалеристы попытались окружить главные силы англичан, находившихся в районе Киля. Возьми вовремя Осликовский город Шлезвиг, и Макферсону был бы мат в два хода, однако этого не случилось. Англичан спасли немцы, что под командованием генерала Линдемана отступали из Молдорфа, Хайде и Таннинга. Прижатые к морю, они попытались пробиться на север через Фридрихштадт, уже занятый советскими войсками. Пока Осликовский разворачивал войска и принуждал немцев к сдаче, англичане отошли от канала и избежали окружения.

Раздосадованный неудачей Осликовский подтянул тылы и ударил снова, на Фленсбург, в районе которого из последних сил сражался советский десант. Главная военная добыча адмирал Дениц со штабом был вывезен самолетом первой же ночью. Взять сам Фленсбург десанту было не по силам, и, заняв глухую оборону, они ждали прихода казаков Осликовского.

После столь масштабных прорывов казалось, что пробиться к ним плевое дело, но оказалось иначе. За счет сокращения площади фронта противник уплотнил свои ряды и создал крепкую оборону из опорных пунктов. Маленькие города превратились в маленькие крепости, обойти которые было невозможно, ибо тут же упирались в другой опорный пункт.

Только подтянув корпусные 152-мм гаубицы и раскатав по головешкам городок Холлингштадт, Осликовский смог прорвать оборону противника. Опасаясь, что кавалеристы не смогут быстро пробиться к десантникам, он бросил в прорыв батальон Т-34-85, и в этом была его ошибка. Гремя броней, сияя блеском стали, танкисты проложили себе дорогу через английские тылы, пробились к десантникам, но создать плотный заслон на пути к датской границе не смогли.

Более того, танкисты не смогли сразу захватить сам Фленсбург с находившимся в нем немецким флотом. Пока они пробивались к десанту, пока докладывали и получали новое задание, время было упущено. Немцы пришли в себя, организовали защиту порта и отбили атаку танкистов. От огня зенитных установок, прикрывавших корабельные пирсы, было потеряно сразу пять танков. Это было вдвое больше, чем потерял батальон при прорыве на Фленсбург.

Если бы не быстрая помощь со стороны летчиков, британцы бы полностью уничтожили все захваченные ими корабли. Было затоплено два эсминца и шесть подводных лодок. Взорваны три сторожевика, один вспомогательный крейсер и серьезно два миноносца.

Имея секретный приказ от Черчилля об уничтожении немецкого флота в случае возникновения угрозы его захвата большевиками, англичане бросились его выполнять и, как всегда, столкнулись с сопротивлением немцев. Там, где согласие было достигнуто, корабли пошли на дно, там же, где его не было, они уцелели. Пока немцы и англичане переругивались, на порт налетели советские штурмовики и привели к молчанию большинство портовых зениток. Не дождавшись полного прекращения налета, танкисты капитана Чепурнова повторили штурм гавани, и на этот раз он был удачен.

Эпопея с захватом флота позволила Макферсону вновь вывести свои войска из-под удара Красной армии. И вновь Осликовский только потрепал немецкий арьергард, но на этот раз куда более основательно. Отступая на север, англичане бросили из-за нехватки горючего почти всю свою бронетехнику и много артиллерии. Единственным броневиком, который был на ходу, был броневик Макферсона, что породило массу мрачных шуток.

Без всякого согласия и разрешения, виз и пропусков английская армия пересекла датскую границу и даже не заметила этого. Когда же на территорию датского королевства вступили советские войска, Копенгаген тут же разразился гневным посланием на недопустимые действия маршала Рокоссовского.

И снова господин Вышинский был вызван в шведское министерство иностранных дел, где ему в очередной раз был зачитан протест, на этот раз датского короля Кристиана. Сталинский посланник выслушал упреки августейшего монарха и смиренно, взяв папку, пообещал довести до сведения своего правительства все, что он только что услышал. После чего передал папку сопровождавшему его секретарю, сказав: «Возьмите, для коллекции», с чем и отбыл.

Заняв Фленсбург, генерал Осликовский полагал, что активных действий в ближайшее время не будет. Нужно было подтянуть тылы, получить пополнение, однако судьба, в лице Ставки ВГК, в третий раз свела его с Макферсоном. По поступившим в Москву сведениям, после объявления Деницем о капитуляции, англичане все же решились на переброску немецких соединений из Норвегии и направили в Ютландию две бригады пехоты, общей численностью в 7 тысяч человек.

Немцы ничего не знали о судьбе Деница и по-прежнему считали себя союзниками англичан. Соединение их с войсками Макферсона давало новую жизнь войне в датском Шлезвиге, и этого нельзя было допустить.

Директива Ставки за подписями Сталина и Антонова предписывала генералу Осликовскому в самое ближайшее время начать наступление на городок Обенро, где находился штаб английских войск. Категоричный тон послания вызывал законное недовольство у генерала. Кавкорпус требовал срочного доукомплектования, да и начавшиеся проливные дожди не способствовали его быстрому продвижению. Хорошие дороги в датском королевстве были, не в пример немецким, единичны, и танкам часто приходилось буксовать по раскисшей от воды земле.

Однако кроме начальственного желания настоять на своем, в директиве Ставки была и своя правота. Отошедшие к Обенро англичане не ожидали нового наступления русских войск. Дорога, по которой они отступали, была основательно разбомблена советскими самолетами, что активно наседали на солдат Макферсона от самого Фленсбурга.

