Саша Фишер

Звезда заводской многотиражки – 4

Глава первая. Почему я должен тебе верить?

Прохор слушал, не перебивая.

Я в общих чертах обрисовал ему ситуацию, без далеко идущих выводов.

Мол, вот, мужик, смотри, какая ситуевина. Может быть, твой товарищ и союзник не вполне товарищ, а вовсе даже из Тамбова приехал…

Замолчал. Посмотрел на перекошенное лицо Прохора.

Из-да кровоподтека, разбитых губ и опухшего глаза было непонятно, как он отреагировал.

Молчание затягивалось. Он вообще понимает, о чем я говорю?

Прохор разлепил губы и осторожно откашлялся.

– Почему я должен тебе верить? – хрипло спросил он.

– А вы и не должны, – я пожал плечами. – Я посчитал нужным поставить вас в известность обо всем этом, а вы можете поступать, как вам заблагорассудится.

Что еще я мог сказать? Что я прибыл из будущего? И что там его важной персоны нет, зато имеется Игорь Мельников, владелец заводов, газет, пароходов, злой и тяжело вооруженный? И что завод, с которым они тут два месяца возятся, налаживая экспортное или военное производство, лежит в руинах, потому что Игорь через десять лет все прое… Примет несколько неверных решений, и вся эта пока еще успешная махина станет бесполезным бетонным хламом с выбитыми стеклами?

Я сказал.

Он услышал.

Или нет.

Я поднялся и повернулся к двери. Лекарство в стеклянной бутыли на стойке капельницы скоро закончится, и в палату прибежит заботливая медсестра. Будет лучше, если она меня здесь не застанет.

Прохор поднял руку от кровати и ухватил меня за рукав.

– Подожди, – прохрипел он. – Как дела у твоего отца?

Район Старого Базара в Новокиневске примечателен тем, что там сохранилась довольно большая часть по-настоящему старого города. Здания дореволюционной постройки, торговые ряды, особнячки, пассажи, магазинчки, кирпичная крохотная аптека с замысловатым фасадом… Впрочем, этот фасад только после двухтысячных вернут к первоначальному виду. Здесь в Союзе его безжалостно замазали толстым слоем штукатурки и покрасили в довольно дурацкий желтый. Да и в целом сейчас район был так себе – сплошной частный сектор или деревянные бараки, снег, почерневший от сажи из печных труб и не очень организованные торговые ряды. Здоровенный крытый рынок в этом месте еще не поставили, так что торговцы ютились отчасти на лотках, отчасти на всем, что попадалось под руку – на ящиках, коробках, табуретках и просто на разложенных прямо на снегу тряпках. Я шмыгнул в «предбанник» магазина «Молоко», но внутрь заходить не стал. Мне нужно было дождаться Дашу, которая по моим расчетам уже скоро должна подъехать. Снова совершать ошибку и ждать встречи на улице я не стал. Отложу эту романтику на весну. А пока можно и спрятаться в теплое место.

Я заглянул сквозь стекло внутрь магазина. Нелдинная очередь с бидонами и стеклянными банками в авоськах. И две продавщицы. Одна за прилавком с разливными молочными продуктами – сегодня это были сметана и молоко. Вторая отпускает молоко и кефир в бутылках и пакетах. И если вдруг тебе нужно налить сметаны в банку и взять поллитровую бутылку снежка, то стоять придется в разные очереди. Сначала к крепкой и невысокой дамочке, похожей на вышибалу ночного клуба, чтобы она зачерпнула сметаны из фляги здоровенной поварешкой, а потом ко второй, бледной и изящной, с капризным лицом изнеженной принцессы.

«Хорошо, что есть очередь, – подумал я. – Если бы никого не было, то продавщицам наверняка захотелось выставить меня наружу из узкого пространства между дверями». А так – они заняты, и смотреть на меня им некогда.

Я отвернулся и принялся высматривать на улице вишневое дашино пальто. Чтобы договориться об этой встрече, пришлось сегодня целый спектакль разыгрывать со сменой голоса и выдумыванием достойного повода, почему наш новый главный редактор должен позвать Дашу к телефону. Он мне прямо-таки форменный допрос устроил, чуть ли не паспортные данные затребовал…

Заметил я ее не сразу. Потому что шла она не по прямой с остановки, а отвлеклась на содержимое некоторых прилавков. Я выскочил из магазина и подошел к ней в тот момент, когда она задумчиво щупала ношенные финские зимние сапожки странного желто-коричневого цвета с меховой опушкой.

– Привет! – сказал я, вынырнув у нее из-за плеча. – Ну что, ты уже готова идти, или хочешь сначала примерить?

– О, а я думала, что ты еще не пришел! – она с видимым облегчением и к явному неудовольствию закутанной по самые глаза серым мохнатым платком торгвки вернула странную обувь на ящик из тонких дощечек. Наверное, как раз в таком должен был прибыть в СССР Чебурашка. – Ну что, идем?

До дома гадалки идти было еще квартала три. А здесь на базаре мы договорились встретиться, потому что так было проще. От остановки ближе, и магазинов, куда в случае чего можно от холода спрятаться, много.

По моим прикидкам, проживала эта гадалка в двухэтажном бревенчатом бараке, через дорогу от церкви. Единственной действующей на весь Новокиневск во времена СССР. В остальных, которые я помнил из своего времени, сейчас были совсем другие учреждения. Это потом, уже после распада Союза, когда отношение к религии поменяется, склады, планетарий, тренировочный центр аквалангистов и все такое прочее из бывших церквей выгонят и вернут их первоначальным владельцам.

Как этот собор умудрился остаться церковью, понятия не имею.

– Как сегодня рабочий день прошел? – спросил я.

– Кошмар! – Даша фыркнула. – Просто ужасно. ЭсЭс прицепил на стену график, по которому мы будем дежурить. По неделе. Обязанности дежурного – отвечать на телефонные звонки и записывать их в специальный журнал, записывать в тетрадке, кто когда в туалет сходил и следить за порядком. Если что-то не сделает, то получает банан в график пригодности. Ваня, ну это же невозможно… Мы так не выживем!

– И кто первый дежурный? – хмыкнул я. Да уж, я наблюдал пару раз попытки призвать к порядку редакцию газеты. Держатся подобные ноу-хау редко больше месяца, а потом либо сотрудники разбегаются, либо редактор махает рукой и закрывает глаза на некоторую безалаберность журналистов, либо редактор заканчивается, и ему на смену приходит другой. Более толерантный к людям творческих профессий.

– Эдик, – Даша усмехнулась. – С понедельника.

– Он постригся, кстати? – спросил я.

– Что ты! Он же со своими волосами носится, как с писаной торбой! – Даша сначала засмеялась, потом лицо ее погрустнело. – ЭсЭс сегодня по этому поводу сделал ему внушение… Ой, Вань, это правда ужас! Он заставил его выйти в центр и стоять там час. Сначала Эдик спорил, говорил про свои права и грозил жалобой в профком. Но ЭсЭс его занудил. Эдик ему про права и свободы, а тот про достойный внешний вид, и что пресса – это лицо нашего завода. А достойное лицо ну никак не может быть лахудрой, страдать западопоклонничеством и быть неопрятным.

Даша остановилась и посмотрела на меня.

– Я правда не представляю, как мы теперь будем… – глаза ее стали грустными. – Как же хорошо было нам с Антониной…

– Что имеем – не храним, потерявши, плачем, – глубокомысленно изрек я.

– Может нам правда в профком жалобу подать? – сказала она.

Я представил, как сижу перед столом нашего председателя и в красках описываю ему, как новый редактор призывает нас к порядку. Как жалуюсь, что он, такой сякой, имеет наглость требовать от нас, чтобы мы прилично одевались, соблюдали порядок и график и полностью соответствовали своей должностной инструкции. И как нам это все не нравится, потому что мы, де, привыкли к свободе. Ну да. Прямо сплю и вижу, как обрету в нашем квелом баклажане союзника и соратника. И как он явится в редакцию, чтобы сделать внушение ЭсЭсу.

Я усмехнулся и озвучил Даше свои мысли.

– Да уж… – она вздохнула. – И что теперь? Ничего не делать и терпеть весь этот ужас? Джинсы не носить, слишком ярко не краситься, в столовую ходить строем и с речевками, как в пионерлагере?

Честно говория, всерьез я пока не думал над тем, что можно сделать. Я вообще сегодня на работу не пошел, и уважительная причина этого покоилась во внутреннем кармане. За донорство, кроме бесплатной еды и кое-каких денег, полагалось два отгула. На восстановление баланса жидкостей, по всей видимости. Причем по правилам взять я их мог в любое время, когда захочу. Подряд или вразброс. Удобно, что ж…

– Надо узнать, из-за чего его уволили, – задумчиво проговорил я. – Может тогда получится нащупать его слабое место…

– А до этого что делать? – хмыкнула Даша. – Выполнять то, что он говорит?

– Ну, мы же взрослые люди, – усмехнулся я. – Не развалимся, походим строем какое-то время… Кстати, мы пришли, кажется.

Я сверил адрес на бумажке с табличкой на бараке из толстых потемневших бревен. Да, это было то самое место. Дощатый забор, проржавевшая табличка «Осторожно, злая собака!», приоткрытая калитка. В глубине двора – уличный сортир. Рядом с домом – колонка. Ни воды, ни канализации. И с годами в этом районе ничего не изменится. Разве что церковь обзаведется парой новых «маковок» и починит забор. А вместо покосившейся деревянной сарайки с безликой вывеской «МАГАЗИН» появится современный павильон с ритуальными услугами по сходной цене.

Никакой собаки во дворе не оказалось. О ее существовании когда-то напоминала только внушительных размеров будка с обрывком цепи, которую облюбовала стая шумных воробьев.

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, к четвертой квартире. Забавно, конечно. Магические услуги – прямо напротив церкви. Прямо-таки весь спектр метафизических услуг в одном флаконе. Пришел к ворожее, нагрешил, воспользовавшись ее еретическими услугами, зашел в церковь, помолился.

Никакого звонка на двери не было, так что пришлось стучать.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла невысокая полноватая женщина с длинными черными волосами. Настолько невысокая, что сначала мне показалось, что дверь нам открыл ребенок. Глаза ее были густо подведены черным карандашом, одета она была в длинное черное платье. На шее – ворох разнообразных бус, подвесок и цепочек.

– Добрый вечер, – я вежливо кивнул. – Меня зовут Иван, мы с вами созванивались, помните? Вы сказали, что мы можем подойти сегодня, если хотим получить консультацию… Дарья Ивановна мне дала ваш телефон.

Гадалка молча изучала немигающим суровым взглядом сначала меня, потом Дашу. Спустя минуту сверления глазами, она отступила в темный коридор, пропуская нас в жарко натопленную квартиру.

Гадальный салон… внушал. Стены занавешены волнами дешевой подкладочной ткани, стол гадалки для посетителей стоял прямо в коридоре. Сразу за ним – еще одно полотнище ткани, видимо, отделяющее жилое пространство от рабочего.

Гадалка усадила Дашу на стул напротив стола, и сама тоже заняла свое рабочее место. А для меня никаких мест для сидения не предполагалось, так что я остался стоять и разглядывать внутреннее убранство «салона», собранное из подручных средств.

Любого пожарного инспектора при виде такого помещения, стопудово хватил бы удар. Море синтетических тряпок на всех стенах, пышущая жаром печь и свечи. Множество тонких восковых церковных свечек, расставленных на тарелки в самых неожиданных местах. Трепещущее пламя играло бликами на свисающих с потолка хрустальных подвесках, которые когда-то явно были частью люстры. Оленьи рога с навязанными на них атласными ленточками. Сплетенные из швейных ниток мандалы.

– Вообще-то я ни во что такое не верю, – чуть жеманясь, будто бы оправдывалась Даша. – Но, знаете, в детстве со мной произошло…

– Помолчите, пожалуйста, – раздраженно бросила гадалка и сжала Дашины ладони в своих маленьких пухлых ручках. Закрыла глаза и подняла лицо к потолку.

Сколько ей лет, интересно? Тридцать? Сорок?

Морщин нет, кожа гладкая, почти детская. Национальность… Сложно сказать, что-то восточное в ней явно было, но вот черные волосы точно крашеные. Скорее косит под цыганку, чем является таковой.

– Ты в большой опасности, милая моя, – сказала гадалка и открыла глаза. Отпустила дашины руки и потянулась к потрепанной колоде черных карт. Редкая расцветка, я такие видел пару раз, но много позже. Здесь в Союзе особенного разнообразия не было. В основном карты были двух разновидностей, и обе они на белом фоне. А эта – черная. Стильно, да. Может статься, что вся идея гадального салона родилась у этой дамочки в тот момент, когда она заполучила себя такую редкость.

– В опасности? – спросила Даша и обернулась на меня. Взгляд слегка испуганный.

– Деньги принесла? – вдруг резко спросила гадалка.

– Да, конечно, – торопливо ответила Даша и полезла в сумочку.

– На тумбочку положи! – скомандовала гадалка и принялась неспешно тасовать колоду. – Я твой грех на себя брать не собираюсь, так что расплачиваться за него будешь сама.

– Какой еще грех? – нахмурилась Даша.

– Я кого попало не принимаю, – сказала гадалка, проигнорировав вопрос, потом мотнула головой в мою сторону. – И когда этот мне позвонил, поняла, что дела у тебя плохи.

Пухлая рука вытянула из колоды несколько карт и разбросала их по ткани, накрывающей стол. Что за карты мне было не видно. Довольно далеко стоял, света от свечей было не то, чтобы много, и на черном поле было не разобрать.

– Да короля у тебя – черный и белый, – начала плести словесные кружева гадалка. Я попытался было, вникнуть в то, что она говорит, но довольно быстро запутался и все эти «червовые интересы», «бубновые зазнобы» и «долгие дороги в казенный дом» слились для меня в один сплошной белый шум. Однако, судя по выражению лица Даши, говорила гадалка что-то очень близкое к правде.

Потом гадалка карты собрала и отложила в сторону. И принялась вдумчиво разглядывать Дашину ладонь.

А я топтался на месте, скучал и потел. Было жутко жарко и душно, почти как в бане. А раздеться гадалка нам не предложила. Да еще и стоять мне приходилось рядом с печкой. Да уж, клиентоориентированный сервис, ничего не скажешь.

– Ваня! – довольно громко окликнула меня Даша. Ну да, понятно, я вообще отвлекся от разговора, перестал следить за тем, что происходит, и не обратил внимание, что ко мне обращаются.

– Иван, нам нужно остаться наедине, – сказала Даша. – Выйди, пожалуйста на площадку.

– Конечно, – сговорчиво согласился я, а сам практически возликовал. Потому что еще пять минут в этом «салоне магии», и мое пальто можно будет выжимать.

Я вышел на лестничную клетку с деревянными перилами и прикрыл за собой дверь.

Квартир на весь этот дом было четыре. Две с одного входа, и две с другого.

Дверь квартиры на нижнем этаже скрипнула практически сразу, как я вышел на лестницу. Потом раздались шаги, и на лестнице показался тощий всклокоченный дед в трениках и тельняшке. Осмотрел меня подозрительным взглядом.

– Ходят и ходят, – сварливо пробурчал он. – Шарлатанка она, ясно тебе? Что, пообещала всю правду сказать, да? А ты еще и веришь, поди?

Я дипломатично промолчал. Вот еще, объясняться и оправдываться хрен знает перед кем.

– Ты же советский человек, на что тебе это гадание сдалось? – распалился дед и погрозил мне узловатым указательным пальцем. – Написать надо уже давно куда следует, да недосуг все.

На улицу идти не хотелось. Фиг знает, сколько времени продлится загадочная беседа тет-а-тет, не мерзнуть же из-за какого-то деда.

– Вы не волнуйтесь, гражданин, нам уже написали, – сказал я с самым серьезным лицом. – А ваша фамилия, кстати, как?

Вообще был риск, что на такой заход дед еще больше раздухарится и примется выкладывать мне секретные сведения про эту гадалку, про ее клиентов и про всех соседей в километровом радиусе. Но раз салон при таком соседе до сих пор работал, значит жалобы склочный старикан почему-то не пишет. Видимо, синие корявые узоры на руках мешают ему добровольно с органами сотрудничать…

Вывод оказался верным. Сосед спешно ретировался, в его двери дважды щелкнул замок. А я остался куковать на площадке в гордом одиночестве.

Ждать пришлось долго, около часа. Я даже присел на лестницу, потому что стоять мне надоело.

Потом дверь открылась. Я встал и встретился взглядом с испуганными глазами Даши. Она была здорово бледной, руки ее дрожали.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил я.

Даша прикусила губу.

Глава вторая. Про уродов и людей

Этажом ниже раздался подозрительный скрип. Явно вредный дед подслушивал за дверью.

– Подожди, не говори, – прошептал я Даше, взял ее за руку и повел вниз по лестнице. Здорово стертые ступени. Сколько лет этому дому, интересно?

Мы вышли на улицу и прошли мимо распахнутых церковных ворот. Кучковавшиеся у церковной ограды согбенные старушки проводили нас недружелюбными взглядами. Кажется, в этих местах тоже ничего не меняется. Несгибаемые они все-таки. Уж на что советская власть постаралась изжить «опиум для народа», все равно ничего не получилось.

Даша шла молча, как деревянная кукла.

– Да что такого тебе наговорила эта гадалка? – спросил я, когда мы скрылись из виду стоящих на паперти.

– Она сказала, что я беременна, – помертвевшим голосом проговорила Даша.

– А она кто, врач? – иронично усмехнулся я. – Или, может быть, она у тебя анализы брала?

– Мне кажется… она права… – с трудом выговаривая каждое слово сказала Даша и остановилась у очередного дощатого безликого забора. В щель под ним тотчас просунулась рыжая собачья морда и принялась нас облаивать.

– Она сказала, что не знает, кто отец, но что этот ребенок меня убьет, – продолжила девушка. На меня она не смотрела. Вообще-то я был осторожен, конечно. Но такое дело… Нам всего-то чуть за двадцать, в этом возрасте совсем другая требуется осторожность, не такая как в сорок. Юные и борзые сперматозоиды рвутся в бой так, что кажется способны сокрушать даже стенки презервативов… Кроме того, я у Даши был не единственный любовник, что уж. Это я тоже понимал.

Хотя…

Какого черта?

Она решила, что беременна, после визита к… подождите-подождите… ГАДАЛКЕ?

– Даша, ты умная образованная девушка, – сказал я. – К гадалкам не ходят диагностировать беременность!

– Про остальное-то она правду сказала! – воскликнула она. – Как будто все про меня знает, хотя я ее впервые в жизни вижу!

– Милая, хорошие гадалки умеют так плести словеса, что ты чему угодно поверишь, – я взял ее за плечи и заглянул ей в лицо. В глазах ее стояли слезы. – Это когнитивное искажение такое, понимаешь? Она говорит всякие общие слова, а ты спокойно подставляешь в своей голове всякие конкретные факты. И тебе кажется…

Черт, вот что я плету, а? Девушка сказала мне, что беременна, а я тут умничаю.

– Милая, если у тебя есть причины думать, что это правда, давай сначала в точности убедимся, хорошо? – сказал я. – Ну, там, тест в аптеке купим или что там еще?

– Тест? – Даша недоуменно нахмурилась. – Какой еще тест?

Тьфу ты, зараза! Действительно, какой, нафиг, тест? Мы же не в двадцать первом веке, когда такие штуки вместе с презервативами на кассах любого уважающего себя супермаркета продаются. А здесь… А что, кстати, вообще в таких ситуациях здесь делают?

– Слушай, я же парень, – я растерянно развел руками. – Но как-то же ты можешь убедиться точно, что беременна? Анализы сдать, к врачу записаться…

– В женскую консультацию… – тихо сказала она. – Но мне туда нельзя сейчас, наша участковая-гинеколог – лучшая подруга моей мамы, она ей сразу же все расскажет.

«Врачебная тайна встала и вышла из класса…» – подумал я. Ну да, времена меняются, проблемы остаются.

– А за деньги? – спросил я. Деньги у меня еще остались с щедрого гонорара за статью в «Здоровье».

– Это надо еще знать, к кому обратиться… – еще тише сказала Даша.

– Так, давай без драм, ладно? – я обнял Дашу и прижал к себе. – Я завтра встречаюсь с одним хорошим приятелем, он врач. Пошушукаюсь с ним по этому поводу, может поможет чем.

– А потом? – спросила Даша, не глядя на меня.

– А потом будет потом, – жизнерадостно ответил я. – Пока что тебе только гадалка наговорила всякого, а ты сразу скуксилась. Хочешь, в кафе зайдем? Кофе попьем, пончиков каких-нибудь купим?

Я крепко держал девушку за плечи и смотрел ей в лицо. В уголке ее глаза, несмотря на толстый слой тонального крема, виднелся стекающий вниз синяк. И на скуле тоже имелась тень… Добланый Игорь! Не понимаю и никогда не пойму, как можно ударить девушку. Сволочь, подонок…

И еще это теперь…

А если она правда беременна, то что? Как мне полагается поступить? Упасть на одно колено и предложить ей руку и сердце? Чтобы жили мы долго и счастливо в моей коммунальной квартире? Не случилось у меня детей в прошлой жизни, как-то не испытывал я ничего похожего на отцовский инстинкт. А сейчас?

Я прислушался к внутреннему голосу, но он, как назло, молал. Даже ехидных комментариев не отпускал. Решай, мол, сам, не маленький.

– Даша, хватит кукситься, – сказал я и осторожно вытер с ее глаз слезы. – Пойдем в кафешку на Старом Базаре, я видел там какую-то стекляшку. А думать будем, когда ты будешь точно уверена.

Даша уснула. Я тихонько переложил ее голову со своего плеча на подушку и выскользнул из-под одеяла. Прошелся по комнате, подошел к окну. Да уж, по-дурацки как-то получилось с этой гадалкой. Казалось, что будет весело, этакий аттракцион «магия в СССР». А тут, на тебе.

Технически, она все еще была невестой Игоря, конечно. Но в этом направлении я даже не думал, если честно. Ну не могу же я всерьез считать, что Игорь – это отличная идея для нее устроить свою судьбу?

А вот дла Ивана… Для меня она была бы вполне подходящей партией. Мы оба журналисты, с ней легко общаться, она отличная любовница. А ребенок… А что, ребенок? Другие справляются, и мы справимся. Не маленькие, правда что. Плюс всякие там ясли, садики, молочные кухни, что там еще… Я всегда считал, что материнство в СССР довольно активно поощрялось, чтобы женская карьера не страдала. А потом, чем черт не шутит, можно будет затеять семейный бизнес и открыть вместе с ней газету. Журналистка она и правда неплохая. Да и товарищ хороший…

Я смотрел на снег за окном и глупо улыбался. Ребенок. Неужели у меня и правда может быть ребенок?

Вставать к восьми утра и слушать селекторное совещание мне больше было не нужно. По новым правилам ЭсЭса эта обязанность возлагалась на дежурного по редакции. А пока он слушал совещания сам. До следующей недели, когда за дело примется Эдик. Так что проснулся я значительно раньше будильника, сварил кофе в турке, пожарил яичницу, намазал несколько кусков батона сливочным маслом. И только потом разбудил безмятежно спавшую все еще Дашу.

Мы пришли на работу вместе, не утруждая себя никакой конспирацией, вроде: «Давай сначала я через проходную пройду, а ты за углом подождешь». Сочтет факт нашего одновременного появления кто-то поводом для сплетен – да и пожалуйста.

Я заглянул в наш почтовый ящик, достал из него пачку писем. Пролистал. Из семнадцати три мужских, остальные женские. Нормально работает рубрика, даже лучше, чем я ожидал. Пишут, советуют, делятся жизненными историями…

– Это… что? – спросил ЭсЭс, когда я положил письма себе на стол.

– Письма в редакцию, Сергей Семенович, – ответил я. – Я веду рубрику…

– Ах да, я видел, – он пожевал губами и скривился. – Это безобразие, конечно же, нужно прекратить.

– Что значит, прекратить? – сказал я спокойно. – На заседании парткома постановили, что это нужная и важная рубрика. Вы что-то имеете, против решений партии, Сергей Семенович?

Он уперся в меня своим змеиным взглядом. Казалось, что сейчас между его тонких бесцветных губ скользнет раздвоенный язык. Рептилоид, мать его. Но взгляд его я выдержал. Я уже защитил один раз право рубрики о личной жизни на существование и готов был повторить это еще раз.

– А не слишком ли вы молоды, юноша, чтобы возражать своему главному редактору? – сказал он.

– Я совершеннолетний, и у меня есть диплом журналиста, – сказал я. – Так что да, я имею полное право возражать. И высказывать свое мнение, когда оно у меня есть.

«Ну давай поиграем в гляделки, тупой солдафон», – подумал я.

ЭсЭс смотрел на меня. А я не отводил взгляд. Некоторое усилие требовалось, чтобы не начать ехидно улыбаться. Не знаю, за что его поперли из прошлой газеты, но узнаю. И приложу все усилия, чтобы и из этой поперли тоже. Правда, с председателями парктома и профкома у меня отношения не очень чтобы сложились, но ради такого дела я постараюсь снова их наладить.

Наше перетягивание взгляда прервал запыхавшийся Эдик. Он вломился в редакцию и немедленно посмотрел на часы.

– Вы опоздали, Эдуард! – ЭсЭс спешно переключил внимание с меня на другую жертву.

Выглядел Эдик непривычно. Он постригся! Вместо привычной не очень опрятной гривы на его голове красовалась ультракороткая стрижка вроде полубокса. Понятно, почему он не спешил снимать шапку. Ну и одежда, да… Серый костюм, белая рубашка и галстук-селедка. Натурально, совсем другой человек. С очень несчастными выражением лица.

– Потрудитесь зафиксировать факт своего опоздания в журнале учета рабочего времени, – холодно сказал ЭсЭс. – Но вы привели себя в порядок, это похвально. Надеюсь, это первое и последнее ваше опоздание.

Эдик чуть боком, словно смущаясь своего внешнего вида, проскользнул на свое рабочее место. Печатная машинка на его столе больше не стояла. Деятельный ЭсЭс переставил ее в шкаф. Теперь, чтобы получить доступ к ней, нужно было предоставить черновик материала и написать заявку на пользование пишущей машинкой. И время пользование зафиксировать в отдельной тетради, которая… В общем, образ его мыслей был уже понятен. Все должно быть учтено и записано. И посчитано.

– Дарья, я вам вчера сказал, чтобы вы не красились так ярко, – проговорил ЭсЭс и уставился на Дашу. «Вот урод!» – подумал я. Ну невооруженным же взглядом видно, почему она так ярко накрасилась! Нужно быть слепым совсем, чтобы не разглядеть ничего!

– Нигде не написаны регламенты женского макияжа, – тихо огрызнулась Даша.

– Вы будете соблюдать те регламенты, которые я вам поставлю! – сказал редактор. – Так что потрудитесь пройти в туалетную комнату и смыть с лица все это безобразие!

– На каком основании вы мне указываете?! – возмутилась Даша.

– На том основании, что я ваш начальник, Дарья! – ЭсЭс поднялся. – Встаньте и покиньте редакцию. И не возвращайтесь до тех пор, пока не приведете себя в надлежащий вид!

Даша вскочила. Ее каблуки прогрохотали через всю редакцию. Дверь грохнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. ЭсЭс открыл тетрадь учета времени и внес туда пометку.

– А не слишком ли много вы себе позволяете? – тихо сказал я, тоже поднимаясь. – Или вы намеренно сделали вид, что ничего не заметили?

– Я не давал вам разрешения вставать, Иван, – холодно сказал он, не глядя на меня. – И не думайте, что наш с разговор о вашей бесполезной рубрике в газете закончен.

– А я не об этом сейчас говорю, – сказал я, вышел из-за стола и остановился напротив него.

– А вы кто такой, чтобы меня учить, как работать? – зло прошипел он. – Сядьте на место, я сказал. И не суйте свой длинный нос не в свое дело.

– Это очень даже мое дело! – заявил я. – Вы только что оскорбили мою коллегу. Совершенно не разобравшись в ситуации! И сделали это намеренно, чтобы унизить девушку.

– Вот, довольны теперь, да? – дверь распахнулась. На пороге стояла Даша с мокрым лицом. Темно-фиолетовый фингал заливал все верхнее веко правого глаза и немного сползал вниз. На скуле красовался другой кровоподтек, чуть светлее. – Такой вид более подобающий?!

ЭсЭс снова сделал пометку в тетрадке и поднял глаза.

– Не надо мне тут устраивать сцен, – сухо сказал он. – О случаях семейного насилия следует сообщать в комитет комсомола или партком, чтобы каждый случай был надлежащим образом рассмотрен и разобран.

– Какое еще насилие? – Даша втянула воздух сквозь зубы. – Я об дверь ударилась, ясно вам? Моя работа – разговаривать с людьми и брать у них интервью. Или вы думаете, что с фингалом под глазом разговаривать более подобающе, чем с косметикой?

– Во-первых, сбавьте тон, вы не на базаре, – отрезал ЭсЭс. – Ваше поведение сейчас говорит только о том, что вы невоздержанная и истеричная особа. И у меня есть большие сомнения в том, что вы пригодны для той работы, которую выполняете. Эдуард. Вы можете взять на себя беседу с начальником транспортного цеха сегодня? Дарья, поскольку ваш внешний вид и состояние не позволяет вам поддерживать разговор, сегодня вы займетесь делами в редакции.

Он встал из-за стола и деревянным шагом вышел из редакции.

«Ссскотина… – подумал я. – Сволочь. Гад. Уничтожу тебя, тварь. По стене размажу».

Больше всего хотелось, конечно, сжать кулак и двинуть в его вечно недовольное змеиное лицо. Но это было бы тупо. Затеять драку с начальником на рабочем месте – это прямой путь к увольнению. Даже такого со всех сторон защищенного молодого специалиста выпнут за милую душу. Нет, здесь надо действовать иначе. Я еще не знал, как именно, но обязательно придумаю, как устроить этому уроду волчий билет. Чтобы его даже туалетную бумагу издавать не взяли. Пусть лес подметает. Или пустыню пылесосит.

Я выдохнул. Несколько раз сжал и разжал кулаки. Посмотрел на свои ладони, на которых полукружьями отпечатались ногти.

– Кто-нибудь знает домашний телефон Антонины? – спросил я.

– У меня был записан на всякий случай, – отозвался Эдик. – Только…

– Ты знаешь, что с ней случилось? – спросил я.

– Нет, – Эдик помотал стриженой головой. – Просто она просила ей не звонить без необходимости.

– Ты считаешь, что необходимость еще не настала? – у меня вырвался нервный смешок. Я подошел к Даше и обнял ее за плечи. – Даша, не плачь, пожалуйста. Все будет хорошо, правда. Я узнавал.

– Это какой-то кошмар, товарищи… – простонала она. – За что нам это? Откуда он взялся на наши головы?

– Ох, – Эдик схватился за голову и скривился. Скосил взгляд, будто пытаясь увидеть свои несуществующие больше длинные пряди сосульками. – Даш, а у тебя вопросы для интервью уже составлены?

– Да, сейчас… – Даша всхлипнула и наклонилась к сумке. – У нас обновили автопарк, так что… В общем, здесь заметки, сам разберешься, да?

– Угу, – буркнул Эдик, перегнулся через стол и забрал у Даши тетрадку. Тоже обычную школьную, как и у меня. Самый простой и дешевый вариант бумаги для записей – тонкая тетрадка в темно-розовой обложке с гимном Советского Союза с обратной стороны.

Эдик уткнулся в тетрадку, бормоча что-то себе под нос. А я стоял у Даши за спиной, и гладил ее по голове.

– Даш, ты как, в норме? – спросил я, склонившись к ее уху.

– Нет, – она мотнула головой, потом подняла взгляд на меня. – Но все равно говори, что ты там хотел сказать.

– Можешь написать докладную записку с требованием изложить регламенты внешнего вида? На имя директора завода? И в партком еще? – задумчиво сказал я.

– Что? – Даша нахмурилась. У нее даже слезы как-то сразу высохли. – Это еще зачем?

– Слушай, я постараюсь разузнать, конечно, за что его турнули с прошлого места работы, но сидеть, сложа лапки и терпеть, как этот урод устраивает нам свое гестапо – это тоже так себе идея. Вот смотри, он сегодня не учел в твоем рабочем графике примерно тридцать минут. Сославшись на требования к внешнему виду, которых раньше не было. Ты сотрудник сознательный, требования выполнять согласна, только хотела бы, раз уж они изменились, чтобы они были изложены четко, по пунктам, с указанием фасонов, марок косметики и всего такого прочего. Поняла?

Губы Даши стали расплываться в улыбке. Она медленно кивнула и потянулась за ручкой.

В дверь осторожно постучали, потом она приоткрылась, и в щель засунулась растрепанная голова Семена.

– Нету вашего этого? – шепотом спросил он и огляделся. Потом дверь открылась шире, явив нам нашего внештатного коллегу в полный рост – Ребята, а что я расскажу сейчас!

Глава третья. В серой зоне

Честно говоря, я надеялся, что Семен узнал что-то важное про ЭсЭса. Ну или хотя бы о том, почему уволили Антонину. Но нет. Все-таки нашего незамутненного Семена больше всего волновали спортивные новости завода, и он представить себе не мог, что кому-то эта тема может быть совершенно неинтересной. Во всяком случае, в сложившихся обстоятельствах. Но не выгонять же его было по этому поводу. Так что мы слушали его экспрессивный рассказ о стихийном шахматном чемпионате в цехе вулканизации. Как сначала кто-то поспорил, потом из карманов повытаскивали карманные шахматы, а потом рабочий день, считай, встал, потому что Ползунов и Пономарев схлестнулись не на жизнь, а на смерть.

И он даже не сразу заметил, что у Даши что-то не то с лицом.

На эти пятнадцать минут в редакции даже как будто восстановилась прежняя атмосфера. Правда, если не смотреть на стриженного Эдика в сером костюме и на синяки на дашином лице.