К этому моменту королевские солдаты были далеко не теми, что въехали на своих танках в Шлезвиг в мае сорок пятого. Злость на «бездарных» по мнению солдат командиров, горечь от непрерывных поражений сильно понизили планку самооценки британских солдат. Уже никто не верил, что смогут остановить русских и погнать их обратно. Самое главное желание у рядовых англичан было отбиться от страшных «диких казаков», отдохнуть, прийти в себя, а лучше всего эвакуироваться в Норвегию, во Францию или лучше всего сразу в Англию. Так было надежнее и спокойней, чем мокнуть под дождем и напряженно всматриваться в горизонт, не появится ли враг.

О таком положении знал и сам Осликовский, о чем генерал-полковник лично докладывал Рокоссовскому. По горло загруженный делами в Германии и Бенилюксе, маршал находил время контролировать и свой северный фланг.

– Ты, Николай Сергеевич не принимай близко к сердцу тон директивы, а подумай, как лучше использовать выпавший тебе шанс. Макферсон точно не ожидает твоего наступления. На дорогах англичане наверняка выставили крепкие заслоны и надеются, что смогут остановить твои танки. Да и дождь им тут в помощь. А вот про кавалерию они явно не подумали, и остановить ее удар не смогут. Это я тебе как кавалерист кавалеристу говорю, – убеждал маршал Осликовского.

– Ударить по противнику, конечно, можно и даже нужно, товарищ маршал. И подгадать нужно, чтобы он получился в ночное время. Тут и авиация спит, часовые много чего не увидят, да при хорошем ходе можно и англичан теплыми взять, – размышлял в трубку генерал.

– Вот видишь, план уже конкретный разработал. Ведь можешь, когда захочешь, – подбодрил маршал собеседника, – в общем, обдумай все сам, организуй в темпе вальса и доложи об исполнении.

Осликовский не подвел ни маршала, ни Ставку. Его кавалеристы вновь совершили стремительный и дерзкий марш-бросок. Под покровом темной ночи они обошли все английские блокпосты, проскакали двадцать пять километров по раскисшему бездорожью и ворвались в спящий Обенро.

Много ли навоюет вскочивший спросонья человек, которому до смерти надоела война? Не очень много. Тем более если накануне генерал с частью штаба отбыл в глубокий тыл, на встречу с немецкими частями, наконец-то прибывшими в Данию. Большая часть гарнизона, лишенная командования и не горевшая желанием сражаться за короля и Англию, предпочла сложить оружие и насладиться мирной жизнью, пусть даже в плену. Другие с ожесточением дрались до конца, укрывшись в маленьких датских домиках.

Макферсон вновь ускользнул от кавалеристов Осликовского, но теперь в его распоряжении уже не было армии. В Коллинг, куда по счастливой случайности успел перебраться генерал для встречи бригады генерала Шольца, пробилось около полутора тысяч человек. Англичанин решил возглавить немецкие соединения и ударить по Осликовскому, но ему помешала авиация.

Нет, ни бомбардировщики и штурмовики, а агитационные самолеты. За один день они буквально засыпали Коллинг листовками с приказом адмирала Деница к капитуляции, и среди немцев начались брожения. Солдаты и младшие офицеры в огромном количестве отказывались участвовать в войне, где им уготовили роль «пушечного мяса».

Случись это во времена Гитлера, и генерал Фридрих Шольц без колебания отдал бы приказ о расстреле смутьянов. Однако в тот момент, когда не было даже эфемерной видимости германского государства, генерал воздержался от столь решительных действий. Сам Макферсон не смог быстро справиться с людьми, которым правительство его величества короля Георга вручило оружие и признало союзниками.

После непродолжительной консультации с Лондоном генерал покинул Ютландию и перебрался в Зеландию, оставив гадких немцев наедине с Осликовским, чьи войска уже приближались к Коллингу.

Глава X. Восход двойного солнца

Громыхала и гудела бедная Европа, вновь оказавшись вовлеченной в борьбу бывших союзников, ставших по воле Судьбы непримиримыми противниками. Правозащитники и борцы за демократические ценности с пеной у рта доказывали всем и вся, что во всем виноват кровавый тиран Сталин. Что все это – реализация его коварного и сверхсекретного плана «Гроза», направленного на захват и покорение всей Западной Европы. Менее амбициозные, но не менее упертые в своей правоте «пикейные жилеты» Парижа, Лондона, Стокгольма, Будапешта и Праги упрямо твердили, что борьба бывших союзников, это закономерное и вполне ожидаемое явление.

– Все старо, как мир, и ничто не ново под луной. Так говорил царь Соломон, и этим все сказано. Европа слишком ценный приз, чтобы каждый из победителей мог удовлетвориться ее частью. Она должна принадлежать только одному. Странно, что война не началась два месяца назад, – вещали панамные философы и были готовы умереть за свою правду.

Генералиссимус Франко и доктор Салазар с тревогой наблюдали за этими событиями, потрясающими Старый Свет. Оба диктатора имели свои кровные счеты с «красными» и сильно опасались их победы. Вместе с ними испытывал страх и наместник святого престола в Ватикане, но не столько по политическим мотивам, сколько по идеологическим разногласиям. Творя молитвы в ознаменование победы над антихристами, Ватикан помогал укрыться от правосудия людям с кровью на руках, объявляя их мучениками борьбы за веру.

Внимательно следил за событиями и президент турецкой республики Мустафа Исмет, по гордому заверению которого Турция являлась частью Европы и была от нее неотделима. У него тоже были свои опасения, что, разобравшись с врагами, Сталин припомнит ему и «идею великого Турана», чьи восточные границы кончались по ту сторону Урала. И клятвенное обещание Гитлеру напасть на СССР после падения Сталинграда и Баку, и мелкие пакости с пропуском через Босфор итальянских и германских боевых кораблей. За это Сталин мог спросить в любой момент, что было крайне опасно на фоне кровавых англо-французских разборок на Ближнем Востоке.

Не обращая внимания на лилипутов, снующих у них под ногами, Трумэн и Сталин были заняты скорейшей реализацией своих стратегических планов. Трумэн превратился в сплошной комок нервов от того, что срок начала возмездия пришлось передвинуть на сутки, с возможной отсрочкой на вторые. Транспортировка ядерных зарядов за океан оказалась не совсем простым делом. Оно непрерывно порождало массу проблем, требовавших немедленного решения. Да и непрерывное нытье Черчилля его сильно доставало, хотя британского премьера в какой-то мере можно было понять.

Во время перелета в Кельн при посадке разбился самолет со штабом фельдмаршала Александера. Сам фельдмаршал чудом выжил, но по состоянию здоровья ушел в отставку и на его место заступил Монтгомери, что не сулило Черчиллю ничего хорошего. Монтгомери и в бытность побед мог не согласиться с мнением премьера, а теперь и вовсе мог потребовать отстранения Черчилля от военных дел. Такая перспектива Уинни никак не устраивала, и он как манну небесную ждал американского «Возмездия».

У Сталина тоже были свои проблемы. Несмотря на то, что к 15 августа советские войска заняли половину Дании, подавляющую часть британского оккупационного сектора в Германии, часть Голландии и Бельгии, Верховный не совсем был доволен развитием дел. Отступающие канадцы сумели укрепиться на голландском выступе Нидерландов, удержав в своих руках Роттердам, ключевой порт на Рейне и всем побережье. Их, конечно, можно было сбросить в море, но на это как всегда требовались силы, а их, естественно, не хватало.

Кроме того, не все получилось и в Бельгии. Войска маршала Рокоссовского хотя и заняли Гент и Антверпен, но вот окружить и уничтожить находившиеся во Фландрии английские войска не смогли. Британцы отошли во Францию и закрепились на побережье, в районе Дюнкерка и Кале. Верховный, конечно, не был суеверен, и название этих мест не порождало у него негативную ассоциацию с Гитлером. Просто перенос военных действий на французскую территорию вызывал дополнительные проблемы с де Голлем, которого Сталин считал своим союзником в противостоянии с англичанами и американцами. И пусть французская армия, пребывающая на границе Австрии и Баварии, не была той силой, с которой следовало бы считаться, Сталин смотрел далеко вперед. И там, впереди генерал де Голль очень был ему нужен.

Поэтому, в связи с тем что советские войска вступили на территорию давно уже утративший свой суверенитет Франции, в Париж была отправлена военная миссия, для решения всех острых вопросов и проблем.

– Царь Александр дошел до Парижа, а мы отправляем туда военную миссию, – пошутил Верховный, подписывая директиву с подробным перечнем всех задач миссии и регламентом ее поведения.

Больше всего на свете к этому моменту Сталину нужны были не громкие военные победы, а твердый мир, к которому он стремился все эти долгие четыре года. Вот уже вторую неделю подряд он начинал свой рабочий день не с обсуждения положения на фронтах, а узнавал, есть ли новости из Стокгольма, от Вышинского. Там, в далекой Швеции, Андрей Януарьевич крутился, как только мог, но выше головы прыгнуть не мог. Американцы упрямо ждали справедливого «Возмездия» и категорически отказывались садиться за стол переговоров.

Таким было положение в Европе и в Америке, но в своем ожесточенном противостоянии, делая один ход за другим, две грозные силы полностью забыли о существовании еще двух сторон в этой большой политической партии. Вернее сказать, не забыли, а просто пренебрегли их существованием, бесцеремонно задвинув их в задний угол шахматной доски, азартно стуча по ней пешками, конями, ладьями и офицерами.

В какой-то мере это было вполне понятно, резонно и даже оправданно. Китай и Япония не имели сил и возможности влиять на события в Европе, да и в азиатских делах играли отнюдь не первые скрипки. Гоминдан только сидел и ждал, когда белые союзники прогонят японских оккупантов, с опаской поглядывая на НОАК. На данный момент армия коммунистов не представляла серьезной опасности для центральной власти, но за ее спиной стояла Москва, с Приморской армией маршала Василевского, и с этим приходилось считаться.

Дела у самурайской Японии также обстояли далеко не блестяще. Главные военные силы Страны восходящего солнца находились на континенте, цепко держа в своих объятиях Корею, Маньчжурию и часть Китая и Сахалина. Полное господство американского флота затрудняло ее быструю переброску на защиту метрополии от угрозы высадки американского десанта. Японскому командованию предстояло решать эту задачу, опираясь исключительно на внутренние силы, и здесь оно сильно проигрывало американцам. У «белых дьяволов» было всего в избытке, начиная от самолетов и кончая солдатами, но предвкушая скорую победу, дядя Сэм забыл одну старую истину, не утратившую актуальности и в эти дни.