Хороший человек Семен все-таки. Простоватый, бесхитростный, но отличный парень. Увлеченный, позитивный…

– Почему посторонние в редакции? – раздался от дверей голос ЭсЭса.

– Протестую! – смело заявил Семен. – Я не посторонний. Я материал внеочередной принес! Вот, смотрите!

Сеня, чеканя шаг, подошел к столу редактора и положил на него два исписанных листочка бумаги. И таким же строевым шагом направился к выходу.

Я ожидал, что ЭсЭс сейчас разразится речью о том, что для внештатников существуют особо огороженные часы приема, а в остальное время просьба не отвлекать сотрудников редакции, которые и так бездельники. Но он промолчал. Пожевал губами, проводил Семена немигающим змеиным взглядом почти до самой двери и направился к своему столу.

Перед тем, как захлопнуть дверь с той стороны, Сеня оглянулся на нас и сжал кулак в жесте «держитесь, ребята!».

Дверь закрылась. Снова настала гробовая тишина, которая лишь изредка нарушалась скрипом дашиной ручки по бумаге и эдиковым бормотанием.

Вообще-то к Феликсу я собирался завтра. Перед той самой встречей с друзьями, на которую он меня позвал в качестве «свежей крови». Но что-то накопилось дел, которые нужно обсудить именно с ним, а не на вечеринке с его друзьями. Кроме того, у него был домашний телефон. А это гораздо удобнее таксофонов, во всяком случае уши не мерзнут от трубки.

Феликс, к счастью, был ничуть не против, что я вот так свалился к нему в пятницу. Даже наоборот. У него появилась какая-то очередная новая идея, которую он был намерен со мной обсудить.

Я вышел из телефонной будки и с тоской посмотрел на остановку. Ну да. Если выходить с работы строго в то же самое время, что и все остальные, попадаешь на обязательный аттракцион, типа «час пик». Можно было зайти в продуктовый, немного восполнить свои домашние запасы, но в магазине сейчас та же история, что и на остановке. С другой стороны, зато там тепло.

Я пристроился в конец очереди в молочный отдел, а то сливочное масло кончалось уже. Задумчиво посмотрел в сторону колбасного. Там у прилавка была настоящая битва. Выкинули полукопченую колбасу, и желающие ухватить себе кольцо или два, активно пробивали себе путь к прилавку. Черт его знает, что такое… Колбаса – это прямо какой-то фетиш. Если в остальные отделы люди стояли цивилизованно друг за другом, то от запаха копченостей теряли волю и рассудок.

– Да куда ты лезешь, тебя тут не стояло?!

– На себя посмотри, грымза! Какая тебе колбаса, ты и так в дверь только боком проходишь!

– Мне три кольца!

– Не больше двух в одни руки!

– Какая еще ливерная?! Зачем мне ливерная, я ее не просил!

– Товар в нагрузку, ничего не знаю! Берете два кольца полукопченой, кило ливерной в нагрузку.

– У меня собаки нет, куда я ее дену?!

– Значит берите одно кольцо.

– А ежели мне надо два?

– Гражданин, вы что там устроили за бедлам?! Другим тоже надо!

Я отвернулся. Пожалуй, это было самое неприятное в Советском Союзе. Меня не напрягала столовская еда, скудноватый быт коммунальной квартиры, да что там, даже через пень ходящий транспорт. Но вот это вот… И даже не столько фиговое снабжение и дефицит, а именно то, как люди становятся мерзкими скандалистами, готовыми вцепиться друг к другу в глотки за эту чертову колбасу.

«Ты еще скажи глубокомысленно, что квартирный вопрос их испортил», – ехидно заметил внутренний голос. Воланд нашелся, ха-ха…

– Вам чего, гражданин? – надо же, не заметил, как моя очередь подошла.

– Сливочного масла, пожалуйста, – сказал я. – Граммов триста.

– Сливочное кончилось, только бутербродное, – вздохнула продавщица. – Возьмите шоколадное, очень вкусное!

– А давайте! – согласился я. Продавщица извлекла из стеклянной витрины коричневый брусок и отпластала от него здоровенным ножом немаленький такой кусок. За моей спиной две кумушки обсуждают, как превратить невкусное бутербродное масло во вкусное соленое. А дальше в очереди кто-то взахлеб делился кулинарным секретом запекания курицы на банке из-под майонеза. Я усмехнулся. Сюда надо с записной книжкой приходить. Пока стоишь и ничего не делаешь, можно научиться готовить, чинить машину и собирать танки из подручных средств.

– Полкило получилось, ничего? – спросила продавщица, и в ее голосе мне даже послышались виноватые нотки.

– Нормально, оставляйте, – кивнул я и направился к кассе. «А ведь привыкаю!» – в очередной раз радостно подумал я. По началу вот эти вот телодвижения в магазинах меня раздражали ужасно, а сейчас уже на автомате действую. В отдел, потом в кассу, потом с чеком обратно в отдел, чтобы забрать покупку. А продавщица насаживает чек на длинную спицу на подставке. И даже логика определенная именно у такой последовательности действий есть. Мол, продавцы, контактирующие напрямую с едой, не должны хватать деньги, которые по определению грязные и источник заразы.

Я отстоял в короткой очереди тех, кому надо забрать покупки, взял завернутый в коричневую бумагу брусок. Понюхал. Пахнет здорово, похоже, правда свежее совсем.

Теперь заскочить домой, сунуть покупку в холодильник за форточкой и вернуться на остановку. Черт, а ведь к весне надо будет что-то придумывать с настоящим холодильником…

Феликс выслушал мою просьбу насчет тайного доктора для подруги, подергал себя за бороду, понимающе покивал и вышел в коридор. Раздалось жужжание телефонного диска.

– Алло, Регина Ильинична? – кокетливо-театральным тоном произнес он. – Есть небольшая просьбочка… О, нет-нет, ничего такого… Хотя, если вдруг понадобится, вы же не откажете? Нет? Замечательно!

Феликс с довольным видом вернулся в комнату.

– Ну вот все и решилось, – с довольным видом сказал он. – Завтра ваша подруга сможет? Скажем, в районе полудня?

– Хм, надо ей позвонить, – задумчиво сказал я.

– Вот и займитесь, – Феликс похлопал меня по плечу. – А я пока презент соберу…

Я поднял телефонную трубку и набрал номер Даши. Закончив короткий разговор, я прислушался. Феликс торопливо прошагал на кухню и принялся чем-то там шуршать-звенеть. Я полез в карман и достал бумажку, на которой Эдик записал для меня номер Антонины.

– Алло? – раздался в трубке тихий, почти призрачный, голос.

– Антонина Иосифовна? – спросил я на всякий случай. Хотя было понятно, что это именно она.

– Да, кто говорит?

– Это Иван. Иван Мельников, из «Новокиневского шинника».

– Здравствуйте, Иван.

В трубке повисло молчание. Мне даже показалось, что связь отключилась.

– Антонина Иосифовна, вы здесь? – на всякий случай переспросил я.

– Да-да, говорите.

– Я хотел бы с вами встретиться.

– Зачем?

– Просто так, – соврал я. – Вы внезапно исчезли, а я даже не успел вас поблагодарить за науку. Хочу угостить вас. Кофе попить или еще что-нибудь.

– За науку, говорите? – Антонина горько рассмеялась.

– Почему вы удивляетесь? – возмутился я. – Я же молодой специалист. И считаю, что мне очень повезло, что моя работа началась именно у вас.

– Хорошо, давайте встретимся, – неожиданно согласилась она.

– Когда у вас есть свободное время? – спросил я.

– Теперь всегда, – в ее голосе опять зазвучала горечь.

– В понедельник после работы? – предложил я. – Куда мне подъехать?

Я повесил трубку и понял, что Феликс стоит рядом со мной и с интересом слушает.

– Я правильно понял, что ваш замечательный главный редактор, про которую вы мне рассказывали, уволили? – спросил он.

– Ага, – вздохнул я. Ну да, с одной стороны, Феликс был человеком как будто из высшего света. С манерами, умением пользоваться многочисленными столовыми приборами, да и костюмы на нем очень ловко сидели. С другой – деликатность и уважение к чужому личному пространству для него не существовало. И почему-то это не раздражало, как во многих других, а вовсе даже наоборот. Наверное из-за живейшего участия и интереса, которые он всегда демонстрировал.

Я даже не заметил, как выложил ему все. Снова почувствовав почти бессильное бешенство, когда вспомнил сегодняшнюю ситуацию с Дашей и умыванием.

– Ох, как я вам сочувствую, ребята… – Феликс покачал головой и подергал себя за бородку. – У нас в диспансере тоже был случай… Кстати, а как, говорите, зовут нового редактора?

– Сергей Семенович, – ответил я. – Торопыгов. Раньше работал на Дальнем Востоке, в газете «Красный флот».

– Ммм… Никогда про такого не слышал, но… – Фелиск вскочил, выдвинул ящик письменного стола и достал записную книжку. – Давайте-ка я это запишу. У меня довольно причудливый круг знакомых, может и удастся найти про него что-нибудь интересное…

Только за завтраком я вспомнил, что по телефону Феликс мне намекал, что хочет о чем-то поговорить. О какой-то своей идее. Но вместо этого мы весь вечер обсуждали мои дела на работе. Стало даже как-то стыдно, так что я вежливо напомнил Феликсу, что он меня заинтриговал, но так и не сказал, о чем хотел поговорить.

– Ах да, это… – Феликс нахмурил лоб. – Даже не знаю, как бы начать… Идея кажется мне чересчур смелой. Возможно, эта работа будет проделана зря, и ее нигде не опубликуют. И никто нам за нее не заплатит.

– Хм, уже интересно, – я отложил надкусанный бутерброд на тарелку. – И в чем же идея?

– В женском отделении, – сказал Феликс. – Я подумал, что в цикле публикаций мы маловато времени уделяли женскому вопросу. И пошел наводить справки. И теперь нахожусь в довольно сложной и двусмысленной ситуации. Когда придерживаться выбранной нами красной нити может и не получиться…

Феликс замолчал ненадолго, но я не стал пока что вставлять свое ценное мнение. Задавать наводящих вопросов тоже не стал. Потому что пока проблема была не очень понятна.

– Тут вот какая штука, Иван… – Феликс снова подергал себя за бороду. Вид он имел как будто смущенный и… виноватый? – Я зашел к заведующей, поболтать о том, о сем. И прошелся по отделению. Поговорил с женщинами и понял, что многие из них попали туда… по ошибке. Нет-нет, даже не по ошибке, а потому что их туда поместили родственники. Одна поссорилась с мужем, и он вызвал для нее перевозку под предлогом, что у нее истерический припадок. Другая… Другая начала стеснять своих детей и внуков. Третья… В общем, они здоровы. Но находятся в том же отделении, что и другие женщины, которых действительно надо лечить. И это… это… Но это еще не самое страшное. В этом же стационаре есть другое отделение. Для девочек-подростков. Нет-нет, об этом писать точно нельзя… В общем, я хотел бы с вами обсудить, как нам подступиться к этой острой теме, потому что я, признаться, в растерянности.

Я задумчиво смотрел на Феликса. Кажется, я в очередной раз понял, почему этот человек мне так нравится. Он иделист. Может быть, он не самый талантливый психиатр, и как ученый тоже не хватает звезд с неба. Зато он действительно очень искренне верит в лучшее в людях. Я отлично понял, о чем он говорит. Тема карательной психиатрии будет громыхать и колоситься на страницах всех газет и журналов несколько… позже. Когда меченый генсек объявит гласность, и настанут всякие реформы института психиатрических клиник. Вот тогда живописания кошмарного положения людей, с которыми при помощи психиатров сводили счеты, будут везде и всюду.

– А что за дела в отделении девочек-подростков? – спросил я.

– Плохие дела, – Феликс вздохнул. – Подростки часто бывают непослушными и бунтуют, это совершенно нормально. Есть определенные границы, конечно, но в целом… Дело в том, что в нашей больнице не делают разницы между непослушными детьми и по-настоящему больными девочками. Родители не справляются, вызывают бригаду и отправляют нерадивого ребенка к нам. Используя больницу, как наказание. И девочка-подросток оказывается на соседней койке от тихой олигофренички. Это получается вовсе не помощь. Такие родители ломают своим детям жизнь, даже не задумываясь над этим. А мы, психиатры, им в этом помогаем хотя бы тем, что никак не решаем эту проблему… Тем, что мы вообще допустили подобное положение вещей.

Феликс нахмурился и потер лоб.

– Что думаете, Иван? – он с надеждой посмотрел на меня. – Стоит нам с вами браться за эту тему или все-таки лучше обойти не трогать?

– Думаю, кое-что мы все-таки можем… – медленно проговорил я. – И вы даже сами уже сказали, с какой стороны подойти. Можно сделать материал в духе социальной сатиры на безответственных родителей. Совсем по минимуму касаясь процедурного вопроса. Лишь намеками, чтобы читалось между строк.

– Хм, дейсвтительно, я же сам это сказал… – Феликс хохотнул. – Вот что значит, свежая голова! Тогда давайте вот как мы поступим. Составим публикацию в двух видах – развернутую и с фоторепортажем и небольшую для газеты. Как думаете, ваш друг Михаил согласится нам помогать?

Феликс припарковал свою «пятерку» во дворе обычной кирпичной пятиэтажки на Красноармейском проспекте. Единственное ее отличие от всех окружающих было в том, что над аркой под самой крышей в ней имелись здоровенные окна художественной студии. Мне в таких бывать раньше не случалось. Знал я про таковые места немногое. Они всегда располагались в жилых домах и занимали два-три этажа. Принадлежали они союзу художников. Каковой и выделял их по какому-то принципу своим чем-то отличившимся членам. Понятно, что студий таковых было сильно меньше, чем желающих их заполучить. Да что там, я не художник, но тоже был бы не прочь обзавестись жильем с потолками семиметровой высоты и окнами во всю стену!

И вот именно в этой студии близкие друзья Феликса свою встречу и назначили. Принадлежала она в настоящий момент отцу Веника.

Мы поднялись по лестнице и остановились перед дверью. Никакого волнения я не испытывал. Ну, вечринка. Подумаешь… Не дипломатический же прием, где по результатам моего умения пользоваться щипцами для омаров, будут решать судьбу страны, которую я представляю. Разумеется, я спросил в Феликса, нужно ли мне как-то по-особенному себя вести, чтобы его не опозорить, но он от меня только отмахнулся. Мол, будь собой, и все нормально будет.

Дверь открылась. На пороге стоял внушительных размеров мужик с ярко-рыжей бородой и светлыми глазами. Лицо у него было такое, что он отлично подошел бы на роль капитана пиратского корабля или людоеда. Рукава рубахи засучены, на фартуке – изображение трогательного котенка, чем-то отдаленно похожего на героя мультиков про кота Саймона. Мужик был мне совершенно не знаком. Он сердечно поздоровался с Феликсом, обнял его и даже приподнял, а потом перевел взгляд на меня.

– Иван?! – громогласно воскликнул он, и лицо его расплылось в широкой улыбке. – А я ломал голову, тезка или нет! Надо же, какая встреча!

Глава четвертая. Чужой среди своих

Я изобразил на лице удивление и радушие. Сдержанное такое и вежливое. Пока было неясно, какого рода знакомство нас связывает. К счастью, в прихожую вышли еще несколько человек. Взрослые дядьки с не очень серьезными лицами. И началась обычная канитель встречи. Что да как, давно не виделись, раздевайтесь и к столу. И все такое. Как и полагалось по субординации, я вел себя тихо и вежливо, как хороший мальчик. Оглядывался с любопытством, все-таки я впервые оказался в настоящем обиталище художника.

Студия представляла собой здоровенный квадратный зал высотой в три этажа. Но при этом прихожая была как у обычных квартир, а на контрасте с основным помещением, казалась еще меньше. Рядом с входной дверью было еще две – туалет и ванная. Короткий коридор вел на крохотную кухню, куда, впустив нас, и вернулся рыжебородый незнакомец. Он там колдовал с духовкой, готовил какое-то секретное блюдо. Так что захлопнул дверь и никого не впускал. Впрочем, кухня была настолько маленькой, что когда рыжая борода туда вошел, места для кого-то еще там не осталось.

А вот в большом зале было, что поразглядывать. Сразу было понятно, что обитает в этом месте человек творческий.

Под самым потолком на белой стене была закреплена здоровенная виолончель. Кажется, инструмент таких размеров называется «контрабас». Еще стены украшало множество картонных шляп разного размера и формы – от похожих на привычные ковбойские до причудливых, островерхих, украшенных искусственными цветами, игрушечными машинками и кораблями. Что это? Костюмы с какого-то карнавала? Или хозяину нравится клеить шляпы из картона в свободное от работы время.

Кстати, работа тут тоже имелась, хотя заметить мольберт за всем этим множеством странного, было не так-то просто.

На противоположной стене висел кладбищенский венок с траурной лентой «От товарищей». Шутка такая?

В центре стояли здоровенные водолазные ботинки. А рядом на стуле лежал шлем от этого же костюма. Вдоль стены по росту выстроились семь высоких ваз, формой отдаленно похожих на греческие амфоры. В последнюю, самую маленькую, мне примерно по пояс, воткнут букетик из бумажных цветов, на лепестках которых что-то было написано.

На обшарпанном комоде, тоже в ряд по росту, стояли гипсовые бюсты Ленина. И уменьшенная копия безрукой Венеры Милосской.

С потолка на тросиках свисала модель кукурузника.

Ну а стол для дружеской попойки организовали в переднем правом углу. Только он здесь был не занят никакими инсталляциями. Если, конечно, не считать лестницы вдоль стены. Вела она к закрытой двери под самым потолком. Либо спальня там, либо склад всяких инструментов.

Само застолье пока еще не началось, ждали, когда все соберутся. Не было в том числе и хозяина студии. Он всех впустил и убежал по каким-то срочным делам.

Так что гости бродили по комнате, вели неспешные разговоры, хлопали друг друга по плечам, дурачились и иногда вспоминали, что неплохо бы выпить.

С кухни доносился весьма аппетитный запах и вдохновенное пение рыжебородого. Пел он довольно фальшиво, зато с энтузиазмом.

Я присел на диван чуть в отдалении от стола. Блин, в таких местах все-таки не очень понятно, это обычный диван или какой-нибудь культурный объект, поставленный сюда для вдохновения. На вид вроде был обычной обшарпанной книжкой. Будто хозяин студии подобрал его на ближайшей свалке и приволок сюда, когда нужно было на чем-то положить внезапно приехавшего гостя.

Как Феликс меня предупредил, я был единственным случайным человеком в этой слаженной компании. Были тут исключительно мужчины, разумеется, все меня старше.

Отец Веника Анатолий оказался высоким, худым, с просветленным таким лицом. Не разочаровал, в общем. Именно так настоящий художник и должен выглядеть с моей точки зрения. К тому же, он был не просто художником, а человеком, внесшим немаленький вклад во внешний облик Новокиневска. Многочисленные мозаичные панно, когда-то украшавшие дома и дворцы культуры города, вышли именно из-под его рук. В антисовеском угаре девяностых многие его работы были разрушены, но сохранилось тоже не мало. Кое-что даже реставрировалось.

Компания была действительно небольшой. Вместе со мной нас было десять. Возраст плюс-минус один и тот же – где-то слегка за сорок. Ни одного чиновника, партийного деятеля или номенклатурного работника. Кудрявый верзила в джинсах и свитере крупной вязки, похожий на звезду фестивалей авторской песни – физик-оптик, глава лаборатории в НИИ. Полный красномордый дядька, любитель рассказывать несмешные политические анекдоты, – врач-онколог. Элегантный франт, похожий на итальянского мафиозо – декан исторического факультета в университете. Вот этого последнего я даже застал, когда поступал. А потом он переехал не то в Израиль, не то в Аргентину.

Пили херес от «Молдвинпрома» и горькую настойку «Зубровка», с суровым зубром на этикетке.

– А как же коньяк? – шепотом спросил я у Феликса, когда он залихватски замахнул стопку настойки и потянулся за сосиской, чтобы закусить.

– Традиция, Иван, такова традиция! – ответил Феликс. – Уже почти двадцать лет мы собираемся, и напитки всегда были только эти, и никакие другие.

– Не поспоришь… – пробормотал я. – Но ведь у традиции должна быть причина? Почему-то же так сложилось?

– Это с клуба водников повелось, – через стол ответил кудрявый бард без гитары. – Мы же как сдружились? Пришли учиться ходить под парусом на катамаранах. Ездили вместе на ралли во студенчестве, собирались вместе чинить наши «альбатросы», баллоны заклеивать, заплаты на паруса пришивать.

– Хм, не знал, что вы любители парусного спорта! – сказал я.

– Да никакие мы не любители, – отмахнулся кучерявый. Поигрались чуток и перестали. Гриша был самым крепким орешком, года три еще занимался после того, как все мы бросили уже. Унесли из парусного кружка самое ценное, что было можно – людей!

– Отличная история, – усмехнулся я. – Только херес и зубровка-то тут при чем?

– Это у нас были напитки посвящения в водники, – вступил в разговор «мафиозо». – Нужно было одну выпить, второй запить. И не перепутать.

Компания расхохоталась, все заговорили одновременно, припоминая истории с перепутываниями, с умением и навыком пить медицинский спирт в особенно экстремальных условиях сплава по горной реке, спорить, какая зубровка более настоящая, и должна ли внутри бутылки плавать травинка.

Рыжебородый, наконец, покинул свое кухонный алтарь и внес в студию противень с запеченным под сыром мясом.

Сел он от меня в другом конце стола, но иногда поглядывал. Довольно дружелюбно.

За едой обсуждали политику. Буквально вчера в США выбрали нового президента – Рональда Рейгана.

– Это каким местом нужно думать, чтобы актеришку какого-то выбрать, а? Еще и третьесортного наверняка!

– А что это третьесортного? Ты может еще и фильмы с ним видел?

– Ни одного! А был бы знаменитый, наверняка бы видел.

– А вы представьте, если бы у нашим генсеком стал Миронов!

– Лучше Никулин тогда!

– Никулина жалко!

– А Миронова нет? Нееет, пусть лучше в кино снимается. Каждый должен заниматься своим делом.

– Сиськимасиськи, – хохотнул красномордый. – Кстати, анекдот свежий хотите? Что такое: четыре ноги, сорок зубов? – Крокодил. – А сорок ног, четыре зуба? – Брежневское политбюро.

– А я другой анекдот знаю! – заявил рыжебородый. – Леонид Ильич, какое у вас хобби?

– За двадцать сантиметров будет!

– Да нет, я имею в виду ваше увлечение!

– А, собираю о себе интересные анекдоты.

– И какие успехи?

– Уже три с половиной лагеря собрал.

Смех стал громче.

– Так, товарици! – хозяин студии поднялся во весь свой долговязый рост и погремел мешочком с деревянными бочонками. – Пока все мы на ногах и с головой, надо сыграть в лото.

Суть игры я примерно помнил. Мне сунули картонную карточку с цифрами в разных квадратах. Теперь ведущий будет доставать из мешочка бочонки и озвучивать номер. А если этот номер есть на моей картонки, нужно было как можно быстрее это выкрикнуть, чтобы забрать бочонок себе. Побеждает тот, кто первым закроет все числа на своей картонке.

Но последний раз играл я в это, когда… Да вот сейчас, наверное. В семье моих родителей эта игра не прижилась, а играл я в нее у кого-то в гостях.

– Четвертак! – объявил Анатолий.

– У меня! – моментально отозвался Феликс. Я вытянул шею, чтобы посмотреть, что там за число. Ну да, логично. Двадцать пять.

– Богатыри!

– Мои, мои кудри! – вскочил рыжебородый и забрал в художника бочонок под номером тридцать три.

– Барабанные палочки!

– У меня! – торопливо выкрикнул я. Это было чуть ли не единственное название, которое я помнил. И по счастливой случайности на моей картонке было число одиннадцать.

– Эх, раньше успел… – проворчал мафиозо.

Не выиграл, разумеется, но определенный азарт у меня проснулся. Я перестал подсматривать и пытался сам угадать, что за число обозвали очередным странным словосочетанием. Тем более, что логика определенная была. Двадцать девок – по созвучию двадцать девять. Половинку просим – сорок восемь. Гагарина и Терешкову не угадал. Нет, я помнил, что Гагарин в шестьдесят первом году в космос полетел, но вот когда Терешкова… Впрочем, даты всегда были моим слабыми местом.

Победил рыжебородый. Бочонки снова ссыпали в мешочек, картонки сложили стопочкой, и лото спрятали до следующего раза. Традиция соблюдена.

А гости продолжили общаться и выпивать.

Вечеринка была довольно милой, хоть и немного скучноватой. Было заметно, что знакомы все эти ребята давно, у них масса общих воспоминаний, которыми они время от времени начинали делиться. Они явно считали себя интеллектуалами весьма широких взглядов. Ну и, в принципе, ими даже были. К стране своей относились с долей иронии, но без явной какой-то ненависти. Не диссиденты. Состоявшиеся личности, добившиеся неплохих успехов. Анекдоты про Брежнева рассказывали, не без того. Про политику говорили и спорили много. «Международную панораму» смотрели много, и потом с удовольствием ее обсуждали. Расширение НАТО, напряженность на Ближнем Востоке, правый берег реки Иордан и Сектор Газа… В каком-то смысле, ничего даже и не поменялось в политической повестке дня.

Я от бесед не отлынивал, но особо не высовывался.

– Феликс! – после очередного тоста к психиатру повернулся мафиозо. – Между прочим, ты нам пока ничего не рассказал про своего гостя, и чем он такой замечательный.

– Да?! – театрально удивился Феликс. – А я считал, что уже все уши вам прожужжал о том, какой он замечательный парень. И какой у него талант… Сейчас, подождите, я должен вам показать…

Он выскочил в коридор, по всей видимости, к своему портфелю. Вернулся в комнату, размахивая журналом «Здоровье».

– Вот, смотрите, друзья мои! – Феликс положил раскрытый журнал на стол перед всеми. – Вот эту замечательную статью написал мой молодой друг. Только это по большому секрету, и, я надеюсь, дальше этих стен информация не пойдет.

– А почему это секрет? – спросил рыжебородый, подвигая журнал к себе.

– Автором указан только я, – громким шепотом объяснил Феликс. – «Здоровье» слишком серьезный журнал для вчерашнего студента. Но, клянусь, я не написал ни строчки! Все Иван!

– Надо же, а я и не знал, что ты журналист! – хохотнул Рыжебородый, поднимая взгляд от страниц журнала.

– Так вы тоже знакомы! – воскликнул Феликс и посмотрел на меня. – Ну давайте же, давайте! Поведайте свою историю!

Я сделал вид, что смутился и опустил глаза. Ну да, мне-то рассказывать было совершенно нечего, я этого рыжебородого впервые видел. В отличие от него.

– В Москве виделись, прошлым летом, – сказал рыжебородый. – Нас поселили в гостинице «Космос», а этого толкового юношу приставили к нашей группе. И девушка с ним еще была. Тоже умненькая такая, рыженькая. Так и жили. Я опекал своих африканских подопечных, а эти ребятишки – меня.

– На КГБ значит подрабатываешь? – уже не очень дружелюбно сказал кучерявый бард.

– С чего вы это взяли? – нахмурился я.

– Кто бы тебя пропустил сопровождать иностранцев, если бы ты исправно не стучал, – презрительно объяснил он.

В компании как-то резко похолодело. Все как будто попытались отодвинуться от меня подальше и стать как можно невидимее. Только рыжебородый невозмутимо потянулся к бутылке зубровки.

– Ну что замолчали-то? – спросил он. – Самое время выпить!

– Феликс, как-то не очень хорошо с твоей стороны, тебе не кажется? – мафиозо явно не хотел заминать тему. – Мы же привыкли, что среди своих здесь, можно говорить, что угодно. А сейчас я что-то не уверен, что мы с вами не наговорили себе на срок…

Но посмотрели все не на Феликса, а на меня.

Глава пятая. Не обещайте деве юной…

Феликс тоже на меня не смотрел. На его лице даже на какое-то мгновение промелькнуло выражение обиды и досады. Не то на мафиозо с истфака, не то на меня, который оказался не тем, кем кажется. А может в целом на возникшую от чего-то неловкость. Феликс в принципе во многом был похож на ребенка, и реакции у него такие же примерно были.

Однако, надо было выкручиваться. И Феликса из сложившейся ситуации тоже выручать.

– Ах, если бы, – я скривил саркастическую физиономию и развел руками. – Я бы может и рад на КГБ поработать, только не взяли. Слишком молодой и приметный. Так и оставался всю олимпиаду на положении принеси-подай…

– Вы такими вещами не шутите, молодой человек, – ноздри мафиозо начали раздуваться.

– Это почему еще? – усмехнулся я. – А что мне прикажете делать? Рвать на груди рубаху и кричать, что я не стучал? Так нет у меня лишней рубахи, вот засада какая…

Раздались смешки. Ледок начал ломаться.

– Толя, ты меня извини, конечно, – декан истфака поднялся. – Но это положительно… Я как-то привык, что на наших сборищах мы можем говорить, что думаем, а сейчас…

– Кстати, я же знаю свежий анекдот про КГБ, – задыхающимся шепотом проговорил красномордый. – Звонок телефона, чекист берет трубку, а мужик, такой: «Здравствуйте, у меня попугай пропал!» Тот и отвечает: «Так это не к нам, это вам в уголовный розыск надо…»

– Вася, у нас серьезный разговор, анекдот может и подождать, – сквозь зубы процедил кучерявый.

– А я не слышал этого анекдота! – жизнерадостно заявил рыжебородый. – Давай, Васек, не тяни резину.

– Да старый анекдот, все знают наверное… – стушевался красномордый под суровыми взглядами мафиозо и кучерявого.

– Я тоже не знаю! – заявил с самого верха лестницы Анатолий. – Продолжай, давай, не тяни!

– Ну, в общем, тогда мужик отвечает испуганно: «Да знаю я, куда обращаться. Только спешу заявить, что я с ним не согласен!»

Не смеялись двое – кучерявый и мафиозо. В принципе, я даже, наверное, могу понять, почему. Декан истфака переехал в Израиль в конце восьмидесятых. Такие вещи редко случаются внезапно. А кучерявый… Я бросил на него косой взгляд. Память ничего не подсказала, ни старая, ни новая. Человек был незнакомый, в средствах массовой информации не мелькал, и в мое поле зрения во время журналистской работы не попадал. Из этого следует… ничего. Может он еврей, и его семье досталось тоже. А может просто из породы вечной кухонной оппозиции, убежденной в том, что за ним непременно следят. Хотелось отпустить ехидный комментарий, но я не стал. Если здесь и правда задет национальный вопрос, то лучше не трогать эту тему на дружеских посиделках.

– Да не стучал он в КГБ, успокойтесь вы, – примирительно сказал рыжебородый. – За подружку его не ручаюсь, а Ванька точно не стучал.

– Откуда ты можешь знать? – подозрительно прищурился кучерявый.

– Если бы он стучал, то я бы сейчас с вами не разговаривал, – произнес он. Тихо. Серьезно. Даже без намека на шутку и улыбку.

Повисло молчание. В тишине раздался тихий звон горлышка бутылки о края стопок и многозначительное «буль-буль-буль».

– Все, забыли! – скомандовал хозяин студии. – Зубровка стынет, закусь сохнет!

Вечеринка продолжилась. Снова выпивали, закусывали, вели политические разговоры, смеялись над анекдотами. Кучерявый бард рассказывал байки про рыбалку, все делали вид, что ему верили. Мафиозо с истфака нет-нет да бросал на меня странные взгляды. Напряженные такие. Но меня это уже не особенно напрягало. Я его из прошлой жизни помнил, он в принципе был мужиком подозрительным и злопамятным. Зато кучерявый сам подошел ко мне, предложил выпить на брудершафт.

– Ты, это, Иван, извини, если что, – сказал он, пожимая мне руку. – Не подумавши как-то брякнул.

– Да ничего, я не в обиде, – совершенно искренне сказал я.

На самом деле меня чертовски занимал вопрос, о чем это кучерявый шептался с рыжебородым перед тем, как ко мне подойти. Видимо, выспрашивал подробности. Из тех, которые вслух и на публику не оглашаются.

Хотел бы я знать, что именно это были за подробности… Что это за такие услуги я оказывал в гостинице «Космос», что они сняли с меня подозрение о работе на КГБ?

Пил я не много, только делал вид. Постарался пообщаться хоть понемногу с каждым, потому что вечеринка закончится, а полезные знакомства останутся. Так что моя записная книжка пополнилась на несколько очень полезных номеров. С кучерявым бардом и красномордым любителем анекдотов мы даже немного обсудили возможную совместную работу. Статья в «Здоровье» все-таки произвела впечатление, и кое-кому тоже захотелось… вот так. Ну а я рад стараться, это все-таки моя работа. Любимая, что скрывать. А здесь и личности были, в целом, довольно интересные, так что могло что-то и выгореть. Мне хорошие публикации очень даже пригодятся, в Союз Журналистов без них не примут.

Потом я имел довольно продолжительный и бессвязный разговор с Анатолием. Про Веника. Он был уже нетрезв и довольно экспрессивен.

– Ваня, вот ты скажи, ну что человеку надо? – сокрушался он. – Мы с матерью его разве угнетаем и притесняем? Разве навязываем что-то? Но он ни к чему не стремится ведь! С трупами в морге колупается… Здоровый конь уже вымахал, мне даже про него стыдно с друзьями поговорить…

– Он хороший парень, правда, – сказал я.

– Ваня! – патетически произнес Анатолий и дружески меня приобнял. – Вот ты, я вижу, парень положительный и целеустремленный. Может как-нибудь его заинтересуешь тоже? У меня душа болит, когда я про него думаю… Пропадает же человек! А как он на фортепиано играл, ах! Я думал в консерваторию пойдет, но он даже музыкальную школу бросил… Французский язык… Рисование… И вот как все обернулось. Как из армии вернулся, так все забросил.

«В каком-то смысле, познавательно получилось», – рассуждал я про себя, нетвердо ступая по лестнице в своем подъезде. Достал ключи, выронил, поднял. Прицелился к замочной скважине… Вот черт. Как я ни старался остаться трезвым, все равно не получилось. С каждым по стопочке в процессе разговоров, и – хоба! – я уже навеселе. Мысли ворочаются в голове, как медведь в берлоге во время беспокойного сна, пальцы не слушаются, а тот момент, когда я решил, что доберусь до дома самостоятельно, вообще выпал из памяти.

С замком я наконец-то справился, зашел в коридор и нос к носу столкнулся с Дарьей Ивановной. Она стояла рядом с открытой дверью своей комнаты и как будто меня и ждала.

– Иван, – прошептала она и поманила меня пальцем. – Ты уж прости, что я немного посамоуправничала, но девочка очень просила…

– Что такое? – как можно более трезвым голосом попытался сказать я. Правда, не уверен, что получилось.

– Да твоя эта… пришла, – Дарья Ивановна мотнула головой в сторону моей двери. В щель пробивался свет. – Я сказала, что тебя дома нет, но она так просила, плакала. Пожалела я ее.

– А, ну это нормально, – кивнул я и чуть не потерял равновесие. – Спасибо, что предупредили.

– Ты пил что ли? – принюхалась Дарья Ивановна.

– Чуть-чуть, – я глупо ухмыльнулся.

– Ну… Ты смотри… – нахмурилась она. – Девочку не обижай только.

– Не обижу, не переживайте, – сказал я и двинул к своей двери. – Спасибо, кстати. Правильно сделали, что впустили.

Я снова взялся за ключи, но Даша открыла дверь сама. Я ввалился в комнату. Не упал, и то хорошо.

– Даш, прости, я слегка… это… перебрал, – сказал я и попытался сфокусировать на ней взгляд. – Что случилось?

– Я… даже не знаю, – Даша села на кровать и обхватила голову руками. – Я пошла сегодня в магазин, а когда стала возвращаться, то увидела у моего подъезда двоих незнакомых мужчин. Испугалась, повернулась и ушла. Прямо с сеткой с продуктами. Сейчас думаю, может я зря заволновалась, и это были просто какие-то люди, не знаю…

Я обвел свою комнату мутным взглядом. На подоконнике стоял треугольный пакет молока, лежал батон и два бумажных свертка.

– Да все нормально, Даша, не оправдывайся, – я обнял девушку и неловко как-то погладил по волосам. – Все правильно сделала.

– Я еще думала про завтра… – Даша прикусила губу.

– Про завтра? – удивленно переспросил я.

– Ну… врач же… – она распахнула глаза. – Ты же сам сказал!

– Ах да, точно, – я сел рядом с ней.

– Ты же со мной сходишь, да? – она с надеждой заглянула мне в глаза.

– Обязательно, – утвердительно кивнул я и увидел свою подушку. И она показалась мне такой желанной, такой притягательной, что я ничего не смог с собой поделать. Повалился на бок и подмял подушку под щеку. Не уверен даже, что разулся. Перед тем, как отрубиться, успел погладить Дашу по коленке.

Разбудил меня запах еды и громкое шкворчание. Я продрал глаза и поднялся на локте. Даша стояла у моей кухонной тумбочки и колдовала над сковородкой. Пахло жареной колбасой, сквозь шторы пробивалось солнце, голова… А, нет, с головой, как ни странно, было все в порядке. О вчерашнем застолье напоминала только легкая сухость во рту. «Как хорошо все-таки быть молодым!» – подумал я, сладко потягиваясь.

– Здорово же ты вчера набрался, – не поворачиваясь, проговорила Даша.

– Веришь – нет, изо всех сил пытался от этого увернуться, но что-то не получилось, – я сел. Еще раз покрутил головой, как будто не верил, что после такого она может вообще не болеть. Не болела.

– Ты уснул прямо в одежде и в ботинках, – сказала девушка. – Пальто успел только снять. И бросил его посреди комнаты.

Я посмотрел на себя. Я был в одних трусах. Значит самоотверженная Даша сняла с меня все, повесила пальто в шкаф, а теперь еще и завтрак готовит. Это Даша-то! Которая в редакции не раз и не два прямым текстом заявляла, что кухонные дела – это не про нее!

– Вообще-то я так себе кулинар, – сказала она. – Но нам надо позавтракать и ехать уже. А то мы опоздаем.

– Опоздаем? – удивился я. – Это сколько же я дрых?

– Уже почти десять утра! – сказала Даша и повернулась наконец-то ко мне. Она была уже при полном макияже, скрывающем синяки на лице. Они посветлели, но все еще были видны даже сквозь тональник. «Скотина он все-таки…» – снова подумал я, и пыльцы сами собой сжались в кулаки.

Даша отошла от плиты и придвинула к кровати табуретку. Поставила на нее тарелку. Бесхитростно, конечно, но все-таки ужасно мило… Она порезала батон и поджарила кусочки на сливочном масле. А сверху подрумяненные, кое-где даже слишком, ломтики любительской колбасы. Только кофе кончился, как ни жаль. Так что утренним нашим напитком был чай с молоком.

Даша была бледной и молчаливой. Сидела, сжав колени, откусила пару раз от своего бутерброда, потом вернула его на тарелку. Ну да, волнуется. Знать бы еще, что ей сказать… Слишком глупо будет упасть на одно колено и предложить ей выйти за себя замуж?

Я, хрустя, прожевал кусок и посмотрел на Дашу. Неожиданная мысль все еще не вызывала каких-то особенных эмоций. Ни отрицания, ни восторга. Только разумом я отмечал, что решение не лишено здравого смысла. И что Дашка может оказаться, на самом деле, чуть ли не идеальной партией. Особенно с учетом того, какие времена в скором времени наступят в стране.

«Ну и чего тогда не предлагаешь?» – ехидно поинтересовался внутренний голос. Я посмотрел на себя. Ну да. Сижу на расхристанной кровати, в трусах, пальцы в масле от жирного бутерброда. В другой руке – чашка с чаем. Никаких тебе цветов, колец и прочей романтики.

В общем, не пришел я пока сам с собой к общему знаменателю в этом вопросе.

Мы оделись. Вышли из дома. Потопали к остановке. Я держал Дашу за руку, время от времени пожимая пальцы. Мол, не дрейфь, подруга, я с тобой!

Не знаю, насколько это помогло. Но придумать какой-то другой способ подбодрить подругу я все равно не придумал. Подумаю об этом после визита к врачу, вот что.

Проживала тетя-доктор почти в самом центре, в доме напротив того самого кафе «Сказка», в котором я бывал и в детстве, и сейчас. Пафосный подъезд с высокими потолками и кадками с цветами на каждой лестничной площадке, фигурный перила у лестниц. Прямо даже как-то неудобно было называть такой подъезд подъездом. Прямо-таки питерская парадная, не меньше.

Мы остановились рядом с дверью, и Даша схватила меня за рукав.

– Может не ходить, а? – испуганно прошептала она.

– Дарья, это что еще за упаднические настроения? – спросил я. – Зря что ли Феликс Борисович презент собирал?

– Я вдруг подумала, что это же ничего не изменит… – быстрым шепотом продолжила она. – Если я вдруг… ну… да… То это все равно скоро станет заметно, и все все равно узнают…

Я бросил на нее ироничный взгляд и решительно надавил на кнопочку звонка.

За дверью раздались шаги, глазок потемнел. Потом раздался щелчок одного замка, затем второго. Дверь приоткрылась.

– Вам кого, молодые люди? – раздался голос с той стороны.

– Ой, мы, наверное, ошиблись… – быстро пролепетала Даша и попыталась шагнуть к лестнице. Но я успел ухватить ее за руку.

– Регина Ильинична? – веждиво спросил я. – Вам тут Феликс Борисович кое-что к чаю просил передать…

Содержимое пакета звякнуло, как бы намекая, что лучшим дополнением к чаю Феликс Борисович считает коньяк. Ну и еще там было две коробки дефицитных конфет с ликером и дежурная коробочка с эклерами. Без них никуда.

– Вы Иван, верно? – спросила она, все еще не снимая цепочки.

– Верно, – кивнул я. – Иван Мельников, к вашим услугам. А это Дарья.

Я потянул девушку за руку и сжал ее пальцы.

– Здравствуйте, – пролепетала она.

Раздался металлический лязг, и дверь распахнулась. Я чуть было не попятился. Регина Ильинична выглядела грозно. Она была дамой весьма героических пропорций. Обычно я даже про себя избегаю определения «толстая», но тут как раз был тот самый случай, где не отвертишься. Она смотрела на нас оценивающе из-под кудрявой химической челки, сложила на объемном животе пухлые руки… Хотя даже не знаю. Руки выглядели не то, чтобы пухлыми, а скорее такими, которые, если что, и металлический лом смогут в узел завязать. Наверное, именно так выглядела бы победительница чемпионата по борьбе сумо, если бы в сумо участвовали женщины.

– Входите, – скомандовала она и отступила в глубь коридора.

Квартира ее была в чем-то похожа на квартиру Феликса. Только красных тонов побольше. Тоже темная, с тяжелой мебелью, почти на каждый предмет которой хотелось наклеить ярлычок «антиквариат» и старательно обходить, чтобы случайно не поцарапать неосторожным дыханием. Роль вешалки выполняли огромные лосиные рога. Панели из темного дерева, бордовые обои с тиснением, латунные ручки на дверях, светильники, стилизованные под настенные подсвечники.

Регина Ильинична невозмутимо забрала у меня пакет с презентом и посмотрела на Дашу. Которая, кажется, все еще не сбежала только потому, что я держал ее за руку.

– Девушка, вы раздевайтесь, раздевайтесь, – сказала хозяйка и посмотрела на меня. – А вам, молодой человек, думаю придется подождать на площадке.

– Нет, не уходи! – вырвалось у Даши.

– Девушка, ну чего вы так боитесь? – здоровенная рука докторши выхватила пальто Даши из ее ослабевших рук. – Просто об осмотре же речь, разве нет? Вы что, у гинеколога никогда раньше не бывали?

– Я… да… Простите, – Даша смутилась и опустила глаза. – Подождешь меня, ладно?

– Конечно, – я легонько коснулся губами ее щеки и прошептал. – Все будет хорошо!

– Только на площадке не курить! – перед тем, как закрыть дверь, скомандовала Регина Ильинична.

Я спустился на пролет вниз и забрался на подоконник. Втиснулся между двумя кадками – фикусом и еще каким-то кустом. Посмотрел на него и подумал, что кажется на нем должны быть красные цветы. Но, видимо, не сезон.

И приготовился ждать. Жаль, не подумал, взять с собой книжку…

Глава шестая. Молочный коктейль и пельмени

Резонно подумав, что ждать придется не три минуты, я сбегал до «Союзпечати» и купил январский номер «Крокодила». На обложке через мрачный лес пробирался маленький испуганный ребенок в шапочке с цифрами «1981», а на тянущихся к нему ветках темнели надписи «безработица», «инфляция», «коррупция», «преступность»… Назвалась эта аллегорическая картина «В дебрях запада».

Я вернулся на свой пост на подоконнике, размышляя о том, что некоторые вещи не меняются. Собственно, политическая риторика бывает только двух видов – «смотрите, как плохо там, где нас нет» и «смотрите, как хорошо там, где нас нет». Порадовался, что я никогда не увлекался политической журналистикой. Однако, почитать иногда надо. Хотя бы для того, чтобы разговоры поддерживать. А то на вчерашней вечеринке мне даже и сказать-то было нечего по множеству вопросов…

Хм, совершенно неожиданно в «Крокодиле» оказалось довольно много текста. И почему мне казалось, что в этом журнале только карикатуры? Я пролистал страницы, пробежался глазами по нескольким фельетонам, задержался взглядом на вертолете с буквами USA, который волок здоровенную черную хреновину в форме ракеты с буквами «Першинг-2», просмотрел все карикатуры. Взглянул на дверь. Вернулся к началу, к самой первой странице. И взялся без разбора читать все по очереди. Едкие монологи сатирика, зубастые фельетоны и злободневные стихи.

Дверь открылась в тот момент, когда я хихикал над «Крокодильскими курсами хорошего тона» и прикидывал, а можно ли как-нибудь устроиться в эту редакцию поработать. Или это совсем закрытая каста, в которую хрен попадешь.

– Иван! – окликнула меня Даша, торопливо сбегая по ступеням. Судя по тому, что лицо ее сияло и лучилось неподдельным счастьем, результат осмотра суровой врачихи ее обрадовал.

– Все хорошо? – спросил я, слезая с подоконника.

– Да! – Даша радостно бросилась мне на шею. – Регина Ильинична сказала, что я просто простудилась немного. И все.

– Ну вот видишь, а ты идти не хотела, – я обнял Дашу и прижал к себе. Скорее затем, чтобы скрыть некоторое разочарование на своем лице. Черт его знает, что там в моей голове происходит, но мне действительно стало немного жаль, что она не беременна. Даже в такой неоднозначной ситуации, как эта. С другой стороны, рад я тоже был. Потому что забот, в целом, и без этого было достаточно.

– Я же говорил, что не надо верить всяким гадалкам, – сказал я, отстраняясь. – Ну что, пойдем это отметим?

Отмечать мы пошли в «Сказку», разумеется. Раз уж она была рядом, такую оказию упускать не следовало. Ничего не мог с собой поделать, все еще с детским восторгом относился к этому кафе.

Мы взяли по порции мороженого с тертым шоколадом и по коктейлю. Я сливочный, в Даша – клубничный. Устроились за столиком рядом с камином. Коробок в камине не было, но и огня тоже. Даша радостно болтала, как будто компенсируя свое утреннее молчание, а я слушал и кивал. Моя была очередь напряженно думать о том, почему я вообще расстроился такому исходу событий. Казалось бы, ну отлично же, что так все получилось. Значит не придется ютиться в коммуналке втроем, бегать в молочную кухню, не спать по ночам, стоять в очередях в поликлинике и все прочие семью семь удовольствий, которые валятся на головы молодых и неопытных родителей. Молодых, ха. Это я-то молодой?

Но у Даши было такое замечательное настроение, что она даже не заметила, что я какой-то задумчивый. Это хорошо. Потому что объясняться с ней я был точно не готов.

Из моих раздумий меня вырвал хорошо знакомый голос.

– И что это такое?! – звонко с самого порога заявила моя бабушка. – Вы мне что говорили, а? Что у вас по выходным горит камин. А сейчас что? Вос-кре-сень-е! И где огонь в камине, а?

– Женщина, мы камин зажигаем после шести, – огрызнулась девушка за прилавком.

– А если раньше зажжете, то что? – продолжала нападать моя бабушка. – Ваше кафе сгорит что ли до основания?

– Вы заказывать что-нибудь будете? – скучным голосом поинтересовалась девушка.

«Ба!» – чуть не вырвалось у меня.

– Наталья Ивановна! – громко сказал я и помахал рукой. Она оглянулась и прищурилась.

– О, Иван! Надо же, какая встреча! – моя бабушка гордо прошествовала к нашему столу.

– Женщина, так вы будете что-нибудь или нет? – уже более строгим тоном спросила продавщица. – У нас без заказа занимать место нельзя!

– Ой ну фу-ты ну-ты! – бабушка вернулась к прилавку. – Молочный коктейль мне! И корзиночку. Вон ту, с цыпленком!

Девушка сняла металлический стакан с миксера, плюхнула туда несколько ложек мороженого, долила молока и воткнула обратно в миксер. Нажал на кнопку. Аппарат взвыл с громкостью бензопилы «Дружба», не меньше.

– Иван, а ведь я про вас думала, когда сюда заходила! – кокетливо сказала Наталья Ивановна, поправляя выбившийся из-под меховой шапки локон. – Дай, думаю, зайду, а тут вы!

Тут она воровато огляделась и достала из внутреннего кармана пальто плоскую бутылочку, в которой на донышке плескалась коричневая жидкость. Плеснула ее в стакан с молочной пеной, размешала ложечкой, сделала глоток и удовлетворенно причмокнула.

– Так-то лучше… – она подмигнула. – Так… Иван… А мне ведь что-то было от тебя нужно… Я же не просто так о тебе думала…

– Наталья Ивановна, это Даша, – представил я молча наблюдавшую за нами девушку. – Моя коллега и подруга. Даша, это Наталья Ивановна. Моя… эээ… очень хорошая знакомая.

– Он твой хахаль, да? – Наталья Ивановна склонилась к Даше и заговорщически ей подмигнула. – А он ведь меня сюда на свидание водил, шельмец такой! Вот в это самое кафе!

– Он такой, да, – Даша непринужденно засмеялась. От утреннего напряжения и мутной задумчивости не осталось и следа.

– Ах да, Иван! – рука Натальи Ивановны накрыла мою. На безымянном пальце – то самое кольцо. Перстень из черненого серебра с несовершенным изумрудом. – Я же заходила вчера, как ты просил, к этому твоему Прохору. Интересный мужчина оказался… Очень просил передать, чтобы ты к нему заглянул.

– Прохор? – удивленно переспросила Даша.

– А я собирался как раз по этому поводу вам звонить, – сказал я. – Как он себя чувствует?

– Молодцом, – бабушка подняла вверх большой палец. – Если осложнений не будет, во вторник выпишут. Но зайти он тебя просил завтра.

– А завтра, если зайду, вы меня проводите тайными санитарными тропами? – спросил я.

– Завтра же понедельник! – воскликнула Даша. – Тебя ЭсЭс закопает, если ты на работу не явишься.

– У меня остался еще один отгул, – отмахнулся я. – На восстановление объемы жидкости в организме.

И как будто иллюстрируя мучившую меня жажду, я допил оставшийся коктейль. Большой глоток получился, от холода даже в висках заломило. Но вкусный был коктейль, просто сил нет! Посмотрел в сторону выстроившейся к прилавку кафе очередь детишек и вздохнул. Ладно, чуть позже закажу.

Даша поглядывала на меня с подозрением. Они с Натальей Ивановной неожиданно быстро спелись и сидели вовсю обсуждали какое-то особенно замечательное ателье, где закройщица с прямыми руками, и шьют там именно то, что им заказываешь, а не то, что взбредет в голову портнихе. Бабушка даже встала, чтобы продемонстрировать замысловатый крой своей юбки.

– Ох, наверное, Ивану совсем неинтересно это слушать! – спохватилась она.

– Нет-нет, это вы зря! – запротестовал я, вспомнив свои размышления насчет удобной одежды, и мест, где ее в условиях позднего социализма можно добывать. – Я как раз хотел заказать себе кое-что из одежды, вот только не знал, куда обратиться… Так что давайте дамы, делитесь явками и паролями!

Следующие полчаса мы уже болтали все вместе. Я достал блокнот и по-быстрому набросал брюки-карго и худи, которых мне здесь откровенно не хватало для счастья. Но, кажется, дамы не оценили моих модных пристрастий. Зато я в очередной раз удивился, насколько легко у меня получается рисовать. Не на уровне художников-модельеров каких-нибудь, но за плечами Ивана явно была художественная школа. Раз рисование стало моторным навыком настолько, что сохранилось даже когда я занял его голову.

Остаток воскресенья мы провели как и положено обычной влюбленной парочке. Прогулялись по аллейке проспекта Ленина и пошли в кино. В «России» показывали совершенно мне незнакомый чехословацкий фильм «Сказочно удачливые мужчины». Даша тоже его не видела, так что мы купили билеты, чуть ли не самые последние из оставшихся, и проскочили в кинотеатр уже во время киножурнала. Места нам достались с краю, так что никто на нас особенно не шикал. Впрочем, даже если бы мы пробирались в середину ряда, вряд ли кто-то был сильно против. На экране демонстрировали скучную зарисовку про героических сталеваров.

Фильм оказался про чехословацких киноделов. О том, как они снимали немое кино. Зрелище было довольно… гм… артхаусным. Да и лица актеров совершенно незнакомые. Несколько раз я думал в голове мысль голосом Караченцова: «Сдается мне, что это была комедия…»

Хотя мне скорее понравилось, чем нет. Этакий простецкий стимпанк. Платья-шляпки, вращающиеся катушки кинопроектора… Интересно, почему я раньше про этот фильм ничего не слышал?

Потом Даша предложила еще прогуляться, и я согласился. Мы снова поковыляли по замерзшей аллейке. Она на своих модных шпильках, а я – в скользких не очень-то зимних ботинках.

В конце концов я не выдержал.

– Даша, а эта романтическая зимняя прогулка – это обязательно? – в очередной раз поскользнувшись и едва удержавшись на ногах спросил я. – Может мы это удовольствие отложим до весны, а сами лучше зайдем куда-нибудь пообедать?

– Когда мы только вышли из кино, это казалось неплохой идеей, – Даша засмеяалсь. – Может, в пельменную?

И мы зашли в пельменную. Это заведение продержалось довольно долго, и я ходил сюда и в детстве, и во студенчестве. Потом его реформировали и попытались открыть какое-то более респектабельное кафе, но получилось плохо, кафе разорилось, и почти перед самым своим отбытием из двадцать первого века в восьмидесятый год, я застал возрождение культовой пельменной. Там все отремонтировали в русском стиле, понаставили щекастых лубочных медведей с тарелками, развесили по стенам предметы старорусского быта. Ну и меню стало замысловатым, конечно. Говядина, свинина, курица, крольчатина и даже осетрина. А чтобы тарелки не выглядели так скучно, разные виды пельменей сделали разноцветными.

Но это будет еще нескоро.

Сейчас пельменная была та самая, суровая, со столами без скатертей. Из зала была видна здоровенная плита, где в чанах варились пельмени. А дородные тетки с гинантскими шумовками раскладывали их по порциям и расставляли тарелки по прилавку.

Атмосфера была на редкость дружелюбной и жизнерадостной. Дамочки с раздачи кокетничали с посетителями, в основном мужчинами. Здесь было как в пивбаре. В принципе, женщинам никто не запрещал сюда ходить, но они почему-то сами игнорировали это место. Собственно, кроме Даши в большом длинном зале, занимающем весь первый этаж жилого дома и стеклянной витриной выходящем на проспект Ленина, было только две женщины. Боевая старушка, активно спорящая с компанией молодых парней про политику и женщина с недовольным лицом. Она сидела рядом с жизнерадостным круглолицым мужчиной и дергала его за рукав каждый раз, когда он вставал, чтобы высказаться. Ну да, понятно. Балагур с сизым носом и его супруга, которая бдительно следит, чтобы благоверный опять за ужином не накидался. Даже память всколыхнулась. Кажется, я видел эту же парочку, когда пацаном был, и мы с отцом заходили сюда пообедать.

Топингов к пельменям было три – сметана, масло и уксус. И еще можно было взять пельмени с бульоном, тогда дамочка с раздачи зачерпывала из чана половник мутноватой жижи, где варились пельмени и плескала его тебе в тарелку.

Не сказал бы, что пельмени здесь были каким-то кулинарным шедевром – тесто расползалось, фарша было маловато, никаких изысков, типа «в плотном мешочке теста кусочек фарша варится в собственном соку»… Никакой осетрины, крольчатины и всего такого прочего. Только пельмени. Только одного вида.

– Одну двойную со сметаной и… Даша, тебе сколько? – спросил я.

– Мне одну порцию, – сказала Даша. – Со сметаной и маслом.

На нас свежесваренная порция пельменей закончилась, и тем, кто занял очередь за нами, сообщили, что минут десять придется ждать. Кто-то плюнул в сердцах и ушел. Но большинство остались.

Мы втиснулись за один из столиков. Не отдельный, какое там! Отдельный столик в «пельмешке» в воскресенье после обеда – это непозволительная роскошь! Просто со свободными стульями.

Напротив нас оказались два очкарика, на вид типичных таких сотрудника типичного советского НИИ.

– Вань, я хотела спросить… – тихо проговорила Даша. – А зачем Прохор хочет тебя видеть?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Я его навещал недавно.

– Зачем? – переспросила Даша уже более удивленно, почти возмущенно.

– Рассказал ему про Игоря, – ответил я. – Про тебя. И про Аню тоже.

– Про какую еще Аню? – нахмуриалсь Даша.

– Вы разве не знакомы? – я подцепил один пельмень на алюминиевую вилку и обмакнул его в лужицу сметаны. – Да неважно. Просто подумал, что ему неплохо бы знать про все это.

– Почему ты мне не сказал? – прошептала Даша.

– А должен был? – нахмурился я. – Я посчитал, что ему неплохо бы знать про Игоря. Он вообще-то чуть не погиб.

– Как и мы… – одними губами проговорила Даша и побледнела. – Ой, а можно я сегодня у тебя переночую?

– Конечно, какой разговор, – я приобнял Дашу за талию и легонько прижал к себе. – Других вариантов и быть не может. Там же у твоего подъезда кто-то трется…

– Я не понимаю, ты что, шутишь так? – лицо Даши стало обиженным.

– Вообще ни капельки, – я серьезно посмотрел ей в глаза. – Хочешь, возьмем такси, съездим к тебе за вещами? И пока не разберемся с этим, ты поживешь у меня. У меня, конечно, так себе хоромы, но…

– А это будет… прилично? – снова нахмурилась она.

– Что-то тебя не очень волновали правила приличия, когда мы… – я наклонился к ее уху и прошептал несколько слов, слышать которые нашим соседям по столу было вовсе необязательно.

– Вааааня! – Даша прыснула, щеки ее порозовели, она оттолкнула мою руку и уткнулась в свою тарелку. Потом подняла голову. – Да, давай съездим ко мне. Только это на неделю, не больше!

– Как скажешь, милая, – согласился я.

Утром я накормил Дашу яичницей и отправил на работу, а сам повалялся еще полчасика и поехал в шестиэтажку. Съема была той же – я подхожу в десять утра к запасному выходу, бабушка меня встречает, переодевает в санитара и проводит в хирургию. Отвелкает медсестру на посту, а я прохожу в палату. Технически, можно было бы обойтись и без всех этих сложных танцев. У меня достаточно навыков пробиваться через самые разные кордоны-заслоны. Можно было, например, представиться журналистом криминальной хроники, нагнать жути, и меня бы тоже, скорее всего, пропустили. Хотя… фиг знает. Я привык работать в условиях, когда пресса все-таки уже писала, что хотела. А сейчас эти времена еще не наступили. Впрочем, у меня в кармане всегда был козырь импровизации…

Но с другой стороны, зачем что-то изобретать, когда есть Наталья Ивановна?

Я дождался, когда моя бабушка и медсестра на посту сцепятся языками, сосчитал до пяти и скользнул в дверь палаты номер один.

Внутри стоял полумрак, шторы плотно задернуты, а над кроватью Прохора склонилась женщина в белом халате.

По началу я чуть было не извинился и не выскочил. Но этот позыв у меня возник только на одно мгновение. Потому что девушка выпрямилась и оглянулась.

И я ее узнал.

Глава седьмая…вам имя – вероломство!

Аня отскочила от кровати, и что-то стеклянное зазвенело по полу.

– Привет, дорогая, – сказал я и шагнул вперед. – Что это ты такое здесь делаешь, можно узнать?

– Не твое дело, – прошипела она и побледнела. Стрельнула глазами в сторону двери, прянула в сторону, пытаясь меня обойти. Но палата была совсем маленькая, так что ей это не удалось. Я ухватил ее за руку и притянул к себе. Она попыталась вырваться, полоснула ногтями другой руки мне по щеке. Поцарапала, кажется. Но меня сейчас такие мелочи не волновали. Я смотрел на Прохора. Он или спал, или был без сознания. Аня старательно вырывалась из моих крепких объятий, но делала это молча, будто не хотела производить лишнего шума.

– Эй! Кто-нибудь! Врача сюда! – закричал я.

– Заткнись… – прошипела Аня и задергалась с бешеной силой. Очень чувствительно всадила пятку мне в голень, затрещала ткань ее белого халата.

Но когда дверь распахнулась, она вдруг сменила тактику. Яростное сопротивление прекратилось, она обмякла у меня в руках, чуть не повалившись на пол.

В палате стало как-то сразу очень тесно. Пожилая медсестра, та самая, чье внимание отвлекала Наталья Ивановна, торопливо подбежала к кровати и склонилась над Прохором. Вслед за ней в палату ввалились еще двое. В дверях замаячило обеспокоенное лицо моей бабушки.

– Она ему что-то вколола! – выкрикнул я.

– Он все врет! Я только зашла его навестить, а он на меня напал!

– Павел Геннадьевич! Павел Геннадьевич! – заголосила постовая медсестра. – Позовите Павла Геннадьевича! Он в ординаторской! Так, все посторонние быстро вон из палаты!

– Позвоните в милицию! – сказал я, но на меня, внезапно все перестали обращать внимания. Я поискал глазами Наталью Ивановну. Рослый медбрат раскинул руки и стал оттирать меня и Аню к двери. Хитрая девица, воспользовавшись ситуацией, попыталась вырваться.

– Куда это ты, милая? – прошептал я ей на ухо. – Почему ты от меня убегаешь, мы же такие хорошие друзья…

– Отпусти меня, ты ничего не понимаешь, идиот, – прошипела она в ответ.

– Ну почему же, кажется, теперь понимаю чуть больше, чем раньше, – я усмехнулся. И тут же получил локтем под дых. А хорошо, что она попала не совсем в нужную точку, удар был очень даже силен. Не уверен, что ребро не треснуло.

– Наталья Ивановна, вызовите милицию! – сказал я, найдя глазами свою бабушку. Та поспешила к посту.

– Не слушайте его, не надо милицию, у него просто фантазия разыгралась! – Аня снова рванулась. – Да отпусти ты меня, куда я теперь-то уже денусь?

Из палат на шум начали высовываться любопытные пациенты.

– Что за шум? Случилось чего?

– Мужику из первой палаты плохо стало…

– А этот чего? Новый санитар что ли?

– А милицию кто звал?

– Парень, ты бы девушку отпустил, некрасиво так с девчонками-то!

Аня снова затрепыхалась, пару раз всхлипнула, шмыгнула носом пару раз.

– Скажите ему… – со слезами в голосе проговорила она, обращаясь теперь уже к публике. – Ему что-то показалось, и он меня схватил. И вообще он псих!

– Сейчас милиция приедет и разберется, кто тут псих, – сказала Наталья Ивановна и положила трубку.

Аня зарыдала в голос и безвольно повисла у меня на руках. Начала бессвязно бормотать что-то про своего дядю, которому стало плохо, что она хотела позвать на помощь, а тут я вломился в палату и ее схватил.

– Не слушайте ее, она врет, – сказал я, но голос мой потонул в поднявшемся гомоне. Нда, действительно. Молодой здоровяк держит симпатичную хрупкую девушку. Которая плачет и зовет на помощь. Угадайте, на чьей стороне будут симпатии публики?

– А ну отпусти девчонку! – скомандовал пузатый дядька в синих трениках и майке-алкоголичке. Его плечо замотано толстым слоем бинтов. – Никуда она уже не убежит!

«Это вы ее плохо знаете…» – зло подумал я и чуть в сердцах не сплюнул.

– Ты же не убежишь, Анюта? – негромко спросил я ее в самое ухо. – Дождемся милиции? Ты там кажется шприц в палате выронила…

– Отпусти меня, псих! – Аня зло сверкнула на меня глазами.

Делать было нечего, так что объятия я разжал. Она быстро отскочила от меня, поправила халат. На плече зияла здоровенная прореха.

– Охамели уже совсем! – заголосила женщина в пестром фланелевом халате. – Девчонкам прохода не дают!

– И он кто такой вообще? Санитар что ли какой-то?

– Бригаду ему вызвать, психическую!

Вступать в пререкания я не стал. Отошел в сторону и прошептал на ухо Наталье Ивановне.

– Проследите, чтобы она не улизнула, ладно? Попытается сбежать, поднимайте крик.

– Так я не поняла, она убить что ли твоего Прохора пыталась? – спросила бабушка.

– Надеюсь, что только пыталась, – я хмыкнул и посмотрел на закрытую дверь первой палаты.

Аню уже обступили заботливые пациентки хирургии и принялись квохтать над бедной девочкой. А та взахлеб что-то им рассказывала. Из ее больших искренних глаз лились слезы. Ее усадили на кушетку, кто-то уже тащил ей стакан воды, кто-то ковылял к холодильнику. Ну да, конечно. Бедная девочка же такого натерпелась… Главное, теперь, чтобы она не улизнула до приезда милиции. Кое-что она в палате все-таки оставила. Когда шприц отшвырнула. А шприц – отличное место, на нем остаются очень четкие отпечатки пальцев…

Будто прочитав мои мысли, Аня зло посмотрела на меня. А я смотрел на ее руки. С которых она медленно стягивала медицинские перчатки. Уголки ее губ победно вздрогнули, едва обозначив торжествующую улыбку.

Вот же черт… Теперь вся надежда на Прохора.

Надеюсь, что я не совсем опоздал, и его успеют откачать.

Суета и шум довольно быстро сошли на нет. Рядом с Аней остались только две женщины. Еще в коридоре остался пузатый защитник девушек и сухонький старикашка с тросточкой. Дверь первой палаты все еще была закрыта.

– Мне надо в туалет, – сказала Аня и поднялась с кушетки.

– Я провожу, – быстро заявила Наталья Ивановна, подскочила к ней и ухватила за руку. – Пойдем, покажу дорогу, милая!

– Да я знаю, куда идти, – Аня дернулась, попытавшись отстраниться.

– Нет-нет, ты переволновалась, а там пол скользкий, стены кафельные, – приторно-саркастичным елеем разлилась бабушка. – Головку еще свою хорошенькую расшибешь.

По лицу Ани было понятно, где она видела эту заботливость. В глазах ее явно читался адрес, по которому ей хотелось послать внезапно прицепившуюся к ней женщину.

Но две пациентки никакого сарказма в словах бабушки не заметили, и только закудахтали согласно. Мол, да, туалет тут ужасный, если упасть, то костей не соберешь.