«Загнанный в угол зверь может сильно укусить. Пусть это будет даже маленькая мышь» – гласила восточная мудрость, и она оказалась права. Лишенная своих линкоров и авианосцев, отчаянно отбивающаяся от наседавшего врага «божественным ветром», милитаристская Япония имела в своем распоряжении еще два тайных средства, при помощи которых надеялась повлиять на ход войны. И если об отряде 731, создававшего бактериологическое оружие, у разведки противника имелись отрывочные сведения, то о другом, «корейском отряде», знало ограниченное число лиц в самой империи. В полностью закрытом районе на северо-востоке Кореи японские ученые пытались создать свое ядерное оружие.

Еще до 1940 года были организованны две группы исследователей. Первая группа ученых во главе с профессором Нисана занималась непосредственным созданием атомной бомбы и имела кодовое обозначение «Токийский проект». Вторая группа, под руководством профессора Аркацу, работала над созданием средства доставки и имела название «Киотский проект».

Судьба не очень благоволила к японцам, пытавшимся создать ядерный меч для своего императора. В отличие от немцев и американцев, в пределах их владений не было залежей урана, необходимого для создания атомного оружия. Уже к середине 1942 года группа профессора Нисана заявила, что знает, как создать бомбу, но отсутствие сырья полностью связывало ему руки.

С огромным трудом, после долгих переговоров и личной просьбы премьера Тодзио, немцы согласились помочь своим союзникам и отправили две тонны урановой руды при помощи подлодок. Труден и опасен путь из одной части света в другую, если на нем постоянно дежурят вражеские корабли. Из двух тонн, отправленных из Германии, только одна благополучно достигла берегов Японии.

Этого было крайне мало для работы над мощным оружием, но пытливых японцев, привыкших обходиться в этой жизни малым, это не остановило. Они продолжали трудиться и вскоре получили свой первый обогащенный уран. Вслед за этой радостной вестью пришла и другая. Скупая судьба улыбнулась детям Аматерасу. На северо-востоке Кореи, вблизи поселка Хыннам, были найдены залежи урановой руды.

В срочном порядке началось строительство химического завода, который должен был скрыть замыслы «токийской группы» от всепроникающего взгляда врага. Одновременно с этим была создана гидростанция, производившая в огромном количестве электроэнергию на нужды секретного завода.

К концу 1944 года на территории завода был установлен циклотрон, необходимый для исследования ядерных реакций, а к февралю сорок пятого года началось обогащение урана методом газовой диффузии с целью получения урана-235. Это был трудный и опасный путь, полный проб и ошибок, но он не остановил японцев. К середине лета они смогли создать свой ядерный заряд, и теперь требовалась его испытание.

Третьего августа в открытом море вблизи Хыннам была испытана японская атомная бомба – «гендзай бакудан». В условиях повышенной секретности из пещеры, где проводилась сборка оружия, выехала колонна военных грузовиков. Она доставила в порт группу ученых и инженеров, которая под присмотром часовых погрузила свое секретное оборудование на специальный корабль, выделенный по приказу командования военного флота.

Рано утром он покинул порт и устремился к небольшому островку в Японском море, куда по приказу японцев было согнано большое количество рыбацких баркасов, джонок и старых судов. Стоя на якоре, они смиренно дожидались прибытия секретного корабля.

Был уже полдень и солнце ярко светило над головами укрывшихся на острове наблюдателей, когда они направили в сторону скопления кораблей дистанционно управляемый катер. На его борту находился атомный заряд, снабженный часовым механизмом. Обреченный на уничтожение кораблик покорно прибыл в расчетную точку, и в этот момент произошел взрыв.

Огромное огненное облако, ничуть не менее тысячи метров, пронзительно ярко вспыхнуло над поверхностью моря. Те, кто наблюдал за ним из укрытия, специально отметили, что в этот момент по своей яркости шар превосходил солнце. Смотревшие через специальные световые фильтры, позволяющие наблюдать за солнцем, ученые были ослеплены вспышкой взрыва.

Как показала кинопленка, бесстрастно фиксировавшая все происходившее, свечение было всего несколько секунд, а затем разноцветное облако клубящего пара устремилось в небо, принимая форму гриба на толстой ножке. В этот момент горящий шар по своей яркости был сравним с солнцем, что тут же было отмечено наблюдателями как эффект «двойного солнца».

Восходящий в небеса столб полностью скрыл большую часть стоящих на якоре судов, а те корабли и джонки, что стояли по краям, вспыхнули ярким огнем. Сильнейший ветер налетел на людей, находившихся на острове, пробуя на зуб крепость их укрытия. Все стоявшие на треногах приборы были опрокинуты, свежесрубленные накаты бревен жалобно заскрипели, тревожно загудела земля, но укрытие устояло.

Когда люди вновь смогли взглянуть на море, то водяной гриб уже расползался во все стороны, утратив свой завораживающий цвет. Часть находившихся в море кораблей горели, другая часть бесследно исчезли с морской глади.

Начальствующий над этими испытаниями майор Мацуока требовательно посмотрел на главу испытателей, и тот сдержанно кивнул головой, подтверждая успешное завершение эксперимента. Промокнув вспотевшее от переживаний лицо белейшим платком, майор подошел к радисту и торжественным голосом произнес:

– Передавайте Исидо. Бутон распустился.

Это было кодовое сообщение об успешном проведении испытания, которое должно было снять тягостное напряжение со многих лиц, посвященных в секрет Хыннам. Передаваемое от одного уровня управления к другому, оно стремительно летело вверх по древу японской государственной машины, пока не достигло канцелярии Хинэки Тодзио. Даже не будучи премьер-министром, он сохранял большое влияние в правительстве и в стране, олицетворяя подлинный самурайский дух японской нации.