На самом деле, милиция приехала довольно быстро, от силы через пятнадцать минут. Просто эти минуты показались мне чудовищно длинными, как будто часа три прошло, не меньше. Центральная дверь отделения открылась, и в коридор вошло двое мужчин в форме с накинутыми поверх нее белыми халатами.

– Старший лейтенант Ивашкин, – представился тот, что был впереди. – Кто вызывал милицию.

– Это я звонил, – я встал и поднял руку. Как на уроке. Бросил взгляд в сторону туалета, откуда все еще не вышли Аня и Наталья Ивановна. Может, уже пора беспокоиться о моей бабушке? Хотя нет… Это же не первый этаж, так просто в окно не выпрыгнешь…

Вокруг снова поднялся шум. Все свидетели спешили поделиться своим ценным мнением. Те, кто несколько минут назад разбрелись по своим палатам, снова повысовывались в коридор. Кто-то послушать, а кто-то принять активное участие в дискуссии. Невозмутимый старлей переводил взгляд с одного лица на другое.

– А тому мужику плохо стало…

– Да псих он, на девчонке халат порвал, она аж плакала, бедная…

– Пол в туалете, говорит, скользкий…

– За завтраком отравился, каша какая-то подозрительная была…

– И потом – бах! – грохот такой, будто что-то упало!

– Туда все убежали, дверь закрыли. Помер, наверное.

Я не спешил никого перекрикивать. Бесполезное занятие. Меня гораздо больше волновало, что там с Прохором. И жив ли он еще? Легко ли убить лежачего больного с капельницей в вене, когда у тебя есть шприц? Можно вколоть что-то прямо в прозрачную трубку. Наверняка есть лекарства, которые толком даже следов не оставят. Еще, говорят, что если вогнать человеку в вену пузырек воздуха, то случится ужасная воздушная эмболия, и он откинет кони. Но тут все не так однозначно… Помнится, мой знакомый врач на какой-то дружеской посиделке что-то про это рассказывал. Деталей я уже не помню, но суть сводилась к тому, что опасность воздушного пузырька сильно преувеличена.

Меланхоличный старлей оперся локтем о загородку медицинского поста и переводил взгляд с одного пациента на другого. Ждал, когда те выдохнутся, наверное.

– Вы видели, как он напал на девушку? – спросил он пузатого мужика с забинтованным плечом.

– Да вот же они прямо тут стояли! – тот резко ткнул пальцем в пол под ногами. – Халат у нее разорванный еще был.

– А милицию он зачем вызвал по-вашему? – проговорил старлей и вжикнул молнией на кожаной папке, которую держал в руках. – Боялся, что в одиночку с девушкой не справится?

– Дак я же говорю! – с чуть ослабевшим напором сказал мужик и покрутил головой в поисках поддержки. Потом в ткнул пальцем в меня. – Он ее держал, она вырывалась…

– Заявление писать вы будете? – не меняя тона спросил старлей, извлекая из папки листок бумаги. – Фамилия ваша как?

– А что я-то сразу? – сдал назад пузан. – Я что видел, уже рассказал… А девушка-то где?

– В туалет ушла, что-то долго их нет уже… – растерянно сказала женщина в пестром фланелевом халате.

Тут дверь туалета распахнулась, в коридоре появилась Аня. Она явно привела себя в порядок, смыла из-под глаз потеки туши, растрепавшиеся за время борьбы волосы собрала в строгий пучок на затылке. Метнула в меня короткий злой взгляд и улыбнулась.

– Вот она, вот! – ткнул в нее пальцем пузан. – Сейчас она вам все расскажет, а у меня постельный режим!

Он торопливо скрылся за дверью своей палаты. Остальные любопытные тоже рассосались.

– Ну-с, так что тут случилось? – спросил милиционер. Посмотрел на меня, потом на Аню.

– Товарищ старший лейтенант, я зашел навестить своего знакомого, и увидел у его кровати эту девушку, – сказал я и указал на Аню. – Она над ним склонилась и что-то там делала. Когда заметила меня, бросила шприц и попыталась убежать. Я попытался ее задержать.

– Имя-отчество знакомого? – спросил старлей.

– Прохор Иванович Нестеров, – с готовностью ответил я.

– Да нет же, ничего такого не было! – Аня сделала круглые удивленные глаза. – Я зашла в палату, посмотреть, все ли в порядке с больным. А он на меня налетел, наверное, ему что-то показалось просто.

– Вы здесь работаете? – спросил милиционер.

– Подрабатываю только, – Аня смущенно опустила глаза. – В свободное время…

– А вы, молодой человек? – спросил старлей.

– Нет, – я покачал головой.

Дверь первой палаты открылась. Из нее вышли трое – высокий благообразный доктор с седеющими висками, давешняя постовая медсестра и здоровый медбрат, тот самый, который выгонял всех лишних.

– Что с Прохором Ивановичем? – быстро спросил я.

– Ничего, – буркнул доктор, скользнув недовольным взглядом сначала по мне, потом по милиционерам. – В порядке ваш Прохор Иванович.

– Так… – многозначительно проговорил старлей и постучал ручкой об край бортика. Медсестра протиснулась мимо него в кабинку и заняла свое место. – Так что, будем протокол составлять?

– Товарищ старший лейтенант, так не случилось же ничего! – быстро проговорила Аня. – Иван всегда был немного с приветом, вот ему и показалось…

– Так вы что, знакомы? – милиционер посмотрел на меня.

– Мы работали вместе, – с готовностью объяснила Аня и очаровательно улыбнулась.

– А как же шприц? – спросил я.

– Какой еще шприц? – Аня удивленно приподняла брови.

– Который ты выбросила в палате, – сказал я.

– Не было у меня никакого шприца, тебе показалось, – Аня невинно похлопала ресницами. – Доктор же сказал, что с Прохором все в порядке, может мы не будем отнимать у милиции время, и…

– Ты куда-то торопишься? – язвительно спросил я, проследив ее взгляд, который метнулся в сторону двери.

– Вы будете писать заявление? – меланхолично спросил милиционер. Второй все это время стоял и скучал с очень бдительным видом. Кажется, эти двое уже классифицировали ситуацию как «ложный вызов». Ну нет, так не пойдет!

– Да, я буду! – сказал я и шагнул вперед. – Мне самому писать или под протокол?

– Да не слушайте вы его, он псих! – почти взвизгнула Аня. – Вечно выдумывает всякое разное… У него провалы в памяти и голоса в голове, у психиатра его спросите! Форму еще откуда-то взял, чтобы в больницу пробраться!

– Вы тоже хотите написать заявление? – невозмутимо спросил старлей у Ани.

Очень хотелось сейчас покрыть ее матом, если честно. Вот же сучка двуличная, как быстро перестроилась! Хорошо, что я сдержался. Не та ситуация. Устроить свару перед милицией – это прямой путь к тому, что любое заявление от моего лица сразу будет воспринято… ну… не очень серьезно. Так что я взял лист бумаги и ручку, сел обратно на кушетку и принялся торопливо излагать, что я, Иван Алексеевич Мельников, беспокоился о жизни и здоровье Прохора Ивановича Нестерова, своего двоюродного дяди, который прибыл в рабочую командировку из Москвы в Новокиневск. Поводы для беспокойства у меня были, потому что в больницу он попал, потому что на него напали…

Писать было неудобно. Ручка то и дело норовила порвать тонкую бумагу, дерматиновая обивка кушетки была недостаточно жесткой.

Аня продолжала убеждать старлея в том, что я просто мнительный юноша, и вообще ее преследую. Каждый раз такая фигня, мол. Тот равнодушно кивал и поглядывал на часы.

Мне все еще чертовски хотелось принять участие в разговоре. В принципе, болтать я тоже умею нормально, не хуже Ани. Думаю, вполне смог бы загнать ее в логическую ловушку… Вот только тут ситуация не та. Никто не записывает наш разговор на диктофон, так что болтовня так болтовней и останется. А вот письменное заявление – другое дело. Да, можно махнуть рукой и убедить себя, что меланхоличный старлей просто спустит желтоватую бумажку, исписанную моим торопливым почерком, в ближайшую мусорную корзину. Но есть нюанс… Вызов зафиксирован, так что если я подам заявление по всей форме, значит его так или иначе примут. Что там будет дальше – вопрос спорный, но слова – это слова, а бумага – это бумага.

Я сунул руку в задний карман штанов и достал паспорт. Переписал циферки паспортных данных. Поставил точку. Встал.

– Товарищ старший лейтенант, вот мое заявление, – сказал я как можно более спокойным тоном. На Аню я не смотрел. Но слышал, как она прошептала что-то ругательно-раздраженное.

– Гражданин Мельников? – спросил старлей и посмотрел на меня. В глазах его даже появилась искорка интереса.

– А где Наталья Ивановна? – спросил я, посмотрев на Аню. Оглядел коридор. Я, конечно, пока писал, мог ее пропустить, но не в ее характере было просто так тихо улизнуть, ничего не сказав.

– Кто? – с невинным видом спросила Аня.

– Не прикидывайся, – зло бросил я. – Она ушла проводит тебя в туалет, а обратно ты вернулась одна.

– Не знаю, ушла, наверное, – Аня пожала плечами и снова посмотрела на милиционера. – Товарищ старший лейтенант, я же вам говорила, что он психический… начитается детективов и выдумывает… черт знает что…

Я вскочил и рванулся к двери туалета. Да твою мать, неужели эта дрянь что-то сделала с моей бабушкой? Аня сказала старлею что-то кокетливое и засмеялась.

Рванул дверь. Вбежал внутрь. Сумрачное помещение с сероватыми кафельными стенами. Три раковины, кран над одной из них замотан мокрым вафельным полотенцем. Зеркало в разводах. Прикрыта дверь в «туалетное» отделение.

Я подскочил к ней, схватился за мокрую ручку.

Правая нога заскользила, будто пол был тщательно натерт мылом. Пальцы соскользнули с ручки, я замахал руками, стараясь удержать равновесие, чтобы не грянуться со всей дури башкой об раковину.

Глава восьмая. Так всегда бывает, когда отвлекаешься

Фух. Чуть-чуть бы правее, и я бы…Да ладно, можно подумать, я никогда раньше не падал, поскользнувшись.

Хотя как раз в такие моменты и понимаешь адреналиновых наркоманов – такой взрыв радости, что обошлось всего-то ударенным локтем, хотя при другом раскладе я бы сейчас лежал на полу больничного туалета с расколотым как перезревший арбуз черепом. Воображение в такие моменты очень живое, да! Вариант, что у меня просто была бы шишка и небольшой сотряс, в голову не приходит.

– Эй! – раздался голос бабушки. – Кто здесь?!

И меня накрыло второй волной облегчения.

Я осторожно преодолел скользкий участок и вошел в «туалетное» помещение. Тоже стандартное – скучный кафель от пола до потолка, окно с закрашенным стеклом, и несколько дверей в кабинки. В ручку одной из которых просунута швабра.

– Наталья Ивановна, это вы? – на всякий случай спросил я и принялся ворочать деревянное устройство для мытья пола. – Почему вы не звали на помощь?

– Да как же не звала-то? – возмутилась она и подергала дверь изнутри. – Охрипла даже орать! Но эта сучка наверное дверь внутреннюю закрыла, и никто меня не услышал.

Чертова швабра… Да как Аня умудрилась так ее просунуть, что хрен вытащишь? Легче вместе с ручкой оторвать…

Так, Жан Михалыч, спокойно! Без нервов. Не спешить, не суетиться. Жизни Натальи Ивановны уже ничего не угрожает…

Дверь наконец открылась. Моя бабушка вылетела из кабинки, оттерев меня плечом и рванула к выходу со словами.

– А ну-ка где там эта дрянь!

– Осторожно! – попытался предостеречь Наталью Ивановну я, но она проскочила скользкий участок, даже не заметив. Со стороны окна было видно, что пол и в самом деле поблескивает. И кое-где в стыках плиток застряли белые комочки. Ну точно, если взять с раковины кусок мыла и натереть им пол, это будет как раз как-то так и выглядеть.

Я рванул вслед за бабушкой, которая уже выскочила в коридор. Ее каблуки грохотали так, будто она вознамерилась проломить пол несчастной больницы.

– Куда она делась? – Наталья Ивановна остановилась возле поста медсестры.

Не было ни милиции, ни Ани. Пузан в майке-алкоголичке сидел перед дверью процедурной. Рядом с дедом в полосатой пижаме. Бабуля-божий одуванчик ковыляла по коридору, передвигая впереди себя табуретку.

– Куда они ушли? – спросил я, догоняя Наталью Ивановну.

– Кто? – медсестра уставилась на меня.

– Милиция, – уточнил я. – И девушка.

– Вы что, не видите, что я на посту? – раздраженно спросила она. – За дверь вышли, дальше я не следила. Может, вниз пошли, а может на крышу.

– А что с Прохором Ивановичем? – спросил я. – Можно к нему?

– Посещения с семнадцати ноль-ноль, – отчеканила медсестра. – Молодой человек, а почему вы вообще в отделении? Вы новый санитар?

Понятия не имею, что сказала или сделала Аня, что милиция так быстро свернула свои дела. Хотя… Сделать-то можно многое. Можно сослаться на важное знакомство, например. Или дать взятку. Или…

На этом мысль оборвалась. Я натянул пальто и повернулся к бабушке.

– Наталья Ивановна, вы уж извините, – я развел руками. – Я вообще не хотел вас втягивать во что-то подобное…

– Вот ты лучше помолчи! – категорично отрезала бабушка. – Извиняется он еще! Я может и вздорная женщина, но добро помнить умею. Жанчик мне про тебя все рассказал. Что если бы не ты, то я бы так и пускала слюни в закорской психушке. И перстень мой вернул. Так что нечего тут извиняться!

Говорила бабушка возмущенным тоном, но глаза ее были теплыми. Благодарными.

И так хорошо стало на душе, что я расплылся в улыбке. Поддался порыву и быстро обнял Наталью Ивановну. Ноздри защекотал памятный с детства запах. Смесь какого-то шампуня, духов и чего-то еще. Чего-то домашнего, уютного. Будто запах старого шерстяного пледа или…

– Ну-ну, – бабушка похлопала меня по спине. – Давай уже, шагай! А то мне и так влетит, что меня на рабочем месте нет уже сколько…

– Хорошо отдохнул? – холодно спросил меня ЭсЭс, как только я вошел утром в редакцию. – Сил набрался?

– Доброе утро, Сергей Семенович, – широко улыбнулся я. – Спасибо, отдохнул отлично. Справку в отдел кадров уже занес.

– Вот ваш список заданий на эту неделю, – сказал он, подвинув к краю стола листочек с напечатанным на машинке списком. – Потрудитесь ознакомиться и поставить подпись. Эдуард, вы сделали пометку в журнале учета рабочего времени?

– Да, Сергей Семенович, – отозвался со своего места Эдик.

Черт, каждый раз, когда кто-то из знакомых разительно меняет внешность, я стараюсь поменьше на этого человека смотреть. Как-то привык я к Эдику в ярких рубашках и с патлами. И этого нового Эдика, с полубоксом и в сером костюме воспринимать отказывался. А если в его сторону не смотреть, а только слушать его голос, можно и дальше думать, что он остался таким же, как раньше.

Я сел на свое место и пробежался глазами по списку. Ну да, конечно. Решение съезда партии, наказы рабочим, фельетон о соблюдении правил техники безопасности на рабочем месте. И рядом с каждым пунктом – инициалы.

– А где моя рубрика? – спросил я.

– Ах да… – змеиный взгляд ЭсЭса уставился на меня. – Следующий номер целиком и полностью посвящен дисциплине и порядку. А в дальнейшем… Я осведомился о вашем деле. Не сказал бы, что парторг от нее в восторге. Так что мы еще посмотрим…

Я набрал в грудь воздуха, чтобы возразить. Но выдохнул.

Так. Он сволочь, это понятно. Очень хочется как-то вывести его из равновесия, заставить орать, брызгать слюной и все такое. Но нужно мне совсем не это. Нужно, чтобы этого урода выперли из газеты по какой-нибудь причине. По любой. Так что никаких пререканий.

С невозмутимым видом я поднялся и снял с полки толстую подшивку «Новокиневского шинника» за прошлый год. Открыл на середине, вытянул из пачки лист писчей бумаги и с деловитым видом склонился над всем этим добром.

Открылась дверь, вошла Даша.

– Доброе утро, – тусклым голосом сказала она. Сняла пальто, убрала его в шкаф. И, опустив глаза, прокралась на свое место. Мы пришли сегодня вместе, ночевала-то она у меня. Но от проходной разошлись в разные стороны. Я в отдел кадров, отдать свои бумаги на отгул, а она забежала в бухгалтерию, поболтать перед началом рабочего дня. Благо, время было еще.

Даша выглядела бледной, и лицо ее было похоже на маску из-за толстого слоя тонального крема. Но кроме него из косметики ничего не было. Сегодня ей тоже предстояло провести день, не выходя из редакции. Потому как вид ее все еще неподобающ для общения.

Я вздохнул и снова склонился над листочком.

Значит так… Пишем докладную записку… А, нет. Лучше объяснительную. Я, Иван Мельников, приношу свои извинения директору завода, профкому, парткому и киноакадемии… Что там дальше? Рубрика, посвященная семейному благополучию работников, не вышла в этом номере, потому что наш новый главный редактор – тупой урод. Нет, так писать, конечно же, нельзя.

Счел более необходимым заострить внимание на соблюдении трудовой дисциплины. И поскольку я всегда соблюдаю субординацию…

Так.

Пожалуй, надо еще кое-что сделать…

Я посмотрел на список своих заданий. С ними можно было особенно не спешить, я это все левой задней пяткой напишу за пару часов максимум. Даже если буду пьяный и связанный.

Но надо как-то улучить момент, чтобы пообщаться с Нонной, например. И в отделе кадров пожаловаться, что рубрику с письмами и советами собрались закрывать. Я бросил взгляд на Дашу, потом на ЭсЭса. Даша что-то старательно писала. Сосредоточенно. Судя по выражению ее лица, это был не дайджест «по следам заводских партсобраний прошлых лет»…

День тянулся жутко медленно. ЭсЭс сидел на своем стуле, как приколоченный, никаких разговоров при нем вести не хотелось, стрелки часов будто застыли на одном месте. К обеду я выполнил все задания из списка, но класть их на стол редактору не спешил. Просто сидел и рисовал в блокноте разные ножики. С шипами, узорами и прочими декоративными элементами. Наслаждался, можно сказать, своим художественным даром. И с тоской думал о том, как легко, оказывается, превратить рабочее место мечты в каторгу. Потому что безделье меня утомляло ничуть не меньше, чем активная деятельность, а где-то даже больше.

Перед самым обедом в редакцию пришла Галя. Я встрепенулся, было, думал, что она ко мне. Но она бодро так, строевым шагом практически, прошагала мимо моего стола и встала по стойке смирно перед ЭсЭсом.

– Вот, я тут составила список, который вы просили, – сообщила она и положила на ним перед стол лист бумаги. – И спасибо за ваши рекомендации по мероприятиям, мы обсудили их с ребятами и будем в ближайшее время претворять в жизнь.

– Я рад, что мы нашли общий язык, Галина, – ЭсЭс сказал это с выражением лица питона, только что заглотившего вкусную свежемороженую мышь. – Надеюсь и в дальнейшем на ваше сотрудничество.

– Конечно, Сергей Семегович! – радостно ответила она. Ее рука дернулась, как будто она пыталась вскинуть ее в пионерском салюте.

Она вышла из редакции, на меня даже не взглянув. Я проводил ее задумчивым взглядом и почувствовал укол досады. Вот же черт, стоило чуть-чуть упустить из виду свою комсомольскую активность… Зато Гале, похоже, наш новый редактор пришелся по душе. Можно приносить рапорты и получать за это сахарок. Не то, что с Антониной Иосифовной, ироничной и как будто не от мира сего.

Я заметил, что пальцы правой руки сжались в кулак. Злюсь. Лочгично. Надо возвращать утраченные позиции, а для этого требуется некоторая свобода передвижений. Которой у меня сейчас по техническим причинам нет… Хотя…

Я снова потянул из пачки лист писчей бумаги. Говорить я не могу, зато могу писать. А значит…

Я вернул на место подшивку прошлогодней газеты и взял оттуда том за семьдесят седьмой. Случайным образом. Нужны были примеры. Примеры задорных и звонких заводских комсомольских мероприятий, про которые газета писала раньше.

Не знаю уж, как это работает, но почему-то по подшивкам старой прессы всегда создается впечатление, что раньше все было веселее, активнее и круче. Трава зеленее, небо голубее, активисты активнее… Так что сейчас надо включить весь свой креатив и сочинить злободневное и актуальное мероприятие, проект которого и внести на рассмотрение заседания комитета комсомола…

– Иван, ты обедать идешь? – голос Даши над моим плечом вырвал меня из изучения разнообразных «судов над прогульщиками», «международных прений» и «битв за выполнение плана». Я вернулся в реальность и осмотрелся. Надо же, я пропустил момент, когда ЭсЭс встал и вышел. В редакции остались только мы трое.

– Эдик, я все хотел тебя спросить… – я захлопнул подшивку. От старых страниц газеты в солнечном луче разлетелись невесомые пылинки. – Как он тебя убедил постричься?

– Сказал, что уволит, если я этого не сделаю, – буркнул Эдик и насупился. – Дарье проще, уволят отсюда – уйдет в «Молодежку». А меня не возьмут, потому что…

– Ничего себе, проще! – возмутилась Даша.

– Извини, – грустно сказал Эдик.

– Да ладно… – Даша вздохнула. – Если так и дальше пойдет, я сама через неделю захочу уволиться.

– А почему тебя не возьмут м «Молодежку»? – спросил я.

– Нипочму, – огрызнулся Эдик. Ясно. Дальше можно не расспрашивать. Где-то накосорезил наш Эдичка, судя по лицу, дело явно на личном конфликте замешано.

– Ладно, вы пока идите в столовку, я забегу в бухгалтерию и вас догоню, – сказал я и хлопнул Эдика по плечу. Все еще стараясь смотреть в сторону, чтобы не видеть его стриженую голову и костюм.

Антонина Иосифовна сидела за самым дальним столиком. Перед ней лежала развернутая газета, стояла чашка с недопитым чаем и блюдце с надкусанной «корзиночкой». Выглядела она не очень хорошо. Под глазами – темные тени, будто она или мало спала, или много плакала, а скорее всего и то, и другое.

– Добрый вечер, Антонина Иосифовна, – сказал я, усаживаясь напротив нее. – Я надеялся, что приду раньше вас.

– Ничего, – бледные губы бывшей главной редакторши дрогнули, обозначив улыбку. – Я пришла заранее. Все равно было нечем себя занять.

Хотелось сразу же насесть на нее с расспросами, о том, что случилось. Но я прикусил язык. Невежливо. По ее виду и так понятно, что ничего хорошего.

Так что я начал с того, что сходил к раздаче, заказал себе бутерброд с котлетой и салат винегрет. Я все-таки был после работы, обед уже давно переварился, так что это был мой ужин. Подумав, взял еще стакан томатного сока. Чай в кулинарии очень часто делали сразу сладким, а кофе… ну да, кофе – это вообще моя главная пока что боль в Советском Союзе.

Местом нашего рандеву Антонина выбрала крохотную кулинарию без названия, которая приютилась на углу Юго-Западной и Гагарина. В совсем уже недалеком будущем место станет в каком-то смысле культовым. В восемьдесят пятом в нем сделают ремонт и повесят вывеску «Элегия». Но дизайнер так поиграет со шрифтами и оформлением, что даже самые пуритански настроенные личности будут видеть на вывеске отчетливые очертания женской груди. Типа того, который рисуют на заборе охваченные пубертатным спермотоксикозом подростки. Так что неофициально кафе получит народное название «Сиськи» и станет местом паломничества всяких контркультурных элементов. И в гремящие девяностые этот бар въедет уже вполне состоявшимся злачным местом.

Но сейчас тут было бедненько и скучненько. Шесть столиков, прилавок с готовой едой, прилавок с пирожными и тортиками, конусы с соками, упитанная дама в белой короне-колпаке и переднике. Не знаю уж, что за магия такая была у этого места, но по какой-то неведомой причине после окончания рабочего дня здесь не выстроилась очередь, длиной в километр. Да и вообще почти никого не было. Кроме нас с Антониной, только один благообразный дядечка. По виду не то инженер, не то школьный учитель физики. Он тоже читал газету и прихлебывал чай.

– Интересно как-то получается, – сказал я, чтобы прервать подзатянувшееся молчание. – Здесь всего в трех кварталах есть еще одна кулинария. Так вот там сейчас наверняка куликовская битва пополам с ледовым побоищем. А здесь пусто. Чудеса!

– Никаких чудес, – губы Антонины снова дрогнули, как будто она хотела улыбнуться, но передумала. – Так всегда случается с местам, в которых происходит что-то плохое.

– Здесь кого-то убили? – заинтересовался я.

– Не настолько плохое… – медленно проговорила бывшая редакторша. – Несколько человек из этого района попали в инфекционку с дизентерией. Санэпидемстанция устроила проверку, виновных наказали.

– А газеты про это писали? – спросил я.

– Нет, конечно, – теперь Антонина Иосифовна усмехнулась уже по-настоящему. – Зачем лишний раз тревожить покой, когда нарушение уже устранено, а места уволенных уже заняты другими…

– И откуда же люди об этом узнали? – спросил я.

– Такое разве скроешь, – Антонина Иосифовна пожала плечами и взяла с тарелки свое недоеденное пирожное. Я хотел спросить, не боится ли она, владея такой информацией, здесь питаться. Потому что мне, например, срочно захотелось отложить свой бутерброд. И салат тоже, на всякий случай. Дизентерия – это, прямо скажем, крайне сомнительное удовольствие…

Но было не похоже, что ее как-то волновала судьба тех, кто попал в инфекционную больницу после посещения этого заведения. Я посмотрел, как она деликатно откусила от своего пирожного. Блин, ну вот как люди это делают, а?! Каждый раз, когда я пытаюсь есть корзиночку, песочное основание обязательно начинает крошиться, а крем лезет чуть ли не в нос. Будто всем остальным продают нормальные корзиночки, а мне – испорченные. Специально, чтобы я усыпал все вокруг крошками и уляпался кремом до ушей…

– Иван, давайте уже перейдем к делу, да? – сказала Антонина и посмотрела на меня своими прозрачными светлыми глазами. – Вы же не просто так хотели со мной встретиться, да?

Глава девятая. Сын маминой подруги

Антонина Иосифовна была в своем репертуаре. Говорила медленно, плавно и с множеством иносказаний. Спокойно и как будто совершенно без горечи и боли. Она как была так и осталась мечтательной феей. Только судьба у нее человеческая.

Все ее нынешние проблемы были повторением других, прошлых. Был у Антонины троюродный брат. Человек в каком-то смысле замечательный, умный, но совершенно не от мира сего. Никак он не желал мириться с реальностью Советского Союза, за что загремел в места не столь отдаленные. И в прошлый раз талантливую журналистку из-за этого обстоятельства уволили из «Новокиневской правды». Семья у Антонины была сообразительная и предприимчивая, так что карьеру девочки совсем уж по бороде не пустили. Она осталась в профессии, правда из всесоюзных средств массовой информации пришлось перебраться в местечковые. А с появлением и покровительством хорошего друга Вити все стало практически шоколадно. С одной стороны, возглавлять заводскую многотиражку – это не восседать в кресле могучей серьезной газеты, зато спокойно, мило и под увеличительным стеклом тебя никто не разглядывает.

Потом брат отсидел и вышел. И поначалу никаких проблем никому даже не доставил. Но в какой-то момент он вспомнил о своей национальности и принял решение Советский Союз покинуть. Чтобы найти себя в Земле Обетованной, так сказать. И вот дальше было непонятно, кто кому и о чем проболтался. На заводе про существование этого брата вообще не знали. Потому что… Ну, сын двоюродной тети, уже даже почти не родственник ни разу. Но нашелся кто-то знающий и накатал кляузу в партком. Началось не очень шумное разбирательство. В дело вмешался Виктор, и его вроде как спустили на тормозах. Мол, ну серьезно, чего пристали? Человек работает, родственник дальний совсем, живет отдельно.

И вот тут грянул второй гром – арестовали Виктора. Прямо в лучших традициях – ночью, без предварительных ласк и объяснений. Жена в истерике прибежала к Антонине, принялась швыряться обвинениями, что это она, мол, дрянь такая, сдала Витеньку.

А потом явился и сам бедовый братец. Сказал, что его прижали и сказали, что из страны не выпустят, если он правду не расскажет. А они с Витей друзья детства. А комитет глубокого бурения под него как раз давно копал. Ну и условие – пиши, дорогой, иначе никакого воссоединения с родиной тебе не светит.

Антонина молча пила чай и смотрела в окно. Я тоже молчал. Потому что, а что тут скажешь? Что пройдет еще пять-семь лет, и вся эта история поменяет полярность, и ее можно будет разыграть, как козырного туза? Помочь тут я действительно мало чем мог, разве что просто поддержать морально… Или…

– И что думаете делать, Антонина Иосифовна?

– Совершенно ничего, – ответила она. Устроюсь на какую-нибудь работу, чтобы сводить концы с концами.

– Я, наверное, сейчас странную вещь скажу, но… – я помолчал, покачивая чашку с недопитым чаем. Купил в процессе разговора, а то продавщица начала косо на нас поглядывать. Мол, сидим долго, ничего не покупаем. Допить не смог. Сладкая коричневая жижа имела вкус заваленных опилок. – Мне почему-то не хочется, чтобы все вот так закончилось.

– Жизнь, Иван Алексеевич, редко считается с нашими желаниями, – Антонина вздохнула.

– У меня было что-то вроде прозрения, знаете, – я усмехнулся и подмигнул ей. – Я слушал вашу историю, а мой внутренний голос нашептывал: «Ты будешь последним дураком, если потеряешь связь с этой женщиной!»

– Не надо, Иван, в жалости я не нуждаюсь, – сказала она, и ее прозрачные глаза стали похожи на две льдинки.

– А кто говорит о жалости? – серьезно сказал я. – Я бы не сказал, что мой внутренний голос какой-то особенно жалостливый. Нет, Антонина Иосифовна. У меня совсем другой мотив. Где-то даже жалости противоположный…

– Что вы имеете в виду? – нахмурилась Антонина.

– Объяснить сложно, но я попытаюсь, – сказал я и сцепил пальцы в замок. Потом мысленно чертыхнулся и раскрыл ладони обратно. Закрытая поза – плохое начало для попытки установить доверительные отношения. – Я не пытаюсь предложить помощь или моральную поддержку. Точнее пытаюсь, конечно, но просто как человек. Черт, ерунду какую-то говорю, да?

Я опустил взгляд, посмотрел на свои ладони, потом снова поднял глаза на Антонину. И встретился с ее пытливым прозрачным взглядом. Она молчала, ожидая продолжения.

– Жизнь штука странная и непредсказуемая, – зашел я с другой стороны. – Мы с вами вместе работали недолго, но я успел понять, что мне это нравится. Что с вами я расту как журналист, понимаете? Что вы настоящий профи, почти гений. А может и не почти… Сейчас ситуация выглядит какой-то безнадежной. Изменить ее не в моих силах, это точно. Но она ведь может и измениться, да? И вот когда это произойдет, мне бы хотелось, чтобы мы с вами продолжали оставаться на связи.

– Если, ты хотел сказать? – иронично проронила Антонина Иосифовна.

– Может и если, – я пожал плечами. – В общем, давайте дружить, а? Встречаться, разговаривать по душам, ходить в кафе, обсуждать мировые события… Даже не знаю… на лыжах кататься… В общем, делать то, что обычно делают, когда дружат семьями.

– Но вы же понимаете, что у вас тоже могут быть неприятности из-за этого? – серьезно спросил она.

– Ну и что? – я легкомысленно пожал плечами. – Как-нибудь справлюсь. Давайте так. Назначим вечер, когда будем обязательно общаться и встречаться. Скажем, четверг. Я буду звонить вам в обед, мы будем договариваться, чем займемся. Чем-то интересным или нет, неважно. Ну что, вы согласны?

– Я… Не знаю, чего вы добиваетесь, Иван, – задумчиво проговорила она. – Вы меня удивили.

– Но в принципе вы не против? – спросил я. Она промолчала, и я счел это достаточным, чтобы продолжить. – Тогда я позвоню в четверг. В обед.

Может и зря я не стал рассказывать Антонине про ЭсЭса и наши редакционные проблемы. Но как-то язык не повернулся. Ее история оказалась на порядок тяжелее наших взаимоотношений с новым главным редактором. Ладно, четверг скоро. Еще успеется. Я смотрел, как за Антониной закрылись двери автобуса, потом развернулся и пошел на свою остановку, чтобы ехать домой. Даша, наверное, уже дома. Она вроде никуда не собиралась. Но тут я поравнялся с будкой телефона-автомата. И, внезапно подчинившись самому мне не до конца понятному мотиву, шагнул внутрь и сунул в прорезь удачно попавшуюся под пальцы «двушку».

– Ого, сколько лет – сколько зим! – хохотнул Веник в телефонной трубке. – Повезло тебе, ты меня прямо на пороге поймал! Что-то важное?

– Да нет, просто хотел поболтать, соскучился, – я тоже засмеялся. – Время детское еще, вторник, опять же!

– Ну это ты удачно зашел тогда, – усмехнулся Веник. – Подгребай в «Петушок», я как раз туда собираюсь. Из наших мало кто будет, но я вчера в ночь работал, сегодня необходимо развеяться. Компрене?

– Требьян, – отозвался я. – Тогда мчу туда на всех, так сказать, парах!

В «Петушке» все было без изменений – все столики детского кафе оккупированы великовозрастными придурками в странных одеждах. Все прихлебывали из чайных чашек разные напитки, обсуждали музыку, пластинки, подробности личной жизни отсутствующих и несвежие анекдоты. Правда, из компании Веника было всего трое. Парень, похожий на бобра, один из поклонников темноволосой «морковки» и сам Веник, собственно. Бобер что-то рассказывал, экспрессивно размахивая руками, а остальные двое слушали. Парень, косящий под одного из солистов «Аббы» с интересом, Веник – скучающе. Не столько слушал историю, сколько разглядывал задницы перемещающихся по залу девушек.

– О, здорово, Жаныч! – радостно воскликнул он, совершенно не озаботившись, что прервал на полуслове бесконечную историю бобра. – Давай, покупай чашку чая и присоединяйся!

– Яволь… – отозвался я и сменил траекторию в сторону прилавка раздачи.

– Только чай? – сказала продавщица.

– Да, – я кивнул. Потом подумал секунду. – Нет. Дайте еще мороженое с шоколадом. И орехами.

– Так вам с орехами или шоколадом? – переспросила продащица. Новенькая какая-то, раньше ее не видел.

– А то и другое можно? – спросил я.

– Нет! – отрезала она.

– То есть, если я хочу мороженое и с орехами, и шоколадом, мне надо покупать две порции с разными наполнителями, а потом их смешивать? – уточнил я.

– Да! – вызывающе сказала продавщица, сложив губы куриной жопкой. – Если каждый будет брать по два наполнителя, то их не хватит. Вы о других подумали? О тех, кому придется из-за вас есть голое мороженое?

– Можно подумать, оно сразу станет несъедобным, – пробормотал я.

– Так с чем вы будете брать? – насела продавщица.

– А по половине порции вы продаете? – спросил я.

– Да, – нехотя кивнула продавщица, еще не понимая, к чему я веду.

– Тогда дайте, пожалуйста, половину порции с орехами и половину порции с шоколадом, – сказал я.

Продавщица взяла из стопки металлическую креманку, наколупала ложкой из коробки белых осколков и стружек. Обычной здоровенной ложкой, шариками накладывать мороженое пока не научились. По крайней мере, не в Новокиневске. Потом поставила креманку на весы. Убрала чуть-чуть. Взяла вторую креманку. Повторила манипуляции. Потом взяла квадратный судок с тертым шоколадом, скрупулезно отмеряла половину «дозы», высыпала ее в одну порцию. Потом проделала то же самое с толчеными грецкими орехами.

– Тридцать две копейки, – сказала она.

– Спасибо, – я высыпал на блюдце перед ней несколько монеток. Взял одну креманку, и у нее на глазах переложил ее содержимое во вторую. Лицо ее вытянулось, глаза засверкали праведным гневом. Чтобы не засмеяться, я спросил. – Что-то не так?

– Стол для грязной посуды вон там, – буркнула она, ткнула пальцем в нужном направлении и отвернулась.

Я подхватил кружку с чаем и обе креманки и вернулся к столу. Что у некоторых людей в головах? Понапридумывают искусственных ограничений, потом от них же и страдают. Вообще-то, такая фигня с наполнителями не была общим местом. Только в путь насыпали и два наполнителя и даже могли сверху еще сиропом полить, если попросить. Но вредные тетки попадались… Вот как эта. Ей дали свой кусочек власти, и она теперь старательно ее применяет. Терпеть таких людей не могу. Всегда хочется как-то их поддеть, даже если сначала не собирался…

Болтать с этой троицей не требовало от меня решительно никаких усилий. Мне плеснули под столом дежурного молдавского портвейна из бутылки с мужиком в шляпе, рассказали свежие сплетни, которые я, разумеется, тут же забыл. Я рассказал пару баек с работы. Меня осторожно спросили, что у меня с Лизаветой. Я многозначительно пожал плечами. В общем, было хорошо. Как будто пришел в старинное убежище, где всегда спокойно и ничего не меняется, и оно осталось прежним. Уже почти перед самым закрытием Веник вытащил меня покурить на улицу.

– Между прочим, мой отец про тебя спрашивал, – как бы невзначай проронил Веник.

– Да? Неожиданно, – усмехнулся я.

– Ой, да ладно! – Веник махнул рукой. – Он с таким восторгом о тебе отзывался. Мол, юноша такой положительный. Целеустремленный, образованный. Мол, вот с кем тебе надо бы дружить, а не с этими твоими обормотами.

– Ну вот, внезапно стал сыном маминой подруги, – хохотнул я. – Веришь – нет, даже в мыслях не было.

– Кем стал? – не понял Веник. Ах да, этот мем здесь еще не в ходу.

– Ну, знаешь, у любой мамы есть подруга, сын которой еще и вышивать умеет, и готовить, и работает на трех работах, и диссертацию пишет, – объяснил я. – И что бы ты ни делал, сын маминой подруги всегда будет делать это лучше. Мифический персонаж такой.

– Ааа! – Веник захохотал. – Это точно!

Веник недолго помолчал, дымя как паровоз. Потом посмотрел на меня.

– Отец просил, чтобы я вашу встречу устроил, – сказал он. – Но я сначала подумал, что надо у тебя спросить. Какое у него к тебе дело, он не сказал.

«Он мог бы и у Феликса спросить, – подумал я. – Хотя может это такой скрытый воспитательный момент. Анатолий же переживает за своего бестолкового сына…»

– Чего молчишь? – потормошил меня Веник. – Что отцу-то сказать? Ты согласен?

– А? – встрепенулся я. – Да, конечно, какой разговор.

– Тогда приходи в субботу к шести вечера, – Веник выбросил окурок в урну. – Только предупреждаю, это будет что-то вроде семейного ужина, так что не удивляйся.

Даша выслушала мой рассказ про Антонину Иосифовну молча. Потом вздохнула.

– Как жалко, – сказала она. – Я подозревала, что случилось что-то такое, чего не исправить. Хотя мне несколько человек чуть ли не с пеной у рта доказывали, что Антонина просто нашла местечко потеплее. Наверняка это Федя на нее настучал.

– Федя? – не понял я. – Какой еще Федя?

– Ну, ты его может уже и не помнишь, – сказала Даша. – Работал в редакции, серый такой.

– Ах этот, – я хмыкнул. – Отлично я его помню, такого забудешь, как же.

– Ха, и что же ты про него помнишь? – Даша рассмеялась. – У него такое лицо, что его запомнить невозможно! Неделю не видел если, то на улице не узнаешь.

– А почему ты думаешь, что это он? – спросил я.

– У них были какие-то нелады, – медленно ответила Даша. Он работал, когда я уже пришла, и, кажется, Антонина уже тогда хотела его уволить, но не могла почему-то. А потом она его уволила, и на нее тут же написали кляузу в партком. Совпадение?

– Не думаю… – закончил я. – А куда он потом делся? После того, как ушел?

– Болтали всякое, – пожала плечами Даша. – Что он, вроде как в трансмашевскую многотиражку «За Родину!» ушел. Но я точно знаю, что его там нет, у меня там одноклассница подрабатывает. Не знаю, правда. Они вроде как дружили раньше, а потом между ними какая-то кошка пробежала. С тех пор вот так… Блин, как же жалко! У меня была все-таки надежда, что может быть Антонину все-таки вернут…

– Сильно сомневаюсь, что ее сейчас возьмут работать хоть в какую-то газету, – проговорил я. – А что, в редакции адреса этого Феди нашего Олеговича не сохранилось?

– Честно говоря, не знаю, – сказала Даша. – Мне он никогда не нравился, так что когда его наконец-то уволили, я обрадовалась. Да и зачем нам адрес? Что мы, пойдем к нему в гости, чтобы спросить, не он ли настучал на Антонину?

– Хм, а звучит как отличный план, – хохотнул я. – Ты только представь, как его лицо вытянется, когда мы его об этом спросим.

– Вот ты дурак, а! – Даша рассмеялась и обняла меня. – Давай уже спать, половина первого время.

Время до обеда тянулось и тянулось. Я написал заявку на пользование печатной машинкой. Намеренно медленно, чуть ли не одним пальцем напечатал свои материалы. Вернул машинку на место, расписался о своевременном возвращении. Написал докладную записку о недостаточности канцелярских товаров, когда не обнаружил простого карандаша. Положил бумажку в папку. Скосил глаза на ЭсЭса. Тот сидел над большой конторской книгой и что-то там вычерчивал при помощи карандаша и линейки. Наверное, очередной журнал учета чего-нибудь.

Когда настало время обеда, я с таким облегчением вылетел из редакции, как будто из душного подвала на свежий воздух. Даже в столовую идти не хотелось. Хотелось побродить по заводу, пообщаться с разным народом, в курилке посидеть, послушать бесхитростные разговоры рабочих… Не редакция, а тюрьма какая-то стала.

Но пошел я, понятное дело, все равно в столовую. И на лестнице столкнулся с Мишкой. Обрадовался ему, как родному. Разулыбался во весь рот, как дурак. Вспомнил, что он же фотографии Анны, наверное, уже сделал.

– Здорово, Михась! – сказал я.

Но он оттер меня плечом, как будто пытался не заметить. Лицо каменное, взгляд мимо. Спустился и зашагал по коридору. Я догнал его и схватил за плечо.

– Мишка? – спросил я. – Ты чего, что случилось?

Он резко развернулся и со всего маху заехал кулаком мне по скуле.

Глава десятая. Закон бутерброда

От такой неожиданности я даже уклониться не успел. В башке зазвенело, на языке появился привкус крови. Продолжать или объясняться Мишка не стал. Зло сплюнул, развернулся на каблуках и пошел дальше к столовой.

Фигассе, новости!

Я рванул следом.

– Мишка, стой! – я снова ухватил его за плечо. – Ты хоть объясни, в чем дело?

– Ах, тебе мало, да?! – он развернулся сразу с кулаком. Но в этот раз я был готов к такому повороту событий, так что уклонился. – Лучше не подходи ко мне, понял?!

– Вот уж нет, дорогуша, – сказал я. – Не такой уж я понятливый, так что потрудись объясниться.

– Да пошел ты! – Мишка бросился на меня. Драться мне, понятное дело, совершенно не хотелось. Даже бить в ответ. Явно же какое-то недоразумение. Ну нигде я перед Мишкой не накосячил, я это знал совершенно точно. Когда мы виделись в последний раз, в его глазах полыхало творческое пламя и желание уединиться в темной комнате с очередной отснятой пленкой.

Но сейчас он был в явном бешенстве. И даже успел нанести мне пару весьма чувствительных ударов до того, как нас растащили.

– Вы что это тут устроили такое?! – между нами вклинился дядька в клетчатой рубашке и брезентовых штанах на подтяжках. Часто его видел во время обеда, но в каком отделе или цехе он работает, фиг знает. На заводе так много сотрудников, что всех не запомнишь.

– У него спросите, – зло буркнул Мишка, сверкнул на меня глазами и снова сплюнул.

Меня держали за руки два человека, но я даже не пытался вырваться или предпринять какие-то резкие движения. Зато Мишка старательно вырывался. – Пустите меня, видеть его не хочу!

– Ну нет, так дела не делаются! – клетчатый упер руки в боки. – Или мы здесь разберемся, или на товарищеский суд пойдем.

– Вот этого подонка пусть и судят, – Мишка сжал зубы. – А от меня отстаньте!

Все заговорили разом. Свидетелей было много, в том числе и тех, кто видел, что инициатором драки был вовсе не я. Ну и новые заинтересованные лица подходили тоже. В центр протиснулись Даша и Эдик. Даша вопросительно посмотрела на меня, я пожал плечами. Руки, державшие меня, сжались крепче в ответ на движение.

Разъяснять подробности Мишка отказывался, только на все лады покрывал меня ругательствами.

У меня же прошло первое удивление, так что я наконец-то заработал мозгами. Мишка всегда был человеком горячим и импульсивным. Но не сумасшедшим. Перейти ему дорогу где-то в личной жизни я за последние несколько дней никак бы не смог. Значит обозлился он на меня, потому что кто-то ему что-то сказал.

Вариантов было не так уж и много. Это или Игорь, что вряд ли. Или Аня.

– Тебе Аня что-то про меня наговорила, да? – негромко спросил я, поймав мишкин взгляд.

– Наговорила?! – Мишка рванулся вперед так, что те парни, которые его держали, опешили, и ему почти удалось вырваться. – Наговорила! Да как ты смеешь вообще ее имя произносить?!

Он плюнул в мою сторону, но не попал.

– Значит так, товарищи! – клетчатый посмотрел сначала на меня, потом на Мишку. – На мировую вы, значит, идти не хотите…

– Ну почему же, я хочу! – возразил я. – Только пусть он расскажет, что случилось.

– Да он опять что-нибудь наврет! – выкрикнул Мишка. – Пустите меня. Сам уйду. И пальцем этого… не трону. Хотите судить – судите. Но разговаривать я с ним не собираюсь.

Все снова заговорили разом. Клетчатый размахивал руками, Даша что-то прошептала мне на ухо, но что именно, я не расслышал.

Закончилось все ничем. Когда нас отпустили, Мишка развернулся и пошел прочь от столовой, буркнув что-то, что рядом со мной у него нет аппетита. А мы с Дашей и Эдиком пошли-таки обедать.

Я взял порцию рассольника, гуляш с картофельным пюре, ватрушку и компот. Из салатов к нашему приходу осталось только яйцо под майонезом и сметана в стаканах.

– Синяк останется, – сочувственно сказала Даша, коснувшись пальцами моей скулы в том месте, куда прилетел кулак Мишки.

– Ерунда, – отмахнулся я.

– Вы чего сцепились-то? – спросил Эдик, поставив свой поднос на стол. – Дружили же вроде…

– Честно, я понятия не имею, – совершенно искренне ответил я. – Я его догнал, хотел про фотографии спросить, а он в драку полез. Без объявления войны и предъявления ультиматумов.

– Не повезло, что Борисыч в это дело влез, – вздохнул Эдик. – У него бзик на справедливости, так что теперь на товарищеский суд потащит.

– Да и пусть, – я пожал плечами. – Я правда ни при чем…

– Ну какие-то же причины у него были? – задумчиво проговорила Даша. – Слушай, а давай я с ним поговорю после обеда?

– Опоздаешь в редакцию, – хмыкнул Эдик. – В журнале учета же надо отмечаться.

– Да и черт с ним, – зло фыркнула Даша. – Не могу уже так больше. На работе как в тюрьме. Спорим, он нас скоро заставит производственную гимнастику под радио делать?

– Да ну, ерунда… – нахмурился Эдик. – Не настолько же…

– Кто-то вообще постригся, – ехидно отметила Даша.

– Да я может и так собирался, – пробурчал Эдик и уткнулся носом в свою тарелку.

Эээ, дружок… Я присмотрелся к его лицу внимательнее. Что-то с тобой неладно, Эдичка… Из-за его резкой смены облика я в последнее время избегал на него смотреть, и, возможно, зря. Он как будто потух, сломался. Не просто волосы состриг и рубашки попугайские на серый костюм сменил, а…

– Он же ничего сверхъестественного не требует, – продолжил Эдик свою мысль. – Просто чтобы мы соблюдали правила. Это Антонина нас распустила.

– Да что ты говоришь? – Даша зло прищурилась. Я быстро сунул руку под стол и сжал ее колено. Она перевела взгляд на меня. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Потом Даша выдохнула, и продолжать разговор не стала. Умная девочка. Уверен я пока не был, но появилось у меня подозрение, что ЭсЭс нашего Эдика заарканил. И купил. Видел уже такое выражение лица, случалось.

Даша быстро прикончила свою порцию второго, выпила полстакана компота и вскочила.

– Ладно, я побежала искать Михаила, – сказала она и скользнула рукой по моему плечу. – Если опоздаю… Ну, значит опоздаю, что уж.

Ее каблуки торопливо простучали к выходу из столовой. Все мужчины в зале проводили ее взглядами, включая меня. Все, кроме Эдика. Который так и сидел, уткнувшись носом в свою тарелку.

– Эдик, у тебя вообще все в порядке? – понизив голос, спросил я. – Ты какой-то… не такой.

– В порядке, – хмуро сказал он с выражением лица «отвали, не хочу сейчас разговаривать».

– А как на личном фронте? – с невинно-заботливым видом продолжил расспросы я, сделав вид, что не внял его невербальному «месседжу».

– Нормально, – буркнул он.

– Новая барышня на горизонте, или со старой все наладилось? – я выцедил из тарелки остатки супа и поставил сверху второе.

– Слушай, ну чего ты пристал? – Эдик наконец-то поднял взгляд. Нда, реально что-то не так у парня… Глаза такие больные, как у побитой собаки. Мало того, что со стрижкой он стал как-то резко выглядеть не то, чтобы старше, а… Лицо стало смотреться слишком худым, круги под глазами проступили. Вроде бы, только что был молодым и полным сил мужиком, и как-то резко превратился в старика.

Эдик швырнул вилку на поднос, та обиженно зазвенела. Доедать он не стал, собрал посуду в стопку и встал.

– Мне надо интервью доработать, пошел я, – сказал он.

– А доесть? – спросил я.

– Аппетит что-то пропал… – Эдик донес свой поднос до стола для грязной посуды и вышел. Двигался он как будто боком. Как краб. Или как человек, который стесняется своего внешнего вида. «А может вовсе и не внешнего вида…» – задумчиво отметил внутренний голос. Так часто выглядят люди, которые совершили что-то нехорошее. Получили от этого какую-то выгоду, и теперь их изнутри распирает опухшая совесть. Правда, на выходе эти переживания частенько превращаются как злость на тех, кого он предал. Типа, сами дураки виноваты. А я хороший. Поступить иначе я не мог, потому что за справедливость. Хороший я, видите?

– Тут свободно? – раздался рядом со столом женский голос. – Ничего если я присяду, Иван?

– Конечно, Нонна! – встрепенулся я. Тряхнул головой и перестал смотреть на дверь столовой, за которой уже давно скрылась ссутулившаяся спина Эдика. – Очень рад вас видеть.

– Я поговорила с девочками, – склонившись ко мне сказала она. – Все очень переживают, им очень нравилась ваша рубрика.

– Нравилась? – я удивленно приподнял бровь. – То есть, вы ее уже похоронили?

– Иван, вы очень умный юноша… – кокетливо и в то же время по-матерински проговорила Нонна. – Но, понимаете, это все слишком… смело. Так не принято.

– И это вы мне говорите? – криво усмехнулся я.

– Я это другое дело, Иван, – Нонна покачала головой. – Кроме того, я своими делами занимаюсь тайно. Личные дела – они ведь на то и личные, чтобы не трясти ими на все Ивановскую.

– Не понимаю, что вы мне хотите сказать, – я склонил голову и посмотрел на нее. – Это вы так издалека подводите, что никто не будет писать возмущенные письма с просьбами вернуть важную и нужную рубрику в газету?

– Да нет же… – Нонна всплеснула руками. – Я просто хотела вас… ну… предупредить как-то… Предостеречь, чтобы вы не слишком рассчитывали… Потому что кто-то может и напишет…

– Но начальство злить никому не хочется, да? – хмыкнул я.

Нонна вздохнула и сочувственно посмотрела на меня.

– Понятно, что уж… – я снова криво ухмыльнулся. Черт, все-таки не вовремя произошла эта «замена в поле». Не успели девочки из бухгалтерии и отдела кадров качественно «подсесть» на регулярный интерактивный сериал. Пока только попробовали, даже во вкус войти не успели. И некоторые даже остались в стадии возмущения бесстыдством тех, кто рассказывает через газету о своих проблемах. Личное на то и личное, чтобы…

– Иван, вы только не расстраивайтесь, – рука Нонны с блестящими красными ноготками накрыла мою. – Я вообще-то по совсем другому делу собиралась вас искать.

– Да? – я изобразил на лице живейшую заинтересованность.

– Ко мне вчера пришла одна девочка, – заговорщическим тоном сказала она, снова склоняясь ко мне так близко, что я уловил тонкий запах ее духов. – Очень положительная, умница, красавица… Только очень стеснительная.

– Нонна, я ведь уже говорил, что мою личную жизнь не нужно устраивать, – с укором сказал я. – Я с этим и сам неплохо справляюсь.

– Нет-нет, Иван, все не так! Я помню, я ведь даже об этом не думала! – Нонна сделала круглые глаза. – Понимаете, она хорошая девочка, и я уже даже подобрала ей подходящую партию. Но она такая стеснительная, что, боюсь, она может все испортить.

– Я заинтригован, – сказал я.

– Иван, вы бы не могли… – Нонна сцепила пальцы на руках и нервно поезрала. – Ох, я даже не знаю, как мое предложение будет выглядеть…

– Так что нужно-то? – нетерпеливо спросил я.

– Только не отказывайтесь сразу, ладно? – Нонна опять положила свою руку на мою и заглянула мне в глаза.

– Котов в мешке не покупаю, – хмыкнул я. – Сейчас я пообещаю, а потом выяснится, что я должен девушку убить и съесть. Так что сначала выкладывайте, что там у вас.

– Да типун вам на язык, Иван! – возмутилась она. – Я не предлагаю таких ужасных вещей… Мне всего лишь нужно, чтобы вы сходили с ней на свидание.

– Звучит как-то глупо, не находите? – усмехнулся я.

– Да нет же, вы меня не так поняли! – Нонна вздохнула и подняла взгляд к потолку. – Дружеское свидание. Вы просто посидите в кафе, погуляете и, может быть, сходите в кино.

– Тренировочное свидание? – спросил я. – Чтобы девушка поняла, что это не страшно, и потом не завалила настоящее?

– Вот видите, какой вы умный! – радостно воскликнула Нонна. – Тогда в эту субботу…

– Я еще не сказал, что согласился, – хмыкнул я. И вовремя вспомнил, что у меня на субботу запланирован торжественный визит к родителям Веника. – Кроме того, в субботу я занят.

– Тогда в воскресенье, – быстро предложила Нонна. – Скажем, часика в четыре, чтобы еще не совсем темно было.

– Вы же ведь не отстанете, да? – устало вздохнул я и посмотрел на женщину. Не очень-то хотелось тратить выходной на выгуливание какой-то скучной девицы по городу, особенно после того, как Нонна мне прочитала лекцию о том, почему люди меня не поддержат, и простой путь волны народного гнева мою взлелеенную рубрику про личную жизнь работников одного отдельно взятого завода на страницы газеты не вернет.

– Нет, Иван, не отстану! – Нонна снова подалась вперед и положила руку мне на плечо. – Кроме вас с этим делом никто не справиться, а помочь бедной девочке нужно. Иначе она так и останется старой девой со всеми своими талантами.

«И почему меня это должно волновать?» – ехидно спросил внутренний голос.

– Ладно, – ответил я. – Что там за девушка?

– Сейчас все расскажу! – глаза Нонны радостно заблестели. – Значит, в воскресенье в четыре часа дня вам нужно прийти в кафе «Лакомка». Это рядом с площадью Советов, знаете это место?

– Знаю, – кивнул я.

– Девушку зовут Олеся, – продолжила Нонна. – Она очень симпатичная, обычно носит косу, но может быть прическу изменит, во всяком случае, я ей уже много раз говорила, что с распущенными волосами ей лучше…

– Симпатичная девушка с косой или распущенными волосами, – повторил я. – Описание – огонь, не ошибешься! Узнаю ее из тысячи просто.

– Иван, ну что же вы такой торопливый? – Нонна с укором посмотрела на меня. – Чтобы вы ее точно узнали, она будет держать в руках цветок. Да! Белый цветок.

– Розу? – усмехнулся я. Кажется, про цветок она только что придумала.

– Как получится, – Нонна развела руками. – Если в цветочном не будет розы, придется довольствоваться гвоздикой. Ну и если вдруг никого с белыми цветами не будет, значит любой цветок.

– Ну что ж, пароль не хуже других-прочих, – кивнул я.

– Только я вас очень прошу, – теперь она схватила мою ладонь обеими руками. И сжала довольно сильно. – Будьте с ней терпеливым, добрым и милым. Постарайтесь рассмешить и разговорить. Помните, что она очень стеснительная!

– Так, давайте я подытожу, – усмехнулся я. – Я должен весь вечер развлекать какую-то девушку по имени Олеся, кормить ее пирожными и водить в кино. Только для того, чтобы она потом смогла устроить свою личную жизнь, так?

– Иван, вы же согласны, да? – Нонна сжала мою руку крепче.

– Хм, дайте подумать… – я поднял глаза к потолку.

– Иван, ну это же всего лишь один приятный вечер… – Нонна нахмурилась. – В обществе милой девушки. Я не понимаю, почему вы ломаетесь?

– Да как-то непривычно, знаете ли, быть тренажером свиданий, – хохотнул я.

– Иван, я всего лишь прошу вас о дружеской услуге, только и всего, – обиделась Нонна. – Если у вас мало денег, я даже готова…

Она отпустила мою руку и полезла в сумочку.

– А вот это уже совсем лишнее, – сказал я, ухватив ее за руку. – Хорошо, я согласен. В воскресенье в четыре?

– Да, в воскресенье в четыре! – радостно повторила она.

Я опоздал с обеда на десять минут, что Эдик дисциплинированно зафиксировал в журнале учета. Ну и еще я удостоился грозного взгляда ЭсЭса. Но Даши все еще не было, так что говорить он ничего не стал. Пришла она только через час. Выслушала со скучающим видом нотацию редактора о необходимости ответственно относиться к рабочему времени. Потом села на свое место. Посмотрела на меня и прошептала одними губами: «Я поговорила с ним!»

Поговорить до конца рабочего дня нам, ясен пень, не удалось.

– Куда это вы собрались? – строго сказал ЭсЭс, когда и я, и Даша вскочили, как только стрелки часов показали восемнадцать-ноль-ноль. – Раз вы потратили свое рабочее время на личные дела, значит вам придется задержаться.

– И что мы будем делать? – поинтересовалась Даша. – Мыть пол, как в школе? Свои материалы по вашим заданиям я уже сдала.

– Об этом мы еще поговорим, но завтра, – сказал ЭсЭс и встал. – Сегодня вы наведете порядок в подшивках. Они свалены как попало. Чтобы завтра, когда я пришел, все было разобрано по годам и расставлено по порядку. Вам понятна задача.

– Конечно, Сергей Семенович! – отчеканил я. – Все сделаем в лучшем виде!

Я бы что угодно ответил, лишь бы он поскорее ушел.

ЭсЭс надел пальто, взял свой портфель и вышел. В приоткрытую дверь я увидел, что его дожидается Эдик.

Наконец-то дверь закрылась, и мы остались одни.

– Ну что там с Мишкой? – нетерпеливо спросил я.

Глава одиннадцатая. Туз в рукаве

Даша грохнула стопку подшивок на стол. Замерла. Потом звонко чихнула от взлетевшей облаком пыли. Потом молча посмотрела на меня.

– Иван, кто такая Аня? – спросила она наконец.

– Я так и думал, что без нее тут не обошлось, – губы скривились в горькой усмешке. Черт, ну вот как можно так в людях ошибаться, а? Когда я ее впервые увидел, она мне показалась человеком удивительно милым и чистым.

В голове промелькнули воспоминания о том, как мы первый раз столкнулись в «Петушке». Удивление, шок, а потом она бросилась обниматься.

– Так кто это? – требовательно спросила Даша.

– Мое проклятье, – пробурчал я. – Девушка, с которой мы в Москве работали. А сейчас она, кажется, задалась целью сжить меня со света…

– Если честно, я не знаю, что думать… – Даша принялась перекладывать тяжелые подшивки. Кажется, просто чтобы занять руки. – Мне кажется, я тебя неплохо успела узнать, но…

– Даша, ну не тяни уже! – почти взмолился я. – Мне, если что, Мишка из-за чего-то по морде съездил, а я даже не представляю, за что.

– Ты ее бил? – Даша распрямилась и посмотрела мне в глаза.

– Что?! – сначала я натуральным образом остолбенел. – Кого бил?

– Эту Аню, – Даша опять принялась ворочать подшивки.

– Что за бред? – я сел на стул. – Мне даже в голову не придет ударить девушку…

«Зато ты ее держал, Жан Михалыч, – подсказал внутренний голос. – Довольно крепко, могли синяки на нежных запястьях остаться».

– Какое-то у тебя странное лицо, Ваня, – сказала Даша.

– Да я и чувствую себя странно, – хмыкнул я и подошел к ней, взял ее за плечи и заглянул в глаза. – Даша, я не бил Аню, честное слово. У меня не поднимется рука ударить девушку, ты же сама это понимаешь. Расскажи, пожалуйста толком, что там с Мишкой.

– Я тебе верю, – сказала Даша. Аккуратно сняла мои руки, отвернулась, но не отошла, а прижалась ко мне спиной. – Слушай, это правда какая-то дикая история. Миша сказал, что к нему вчера заполночь явилась Аня. С разбитыми губами, вся в слезах. Рассказала, что ты ее избил и изнасиловал. И что ты ее шантажируешь, потому что знаешь что-то стыдное и секретное о ней и ее сестре. И еще много всяких гадостей. Что ты сумасшедший, например. Что у тебя провалы в памяти, и что ты не всегда себя помнишь… Видимо, она была очень убедительна, потому что он ей вроде поверил. Во всяком случае, о тебе он говорит с такой ненавистью, что кажется убил бы, если бы мог.

– Вот сука… – прошипел я. – Фигово…

Даша резко отпрянула и посмотрела мне в лицо.

– Даш, мы с ней были друзьями, и я ей доверял, – сказал я. – Судя по всему, это было моей большой ошибкой. И что теперь с этим делать… Черт. Даже не знаю.

Да уж, при таких обстоятельствах своим заявлением в милицию на Аню я могу подтереться, похоже. Даже если нас сведут на какой-нибудь очной ставке, она будет топить на то, что я сумасшедший с провалами в памяти, меня возьмутся вдумчиво проверять, и проверку эту я не пройду, потому что до своего приезда в Новокиневск я ни черта не помню! Запах жареной курицы в поезде – такой себе бэкграунд. Все еще понятия не имею, какого черта я менял паспорт, что там с моей воинской обязанностью, и что вообще произошло в Москве во время олимпиады, и чем я там занимался.

– А у тебя провалы в памяти? – с интересом спросила Даша. – Что-то я не замечала.

Я чуть было не открыл рот и не начал рассказывать свою настоящую историю. До одури, до зубовного скрежета захотелось с кем-то поделиться тем, кто я настоящий. Рассказать, что на самом деле никакой я не Иван Мельников, а вселившийся в его голову Жан Колокольников из будущего. Про то, как очнулся в морге, про то, что ни черта не помню о том, что было до этого самого морга.

Захлопнул рот. Я уже один раз наболтал лишнего. И, возможно, тем самым чуть ли не подписал себе билет в желтый дом. Это же Советский Союз, а вовсе не ЭрЭф уже даже не самого начала двадцать первого века. Это тогда отправить человека в психушку было не так-то просто. А сейчас… Сейчас прописаться на кровати с вафельными полотенцами вместо ремней – делать нефиг. Особенно если…

Если…

– Да ерунда, головой стукнулся, была кратковременная ретроградная амнезия, – сказал я. Обнял Дашу и вздохнул. – Но проще от этого не становится ни разу.

Настроение было гаже некуда. Появилось ощущение, что у меня на шее затягивается петля, и чем больше я трепыхаюсь, тем сильнее она сдавливает. Как в лабиринте блуждаю, в потемках. И постоянно утыкаюсь в какие-то тупики. Хотелось уже выйти куда-то на середину и заорать: «Оставьте меня в покое, сволочи! Я ни черта не знаю про вас и ваши дела, просто дайте мне жить, как я хочу».

Я криво усмехнулся этой мысли.

Да уж, обраточка прилетела, откуда не ждали. Из памяти всплыло лицо Игоря. Только не этого Игоря, который еще такой поджарый и стройный строитель коммунизма на одном отдельно взятом заводе. А того, из будущего. Красная морда с тройным подбородком. «Чего ты ко мне прицепился, как клещ?! Чего тебе надо? Денег?!»

Я выскочил из троллейбуса. Двери захлопнулись еще до того, как я оказался на тротуаре, и чуть было не зажевали подол пальто. Твою мать…

Про Феликса я Даше рассказал, когда мы домой вернулись. И даже показал наши с ним совместные публикации, которые я тщательно вырезал из «Молодежки» и сложил в папку к остальным вырезкам, подписанным моим именем. Предложил ей поехать со мной. Она отказалась. Тогда я записал ей телефон Феликса и попросил позвонить, если вдруг я не появлюсь до полуночи. Она вяло кивнула. Вроде бы, она мне поверила насчет Ани. Но она девочка умная, не могла не почувствовать, что рассказал я ей не все. И ее это расстроило, хоть она и пыталась не показать виду.

Перед дверью Феликса я встряхнулся. Не дело это, приходить в гости в состоянии «снулая рыба». Зачем грузить хорошего человека своими проблемами?

– Иван, прекрасно, что вы пришли! – жизнерадостно заявил он с порога своим неподражаемо-театральным тоном. Будто это был не давно и заранее запланированный визит, а я внезапно свалился ему как снег на голову, после того, как год не заходил, пропав, неизвестно куда. – Я как раз только заварил свежий чай!

– Добрый вечер, Феликс Борисович, – я улыбнулся и принялся стягивать пальто. Тут психиатр замер и внимательно посмотрел на мое лицо.

– Иван, что с вами такое? – озабоченно проговорил он. – На вас прямо-таки лица нет! Что-то случилось?

– Не обращайте внимания, Феликс Борисович, – поморщился я. – Просто всякие житейские трудности.

– Что-то не похоже… – он медленно покачал головой и забрал у меня из рук пальто. – Так, вот что… Вы проходите в кабинет, располагайтесь, а я сейчас.

Он сам повесил мое пальто на вешалку и умчался, шлепая тапками, в сторону кухни. Да уж, шпионом мне не работать, похоже, раз на моем лице все написано такими аршинными буквами, что даже когда я пытаюсь скрыть свое фиговое настроение, это видно невооруженным взглядом.

– Иван, на самом деле у меня для вас хорошие новости! – прокричал Феликс из кухни. – Сейчас, только подождите минутку, я все расскажу!