С невозмутимым лицом воспринял господин Тодзио доклад полковника Хатанаги об обретении страной нового могучего оружия. Воздав должную хвалу богине Аматерасу и своим почтенным предкам за оказание помощи и поддержки, генерал армии занялся делами.

– Сейчас самое главное избежать участи наших неудачливых союзников немцев. Они тоже смогли создать свою бомбу в черновом варианте и успели испытать ее в марте этого года, но вот применить против противника не успели. Мы должны оказаться лучше их, Кэнзи. Что доносит подполковник Хагу о готовности нашего авианосца выйти в море? – спросил Тодзио полковника.

– Он готов выйти в море в любой момент, как только поступит приказ, господин генерал, – невозмутимо доложил Хатанага, полностью копируя своего шефа.

– Отлично. Передайте майору Мацуока, что у него есть пять дней для доставки зарядов из Кореи в Японию. Подполковнику Хагу дается два дня для снаряжения и подготовки подводной лодки. Не позднее 10 августа она должна выйти в море для выполнения важного задания. От него зависит дальнейший исход войны и будущее всего японского народа. Пусть крепко усвоят это, ибо в случае срыва указанных сроков они ответят головой. Все понятно?

– Не извольте беспокоиться, все будет передано в точности, как вы сказали, экселенц.

– Отлично. А теперь вызовите мне машину. Я поеду на прием к императору.

Повелитель Хризантемового трона принял бывшего премьера с небольшой задержкой в сорок пять минут, несмотря на достигнутую ранее договоренность. Подобная задержка была обусловлена совсем не отсутствием свободного времени у императора. У потомка богов его вполне хватало, так как всеми делами в империи занимались министры, а император только спрашивал и давал согласие. Таким образом, император Хирохито выражал свое неудовольствие бывшему премьеру за его прежние ошибки и неудачи.

Как глава государства, он нес полную ответственность за действия своих подданных, ибо только с его согласия страна вступила в войну с соседними государствами. Император хотя и считался конституционным монархом, но обладал вполне реальной властью и в случае своего несогласия мог отправить в отставку любого генерала, министра или целое правительство. Вся страна об этом знала, была согласна, и потому, чтобы принять столь важный шаг, как испытание нового оружия, было необходимо получить согласие Хирохито.

К генералу Хинэки Тодзио у императора было двойственное отношение. С одной стороны, именно этот человек начал победоносную войну с Китаем, напал на французский Индокитай, захватил британский алмаз Юго-Восточной Азии – Сингапур. Но с другой стороны, именно он толкнул Японию в объятья фашистской Италии и нацистской Германии, начал войну с Америкой, которая привела страну к полному краху и поражению. Хинэки Тодзио был для японского императора своеобразным двуликим Янусом, которым можно было восхищаться и ненавидеть, в зависимости от угла зрения.

– Ваше императорское величество, – начал генерал после соблюдения церемонии всех поклонов и приветствий, – ваш преданный слуга принес вам хорошую весть. Отныне у Японии есть оружие, которое сможет защитить империю от «белых дьяволов». Оно во много раз сильнее и могущественнее, чем то чудо-оружие, о котором так много говорил покинувший нас Адольф Гитлер. Это бомба, способная если не стереть с лица земли города противника, то заставить затрепетать его сердце и отступить от наших берегов.

На лице императора от услышанных им слов не дрогнул ни один мускул. Долгая тренировка повелевать своими чувствами давала о себе знать, ведь без этого было невозможно считаться сыном Неба. Хирохито только чуть заметно наклонил голову в знак того, что услышал слова своего генерала, и более ничего.

– Ты сказал об уничтожении городов неприятеля. Означает ли это, что новое оружие предназначено только для их уничтожения и непригодно в применении против его солдат?

– Божественный сын Неба моментально понял всю суть нового оружия. Все дело в том, что оно только сейчас у нас появилось и необходимо испытать его в боевых условиях на противнике. Мы еще мало знаем обо всех его свойствах, кроме того, что оно обладает огромной разрушительной силой. Наши ученые не советуют применять его против американцев, захвативших остров Окинава. Самый лучший вариант, это применить его на территории врага, против крупных городов на побережье Тихого океана. Это вызовет панику среди мирного населения, а власть «белых дикарей» очень чувствительна к подобным всплескам. Прикажите, и мы обрушим наше оружие на врага и заставим его отступить от наших островов.

– В твоих словах много сладкого сахара, под которым может скрываться и горькая горечь. Я уже с этим сталкивался, – осадил император сладко поющего генерала, – где гарантия, что на этот раз все выйдет так, как ты задумал. Народ Японии устал от тягот войны.

– Одно только ваше слово, ваше величество, и ничего этого не будет. Мы примем условия, продиктованные нашими врагами, и заключим мир, одним пунктом которого является отказ признать ваше божественное происхождение, – хитро перевел стрелки Тодзио.

– Какая дикость! Белые дьяволы верят в Бога и Иисуса Христа, но одновременно отрицают возможность божественного происхождения нашей династии. Где у них логика!

– Им не нужна логика, ваше величество. Им нужен повод унизить и растоптать нашу великую нацию. У нас есть шанс не допустить подобного кощунства, так прикажите нам им воспользоваться.

– А как же народ Японии? Степень тяжести его нужд и страданий уже достигла своего предела.