Я сел в удобное кресло рядом с низким журнальным столиком. Огляделся. Такое уже привычное все здесь стало. Обросло массой приятных воспоминаний о жарких спорах и обсуждениях. Этот глобус-бар, который открывался в самые значимые моменты. Эклеры отличные. Убежище. Место, где я чувствовал себя в безопасности. Эти стены и их странноватый хозяин действовали на меня отчетливо жизнеутверждающе.

– А вот и я! – Феликс Борисович ногой толкнул дверь и вошел, балансируя с подносом. На нем стоял пузатый фарфоровый чайник, прикрытый сверху сложенным вчетверо полотенцем, чайные чашки, сахарница и ажурная вазочка с печеньем. Он осторожно поставил всю эту красоту на журнальный столик. – Коллега вернулась из Индии и привезла удивительного вкуса чай. Я уже третий день пью и не могу оторваться. Сейчас даже кощунственную вещь скажу! – он перешел на заговорщический шепот. – Кажется, он вкуснее, чем коньяк!

– Ммм, я в предвкушении! – улыбнулся я.

– Сейчас вы тоже оцените! – Феликс плюхнулся в свое кресло и схватил чайник. Из носика в чашку тонкой струйкой полилась ароматная коричневая жидкость. Я потянул носом. Пожалуй… Так-то я кофейная душа, конечно, но хороший чай тоже оценить могу. – Попробуйте! Попробуйте!

Я спорить не стал, взял чашечку и сделал крохотный глоток.

– Так, пока я не забыл! – Феликс снова сорвался к кресла и подошел к книжной полки. Взял с нее записную книжку и с крайне задумчивым видом пролистал. Когда нашел нужную страницу, лицо его просияло, и он вернулся обратно в кресло.

– Торопыгин, вы сказали, да? – спросил он, поправляя очки. – А, нет, Торопыгов… Но это и неважно на самом деле.

– Что значит, неважно? – механически спросил я, даже не сразу сообразив, о чем идет речь. Вся эта тема с Аней и Мишкой как-то вытеснила из моей головы все остальное.

– Потому что никакой он на самом деле не Торопыгов! – победным тоном заявил Феликс Борисович. – И даже не Торопыгин.

Я поморгал и встряхнул головой. Медленно и со скрипом закрутились шестеренки мыслей в голове. Торпыгов – это же Сергей Семенович. Наш главный редактор. И я просил у Феликса что-нибудь про него узнать. На удачу. И, судя по лицу моего приятеля-психиатра, выбил джекпот.

– Полгода назад он носил фамилию Пуров, – сказал он. – Ох, Иван, эта история прямо настоящий не то детектив, не то анекдот! У меня во Владивостоке живет давний институтский приятель, завотделением работает. Мы давно с ним не разговаривали, и тут я ему звоню. Ох, он такой болтушка, как давай мне все про свою жизнь рассказывать, я чуть было не забыл, зачем ему позвонил. Чуть трубку не положил!

Я фыркнул, подавляя смешок. Феликс принялся рассказывать про старшую дочь этого своего Георгия Станиславовича, которая притащила домой какую-то хищную птицу со сломанным крылом и принялась выхаживать. И о конфликте, который произошел чуть позже между еще нелетающим соколом или ястребом и хозяйским котом. Потом рассмеялся, когда дошел до горшка с цветком, который двое хищников уронили со шкафа во время семейного застолья. Замолчал. Нахмурился и потер ладонью лоб.

– Ах да! – лицо его просияло. – Торопыгов, значит. Сергей, стало быть, Семенович. Год рождения – одна тысяча девятьсот тридцать второй.

Он хитро посмотрел на меня, а я азартно подался вперед.

– Итак, Торопыгов – это его фамилия по жене. Он женился пять месяцев назад, взял фамилию жены и поменял паспорт. Раньше он был Пуров. И знает его Геша, потому что он проходил у него лечение от шизофрении. Полгода как вышел.

– О как… – удивился я.

– Подождите, вы слушайте дальше! – Феликс захлопнул книжечку и принялся наливать мне новую порцию чая. Но говорить не перестал. – Так вот, он действительно работал редактором газеты. А манифестация пришлась не то на общее собрание, не то на иное многолюдное мероприятие. Пуров вышел за кафедру и начал плести совершенно лютейший бред. Его повязали быстро, сначала как шпиона хотели сдать, но потом одумались и отправили, куда следует. То есть, к Георгию Станиславовичу. Тот его, конечно, вылечил… ну как, вылечил… Такие недуги, знаешь ли, редко вылечиваются до конца. Но… В общем, Пуров попытался вернуться к работе, но ему там были не рады нисколько. Видимо, с трибуны он наговорил такого, что флотским до сих пор икалось. А финт со сменой фамилии предложил командир. Мол, все просто, ты женишься, фамилию сменишь, а мы задним числом скажем, что не было у нас никакого Пурова редактором. Мол, просто псих какой-то на сцену вылез. Пуров женился на какой-то продавщице, и буквально через месяц с ней развелся. Но стал Торопыговым. И пришел снова. Командир его за расторопность похвалил, но брать на работу обратно все равно отказался. Мол, хороший ты мужик, Пуров, но езжай-ка ты куда-нибудь подальше. Где тебя никто не знает. Опыт мы твой подтвердим, лишнего не сболтнем, все-таки много лет бок о бок служили и трудились.

– Ничего себе, – сказал я. – Так это что, получается, что у него и у нас на работе может… полыхнуть?

– В любой момент может, все верно, – Феликс покивал. – Вечером человек засыпал еще в здравом уме, а утром проснулся уже не в своем, если можно так выразиться.

– И никакого… гм… спускового крючка? Просто так? – я сделал еще пару глотков чая. Ну да, было бы неплохо, конечно, если бы мне сейчас рассказали, где у ЭсЭса кнопка. Нажать на нее, и он из невозмутимого брюзги превратится в… Интересно, в кого? На психов я насмотрелся за последние пару месяцев немало, ясное дело. Они здорово разные, некоторые даже очень внятно и связно говорили.

– Наверняка есть, – энергично кивнул Феликс. – Но во-первых, не я его лечащий врач, а во-вторых – вы же не думаете устроить так, чтобы…

– Нет-нет-нет, – я помотал головой. – Ну, то есть, я представил, конечно, как было бы смешно, если бы на квартальном отчете ЭсЭс начал нести ахинею. Но делать это… Нет. Фу. Он же больной человек, хоть и редкостный моральный урод при этом. Даже если бы знал, как.

– Я в вас не ошибся, Иван! – Феликс широко улыбнулся и потянулся к глобусу.

– А как же «этот чай вкуснее коньяка»? – ехидно спросил я.

– Вы меня тут не путайте, молодой человек! – Феликс погрозил мне пальцем. – Мы чисто символически! – потом его лицо вдруг стало серьезным. – Надеюсь, вы воспользуетесь этой информацией достаточно деликатно?

– Конечно, о чем разговор! – заверил я. – Никому не скажу, откуда ее получил.

– Как все-таки прекрасно, что вы такой удивительно проницательный и понимающий молодой человек! – сказал он. – Иногда мне даже кажется, что мы с вами ровесники…

«Эх, знал бы ты, Феликс Борисович, насколько близок ты к истине….» – подумал я. И снова на пару мгновений накатило то самое чувство космического одиночества. Когда не с кем разделить тайну. Я поднял хрустальную рюмку и мысленно усмехнулся, представив себе, как сейчас берусь выкладывать Феликсу Борисовичу свою историю без купюр. Психиатр – самый подходящий в таком деле собеседник. На секунду вспомнил вздорную Лизку-оторву в то время, когда она была в голове моей бабушки. Единственного человека, которому я мог рассказать о том, кто я есть, без риска, что собеседник понимающе покивает, похлопает по плечу, а при первой же возможности вызовет бригаду крепких парней, которые аккуратно меня повяжут и доставят в ближайшую психиатрическую больницу.

– Ну-с, теперь давайте поработаем? – сказал Феликс и потянулся к ближайшей полке за кожаной папкой. – Я тут набросал кое-какие тезисы, хотел бы знать ваше мнение…

Домой я не просто возвращался – летел! Если за три часа до этого ноги мои были как будто свинцовые, а в мыслях бродили сплошные грозовые тучи, то сейчас мне наконец-то стало легко. И неважно, что я нес в клювике решение всего одной, и далеко не самой важной проблемы! Но одного этого оказалось достаточно, чтобы вернуть мне присутствие духа и уверенность в своих силах. А Аня, Игорь, Мишка… Всему свое время. Придет время, найду и против вас козыри, ребята.

Я открыл дверь в квартиру, тихонько, чтобы никого не будить, прошел по коридору. Все-таки, время было уже позднее, а завтра очень даже рабочий день, хоть и пятница. Собрался сунуть ключ в замочную скважину на своей двери, но вдруг понял, что она не заперта.

– Даша? – я остановился на пороге и осмотрел комнату. Табуретка валялась на боку, одеяло сброшено с кровати на пол. Может она просто в туалет вышла или умываться пошла? Я выглянул в коридор снова. – Даша?..

Глава двенадцатая. Неспокойная ночь и ее последствия

Даши не было. Ни в туалете, и на кухне. Я вернулся в комнату и осмотрелся внимательнее. Ее изящные шлепанцы валялись в разных углах комнаты. Пальто, шапка и сапоги отсутствовали. Сумка с вещами была на месте. «Рабочее» трикотажное платье, самое скромное из одежды, что у нее было, висело на спинке стула. Так что вариант, который пришел мне в голову первым – она обиделась, собрала вещи и ушла – я отбросил. Выглядело так, будто она спешно оделась и выскочила. Побежала к телефону-автомату и мы разминулись? Да нет, вроде ближайший как раз по дороге от остановки, мы обязательно должны были столкнуться. Хотя он мог не работать, и она пошла звонить к дальнему, а он на перекрестке Чудненко и Промышленного проспекта, и тогда… Да нет, стоп. До полуночи еще сорок пять минут. Она, конечно, могла психануть и не выдержать, но…

Я снова метнулся в коридор и замолотил кулаком в дверь Дарьи Ивановны. Дверь скрипнула и открылась.

– Дарья Ивановна? – я заглянул в темную комнату. – Дарья Ивановна?

Молчание. Почему-то сразу понял, что комната пуста. Снова шагнул в коридор. Остановился.

И что сейчас делать? Записки не оставила. Никаких намеков на то, где она может быть, тоже нет. Тихонько лязгнул замок на другой двери. В коридор высунулась соседка. Голова с бигуди замотана платком, халат поверх ночнушки застегнут неровно на пару пуговиц.

– Чего шумишь? – недовольно проворчала она.

– Где Даша? – спросил я.

– Припадок с ней был, в больницу увезли, – сказала она и сделала движение, чтобы закрыть дверь.

– Припадок? – тупо повторил я, но метнулся к соседке и придержал дверь. Даша что, эпилептик? Она мне ничего такого не говорила… – Какой еще припадок? Куда увезли?

– Да обычный такой припадок, – соседка пожала плечами. – Стояла на кухне суп варила, потом упала и давай головой об пол биться. Пена ртом пошла.

– Даша варила суп? – удивился я.

– Ты так удивляешься, будто она не каждый вечер это делает! – соседка уперла кулак в бедро.

– Так, стоп! – я тряхнул головой. Кажется, до меня начало доходить. – Так это у Дарьи Ивановны был припадок?

– Ну да, а ты разве не про нее спрашивал? – соседка сделала большие глаза.

– Про Дашу, – сказал я. – Про девушку, которая у меня гостит.

– Ааа, – протянула соседка. – Ну как твою вертихвостку звать, я не знаю.

– Так что тут случилось-то, можно по порядку? – спросил я.

– Ну так я же и говорю! – соседка повысила голос. – Даша варила щи и упала. Корчилась страшно. А твоя эта выскочила из комнаты. Коля сбегал до автомата, скорую вызвал. Ну врачи приехали и говорят, что надо забирать. А она тогда очнулась и в эту твою вцепилась как клещ. «Никуда, говорит, без нее не поеду». Врачи говорят, что не положено, мол. А она ни в какую. Убивайте, мол, меня, но девку не отпущу. Они сначала хотели бригаду из психушки даже вызывать, но пожилой врач отговорил. Ну и уехали. Все, спи давай иди, нечего тут шум поднимать!

– Спасибо, Наталья Алексеевна! – на душе стало настолько легко, что я даже имя соседки вспомнил. – Камень с души просто.

– Ладно-ладно, камень у него, – проворчала она. – Дверь-то отпусти, мне вставать завтра в шесть, а я тут лясы с тобой точу.

Я вернулся в комнату, и только тут сообразил, что я все еще в пальто, ботинках и шапке. Может, добежать до телефона и позвонить? Узнать, куда отвезли Дарью Ивановну, а заодно и где искать Дашу? Только куда звонить-то?

Черт, все-таки как же без мобильников бывает тяжко, а! А если бы это была не коммуналка, где всем до всего есть дело, а обычная квартира?

Что тогда было делать? Сидеть в неведении и ждать у подъезда погоды?

Я почему-то вспомнил рыбье лицо девушки из регистратуры морга. То самое, с которым она разговаривала с женщиной, которая мужа своего искала.

«Она нормальная вообще?»

Теперь я даже мог женщину на том конце телефонной трубки понять. Я был в неведении каких-то четверть часа от силы, и меня чуть не перекрыло настолько, что я был готов начать мебелью швыряться. А она сколько времени сидела на иголках неведения? Сутки? Двое? Поневоле обрадуешься, когда появится хоть какая-то определенность.

Потом, правда, расстроишься, конечно…

Фух.

Как же все-таки хорошо!

Это не Игорь Дашу увез, а просто в очередной раз Дарью Ивановну перекрыло. Наверное, как в прошлый раз. А Даша… А Дашу она как раз в прошлый раз видела. Может, поэтому и вцепилась, как в единственное знакомое лицо.

Я разделся. Поставил на место табурет, разложил разбросанное, умылся и нырнул под одеяло. Интересно, она до утра вернется? Впрочем, ключ у нее есть, мы специально сделали дубликат в мастерской. Значит…

Могла бы и записку написать…

Хотя это я придираюсь…

Хорошо, что с ней все хорошо…

Думал не усну, но мысли становились все более рваными, и я медленно провалился в темноту.

Этот сон я уже видел раньше. Еще когда был ребенком. Мне было лет шесть или семь, наверное. И самым большим кошмаром в моей жизни была ядерная война. Как и у многих, наверное. Я боялся, что злые американцы однажды сбросят на нас свои ужасные бомбы, по всему прекрасному Советскому Союзу вырастут грибы взрывов, а потом радиоактивное облако накроет Новокиневск и… В том сне я видел, как на горизонте вырастает ядерный гриб. Потом его шляпка отрывается от ножки, начинает пухнуть, превращается в толстое зубастое облако, которое устремляется в мою сторону. Потом я слышу чей-то панический голос, который кричит: «Спасайтесь, облако к нам летит!» Все вокруг начинают бегать и суетиться, а я тоже пытаюсь бежать, но не могу. Почему-то руки и ноги двигаются очень медленно. На меня никто не обращает внимания, я пытаюсь кричать, но получается только шептать. Я понимаю, что сейчас все побегут в укрытие, а меня забудут, потому что я маленький и тихий.

А потом откуда-то появляется бабушка, выхватывает меня из угла, в котором я сидел и куда-то несет.

А потом мы оказываемся в маленькой комнате, вроде гостиничного номера – две кровати, зашторенное окно, какая-то тумбочка.

– Ну вот и все, мы теперь в безопасности! – говорит бабушка и раздергивает шторы.

– Это укрытие? – спрашиваю я.

– Укрытие, – говорит бабушка.

– А разве оно не должно быть под землей? – спрашиваю я.

– Не, Жанчик, не должго! – говорит бабушка. И в этот момент в окно заглядывает солнце. Ну или не солнце. Комнату заливает ярким светом, и я просыпаюсь…

Будильник оглушительно орал. Никакого солнца за окном, конечно же, не было. Были мутные зимние сумерки, по которым непонятно, день сейчас или ночь.

Даша все еще не вернулась.

Эх, жаль! Но в любом случае надо собираться на работу. Хотя дел на сегодня у меня не было. Все свои задачи я уже выполнил и сдал, а новых мне ЭсЭс так и не придумал.

Я раскачивался на стуле и смотрел как Эдик сосредоточенно долбит по клавишам печатной машинки. ЭсЭс смотрел в мою сторону неодобрительно, но не нашел пока до чего докопаться, так что мое наплевательское отношение к казенной мебели осталось без его едкого замечания. Черт его знает, может он почувствовал мое изменившееся к нему отношение, и только поэтому я удостоился от него только сухого:

– Хорошо, Мельников.

И больше ничего.

Теперь осталось выбрать момент и решить, как я хочу разыграть козырь моего знания его настоящей фамилии. Боюсь, правда, что это знание никак не поможет мне вернуть обратно Антонину Иосифовну…

– Дарья, вы опоздали! – холодно констатировал ЭсЭс еще до того как дверь полностью открылась.

– Напишу объяснительную, – огрызнулась Даша. – А потом отработаю. Что там еще надо, пол помыть, может? А то тут что-то натоптано…

– Дарья! – повысил голос ЭсЭс, и его змеиный взгляд впился в неспешно снимающую пальто Дашу. «Зашла домой, переоделась», – про себя отметил я.

– Родственницу в больницу я возила, ясно вам? – вызывающе сказала Даша. – Или мне нужно было ее на улицу бросить, только чтобы ваш любимчик Эдичка вписал в журнал нужные циферки?!

– Между прочим, на следующей неделе дежурить по редакции предстоит вам, – прохладно заметил ЭсЭс, хотя по его лицу было видно, что он начинает закипать. И его бесит, что ему вообще смеют возражать. – Никаких любимчиков у меня нет. Все будет зависеть от вашего служебного рвения и…

– Слышала я уже это, можете не повторять, – Даша гордо вздернула подбородок и прошла к своему месту.

– Дарья, вы слишком много себе позволяете! – вот теперь ЭсЭс повысил голос и даже привстал. – Не сметь разговаривать со мной в таком тоне!

– Да молчу я, молчу, – пробурчала Даша и положила перед собой листок бумаги. – Сейчас только жалобу напишу, что нас редакция не обеспечивает нормальными условиями для работы.

– Это какими, интересно? – язвительным тоном поинтересовался ЭсЭс. – Чтобы вы могли печенье на рабочем месте крошить и чаи гонять? Тараканов плодить?

– Карандашей простых нет, – ехидно улыбнулась Даша. – А как я, по вашему, должна черновики писать, раз вы нашего корректора уволили?

– Так я вас еще и карандашами должен обеспечивать? – ЭсЭс встал и грозно подался вперед, облокотившись на стол.

– А кто должен, Пушкин? – парировала Даша. – Или я свои должна в редакцию приносить? Я журналистка, а не снабженец!

Лицо ЭсЭса перекосило. Было понятно, что он сейчас исключительно на волевых сдерживается, чтобы не сказать Даше, кто она.

Я не выдержал и издал сдавленный смешок. Главный калибр ЭсЭса моментально развернулся ко мне.

– Что именно показалось вам смешным, товарищ Мельников? – негромко, но грозно проговорил он.

– Ничего-ничего, я о своем, товарищ Торопыгов, – быстро сказал я и снова усмехнулся. Потом понизил голос и добавил. – Или, может, правильно сказать, товарищ Пуров?

ЭсЭс побледнел. Прямо-таки побелел, как полотно, даже его губы стали белого цвета. Чуть ли не впервые я видел, как такое с людьми происходит. Думал, что этот прием выдумали особо впечатлительные писатели образца позапрошлого века.

ЭсЭс вышел из-за стола и механической походкой направился к двери, ни звука больше не проронив. Дверь захлопнулась. В редакции повисла гробовая тишина, слышно было только как лампы жужжат под потолком.

– Вы что это такое устроили? – высунулся из-за печатной машинки Эдик. – Вам не стыдно вообще?!

Он встал и бросился в коридор вслед за ЭсЭсом. Мы с Дашей встретились глазами. Я торопливо выбрался из-за стола, подошел к ней и обнял.

– Да пошел он, – сказала Даша, уткнувшись в меня лицом. – У меня и так была ночь бессонная, а тут он еще со своими придирками…

– Дашка, я чуть с ума не сошел, когда тебя дома не застал! – сказал я, запуская пальцы в ее волосы. Такая вдруг нежность теплая накатила. Какая она все-таки отличная! Стальная страсть. Кремень и сладкая нега.

– Я не придумала про больницу, честно, – сказала Даша.

– Я знаю, мне соседка рассказала, – я отлип от девушки и сел на край ее стола. – Так что там случилось-то?

– Ну я валялась, читала книжку, – начала рассказывать Даша. – Вдруг грохот, потом крики. Выскакиваю наружу, а там Дарья Ивановна посреди кухни лежит. Выгнулась так страшно, голова трясется, глаза закатились. Вся в капусте из супа, кастрюлю на себя опрокинула. Остальные соседи тоже выскочили. Один говорит: «Эпилепсия это, надо язык изо рта вытащить и булавкой к воротнику приколоть, а то она им подавиться может!» Ну и парочка идиотов к ней сунулись сразу, чтобы выполнить. Она одному руку прокусила, он заорал. И никто, главное, за скорой не бежит! А у нее уже все руки в волдырях, обварилась вся. Потом я одного вытолкала на улицу, плешивого такого. Он пытался двушку выпросить на пороге, урод. Скорая бесплатно вызывается же…

Даша бросила на стол ручку, которая все еще была у нее в руках. На листке перед ней – начатая докладная записка на имя директора.

– В общем, ералаш полный, – продолжила она. – Дарья бьется в припадке, головой об плиту два раза ударилась, лоб до крови расшибла. Я ее оттаскиваю и держу. А остальные стоят вокруг и галдят. Парочка эта семейная еще и свару между собой устроили. Потом Дарья в себя приходит, и как тогда… «Вы кто?!» Меня увидела и вцепилась. И шепчет: «Не уходи, девочка, только не уходи никуда!» Узнала как будто. Только меня одну из всех.

Даша нахмурила брови и поежилась.

– А потом скорая приехала, – Даша усмехнулась. – И все опять давай галдеть и врачам советы давать, что надо делать, и как все было. Врач на ее руки посмотрел и говорит, что надо в ожоговое везти. А она в крик с визгом, мол никуда без дочки не поеду. И меня держит. Чуть руку не сломала, синяки остались, вот, смотри!

Она задрала рукав. На ее предплечье и правда проступили темно-синие пятна.

– В общем, ужас, – Даша вздохнула. – Там пожилой дядька был, понимающий. Молодой сразу хотел психушку вызывать, мол сбрендила тетка. А пожилой говорит, что, успеется, мол. Возьмем с собой девочку, места хватит. Молодой сходил в комнату, принес мне пальто и сапоги. Потому что меня Дарья Ивановна не отпускала вообще. А потом в больнице меня в ординаторской положили спать. Мол, куда ты ночью поедешь?

– А больница какая? – спросил я.

– Шестиэтажка, – ответила Даша. – Оттуда пешком можно было дойти, но я что-то так перенервничала, что даже согласилась на какую-то таблеточку, которую мне тот пожилой дядька предложил. Так и проспала потом до девяти почти.

– А Дарья Ивановна как? – спросил я.

– Навестила ее утром, – сказала Даша. – Руки в повязках. Испуганная такая. Ничего не помнит. Но больше не кидалась в меня вцепляться. Просто стребовала обещание, что я ее заберу отсюда, когда врачи отпустят. Ну и все, собственно. Потом я вернулась домой, переоделась и пришла на работу. Не в халате же было идти… ЭсЭс бы не оценил. Кстати, как-как ты его назвал? Я думала, его удар хватит, когда он услышал фамилию…

– Да это… – я рассмеялся. Но как-то больше от облегчения что ли. Ничего смешного, в общем-то, не произошло. Просто как-то было до сих пор хорошо, что ночью случились не всякие грозные необратимые события, после которых надо обзванивать морги и расспрашивать задерганных девочек из регистратуры, не поступал ли в их скорбное заведение труп неопознанной девушки с изящной попой и модной стрижкой, а рядовая такая житейская драма. Никто не умер. Никакого злого умысла, простое стечение обстоятельств. – Я же был у Феликса Борисовича, и он рассказал мне кое-что…

Тут дверь редакции открылась. На пороге стоял ЭсЭс с серьезным и задумчивым лицом. Он посмотрел на меня. Потом на Дашу. Потом снова на меня. За спиной его маячила стриженая голова Эдика.

– Мельников, – деревянным тоном сказал ЭсЭс. – Нам с вами надо составить один серьезный разговор.

Глава тринадцатая. Искусство ведения переговоров

Мы остановились у окна в конце коридора. ЭсЭс остановился на фоне грозного плаката «Не курить!», и пальцы его начали делать такое очень характерное движение, будто он разминает папиросу. На подоконнике стояла пол-литровая банка, полная окурков. Поставил ее тот же самый человек, который и плакат повесил. Хороший мужик, в профкоме работает. Ему поручили проводить на заводе меры по борьбе с курением, вот он и старался, как умел. Вешал в каждой официальной курилке нескладные вирши собственного сочинения о жутких последствиях втягивания внутрь табачного дыма, расклеивал эти вот самые плакаты, и даже пару раз объявил в актовом зале лекцию «О вреде курения!» Только никто не пришел. Точнее, пришел один человек – я. Мне стало любопытно, что за активист устраивает столь непопулярное мероприятие. Ну и поболтали. Его неявка публики вообще нимало не расстроила, потому что ведь если бы они явились, то это пришлось бы лекцию читать. А так – галочку поставил, проведено, мол. И спокойно можешь топать домой.

Я смотрел, как ЭсЭс мнет в пальцах воображаемую папиросу, и думал об этом самом парне. С одной стороны, эта показуха для галочки – вещь бесячая, с другой… А с другой, ты бы, Жан Михалыч, присмотрелся, как люди на общественной работе баллы себе зарабатывают… А то ведь так и не сдвинешься никуда, останешься газетным писакой, пусть даже и с хорошим слогом…

– Ты вот что, Мельников… – хрипло проговорил ЭсЭс и вцепился одной своей рукой в другую. И тут я его узнал. И понял, почему до этого он не показался мне знакомым – мне просто в голову не приходило, что рассмотреть в нем ЭТОТ образ. Я знал его не как Сергея Семеновича Торопыгова, главного редактора многотиражки шинного завода. И не как шизофреника Пурова из Владивостока. Я знал его как Жабуню. Знаменитого на весь Новокиневск, а то и всю Россию и русскоязычное зарубежье сумасшедшего бомжа.

Это совершенно точно был он. Сначала я увидел вот эти вот его трясущиеся пальцы, а потом… Потом образ как-то сам собой всплыл. Вместе с диким приступом испанского стыда.

Жабыня был не просто бомж. Он прославился тем, что делал всякие мерзкие и унизительные вещи за бухло и сигареты. Чем активно пользовались подростки – снимали об этом ролики и выкладывали в интернет. Не сказал бы, что это добавляло Новокиневску положительных очков в глазах жителей других городов.

– Может лучше в курилку пойдем? – сочувственно предложил я.

– Нет! – нервно взвизгнул ЭсЭс и спрятал руки за спину. – Не знаю, Мельников, где вы услышали эту… фамилию, но…

– Сергей Семенович, боюсь, что я знаю немного больше, чем просто фамилию, – сказал я. – Так уж вышло.

– Вы ничего не докажете, – тихо проговорил ЭсЭс. Его лицо на мгновение перекосилось, превратившись в гримасу страдания. – Ничего. Не. Докажете.

– Я и не собираюсь ничего доказывать, – пожал плечами я. Черт, все-таки шантаж – это отдельное высокое искусство, которое мне так постичь и не удалось. Почему-то у одних людей, владеющих некими стыдными секретами, получается раскрутить хозяев этих самых секретов на практически любые действия, а я… А я обычно просто вываливал все, как есть. В угоду некоей мифической Истине, не иначе.

– Чего тебе надо? – буркнул ЭсЭс, бросив на меня злой взгляд.

– Сергей Семенович, – вежливо сказал я. – У меня в мыслях не было как-то на вас давить или чего-то требовать, но… Но вам не кажется, что вы установили слишком драконовские порядки в нашей газете? Мы отлично справляемся с заданиями, развиваемся, газету любят рабочие…

– Уж не ты ли мне собрался тут указывать… ще… Мельников?! – прошипел он.

Нет, все-таки он и правда псих. Как его вообще пустили работать главным редактором? Я напряг память, чтобы вспомнить подробности про Жабыню. Один мой коллега писал о нем статью, и даже рассказывал что-то… То ли его судили и оправдали, признав психом. То ли суд – это про кого-то другого было… Хотя нет, кажется, все-таки про него. Он кого-то убил, кажется при куче свидетелей… Черт, вот почему я не интересовался скандальными новостями про бомжей и подростков? Подростки, гм. Да, точно. Его где-то в десятом году компашка малолетней шпаны и угробила. На всю Россию тогда Новокиневск прогремел. Трое парней и две девчонки его выследили, взяли бейсбольные биты и забили насмерть. Видел репортаж, как они нервно похихикивая, рассказывали, что просто хотели посмотреть, как человек умирает. А этот… Ну все равно же бесполезный…

– Сергей Семенович, разве нам обязательно нужно ссориться? – вздохнув, спросил я. – Это же вы редакцию вознамерились в тюрьму превратить, а не я. Я пока что ни одного вашего правила не нарушил. Хотя не сказал бы, что мне это нравится…

– Да что ты себе… – начал он раздуваться от возмущения, но как-то вдруг неожиданно сник. Пальцы его снова стали мять невидимую папиросу.

– Может мы все-таки как-нибудь договоримся? – спросил я.

Интересно, что именно превратило ЭсЭса в Жабыню? Увольнение Антонины и замена в поле произошла явно без какого-то моего вмешательства, значит сейчас его судьба стоит именно на тех рельсах, которые и приведут к плачевному результату с конфетными фантиками в бороде, выбитыми передними зубами и траченой молью солдатской ушанке – внешние признаки Жабыни, по которым его зрители ютуба и запомнили.

Взгляд ЭсЭса перестал тревожно бегать и снова стал неподвижным. Змеиным. И уперся в меня где-то на уровне лба. Вроде бы и в лицо смотрит, а поймать глаза не получается.

– Вы, Мельников, слишком много о себе возомнили, – холодным тоном обычного нашего ЭсЭса проговорил редактор. – Не в вашем положении мне ставить условия, ясно вам?

– Так я пока что и не ставил, – пожал плечами я. Черт, ну вот зачем я опять вспомнил будущее? Настроен был весело размазать ЭсЭса по стенке, пригрозить, что директору напишу докладную о том, что он, ЭсЭс, не соответствует занимаемой должности, потому что забыл упомянуть о своем лечении в психбольнице. Но пожалел, натурально, ведь. И упустил инициативу в разговоре. Как школьник, прямо. Этот вот самый Иван Мельников. Тот самый, каким выгляжу. Восторженный неопытный пацан.

– Вернитесь на свое рабочее место, Мельников, – холодно проговорил ЭсЭс и сделал шаг в сторону редакции.

– Мы не закочили, – тихо сказал я и ухватил редактора за локоть. Разозлился. Даже не знаю, на него или на себя. – Сергей Семенович, сегодня пятница. Выходные – отличное время, чтобы подумать. Если ничего не изменится, то я изложу в вольной форме вашу замечательную историю в трех экземплярах. Для директора, в партком и профком. И для верности припишу туда пару телефонов – вашего лечащего врача и бывшей жены. Вот теперь я угрожаю, да.

На самом деле, я был собой недоволен. Разговор прошел как-то по-дурацки. Совсем не так, как я мысленно себе представлял, когда узнал обо всей этой истории от Феликса. Хотя, с другой стороны, предсказуемо. Мой коллега и давний приятель Жека пытался научить меня правильно шантажировать. Что, мол, все детали такого разговора надо заранее продумывать. А главное – ставить себе четкие цели, которых ты хочешь беседой добиться. И каждую свою фразу пропускать через сито этих целей. А когда дело доходит до угроз, нужно быть стопроцентно уверенным, что угрозы свои ты без промедлений и сожалений воплотишь в реальность. А я что? Пообещал, что настучу. Голос, конечно, не дрогнул. Но это скорее от злости, а не от уверенности, что я немедленно засяду за разоблачительную писанину.

Мечтатель, ну… Ну давай, Жан Михалыч, признавайся, о чем ты думал, добродетельная душонка? Что ЭсЭс размякнет, как Эбенезер Скрудж после свидания с тремя духами Рождества? И станет для редакции родной матерью?

– О чем ты задумался? – спросила Даша, поднимая глаза от книжки.

– Про Чарльза Диккенса, не поверишь, – хохотнул я.

– Я только про Оливера Твиста читала, когда маленькая была, – сказала Даша.

– А про Скруджа и призраков Рождества? – спросил я.

– Даже не слышала, – она наморщила свой гладкий лобик и помотала головой. – А что?

– Да нет, ничего, – я подавил смешок, подумав, что если бы в своем родном времени встречался с девушкой ее возраста и упомянул бы в разговоре Скруджа, она бы обязательно уточнила «МакДак?» Но до утиных историй еще далеко. А публиковали ли в Союзе «Рождественскую песнь», хрен его знает. Даже если и публиковали, то в школе точно не преподавали. Религиозная направленность и все такое…

– Даш, а пойдем завтра со мной в гости? – вдруг предложил я.

– Опять к твоему знакомому психиатру? – хихикнула Даша.

– Нет, на этот раз к художнику, – я обнял ее и притянул к себе. – Там будет прием на высшем уровне, и мне нужна моральная поддержка. Ну что, согласна?

Если ты был на одном семейном торжестве, то, можно считать, видел их все. Меняются декорации и рецепты блюд, а общая картина все равно остается неизменной. Все сидят в легком напряжении, на лицах – заученная доброжелательность, и почти у каждого в голове крутятся мысли, что лучше бы мы пивка в гараже попили, чем вот это вот все…

Я осторожно положил на тончайший фарфор тяжелые нож и вилку и бросил косой взгляд на Дашу. Та увлеченно болтала с мамой Веника. Оказывается, ее труды читала, восхищается, и все такое. А может быть просто умело делает вид, брать интервью – это все-таки ее работа.

Веник выглядел как всегда – великовозрастным обалдуем в самошитых клешах и рубахе с огурцами. И сидел, нахохлившись. Видимо, перед самым нашим приходом маман попыталась промыть ему мозги насчет внешнего вида, а он в очередной раз не внял. И теперь они сидели за столом, подчеркнуто не замечая друг друга.

Анатолий с аппетитом ел, изредка бросая в мою сторону нетерпеливые взгляды. Но не форсировал, потому что семейный прием же, дело такое. Сначала все должны посидеть за столом и выдержать три перемены блюд, поболтать о чем-то неважном, но совершенно неконфликтном, и только потом уже можно улучить момент пообщаться наедине.

– Ведь правда же, Иван? – спросила Екатерина Семеновна. И одновременно с этим Даша ткнула меня под столом коленкой.

– Конечно, Екатерина Семеновна! – браво отчеканил я и улыбнулся во все тридцать два зуба. – А о чем был вопрос?

– Ай-яй-яй, Иван! – хозяйка дома рассмеялась. Нотки ее низкого голоса отдавались у меня где-то внизу живота. Хорошо, что я пришел с Дашей. Ее присутствие меня как-то дисциплинировало. А то бы пялился на низкий вырез красного платья хозяйки, неудобно бы получилось… – Я только что ставила Вениамину вас в пример, как человека целеустремленного и положительного. А вы в это время…

– Уи, мадам, ловил ворон, – рассмеялся я. – А Веник по-моему и без всяких примеров само совершенство.

– Это вы меня так успокаиваете? – укоризненно покачала идеальной прической Екатерина Семеновна. Жемчужные капли массивных сережек в ее ушах тоже качнулись.

– Это я так с вами спорю, мадам, – я изобразил вежливый поклон, насколько это было возможно за столом. – Просто я, как всегда ослеплен вашими умом и красотой, так что это выглядит, как будто я вам льщу.

– Ну-ну, Иван, я бы хотела услышать ваши аргументы… – хозяйка тоже положила приборы на свою тарелку. Серебро мелодично звякнуло о фарфор.

Я помолчал. Глянул на хмурого Веника, которому явно эти разговоры уже проели плешь. Вспомнил нашу первую встречу. Подумал, что мне ведь чертовски повезло тогда, что я очнулся рядом с этим безалаберным патлатым детиной с золотым сердцем. Которому не все равно, как будет выглядеть мертвая бабушка в свой последний выход в свет. И вот как это объяснить именитому художнику вместе с уважаемым искусствоведом, и при этом не сказать ни слова о смерти, потому что Екатерине Семеновне становится дурно при упоминании всех этих ужасов?

– Знаете стихотворение про пап? – спросил я. – Ну это, где «папы разные нужны, папы разные важны»?

– Конечно, – кивнула Екатерина Семеновна. – Только к чему вы его вспомнили?

– Сам не знаю, – я пожал плечами. – Наверное, мне показалось несправедливым, что с одной стороны нас учат уважать профессии и выбор родителей, а с другой – совершенно наплевательски относятся к нашему выбору. Папа – пилот, папа – плотник, это всегда хорошо, папа герой в любом случае. А вот сын – санитар, значит он обалдуй, лентяй и не хочет высшее образование получать.

– Да брось, Жаныч, их все равно не переубедишь, я привык, – усмехнулся Веник. Но я уже поймал волну, так что продолжал разглагольствовать.

– Вам бы с моим отцом поговорить, Екатерина Семеновна, – я засмеялся. – Мы с ним пять лет не разговаривали, недавно только помирились. Он у меня военный. И считал, что я тоже должен быть военным. А я что выбрал? Стать жалким писакой!

– Но это же совсем другое! – возразила Екатерина Семеновна. – Вы поставили себе цель и добились ее. Несмотря на противодействие семьи, реализовали свой талант…

Я молча улыбался. Какая же она красивая все-таки… Просто удивительная женщина, настоящая кинозвезда. И мне ужасно не хотелось спорить с ней дальше.

– Наверное, вы правы… – вздохнул я, виновато посмотрел на Веника и толкнул под столом коленом Дашу. Спасай, мол, дорогая…

– Кстати, Екатерина Семеновна, я давно хотела спросить! – тут же включилась в разговор Даша. Умная девочка. Хозяйка тут же переключилась на нее, и они заговорили на птичьем языке высокого искусства. Даша или действительно в нем разбиралась, или просто умело дирижировала разговором, направляя полет мысли «интервьюируемого» в нужную сторону.

В зал вошла молчаливая девушка, которая сегодня весь вечер занималась подачей на стол. Она собрала пустые тарелки, грязные салфетки и приборы и составила все это добро на катающийся сервировочный столик. Еще одна перемена блюд? Черт, я же лопну так…

Но к счастью, это настало время чая. На столе появились вазочки с печеньем и открытые коробки конфет «Ассорти», «Родные просторы» и «Птичье молоко». Забавно. Советские конфеты. Никакого выпендрежа импортными продуктами на столе. Семья Веника настолько аристократична, что считает подобный китч ниже своего достоинства?

Молчаливая девушка поставила передо мной изящную чайную пару – синий фарфор с золотыми искрами. Чашка на тонкой ножке, как рюмка для чая… Наверное, понимай я больше в чае, по-другому бы относился к чайной посуде. Вполне возможно, что чай, налитый в правильный фарфор, раскрывается нотками недоступного простым смертным вкуса… Я усмехнулся своим мыслям, и тут обратил внимание, что Анатолий начал корчить гримасы и делать мне всякие знаки. Ага. Значит, время вежливых разговоров закончено, из-за стола можно подняться и поговорить, наконец о том, зачем меня сюда позвали. А то я за всем этим великосветским приемом даже начал подзабывать, что я не просто так сюда пришел. Что какое-то дело ко мне у отца Веника. И вряд ли оно связано с его безалаберностью и нежеланием идти по стопам родителей. Ну то есть, его это тоже волнует, конечно, но говорить он явно про что-то другое хочет.

Все поднялись из-за стола почти одновременно. Екатерина Семеновна повлекла Дашу к книжному шкафу, чтобы показать ей какой-то альбом с репродукциями. Веник направился к проигрывателю и принялся копаться в ящике с пластинками. Анатолий потащил меня в сторону кухни.

– Только форточку откройте, Толя! – напутствовала нас Екатерина Семеновна.

– Она не любит, когда накурено, – объяснил отец Веника. – Но когда у нас гости, разрешает курить на кухне. Закуришь?

– Нет, спасибо, – вежливо отказался я, посмотрев на раскрытый портсигар. Даже без усилий это сделал. Оказывается, радость от обладания чистыми легкими – это отдельное удовольствие. Впрочем, еще немного работы на заводе, и станет все равно, курю я или нет…

– Иван, у меня к вам деликатный разговор, – вполголоса проговорил Анатолий. – Это мне Гриша посоветовал к вам обратиться.

«Гриша? – нахмурился я. – Ах да. Тот рыжебородый здоровяк, с которым мы где-то в Москве пересекались»…

Глава четырнадцатая. Про умение подгребать под себя

– Гриша рекомендовал вас с самой лучшей стороны, – сказал Анатолий, глубоко затянулся сигаретным дымом и закашлялся. Руки его слегка подрагивали. Нервничает, похоже. – Я понимаю, что ваши связи все больше в Москве, но может быть здесь, в Новокиневске это тоже можно устроить?

– Все возможно, – уклончиво ответил я. О чем, черт возьми, он говорит? Чем таким я в Москве занимался интересным, что серьезный художник с именем, связями и загранкомандировками шепотом пытается о чем-то договориться?

– Мне так неловко, – сказал Анатолий и бросил тревожный взгляд на плотно прикрытую дверь кухни. – Никогда не думал, что мне может понадобиться подобное, и вот… В общем, у меня есть одна ученица… Очень хорошая и прилежная девочка. И ей… Как бы это сказать… Она… В общем…

Он замолчал и снова нервно затянулся.

Девочка. Ученица. На впалых аристократичных щеках художника появились красные пятна.

Ага. Кажется, я начал понимать, чего он от меня добивается. Врач. Хорошей девочке нужно конфиденциальное рандеву с врачом. Возможно, такое же, как недавно Даше. Или похожее.

Хм. Даже странно, что у него самого нет таких связей. Или он сам не обратился, например, к тому же Феликсу… Впрочем, близкие друзья и деликатные дела – штука не всегда хорошо совместимая.

– Боюсь, что я… – я уже даже состроил гримасу сожаления, чтобы отказаться, но в голове внезапно мелькнуло: «Какого черта?! Интересная же тема!» Так что выражение лица я сменил и продолжил совсем в другом тоне. – Вы правы, большая часть связей у меня в Москве. Но я могу попробовать кое-что сделать… Насколько срочное дело?

– Очень! – взволнованно выдохнул он. – Я бы сказал… В течение недели возможно? А лучше три дня.

– Я пока ничего не обещаю, – серьезно сказал я. – Не думал, что мне здесь снова придется этим заниматься… Но очень постараюсь вам помочь.

– Ох, вы меня очень выручите! – Анатолий снова затянулся, но сигарета дотлела уже до фильтра. Он чертыхнулся, торопливо затушил мерзко завонявший окурок в граненой хрустальной пепельнице и снова посмотрел на меня. – Сколько?

– Пока рано об этом говорить, – я покачал головой.

Мы вернулись за стол. Анатолий сходу принялся рассказывать анекдот про русского и американца, Даша посмотрела на меня вопросительно, видимо, лицо у меня было слишком задумчивое. А я был… Да блин, я был чертовски рад! Меня, если честно, довольно сильно напрягало мое незнание о том, чем я занимался в Москве во время Олимпиады. Расплывчатое «волонтер» никак не объясняло все эти шифрованные записи, непонятное бегство и прочие странности. Если честно, я здорово опасался, что занимался какой-то дрянью, вроде толкания наркоты. Впрочем, даже фарцовка всякими зарубежными шмотками меня несколько… смущала. Хотя черт знает, почему. Самого меня, значит, не смущает бегать к Алле за импортными презервативами. Но почему-то я здорово расстроился бы, узнай я про себя, что занимался продажей-перепродажей всякого импортного барахла. Впрочем, этот странный ребус в своей голове я, кажется, даже сумел распутать. Здесь в СССР я снова почувствовал себя счастливым. Мозгом я отлично понимал все перекосы Союза, его недостатки и недочеты, но, черт возьми, как же мне здесь было хорошо! В отличие от живущих здесь и сейчас, у меня была возможность сравнить и прочувствовать, что радость – она вовсе не в товарном изобилии. А в чем-то другом. Чем-то, что я не мог для себя внятно сформулировать. И здесь оно витало в воздухе, а в России грядущего пропало.

И это мое странное отношение к фарцовке было как раз в области весьма иррациональных чувств. Как будто в моей голове сидел склочный старик, который зло рычал: «Посмотрите, какую страну вы променяли на сраные нашивки на жопе».

Я фыркнул, чтобы не рассмеяться собственным мыслям, но за столом в этот момент все засмеялись, так что я мог и не стараться.

Да, мне было радостно. Как будто камень с души упал, натурально. Иван Мельников в гостинице «Космос», а может и не только там, занимался улаживанием деликатных дел, связанных с медициной. Даже не нужно быть великого ума, чтобы понять, что это за деликатные дела такие. Нежелательные беременности и венерические болезни.

И брал за это деньги, что тоже, конечно, нифига не по-советски, но вот тут проблем с совестью у меня не было.

Понятное дело, я много думал о том, что на самом деле разрушило Советский Союз. И тогда, в своем времени, а тем более, здесь и сейчас. Но меня интересовали не только и не столько проблемы большой политики и экономики, сколько то, что подействовало снизу. Разъело и уничтожило СССР у людей в головах. И единственный вывод, к которому я пришел безо всяких «но» и «если» – Советский Союз уничтожил стыд. Токсичная отрава, которая заставляла красивых девушек сутулить плечи, скрывая дерзко торчащую грудь. Сжиматься в панике, только бы не признать, что они получают удовольствие от секса. Потому что каждый врач, каждая бабка на скамейке, каждый партработник или комсорг считали своим долгом начать стыдить даже за минимальное проявление вольности в этом вопросе.

Черт, у меня даже кулаки сжимаются каждый раз, когда я об этом думаю! Сразу же вспоминаю Анну, которую вдолбленный обществом стыд как будто стягивал невидимыми ремнями и не позволял расслабиться.

С Дашей мне повезло, да… Но какой ужас у нее вызвала необходимость сходить к гинекологу при этом! В общем, молодец, Иван Мельников. Не разочаровал. Занимался именно той противозаконной деятельностью, в которую я и сам бы вписался с удовольствием. И даже на баррикады бы полез, наверное.

Я тряхнул головой, чтобы перестать уже размышлять и рефлексировать. Посмотрел на развеселившегося Анатолия, который рассказывал замечательную историю, как они в Будапеште сбегали из гостиницы через окно. Потом перевел взгляд на его головокружительно красивую супругу. Ну да. «Хорошая девочка». Ай-яй-яй, товарищ художник! Я засмеялся вместе со всеми, но не над тем, как Анатолий с товарищем пытались объясниться с иностранным продавцом. А скорее над всем вот этим в целом.

Не наркотики. Не зарубежные шмотки. Просто конфиденциальная врачебная помощь.

Какой же ты молодец, Иван Мельников, что из всех противозаконных вещей выбрал именно эту область!

– Интересная семья, – сказала Даша, когда мы вышли из подъезда «дома художников». – Очень миленькое застолье, даже удивительно.

– Ага, – улыбнулся я, подставил лицо кружащимся снежинкам, потом, поддавшись неожиданному порыву, крепко обнял Дашу. – Спасибо тебе!

– Неожиданно, – она хихикнула. – Это за что еще?

– Просто так, – я чмокнул ее в щеку и разомкнул руки. – Может, прогуляемся? Погода отличная!

Мы вышли на аллейку в центре проспекта Ленина и неспешно направились в сторону площади Октября. В теплом свете фонарей снег мерцал разноцветными искорками. Навстречу нам шли такие же парочки. Кто-то держался за руки, кто-то шагал на «пионерском расстоянии». Из боковых дверей кинотеатра «Россия» высыпала шумная толпа. Светились уютным светом окна. Город сегодня был похож на милую новогоднюю открытку. А может это просто у меня было хорошее настроение. Я задумчиво посмотрел на вывеску «Петушка», но есть не хотелось совершенно. Даже наоборот казалось, что всю ближайшую неделю мне даже думать о еде не захочется.

– Иван? – вдруг окликнул меня женский голос. – Иван Мельников?

– Эээ… Света? – осторожно сказал я, вспоминая кто это такая. Ну да, конечно же! «Киневские плесы», «Второй микрофон не работет, а электрика найти не могу»…

– Ай-яй-яй, Иван, как не стыдно? – девушка покачала головой. – Я разве зря тебе оставила свой телефон? Да и мог бы просто зайти! Мы же договаривались!

– Ох, прости, Света, закрутился совсем, – совсем даже непритворно извинился я. Действительно, зря я про нее забыл. Горком комсомола – это очень серьезная контора. И это мне надо было приложить усилия, чтобы эту связь не потерять. Конечно, у меня была уважительная причина в виде свалившегося нам всем на головы ЭсЭса, но… – Света, знакомься, это Даша. Мы вместе работаем.

– Мы знакомы, – прохладно сказала Даша.

– Значит так, Иван! – Света стянула с руки варежку и полезла в карман. – Я про тебя как раз вспоминала буквально вчера. А раз тебя сегодня встретила, значит не зря вспоминала. Так что давай-ка ты перестанешь от меня бегать и займешься полезным делом…

– Полезным делом – это я всегда рад стараться, – я шутливо вытянулся по стойке смирно. – Партия сказала «надо!», комсомол ответил: «Есть!» и все такое. Что за дело?

– Надо заменить руководителя кружка во Дворце пионеров, – Света продолжала рыться в карманах. – Да где же это?! А, вот! Значит так, Коля и так справлялся не очень хорошо, а сейчас он вообще ногу сломал и ближайший месяц будет в гипсе дома сидеть.

– Сочувствую Коле, – покивал я. – Но я-то вообще не педагог!

– Коля вел во дворце пионеров кружок юных журналистов, – продолжила Света, не обратив на мои слова никакого внимания. – И вел из рук вон плохо! Последний раз никто из его подопечных не прошел в юнкоры «Пионерской правды», позорище! Так что на этот месяц ты его заменишь.

– А ничего, что у меня есть работа? – усмехнулся я.

– Ничего, это во внерабочее время, – безжалостно ответила Света. – По вторникам и четвергам с шести тридцати. Там много ребят из второй смены занимается.

– А… – начал я. Дети? Заниматься с детьми?! Да ладно, вот уж чего я никогда не умел!

– Никаких возражений! – отрезала Света. – Ты журналист. А нам позарез сейчас нужен журналист, ясно тебе? И хороший журналист, чтобы ребята не ударили в грязь лицом снова. Вот, держи!

– Что это? – я посмотрел на слегка помятый листок бумаги. На нем был написан номер телефона, номер кабинета «Валерия Германовна Борк».

– Это директор Дворца пионеров, – объяснила Света. – Позвонишь ей завтра, это домашний телефон. И скажешь, что ты от меня, понятно?

– Понятно, – кивнул я. – И отказаться не получится?

– Ни за что! – Света вздернула подбородок, помпон на ее шапке качнулся. – Позвонишь завтра и скажешь, что на следующей неделе принимаешься за работу. С энтузиазмом, понятно?

– Яволь… – пробормотал я. Иррационально мне хотелось как-то отмазаться от внезапно напавших на меня общественных обязательств. А вот сознательно я понимал, что мне вообще-то только что очень повезло. Не пришлось ходить за Светой хвостом, доказывая свою нужность, активность и энтузиазм. Она сама на меня напала, и теперь мне прямо-таки необходимо не ударить в грязь лицом. И если я буду молодец, то у меня может получиться пролезть на какое-нибудь уютное кресло в комитете комсомола. И подобраться поближе к кормушке.

– Ну все, Иван, я на тебя рассчитываю! – Света по-товарищески хлопнула меня по плечу. Холодно кивнула Даше и пошагала по своим делам. Размахивая почему-то только одной рукой.

– Терпеть ее не могу, – сказала Даша и насупилась. – Откуда ты ее знаешь?

– В «Киневских плесах» познакомились, – ответил я. – А вы?

– В школе вместе учились, – буркнула Даша, замолчала и отвернулась.

Вот жеж! Обиделась? Черт, неприятно-то как! Мне хотелось пуститься в пространные объяснения, почему именно я не отшил сейчас эту Свету, а даже скорее наоборот обрадовался повешенным на мою шею неизвестным пионерам, над которыми мне предстояло взять шефство, чтобы натаскать их на журналистику. И задачка нетривиальная, и…

– В школе она тоже была активисткой? – спросил я.

– Еще какой, – фыркнула Даша. – Сука…

Хм, похоже, тут имела место какая-то личная драматичная история. Я пристал с расспросами. Даша сначала отнекивалась и отворачивалась, но потом раскололась. В десятом классе был один мальчик, с которым она дружила. Школа была строгих правил, и классная руководительница – настоящий инквизитор, так что свою нежную первую любовь они старательно скрывали. Сидели в разных концах класса, не смотрели друг на друга. А встречались строго после школы. И даже из своего района уезжали, чтобы их никто вместе не увидел. И завидовали другим школам, где старшеклассников не гоняли друг от друга. Ну и случилось так, что они гуляли в парке, а навстречу им – Света. А они – о ужас! – за ручки держатся. Разумеется, комсорг класса все сразу же поняла. Даша со своим молодым человеком пытались убедить девушку никому ничего не говорить, и та даже сначала согласилась. В обмен на шоколадку и пару импортных шмоток, которые пообещал парень. Но молчание продлилось совсем недолго. Буквально на следующей неделе Света подняла вопрос аморальной связи Даши и Сережи. Их пропесочили на собрании, потом классная вызвала в школу родителей, устроили несчастной парочке позор на всю школу. Потом Света взяла над нерадивым Сережей шефство. Потому что это Даша безответственная вертихвостка, а он – хороший парень, активист и все такое. В общем, к выпускному Света и Сережа стали официальной парой и поженились, как только им исполнилось по восемнадцать. А когда он вернулся из армии – развелись.

– И вот так она все делала, – закончила свою историю Даша. – Делала вид, что заботится о коллективе, а подгребала под себя. Да что там, они все так делают! Активисты!

Последнее слово она выделила особенно зло. Я снова ее обнял, но она вывернулась.

– И не вздумай меня жалеть! – буркнула она.

– Даже и не думаю ни о чем таком! – сказал я и притянул ее к себе. – Просто я тебя отлично понимаю. Тоже никогда не мог понять, как они так ловко себе всего нагребают.

Прикусил язык. Не хотелось объяснять, что мне как раз у этой самой Светы и хотелось бы научиться, какие телодвижения нужно совершать, чтобы получить от государства всякие общественные блага, типа квартир например.

– Вот увидишь, когда ты этих молокососов научишь писать статейки, она твои заслуги присвоит себе, – сказала Даша. – А ты получишь три рубля от Дворца пионеров. Ну и еще, может быть, пару чеков на комплексные обеды. И значок какой-нибудь.

Я замер. Хм, а ведь она умничка. Реально, бьет не в бровь, а в глаз. И не исключено, что она права на сто кругов. Я ведь как только перестал мысленно отбрыкиваться от своих будущих подопечных, немедленно начал думать о чем? Правильно! О том, как бы так ребятишек научить статьи писать, чтобы они в конкурсе юнкоров победили. Чуть ли не учебный план в своей голове составил. А вовсе не о том, как бы себе кусок пожирнее выторговать. Какой-то я неисправимый…

– Дурак я у тебя, ага, – сокрушенно покивал я. – Но ничего, прорвемся!

В холле шестиэтажки в воскресенье был аншлаг. Люди использовали выходной, чтобы навестить своих больных родственников, принести им в передачках что-нибудь запрещенное, поохать суровому больничному режиму, поделиться новостями «с воли». Мы с Дашей стояли рядом с широким подоконником и ждали, когда спустится Дарья Ивановна.

– Честно говоря, я думала, что ее все-таки переведут в психушку, – сказала Даша. – Очень уж она странная какая-то…

– Она правда решила, что ты ее дочка? – усмехнулся я.

– Да нет, по-моему просто так брякнула, – Даша пожала плечами. – Чтобы я с ней в больницу поехала.

Навестить хозяйку мы пришли на общих основаниях, без всякого посредничества моей бабушки. Назвали ее фамилию неприветливой даме за окошечком, та позвонила на пост в ожоговое, и сообщила, что сейчас Дарья Ивановна спустится. Но только она не торопилась что-то.

– Ну она всегда была немного с присвистом, – сказал я. – Если всех людей со странностями в психушки складывать, то никаких психушек не хватит.

– О, вот она, наконец-то! – Даша кивнула головой в сторону лестницы. Дарья Ивановна стояла на нижней ступеньке и оглядывала холл. Голова ее была замотана белой тканью на манер чалмы. Да и сама она выглядела как будто немного иначе. Скорее похожа не на себя, а на ту женщину, которую я знал по будущему. Дара Господня. Та тоже носила на голове вот так вот накрученную ткань.

– Дарья Ивановна! – сказал я и помахал ей рукой.

Глава пятнадцатая. Немного экстремальной акробатики

«Тянуть одеяло на себя – это какое-то особенное человеческое свойство…» – разочарованно думал я, слушая как оживленно болтают между собой две Дарьи. Так ведь всегда бывает – когда о чем-то активно думаешь, в мире вокруг этого «чего-то» становится неожиданно много. Помнится, задумался я как-то о покупке машины, долго разглядывал всякие варианты, не обращая внимания на цены, и пришел среди себя к выводу, что больше всего мне нравятся «Туареги». В том числе и по той причине, что почти не встречал их до этого на улицах. И что вы думаете? С того момента, как я пришел к такому выводу, они, как будто сговорившись, заполнили все окружающие меня улицы. Буквально шагу не мог пройти, чтобы не наткнуться на чертов «Туарег». И каждый раз, когда я таковой встречал, то испытывал некоторое… гм… раздражение. Мол, вот же сволочи, накупили моих «Туарегов», испоганили, понимаешь, мечту. И пофиг, что на свою журналистскую зарплату позволить себе такую машину я смог бы разве что с трехсотлетним кредитом…

Вот и сейчас… Мне чертовски хотелось, чтобы в голове Дарьи Ивановны тоже поселился кто-то из другого времени. Я даже уже почти уверен был, что так оно и будет. Тем более, что я уже знал, что мой случай не уникален. Бабушка же…

Кроме того, идеально же подходили все обстоятельства!

Недалекая и вздорная Дарья Ивановна была категорически не похожа на ту женщину, которой она станет в будущем. Была не похожа. Но вот сейчас, с забинтованными руками и в чалме на голове она была много ближе к тому своему образу, который я запомнил. И при этом не была другим человеком.

Кажется, не была.

Может быть, у нее просто адаптивность высокая, и она уже успела освоиться…

Разговор крутился вокруг Даши. Дарья Ивановна внезапно проявила живейший интерес к ее жизни, задавала вопросы, выслушивала ответы.

А еще жаловалась на больничный быт и больничную кормежку.

Но как я ни пытался усмотреть в ней хоть немного своей собственной растерянности первых дней пребывания в восьмидесятом, у меня не получалось.

С одной стороны, выводы делать было еще рано. С другой… Что-то мне подсказывало, что с Дарьей Ивановной я промахнулся. Интуиция. Шестое чувство.

– Вань, мне надо сегодня съездить домой, – неожиданно виноватым тоном сказала Даша, когда мы вышли из больницы. – Я что-то поговорила с Дарьей и поняла, что не очень хорошо поступила с родителями… Мне надо… Не знаю…

– Я не понял, ты у меня что, отпрашиваешься? – я удивленно приподнял бровь. – Вроде бы я пока не твой хозяин и повелитель.

– Как мне нравится это твое «пока»! – язвительно усмехнулась Даша. – Тогда я поехала… Только, слушай… Если я вдруг не вернусь вечером, ты не волнуйся, ладно?

– А с какого момента можно волноваться? – я подмигнул. – Когда ты завтра не выйдешь на работу? Ну так, на всякий случай уточняю.

– Все будет хорошо, – Даша прильнула ко мне и чмокнула меня в щеку. – Ладно, я побежала.

Я смотрел, как она бодро цокает каблуками по заледеневшему тротуару. Все-таки, это особенный навык – умение передвигаться на такой неудобной обуви. И по такой неудобной поверхности. И большинство женщин этого не умеют. Надевают каблуки, чтобы стать изящнее и сделать ноги визуально длиннее, а в результате ходят, как буратины. На согнутых коленях.

Даша ходить на каблуках умела. Я улыбнулся от прилива нежности. Она, кажется, это почувствовала. Оглянулась и помахала мне рукой.

Я встряхнулся. Ну что ж, получается, у меня образовался совершенно свободный воскресный вечер. Домой идти не хотелось – книжку я давно уже прочитал, и даже не на один раз. Заглянуть в книжный, поискать еще какого-нибудь чтива?

Черт, а ведь не в первый раз уже с этим сталкиваюсь! Много свободного времени. И с ним надо что-то делать. Проводить вечера тем же способом, что и компания бездельников Веника, – просиживать штаны в «Петушке», подливая друг другу под столом молдавский портвейн, – мне не хотелось. Значит нужно настало время задуматься о каком-нибудь хобби. Интересно, здесь в СССР существуют какие-нибудь кружки для взрослых? Для детей да, я еще по детству помню. Я постоянно записывался в самые разные кружки, занимался то чеканкой, то собирал радиоприемники, то модели какие-то клеил…

На этой своей мысли я фыркнул. Ну да, склеить модель – это я бы да, это я бы с удовольствием…

Да блин! Я же журналист! А хобби – отличная тема для статьи. Устроить опрос на заводе, написать про это большой развернутый материал в «Новокиневский шинник», думаю, даже ЭсЭсу эта идея покажется вполне достойной публикации…

И тут я сообразил, куда несут меня ноги. Стоять и думать, я, понятное дело, не мог. Так что я шел и думал. И шел я во вполне явном направлении – в сторону общежития Анны.

«Ну да, подумал про „склеить модель“, и как-то сразу подсознательно вспомнил, что все еще не видел фотографии, которые сделал Мишка», – мысленно хохотнул я. Я приободрился и зашагал быстрее. И тут же наступил на заледеневший бугор и чуть не грянулся со всего маху об угол дома.

Да твою мать… Дурацкие ботинки… Почему я вообще до сих пор их не поменял их на что-нибудь более удобное? И теплое… Как подросток себя веду, право слово. Ну, то есть, как настоящий Иван Мельников.

Так, все, решено. Беру из-под матраса заначенные денежки и занимаюсь своим гардеробом в ближайшее же время! Валенки куплю. Или эти, как их… Бурки! Ненавидел в детстве лютой ненавистью эти «дедовские» боты. Но зато они не скользили. И в них было тепло.

На крыльце общежития было настоящее столпотворение, я даже издалека подумал, что что-то плохое случилось. Но чем ближе подходил, тем понятнее было, что галдят скорее радостно. Да и внешний вид народа был не то, чтобы тревожный. Девушки – в наброшенных на яркие платья пальто и шубах, парни – в костюмах, будто на выпускной приоделись. Ага, понятно. Конкурс это. Запрыг в мешках. Вон, четверо изготовились на старт, а остальные шумят в предвкушении азартного зрелища.

Я обрадованно просочился в дверь. Раз тут мероприятие, значит легче будет пробраться через бдительного цербера Льва Ильича… И фиг там угадал!

– Эй ты, а ну стой! – раздался за спиной склочный голос. – Ты что, думал я тебя не увижу?

– Лев Ильич, ну вы чего? – я обиженно развел руками. – Это же я, неужели не узнали?

– Узнал, – буркнул вахтер. – Пропуск покажь! Правила для всех общие!

Внезапно… Конечно же, он был в курсе, что я с некоторых пор не проживаю в этом общежитии. Вахтеры всегда про все в курсе. Подозреваю даже, что Лев Ильич знал, к кому именно я время от времени наношу визиты. Просто обычно он делал вид, что меня не замечает. Ну или мне в самом деле удавалось проскользнуть мимо него незамеченным. Но вот сегодня…

– Ну, чего встал как столб? – сварливо сказал он, поднимаясь во весь свой воинственный невысокий рост. – Пропуск где? Нету пропуска? Значит поворачивай оглобли.

Я полез во внутренний карман. С недоумением.

– Вот пропуск, – сказал я и помахал корочками перед его лицом.

– Дай сюда, кое-что проверю! – вахтер ловко выхватил из моих пальцев пропуск и быстро сунул его в верхний ящик стола. Не разглядывая.

– Лев Ильич, это что еще за шутки?! – возмутился я.

– Нету пропуска? – повторил он и прищурился. – Вот и выметывайся из общежития, нечего шастать тут!

– Ни фига себе заявочки! – обалдело сказал я. – Лев Ильич, вы не имеете права!

– Мои права – не твоя забота! – отрезал вахтер. – Анна Аркадьевна сказала, пропуск у тебя отобрать, вот я и отобрал.

– Анна Аркадьевна? – я аж закашлялся от удивления. Вот это поворот, как говориться… Где это я успел перед ней накосячить?

И тут же охнул, как будто получив удар под дых. Мишка же. Твою мать, они же точно должны были встретиться, чтобы он мог фотографии отдать! И наверняка напел ей ту же историю, что и Даше. И Анна…

Нет-нет-нет, так это дело оставлять нельзя!

Я вздохнул, состроил расстроенную гримасу, ссутулил плечи и поплелся к выходу. Надо было для начала усыпить бдительность Льва Ильича. Пусть думает, что я смирился, расстроен и ушел восвояси.

Но уходить я, понятное дело, не стал. Вышел на крыльцо и тут же затесался в толпу болельщиков, которые голосили, топали и хлопали, поддерживая парней, которые скакали по утоптанной снежной площадке перед входом. В джутовых мешках, как будто из-под картошки. Надеюсь, хотя бы постиранных.

– А по какому поводу банкет? – вполголоса спросил я одного из парней, который не очень активно прыгал и кричал. Параллельно выискивая среди толпы своих бывших соседей.

– А ты афишу что ли не видел? – спросил он, оглядел меня с ног до головы и нахмурился. – Конкурс «А ну-ка парни!» А потом чаепитие и танцы.

– А ты почему не участвуешь? – спросил я.

– Да ну, не люблю такое, – отмахнулся он. – Я бы вообще дома остался, но…

– О, Ванька! – раздался над самым ухом вопль Егора. – Ты какими судьбами здесь? Сто лет тебя не видел!

– Да вот, гулял, увидел у вас тут шалман, решил заглянуть! – разулыбался я. – Да и соскучился.

– Ну тогда давай сюда, к нам, – Егор ухватил меня за рукав пальто и подтащил ближе к углу. Сгрудившаяся там «могучая кучка», не особо скрываясь, передавала друг другу бутылку «трех топоров». По именам я их, конечно же, не помнил. Кажется, мое имя тоже не все из них запомнили. Что не помешало им при моем появлении изобразить на лицах радостное узнавание и сунуть мне в руку «чебурашку» из зеленого стекла. Я сделал вид, что отпил. Но пить не стал, конечно. Если молдавский портвейн, которым приторговывали в «Петушке», был неожиданно пристойным пойлом, то «Топоры» был тем еще шмурдяком. Не настолько я замерз, чтобы добровольно такое в себя вливать.