– Народ Японии только воспрянет духом и возрадуется, когда вы во всеуслышание объявите эту радостную весть, ваше императорское величество.

Лик императора вновь остался безучастен к словам генерала, но тот на ментальном уровне почувствовал, что попал точно в точку. Хирохито выдержал ровно две минуты для создания видимости раздумья, а затем, встав со своего трона, объявил:

– Властью, данной мне богами, я выражаю свое согласие применить против наших врагов американцев новое оружие. Я очень надеюсь, что ты, Хинэки Тодзио, с умом и честью распорядишься моим согласием. Когда ты собираешься это сделать?

– Я приложу все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы это случилось пятнадцатого числа этого месяца, ваше императорское величество, – заверил Хирохито генерал.

– Да поможет тебе великая богиня Аматерасу и наши славные предки, – привычно напутствовал император своего слугу, и на этом аудиенция с сыном Неба завершилась.

Воля императора, помноженная на энергию и способности генерала Тодзио, была залогом успеха задуманного. Ядерные заряды были успешно доставлены из Кореи в Японию и размещены в Сасебо на тщательно охраняемом пирсе. Здесь и раньше было мало посторонних людей, поскольку у пирса базировались особые подводные лодки проекта I-400.

Специально созданные инженерами «Киотского проекта» под покровительством адмирала Ямамото, они были предназначены для проведения сверхдальних рейдов в любую точку земного шара и в первую очередь к берегам США. Главная особенность этих подлодок заключалась в возможности нанесения удара по территории противника посредством гидросамолетов, находившихся на их борту. Каждый из них мог нести одну торпеду или бомбу, весом почти тонна.

Подводный авианосец мог незамеченным подойти к побережью врага, в любое время и в любом месте и быстро выполнить полученный от командования приказ. В основном это были чисто диверсионные задания, которые не столько наносили врагу большого материального ущерба, сколько поднимали патриотическое настроение японского народа.

От всех сброшенных японцами зажигательных бомб на побережье Калифорнии и Орегона возникли небольшие лесные пожары, от которых пострадало несколько лесопилок и погибло пять человек. Урон от этих ударов не шел ни в какое сравнение с последствиями, полученными от американских налетов, но на первых этапах войны это было не так уж важно. Сам факт бомбежки американской территории давал такое огромное преимущество в борьбе на пропагандистском фронте, что степенью нанесенного ущерба можно было пренебречь.

Адмирал Ямамото планировал построить целую флотилию, состоящую из 18 авианосцев. Шестьдесят самолетов, поднятые в воздух с их палуб, могли нанести серьезный ущерб любой американской военной базе или крупному индустриальному городу. Угроза была вполне реальной, но с гибелью адмирала эти планы сошли на нет. Число подводных крейсеров сначала сократили вдвое, затем на одну треть. Всего со стапелей верфи в Сасебо сошли две субмарины, в Куре спустили еще одну. Там же строились еще три подводные лодки, но они так и остались незавершенными, из-за хронической нехватки материалов и средств.

К концу войны японский императорский флот имел в рабочем состоянии четыре субмарины, для реализации планов генерала Тодзио было достаточно и двух. Перед отплытием он вызвал капитанов двух подлодок и провел инструктаж. Короткий, но вместе с тем подробный, не допускающий никаких толкований.

– На вас возлагается самое важное и ответственное задание из всех тех заданий, что вы ранее выполняли. Вашим кораблям предстоит доставить к берегам Америки специальный груз из разряда тех, что вы ранее туда уже доставляли. На этот раз вы доставите груз, от которого зависит не только дальнейший исход войны, но и судьба всей империи, – генерал сделал паузу и с удовлетворением отметил, как едва заметно дрогнули лица моряков.

– Да, вы не ослышались, судьба нашей империи, народа и самого императора. Обычно в вашу задачу входила только доставка груза. За все остальное отвечали сопровождавшие его техники, но на этот раз вы отвечаете как за доставку, так и за его запуск. – Тодзио выразительно посмотрел на капитанов, и те послушно склонили головы в знак понимания слов генерала.

– Вы должны во что бы то ни стало доставить свой груз к берегам Америки к шести утра 15 августа. Я прекрасно знаю о тех опасностях, что ждут вас на этом пути, но вы обязаны, – Тодзио специально подчеркнул это слово, – преодолеть их и выполнить порученное вам задание, ради спасения от позора и уничтожения наших жен, стариков, детей. Наши города и храмы, наш священный Хризантемовый трон. Если мы сможем нанести удар, враг отступит, если нет, то нога завоевателя вступит на нашу землю, и самые худшие сны станут реальностью. Вам все ясно?

– Да, экселенц, – незамедлительно ответил капитаны.

– Вместо обычных летчиков с вами пойдут два пилота из отряда «Божественный ветер». Они также важны для выполнения задания. Их сохранность приравнена к сохранности самого груза. Не мне вас учить, как выполнить это задание, это вы знаете лучше меня. Я верю, что наша великая богиня будет милостива к своим детям и не оставит их своей милостью.

Богиня Аматерасу действительно оказалась милостива к капитанам подлодок. Они благополучно прошли весь путь от Японских островов до тихоокеанского побережья Америки. Один раз их стали преследовать морские охотники, но подлодки сумели сбить врага со следа. В другой раз они были атакованы патрульными самолетами. Находящиеся в надводном положении субмарины были легкой добычей для врага, но им повезло. У летчика заканчивалось горючее, и он не стал атаковать подлодки, ограничившись передачей сообщения на базу. На поиски подлодок был брошен отряд эсминцев, однако капитаны субмарин были опытными людьми и знали, что делать. Подлодки разделились и, сделав большой крюк от места всплытия, благополучно разминулись с противником.

Конечно, ровно к шести утра к своим целям подлодки не смогли прибыть. Субмарина капитана первого ранга Хошимото прибыла в район Сан-Франциско с опозданием на пятнадцать минут, тогда как подлодка капитана второго ранга Вакамацу достигла Лос-Анджелеса с опозданием всего в семь минут. Однако на этот раз точность была не важна. Главное, субмарины дошли до Америки в предрассветный час. Это снижало риск быть обнаруженными и позволяло привести самолеты в боевую готовность без всяких осложнений, какими изобилует этот процесс в ночное время суток.

В ангаре, что расположился в просторной рубке подлодки, находилось два самолета, на случай внезапной поломки главной машины. На то, чтобы выкатить самолет из рубки, расправить его сложенное оперение, загрузить в специальную катапульту, проверить работу мотора и подвесить бомбу, ушло около получаса.

Это были самые волнующие и самые долгие минуты в жизни всего экипажа. Капитан Хошимото с огромным трудом сдерживал охватившее его волнение. Смерти он не боялся и был готов в любую минуту погибнуть во славу своего божественного императора. Больше всего на свете он боялся не успеть выполнить столь важное задание. Это порочило его честь офицера, а для истинного самурая это было величайшим проступком.

Стоя на палубе, он внимательно следил за всем происходящим, боясь упустить любую мало-мальски важную мелочь. Для того, чтобы самолет мог свободно взлететь, бомба почти в сто килограммов превышала его нагрузку, были убраны водные лыжи, полностью снято вооружение и наполовину сокращен запас горючего. Ведомый смертником камикадзе самолет летел только по одному маршруту, в одну сторону.

Когда все было готово, к капитану подошел пилот. С традиционной повязкой на голове и белым шарфом на шее двадцатилетний студент Токийского университета был торжественно собран. В своем отряде летчиков он был лучшим и пожелал принять участие в задании ради прославления своего рода. С достоинством поклонившись капитану, он принял из рук младшего офицера маленькую чашку с саке и неторопливо выпил.

Затем вытащил из кармана комбинезона листок бумаги.

– Теперь, когда над страной и императором развеются темные тучи, мне не о чем сожалеть, – громко прочитал юноша написанные им стихи и с поклоном передал их капитану, – прошу передать их моей семье, вместе с этим кольцом.

– Если я останусь в живых, ваша воля будет исполнена, – заверил его моряк. После чего оба они отдали друг другу честь, и пилот скрылся в кабине самолета.

Крепко вцепившись рукой в поручень, капитан с нетерпением ждал всех приготовлений к полету, после чего самолет оторвался от палубы субмарины и взмыл высоко в небо. Все стоящие на палубе люди как один вскинули руки в знак прощального приветствия тому, кто ценой своей жизни должен был спасти страну и императора.

Судьба до последней минуты благоволила бывшему студенту философского факультета. Его самолет благополучно взлетел, набрал высоту и полетел в сторону Сан-Франциско. За все время недолгого полета ему не попался ни один американский корабль, ни один патрульный самолет.

Полностью уверенная в своей неуязвимости Америка отдыхала, с нетерпением ожидая наступления мирной жизни. Когда уже можно будет не думать ни о чем и начинать тратить заработанные на войне деньги. Кто поменьше, кто побольше. Кто сможет купить давно приглянувшийся автомобиль, кто дом, кто холодильник, а кому-то очень необходима радиола. Некоторые смогут расширить свой бизнес, кто-то рассчитается с долгами, начнет новую жизнь, а кое-кто сможет поехать к Ниагарскому водопаду и посмотреть это природное чудо Америки.

У каждого жителя раскинувшегося на полуострове города были свои планы на жизнь, и никто из них не подозревал, что небольшой одинокий самолет, намерен их перечеркнуть одной жирной, черной чертой. Специально идя на низкой высоте, пилот сумел долго оставаться вне видимости американских радаров. Когда же они его засекли, было уже поздно.

Японец уверенно вышел на хорошо видную цель, пролетел Золотые ворота и вот под его крыльями замелькали жилые кварталы. Город только начал приходить в себя после сна, быстро набирая обороты деловой жизни. По его широким улицам поползли трамваи, по тротуарам спешили по делам люди, радуясь жизни и хорошему солнечному дню, который обещала им матушка природа.

Цепко держа штурвал самолета, выдерживая рекомендованную учеными высоту, камикадзе вел свою машину к Художественному музею города. Вот под его крылом проплыли величественные шпили музея, и он нажал кнопку взрыва. Потомку великой богини повезло в последний раз. Все контакты взрывателей от долгого путешествия под водой не испортились и не окислились. В нужный момент они сработали без сбоя и задержки. Полыхнул взрыв – и над городом святого Франциска взошло второе солнце.

Пилот, который летел к городу Ангелов, не смог остаться незамеченным для американских радаров. Наблюдатели на локаторах вовремя засекли его, известили ближайшую авиационную базу, и на его перехват вылетело звено истребителей. Все было сделано правильно, и город имел шансы на спасение, но предвкушение мирной жизни сыграло с американцами злую шутку.

Если бы враг стоял у ворот и городу угрожала опасность, все было бы сделано быстро, за считанные секунды. Однако все знали, что враг далеко, что не сегодня, так завтра славный 1-й корпус американской морской пехоты высадится на Японские острова и надерет японскому микадо задницу. Поэтому все было сделано буднично, с расчетом, что ничего страшного не может случиться. Одинокий самолет, не бомбардировщик, не представляет серьезной опасности для города и для американских вооруженных сил.

Вылетевшие на перехват самолеты опоздали всего на несколько минут. Всего чуть-чуть не хватило орлам двенадцатого легиона уничтожить врага и спасти город от страшной участи. Самую толику, чтобы над лежащим в низменности и окаймленным горами городом не вспыхнуло новое яркое солнце, с запозданием на девять минут от своего северного собрата.

От двух взрывов погибло множество человек. Сто пять тысяч погибло и умерло от ран в Сан-Франциско и сто тридцать тысяч человек недосчитался Лос-Анджелес. Потери американцев были огромны, но куда большим был моральный ущерб. Второй раз после Перл-Харбора Америка испытала шок от утрат и унижения, нанесенного ей японцами.

Вся страна отказывалась верить в случившееся, но телеграфные сообщения и фотографии с места событий заставляли их смириться со случившимся. Оказалось, что, несмотря на все заверения президента Трумэна о скором завершении войны, враг был не только не сломлен, но мог еще и наносить смертельные удары.

Ровно через два дня после случившегося президент Трумэн выступил с обращением к американской нации. Сильно сутулясь, медленно произнося слова, он призвал граждан Америки крепиться перед лицом постигшей их беды. Словно в оправдание, президент объявил, что Соединенные Штаты тоже обладают тем страшным оружием, что подло применила против них Япония.

– Оно у нас есть! И в самом скором времени мы нанесем ответный удар врагу. Он будет не просто симметричен, а вдвое превосходить его по силе и мощи разрушения, – заверял страну Трумэн, стоя на трибуне Конгресса, но судьба вновь жестоко посмеялась над боксером-неудачником.

Не успели пройти сутки после его пламенной речи, как территория Америки была вновь атакована подводными авианосцами. Страхуясь на случай возможной неудачи с ядерными зарядами, в качестве запасного варианта генерал Тодзио, отправил к берегам США еще две подлодки, чьи самолеты имели комбинированную начинку.

Правильно рассудив, что Сан-Диего, главная морская база США на Тихом океане, для его подводных авианосцев не по зубам, он решил атаковать слабо защищенный Орегон. Дорога к побережью «Бобрового штата» была хорошо известна японским морякам, и они достигли его незамеченными патрульными судами.

Главной целью этой атаки был морской порт – Портленд, находившийся несколько вдалеке от побережья, на месте слияния рек Вилламетт и Колумбия. Чтобы самолеты могли долететь до цели, подлодки были вынуждены подойти к самому мелководью и под покровом темноты начать подготовку к их взлету.

Один из них был загружен бомбами с японским аналогом напалма, другой немецкими бомбами с фосгеном. Нанести серьезного ущерба этот налет, естественно, не мог, но генерал надеялся при помощи его посеять страх в сердцах врагов.

Самолеты благополучно взлетели, достигли цели, сбросили бомбы и уничтожили около трехсот пятидесяти жителей Портленда. В сравнении с потерями на фронтах войны это был комариный укус, но он породил в сердцах американцев огромную волну страха, злости и гнева.

Получив болезненный укол в нежное место, Америка взвилась на дыбы, видя под каждым кустом изготовившегося к новому удару коварного врага. Десятки газет сообщили, что японские подлодки были замечены не только у Восточного побережья, но и в Карибском море, и даже в Атлантике.

Чем яростнее правительство опровергало эти сообщения, тем меньше ему верили. Многотысячные выступления прошли в крупных городах Штатов с требованием отставки Гарри Трумэна.

– Уберите болтуна! Дайте нам нормального президента, который способен защитить Америку! – истошно кричали те, кто еще вчера был доволен политикой президента.

Удачно наложившись на атомную бомбардировку городов Калифорнии, налет на Портленд вверг США в сильнейший шок, который можно было сравнить только со знаменитым «черным вторником» 1929 года.

Подобно разворошенному пчелиному улью, Америка гудела на все лады, а в этот момент в далеком Стокгольме господин Вышинский встретился со специальным посланником американского президента. Воспользовавшись столь неожиданным поворотом событий, Андрей Януарьевич намеревался начать переговоры о выходе из кризиса. Зная расчетливость и прагматизм американцев, советская сторона хотела получить поддержку Вашингтона в германском конфликте, предложив ему большую часть британского пирога.

Зная благодаря своей разведке, на чем сошлись американцы и англичане, Сталин имел хорошие шансы на успех, но все это было до начала конфликта. По прошествию месяца ставки в нем серьезно возросли, и для достижения цели нужно было хорошо постараться.

Американцы всегда умели хорошо торговаться ради собственной выгоды.

Content

Александр Ярославцев
Восход двойного солнца

Глава I. Морская сага

Глава II. По Саксонии сосновой, по Тюрингии дубовой

Глава III. Рождение «Большой дубины». Надежды и разочарования

Глава IV. На севере и юге

Глава V. Дранг нахт Вестен

Глава VI. Явление Экзекутора и наш ответ Чемберлену

Глава VII. По Вестфалии бузинной, по Баварии хмельной

Глава VIII. Через Гарц, поросший лесом, вдоль по рейнским берегам

Глава IX. Трех королей обидел он

Глава X. Восход двойного солнца