Я послушал местные новости. О том, кто съехал, кого затопило, кто зазнобу привел, а кого в вытрезвитель забирали. Узнал, что в двести десятой завели кошку, и что сосед из двести пятнадцатой объявил животному войну, потому что, де, оно гадит на его придверном коврике. Правда, кошка всем понравилась, а склочника из двести пятнадцатой никто не любил, так что болели все за животное. Возможно даже полосатая Мурка никакого отношения к обоссаному коврику не имела, и это кто-то из соседей подсуетился.

Вторая попытка пробраться в общежитие тоже провалилась. Уличная часть конкурсов закончилась, и публика потянулась обратно в празднично оформленную столовую. Я попытался прошмыгнуть вместе со всеми, но вредный Лев Ильич был начеку. Бодро выскочил из своей будки и ухватил меня за подол пальто.

– Куда это ты намылился? – строго спросил он. – Я тебе чего сказал? Выметывайся! Нечего тут шастать!

– Лев Ильич, но я же только представление досмотреть! – возмутился я. – Это же общежитие, а не тюрьма! И в гости сюда ходить можно, если до десяти вечера…

– Кому-то можно, а тебе нельзя! – отрезал он и принялся толкать меня к дверям.

Я вышел на опустевшее крыльцо. Захотелось закурить. Не столько от расстройства, подумаешь, дело житейское. Сколько какой-то дремучий рефлекс. Вышел на крыльцо, остановился и топчешься? Тащи из кармана пачку сигарет.

– Ты ему что, на мозоль наступил? – спросил выскочивший следом за мной Егор.

– Да вот, не знаю даже! – я развел руками. – Хотел с Анной Аркадьевной поговорить, но он ни в какую пропускать не хочет.

– Вот ты редиска, Ванька, на самом деле! – Егор скривил недовольную рожу. – Я же знал, что ты к кому-то продолжаешь бегать! А к нам ни разу не зашел! А к нам, между прочим, вместо тебя такого зануду подселили, аж зубы сводит…

– Ох, сочувствую… – я покивал. – Слушай, Егор, а можешь мне помочь внутрь пробраться?

– Не выйдет, – хмыкнул он. – Ты не видел, я же следов за тобой к Ильичу подошел, мол, в гости же можно. Но он уперся, что тебе – нельзя!

– А если через окно туалета залезть? – задумчиво проговорил я. – Окна на противоположную сторону выходят…

– На первом этаже намертво все закрашено, – сказал Егор. – Попытаюсь открыть – вместе с рамой выломаю. Хотя…

Его глаза загорелись азартом.

– Слушай… давно хотел попробовать так сделать! – Егор хлопнул меня по плечу. – Так, вот что! Топай на другую сторону общаги и жди!

– А чего ждать-то? – спросил я.

– Увидишь! – Егор подмигнул мне и торопливо умчался внутрь.

«Хороший человек Егор», – подумал я и неспешно пошел обходить общагу. Наверное, летом там место довольно милое – кустики, деревья, пикники можно устраивать. Сейчас же мне пришлось лезть через сугробы. Ясен пень, нагреб полные ботинки. А потом один ботинок чуть вообще не потерял. Горы снега сверху были покрыты плотной коркой. Вот только мой вес она то выдерживала, то нет. Пока искал подходящую точку обзора, провалился по колено, ботинок соскользнул и остался в яме. Пришлось опускаться на четвереньки, лезть в острое снежное крошево рукой, искать там свой заблудившийся чехословацкий ботинок. Нет, все! Завтра же… Или даже сегодня пойду в обувной и куплю себе бурки. И шерстяные носки еще к ним. Веник будет ржать, да и черт с ним!

У всей этой суеты с ботинком был ровно один плюс – мне не пришлось стоять неподвижно, ожидая, что там такое хитрое придумал Егор. Я пока пробирался по сугробам, потом возился, откапывая свой ботинок, даже взмок.

Внимание мое привлек тихий свист. Окно на третьем этаже приоткрылось, и оттуда упала веревка, связанная из простыней.

– Фантазер… – пробормотал я. Вот, значит, какая идея осенила его затуманенные портвейном мозги. Ну да, во всяких шпионских романах таким образом сбегали из запертых квартир. Правда я в упор не мог вспомнить, где именно про это читал. Но было в голове такое общее место – если тебя заперли, то хватай постельное белье, скручивай в жгут и вяжи узлы. И будет тебе счастье.

– А почему третий-то? – негромко спросил я.

– Извини! – из окна высунулась голова Егора. – На втором тоже все забито. Давай, лезь! Мы его тут к батарее привязали!

«Упал из окна туалета, черепно-мозговая травма…» – подумал я, ухватившись за первый узел. Эх, коротковата… Еще бы одну простыню, было бы самое то…

«Да не, это бред какой-то…» – подумал я, уцепившись наконец-то за первый узел. Почувствовал, как эта импровизированная веревка под моим весом как будто удлиняется. Почти увидел, как углы простыней выскальзывают из не очень прочно связанных узлов, и я вместе со всем этим добром падаю в твердый снег. Голову может и не пробью, но вот кости переломаю всяко…

«Вот я идиот…» – подумал я, цепляясь за второй узел. Что же так трудно-то? Я помню, что мы в школе лазали по канату и шесту. И это не то чтобы было очень сложно…

– Ванька, не ссы, мы же инженеры! – вполголоса подбодрил меня сверху Егор. – Узлы какие надо, не развяжутся, отвечаю!

«Ну, будем надеяться…» – подумал я, задрав голову вверх. Такое впечатление, что я лезу-лезу, а с места все еще не сдвинулся.

Дважды чуть не сорвался. Десять раз себе пообещал купить новую обувь, потому что мои ботинки скользили не только на тротуаре… Сделал вывод, что лазать по простынной веревке – это развлечение для лета. Потому что во-первых пальто ужасно мешает, во вторых – шапка чуть не слетела, в третьих… Да хрен я вообще буду это повторять когда-нибудь?

– У вас что, нормальной веревки не было? – едва отдышавшись, сказал я. Перевалился через подоконник.

– Я же говорил, получится! – радостно заявил Егор. – Гони трешку! Упадет, упадет!

– Вы тут что, спорили, залезу я или нет? – криво ухмыльнулся я, проводя быструю ревизию своего пальто. Ну точно, одна пуговица почти с корнем вырвана…

– Так все же получилось, Ванька! – Егор спрятал засаленный трешник в кармане и показал своему лысому пузатому приятелю язык. – Выпьешь?

– Не-не-не, – решительно отказался я и двинулся к двери туалета. – Сначала дел, пока Льву Ильичу его ищеечный нос не подсказал, что я внутри…

Я высунулся в коридор. Путь был свободен, – все обитатели были или в столовой на общественном мероприятии, или сидели тихо и не высовывались, чтобы активисты их на это само мероприятие не затащили.

Я спустился на этаж ниже. Снял по дороге шапку и как мог пригладил волосы. Замер на несколько секунд у двери Анны. Прислушался. Будет обидно, если ее дома нет. Все старания впустую…

Но нет. Тихонько шуршал телевизор, кто-то там за дверью все-таки был.

Я постучал.

Глава шестнадцатая. Скандалы, интриги, расследования

Анна открыла не сразу. Я услышал ее шаги, потом глазок потемнел, потом за дверью воцарилось молчание. Я постучал еще раз. Тишина.

– Давай хотя бы просто поговорим, – тихо сказал я, приблизив лицо к двери.

Секунд десять была тишина. Потом скрежетнул замок. В двери приоткрылась узкая щель.

– Зачем ты пришел? – грустно спросила Анна. Лица ее мне видно не было. В комнате было темно, из освещения горел только ночник.

– Соскучился, – честно ответил я.

На лестнице раздался гомон веселых голосов. Какая-то компашка поднималась наверх. Анна быстро открыла дверь, схватила меня за руку и втащила в свою комнату.

– Как ты сюда попал? – всхлипнув, спросила она. – Я же сказала Льву Ильичу, чтобы он…

– Ну, милая, так просто от меня не избавиться, – я тихо засмеялся и обнял ее. Она не отстранилась. Прильнула ко мне. Уф… Значит, это не Мишка чего-то там наговорил. А что-то другое случилось. Чертовски не хотелось оправдываться в идиотских обвинениях, что я избил несчастную девушку… Тот самый случай, когда все, что я могу сказать на эту тему, это: «Что за ерунда?! Я бы никогда ее не ударил!»

– Горе ты мое… – проговорила Анна.

– Давай, рассказывай, что такое у тебя случилось? – не размыкая объятий, я подвел ее к дивану и сел рядом с ней. Цветные лучи ночника упали на ее лицо. Глаза были красные, опухшие. Она плакала…

Ога говорила. Иногда всхлипывала. Я слушал.

Да уж. Все оказалось, с одной стороны, куда проще и банальнее, чем я опасался. С другой… Хотелось бы мне сказать, что это все глупости, и чтобы она не выдумывала себе проблем, но, ах, если бы!

Есть в общежитии такая баба Зина. Заслуженный ветеран войны и труда, несколько лет уже на пенсии, оба ее сына работают на заводе, и живут здесь же. Оба женаты, у обоих по паре детей гоняют по коридорам на велосипедах и самокатах. В общем – она мать семейства, ум, честь и совесть всея общаги. Женщина суровая и высокоморальная. И вот до этой самой дамы докатились слухи о том, что к Анне бегает молодой полюбовник. Ну, то есть я. Мы, конечно, старались не афишировать, но разве в общежитии что-то скроешь? В общем, на днях баба Зина заявилась к Анне. Развела ее на чай с печеньем. И пару часов делала ей внушение. Что-де, мало того, что она не замужем, что само по себе ужасно и стыдно в ее возрасте. Так еще и имеет наглость водить полюбовников! А в общежитии, между прочим, люди живут. Люди все слышат, люди все знают. И как вообще такое возможно, что сама комендант позволяет себе такие ужасы?!

В общем, баба Зина пригрозила, что напишет куда надо, если Анна немедленно все не прекратит. И не пошевелит жопой, чтобы выйти замуж. И стать примером для жильцов, а не проституткой какой.

Вот ерунда же, казалось бы! Анна – взрослая женщина, имеет право сама решать, когда и с кем ей встречаться! Ну да. В двадцать первом веке. А здесь, если баба Зина действительно воплотить свою угрозу в реальность, то ее уволят со свистом. И еще и мозг предварительно промоют так, что жить не захочется. Всем коллективом будут стыдить.

Я снова обнял Анну и погладил ее по спине. Черт, безысходность какая-то…

Хотя…

Почему безысходность-то?

– А кто твоей бабе Зине про меня напел? – спросил я, заглянув Анне в лицо.

– Да это Светка, наверное, – подумав несколько секунд, ответила она.

– Ху из Светка? – я вопросительно склонил голову.

– Ее сноха, жена старшего сына, – Анна скривилась. – Она вторым беременная. Работает на меланжевом.

– На твое место метит? – усмехнулся я.

Анна промлчала.

– Вот что, милая, так не годится, – я решительно встал и потянул ее за собой. – Если будешь вот так сидеть и бояться, то в конце концов эта баба Зина со свитой тебя сожрет.

– А что я могу сделать? – Анна всхлипнула.

– Ты может и ничего, – я чмокнул ее в щеку. – А вот я могу. Пойдем к твоей мегере-ветерану.

– Что ты ей скажешь? – глаза Анны испуганно расширились.

– Навру что-нибудь, – я подмигнул. – Не переживай, милая, хуже точно не сделаю!

Баба Зина меня не разочаровала. Она была типичной иллюстрацией того, что пенсионный возраст в Советском Союзе как-то рановато вступает в свои права. Настоящая бой-баба, у которой все родственники и знакомые ходят строем, чтобы не получить по голове сковородой ненароком. За то, что носок без энтузиазма тянули.

Вся ее огромная семья жила в одной комнате, типа той, в которую Анна в самом начале поселила меня. Но если та комната смотрелась пустоватой, то эта была заставлена множеством мебели и каких-то вещей, среди которых приходилось протискиваться.

– Вот такая история, Зинаида Андреевна, – закончил я и виновато развел руками. – Если кого и казнить в этой истории, то только меня, а не тетю Аню.

– Так чего же она сама не сказала? – баба Зина грозно подалась вперед и зыркнула в сторону Анны. Та от ее взгляда сжалась, будто это был не просто взгляд, а удар плетки, не меньше.

– Ну Зинаида Андреевна, вы сами подумайте… – я наивно похлопал глазами. При моей внешности – совершенно убийственное выражение лица. Я видел себя в отражении зеркала в серванте. Прямо-таки со всех сторон положительный мальчик. – У меня в Новокиневске только она из родни. Жилплощадь у нас дают сами знаете как… – я обвел комнату многозначительным взглядом. – Как она могла отказать родственнику?

Баба Зина пожевала губами, потом поджала их. Глаза ее забегали. Слезливая история, которую я тут наплел с самым виноватым видом, кажется, тронула-таки ее железное сердце. Ну да, сын сестры, с которой они с Анной в давней ссоре, потому что та увела у нее мужа. Что я однажды узнал правду, ушел из дома из-за этого, поступил в Москву, но потом, вместо того, чтобы вернуться домой, приехал работать в Новокиневск. Ну и пришел к тете Ане. Отказать в помощи она мне не могла, потому что родная кровь же. Но и афишировать такие вещи тоже не могла. Потому что она же комендант. Так что я, как благородный юноша, решил свою жилищную проблему и немедленно освободил койко-место. Но в гости заходить не перестал. Потому что… Ну, сами понимаете.

Дурацкая история, но, кажется, проктило. На лице бабы Зины появилось промежуточное выражение между сомнением и сочувствием.

– А чего тогда прятались-то, раз родственники? – подозрительно прищурилась она.

– Так разве мы прятались? – я снова удивленно похлопал глазами. – Я просто заходил в гости, когда было время. Я же не виноват, что нашлись люди, которые подумали черт знает что. Не транспарант же мне было над головой носить, как на демонстрации… С крупными буквами на красном фоне: «Я племянник Анны Аркадьевны, не подумайте чего!»

Баба Зина не выдержала и засмеялась. Смех у нее был жутковатый, как ворона каркает. Я поежился. Да уж, понимаю, почему Анна перед этой мегерой спасовала и растерялась.

Никаких извинений мы, конечно же, не дождались. Но было достаточно и того, что она поверила, что я ответственный комсомолец, правдоруб и активист.

Но вслух признавать свою неправоту и просить прощения такие женщины не умеют, конечно. Да и не очень-то и хотелось. Главное, чтобы она от Анны отстала. И Светке своей внушение сделала за чрезмерную фантазию и болтливость. Хотя последнее вряд ли поможет.

Почти забыл ведь про фотографии! Из-за этой дурацкой бабы Зины и сплетен, вспомнил только когда на пороге стоял.

– Кстати, Анна, а Мишка отдал тебе фотографии? – спросил я, держась за ручку двери.

– Ох… – лицо Анны залилось краской. – Я надеялась, что ты не вспомнишь…

– Ну вот еще! – я снова расстегнул пальто. – Немедленно показывай!

Анна встала. Медленно подошла к стенке и открыла дверцу. Достала из-под стопки постельного белья простой коричневый конверт. Отвернув лицо, протянула мне.

Это было… восхитительно! На фотографиях Анна смотрелась звездой старого Голливуда, только гораздо красивее. Она и в жизни была потрясающе красивой, но Мишка исхитрился сделать из нее настоящую богиню. Каждый кадр хотелось многократно увеличить и повесить на стену. Я даже забыл, что я все еще в пальто. Вот только…

– А где остальные? – спросил я, закончив листать стопку. На всех этих фото она была в одежде. Но я-то точно помнил, что Мишка на фотосессии уговорил ее эту самую одежду снять. Не может же быть, чтобы ни один из этих кадров не получился?!

– Мне ужасно стыдно… – Анна стояла ко мне спиной и смотрела в окно.

– Только не говори, что ты их порвала и выкинула! – возмутился я.

– Нет, не выкинула… – она низко наклонила голову. – Хотя надо бы, наверное. Это такие неприличные фотографии…

– Так это же отлично! – воскликнул я. – Ну давай уже, показывай! Я никуда не уйду, пока ты мне не покажешь.

Анна обняла себя руками и смущенно посмотрела на меня. Потом снова подошла к стенке и открыла другую дверцу. Этот конверт был спрятан между книгами. Он был тоньше первого.

– Понимаю, почему тебе хочется их спрятать… – медленно проговорил я, убирая фотокарточки обратно в конверт. Кровь от их просмотра забурлила совершенно бешено.

– Это так ужасно? – спросила она.

– О нет… – я поднялся и стянул внезапно начавшее мешать пальто. – Иди ко мне…

Я выскользнул из общаги в половину шестого. До утреннего аншлага, когда обитатели всей толпой потянутся на работу. Часть пути до дома я прошел пешком, потому что ждать троллейбуса на морозе – это было такое себе решение. Тихонько пробрался в квартиру. Открыл дверь, мысленно придумывая, что я скажу Даше. Снял в темноте пальто, потом замер, держа его в руках. И включил свет. Комната была пуста, постель заправлена. Даша дома не ночевала.

С минуту я постоял в неподвижности. Что-то случилось? Ее подловили подручные Игоря? Нужно срочно бежать в милицию и писать заявление?

Так, стоп. Не гони лошадей, Жан Михалыч! Она же предупредила, что может не прийти ночевать и останется у родителей.

«У родителей ли?» – ехидно спросил внутренний голос. В общем-то, Даша из девушек не особенно строгих правил. Может у нее еще кто-то есть. Как-то она вчера излишне волновалась, когда отпрашивалась…

А с другой стороны – ну и что? Даже если и так… Она свободная девушка, кроме того, должна же она как-то устраивать свою личную жизнь. Я же не предложил ей руку и сердце. Обдумывал этот вариант вполне серьезно, но промолчал ведь. А Даше уже двадцать три. Для Советского Союза этих лет она практически старая дева. И наверняка этот факт в кулуарах уже активно обсуждают…

Я тряхнул головой, отгоняя весь этот набор идиотских мыслей пополам с подозрениями и опасениями.

Завтрак, в общем. Позавтракать и на работу. И панику буду разводить, если Даши там не окажется.

Я провел ревизию среди своих продуктовых запасов. Подсохшая половинка батона, яйца, сливочное масло, полпачки черного чая. Жутко хотелось кофе, но достать нормальный мне никак не удавалось. Попробовал индийский растворимый кофе недавно, но он оказался жуткой гадостью. Похоже, придется устроить забег по гастрономам Новокиневска, может мне повезет, и получится найти зерновой, как в прошлый раз. Или на рынок съездить, там больше шансов.

Я порезал батон, взбил в тарелке пару яиц, и включил свою термоядерную спиральную плитку. Сливочное масло зашкворчало и растеклось по сковородке желто-белой лужицей. Я обмакнул первый кусок батона в яичной массе… Потом второй… Приготовление завтрака – это была моя медитация. Выбор продуктов, из которых его можно готовить, был невелик, но что уж есть. В конце концов, французские гренки – это в любом случае здорово вкусно. Тем более, что советские батоны даже в своем подсохшем виде были ну никак не похожи на поролон. Когда-то давно, в своем родном двадцать первом веке, я довольно довольно иронично относился к утверждению всяких ностальгирующих пенсионеров о том, что в СССР еда была вкуснее. Но вот сейчас…

Я подхватил лопаточкой подрумянившуюся гренку и перевернул. Вторую. Третью… Черт его знает. Может это такие игры подсознания. Человек же – скотина такая. Ему хочется быть счастливым в любое время. И вот сейчас, втягивая носом аппетитный запах поджаренного батона с яйцами, я ощущал, как возмущенно бурлит мой желудок, требуя, чтобы я немедленно, прямо со сковороды, схватил эту божественную пищу и сунул себе в рот. Обжигаясь, но при этом разве что не похрюкивая от удовольствия…

Чуть не опоздал на работу. Как-то расслабился, открыл вчерашнюю «Комсомолку», подумал, что времени у меня еще много. А когда спохватился, было уже без пятнадцати девять, так что до завода пришлось бегом бежать. Бросив немытую тарелку и кружку в раковину.

– Мельников, девять-ноль-ноль, – насмешливо сказала Даша, делая пометку в журнале учета. Ах да, точно… Она же на этой неделе дежурная по редакции! Однако самого главного редактора на месте не было. И Эдика не было. Зато был Семен.

– О, здорово, Сеня! – я обрадовался ему, как родному. Не снимая пальто подошел и крепко пожал ему руку. – А не боишься, что ЭсЭс тебя тут застанет и устроит сцену?

– Не застанет! – Семер помотал головой. – Я его только что видел, он в служебной машине директора куда-то уехал.

– Без директора? – хмыкнул я.

– Да нет, с ним… – насупился Семен. – И с Эдиком… Слушайте, что он с ним сделал? Я его тут на днях встретил, хотел посочувствовать, что он, ну… это… ходит теперь стриженный. А он мне нотацию прочитал. Мол, в моем возрасте уже пора понимать, когда надо взрослеть и переставть быть обалдуем. Это я что ли обалдуй, да? Я, между прочим, сегодня по делу зашел. В субботу наша команда по баскетболу с командой моторного играет. Мишку я уже позвал, надо еще чтобы кто-то из вас тоже пришел.

– Так вроде ты же спортивные статьи пишешь, зачем кому-то из нас твои строчки отбирать? – Даша усмехнулась и подмигнула.

– Так поболеть же! – обиделся Семен. – Это вообще-то городское первенство!

Снова болезненно захотелось, чтобы все стало «как раньше». Когда редактором была Антонина Иосифовна. Кстати, надо не забыть ей позвонить в четверг…

Я сел на свой стул и записал эту фразу на листе бумаги. Помедитировал на нее немножко и понял, что мне нужен ежедневник. А то я обязательно начну пропускать какие-то свои важные дела, в голове всего не удержишь.

– Иван, ты меня вообще слышишь? – громко сказала Даша.

– Прости, задумался, – встрепенулся я. – Что такое?

– Я в субботу не могу, – повторила она. – У меня семейное торжество. Сходишь?

– Да, разумеется… – рассеянно ответил я. Потом задумчиво посмотрел на Дашу. Одета она была в то же самое, во что и вчера – бордовое трикотажное платье. Пора подозревать ее в неверности или пока еще нет?

Я мысленно представил себя черномазым мавром и фыркнул. Ну да. Дома не ночевала, в субботу у нее какое-то семейное торжество, на которое она меня не приглашает…

В этот момент дверь распахнулась и в редакцию влетела запыхавшаяся Галя. Прямо образц энтузиазма, глаза горят, щеки ракраснелись…

– Сергей Семенович, я собрала подписи по списку, и теперь у нас с вами… – тут она заметила, что редакторский стол пуст. И сразу как-то сникла. – Ой… Простите. Я думала, что… Я потом зайду…

– Нет-нет, почему же потом! – я бодро вскочил со своего места, бросился ей наперерез и перекрыл выход. – Мы же тоже комсомольцы! И я даже в каком-то месте активист. Можешь нам все рассказать, а когда Сергей Семенович придет, мы ему все дословно передадим. Правда же, ребята?

Я посмотрел на Дашу и Семеном. Те согласно кивнули. Семен с всегдашним простоватым выражением лица. Даша – с иронией.

– Галя, ну что ты так испугалась? – я с некоторым удивлением разглядывал ее побледневшее лицо. – Как будто шпионка какая в злобном фашистском плену. Давай, выкладывай уже! Или мы тут от любопытства умрем!

Глава семнадцатая. Искусство ходить в гости

– Напугал ты девушку… – недоуменно проговорил Семен, глядя на распахнутую дверь.

– Да вроде даже не пытался, – я пожал плечами. – Как-то она странно себя повела, да?

– Не обращай внимания, – безмятежно проговорила Даша. – Она всегда такая. С тех самых пор, как ее назначили. Ты же, наверное, не слышал эту историю?

– Какую? – я еще раз глянул на распахнутую дверь. Да уж. Рванула дверь так, что у меня на плече теперь, наверное, синяк останется. «Ты не имеешь права!», нда… Я выглянул в коридор на всякий случай и закрыл дверь редакции.

– Это год назад где-то было, – начала рассказывать Даша. Параллельно этому достала из ящика стола маленькое зеркальце и пудреницу. – Витька Комов еще не уволился, ты помнишь, Семен?

– Это ты про тот раз, когда на комсомольском собрании драка была? – спросил Семен.

– Да-да-да! – покивала Даша. – Председателем комитета комсомола был Прицепко. Он отчитывался о проделанной работе, а тут Витька Комов к нему пристал с вопросами. Они подрались.

– А из-за чего драка-то была? – я вернулся за свой стол и открыл тетрадку.

– Из-за хищения денег, – ответила Даша, разглядывая в зеркальце свой припудренный синяк. Ну, то есть, бывший синяк. Видно его уже не было. – Прицепко что-то там нахимичил, Комов его уличил. Но Комову никто не поверил, милицию вызвали, потому что Витька драку начал. А арестовали Прицепко только через месяц, когда Комова уже уволили. А на пост председателя хотели сразу два человека – Иванова и Магер. А Галя наша устроила на собрании истерику, обозвала всех лицемерами и сказала, что мы должны поступить справедливо и Комова вернуть. Потому что мы, мол, ему не поверили, уволили человека, а он был прав. Делегацию собрала, они трое домой к Витьке заявились, просить, чтобы он на завод вернулся.

– Вернулся? – спросил я.

– Неа, – усмехнулась Даша и покачала головой. – Он уже на моторный устроился, у него и так все было хорошо.

– И что случилось дальше? – спросил я, пробегая глазами список заданий на неделю, которые у меня на столе оставил ЭсЭс.

– Да ничего, – хмыкнула Даша. – Вмешалась партия. И сказала, что пока одни устраивают бесполезную грызню, другие занимаются делом и вообще активисты. И назначил председателем Галю. А она же тупая, как пробка! Трясется теперь, чтобы ее место никто не отобрал. В каждом, кто хоть чуть-чуть активность проявит, видит врага. Думаешь, ты такой первый?

– А почему ее не сместят тогда? – задумчиво проговорил я.

– Да кому это надо? – Даша пожала плечами. – Как-то она работает, у профкома и парткома к ней претензий нет. Ну и все.

Хм.

Я задумался. А ведь, слова Даши многое объясняют. Жила-была глупенькая девочка, которую случайность занесла на самый верх. Насколько я успел подсмотреть, местечко действительно теплое. Заказы жирнее, чем у простых смертных сотрудников, премии за общественную нагрузку. Всякие прочие привелегии. И вот сидит девочка в этом креслице, удобно ей там, тепло… Но мозга в ее полупустой голове хватает, чтобы понять, что вся эта лафа может внезапно закончиться. Когда придет кто-то поумнее и поактивнее. И место это самое займет. Так что с одной стороны ей активисты все-таки нужны – деятельность горкому комсомола показать, перед партией отчитаться. Но вот потом…

Я встряхнулся. Черт, неприятное это все-таки дело. В мозгу сам собой начал выстраиваться план, в котором немалую роль играла Света из горкома комсомола. Сплести интригу, устроить так, чтобы деятельность Гали вызвала сомнения, и…

Фу.

Не нравится мне такой ход событий. Да, Галя нифига не ангелочк, но плести интриги все равно не хотелось.

Я вздохнул. Что, Жан Михалыч, черта с два мы с тобой станем богатыми с таким подходом, да?

– Ты уже строишь планы по захвату комитета комсомола? – Даша отложила зеркальце и рассмеялась.

– Представь себе, да! – с вызовом ответил я. – Только вот интриги плести я не хочу… Как-то противно это. Может можно как-то честным путем это сделать?

Я бродил по отделу канцтоваров, выискивая ежедневник. Но ничего похожего почему-то не было. Тетрадки, блокноты с буквами. Контурные карты, альбомы для рисования, альбомы для черчения. Цветные карандаши. Ручка с перышком. Открытки…

И это в самом большом книжном Новокиневска! Черт знает что… Перекиндной календарь купить? Тоже, в общем-то, ежедневник. Но его надо куда-то ставить. На работе – не годится, я же там не только рабочую информацию хочу хранить.

Я взял в руки тяжелую логарифмическую линейку. Выдвинул из нее узкую планку. Потом задвинул обратно. У меня такая в детстве была. Но когда мы в школе дошли до логарифмов, нас уже не учили ее использовать. Поэтому она так и осталась в памяти забавной игрушкой. Ну и линейка была удобная еще. Дома. В школу ее таскать было тяжело – большая, тяжелая…

– Молодой человек, вы покупаете или что? – раздался от кассы раздраженный голос. – Положите на место линейку, а то сломаете еще, а платить кто будет?

– Простите, задумался, – виновато сказал я и положил линейку на место. Этот книжный был единственным в Новокиневске, где отдел канцтоваров тоже был устроен по принципу супермаркета – сам берешь, что тебе нужно, потом платишь. Вообще, кстати, примечательный книжный. Легенда, практически. Трехэтажную громадину возвели в городе еще в пятидесятых. Как храм литературы, искусства и образования. Здесь даже собирались сделать нечто среднее между библиотекой и книжным, но не успели. Но книжный открыли. Только вот ассортимент книг был в Союзе не очень, как я уже неоднократно смог убедиться. Все интересные книги из всяких там «библиотек приключений и фантастики» или серии зарубежных детективов тут было не купить. И даже в подписных изданиях их удавалось заполучить только с боем. Так что пафосному и гордому магазину приходилось старательно оформлять прилавки и полки, выкладывая пирамиды из производственных романов, трудов Леонида Ильича Брежнева и прочих книжек со строгими обложками, но совершенно не запоминающимися названиями. Разве что школьный отдел был неплох.

К чести новокиневских воротил, к которым переходил этот самый книжный после перестройки, никто из них не попытался превратить его в филиал барахолки. В здоровенном книжном все время пытались торговать книгами. С переменным успехом. И это было чуть ли не единственное предприятие, на которое не удалось так или иначе наложить лапу братьям Мельниковым. Даже странно. Такое здание в центре, прямо-таки идеальные же торговые площади…

– Скажите, а у вас есть ежедневники? – спросил я у кассирши.

– Чего? – кассирша приподняла тоненькие дугообразные брови ниточкой. Кажется, не потому что она действительно не поняла, о чем я спрашиваю, а просто удивилась, что я вообще задал вопрос. Мол, юноша, вы тупой что ли? Ассортимент на прилавке, берите что надо, и топайте отсюда.

– Ну, такой блокнот с календарем, – объяснил я, игриво улыбаясь. – Чтобы дела разные записывать. А то забываю постоянно…

– На той неделе выбрасывали, – ответила она. – Красивые такие, в кожаном переплете.

– Может быть, остался хоть один, а? – я облокотился на кассу и заглянул девушке в глаза. Взгляд ее смягчился. Эту науку я уяснил еще в свое время. Когда сталкиваешься с человеком с синдромом вахтера, не надо пытаться его перехамить, ерунда получится. Ему чем больше оказываешь сопротивление, тем больше он распаляется в своей страсти «не пущать!» Есть ровно один способ договориться с цербером – признать его величие и смотреть снизу вверх. Тогда есть шанс, что вахтер размякнет и сомлеет.

– Нету, – вздохнула кассирша. Взгляд ее стал заинтересованным. – Сегодня уже спрашивали до обеда несколько раз.

– Эх, жаль… – я вздохнул и потянулся за толстой тетрадкой на пружинке. – Придется что-то изобретать.

– Так вы дневник возьмите! – посоветовала кассирша.

– Что взять? – я замер, так и не взяв тетрадку, на обложке которой над голубым глобусом жизнерадостно развевался длинный флаг со словами «Мир! Труд! Май!».

– Да дневник школьный, – объяснила кассирша. – У меня подруга тоже все забывает, так она в дневнике записывает. Вместо уроков и домашних заданий.

– О, а ведь это мысль! – обрадовался я. Действительно! Даже ведь в голову не пришло, хотя сам я еще долгие годы после школы, когда прикидывал, какой день недели на какое число выпадает, мысленно представлял себе именно разворот школьного дневника. Да что там, я до сих пор так делаю. Хотя школа была уже ох как давно!

Я вернулся к прилавку с контурными картами, атласами и альбомами для рисования, выхватил из стопки дневник в простой белой обложке. Подумал и взял еще красную клеенчатую обложку к нему. У меня как раз такая же была в каком-то из классов, я хорошо ее помнил. На ней было удобно рисовать ручкой всякое, а потом, когда училка ругалась, что развели тут грязь на самом важном школьном документе, эти все художества можно было стереть. Ваткой, смоченной в отцовском одеколоне.

Я заплатил за все про все тридцать восемь копеек, купил кроме дневника и обложки еще одну ручку и пару запасных стержней. Неожиданно эти расходники в этом времени улетали просто с катастрофической скоростью. И радостный вышел на проспект Ленина.

Взгляд наткнулся на треугольную крышу кафе «Сказка». И даже почти свернул в его сторону. Ну не мог я вот так просто пройти мимо этого места и не зайти. Обещал же сам себе, что вырасту большой, буду все время сюда ходить. Как теперь нарушить это обещание, когда я вырос и могу его исполнить?

Но до крыльца на дошел.

С одной стороны, вроде как некрасиво вот так вот, как снег на голову сваливаться к незнакомому человеку в гости. Я ее и видел-то всего один раз, да и то мимоходом. Это Даша с ней долго общалась за закрытыми дверями. Но с другой стороны, это я у себя в двадцать первом веке нахватался вот этого вот уважения к личному пространству и личным границам. В Союзе еще, вроде как, не было принято каждый шаг согласовывать. И гости, насколько я помню, могли заявиться совершенно внезапно. Правда точно так же внезапно они могли «поцеловать» закрытую дверь и уйти, не солоно хлебавши. Как вот я сейчас, кажется…

Я позвонил еще раз, придушив слегка внутренний голос, который нашептывал, что если сразу не открыли, значит либо дома никого нет, либо хозяйка занята и открыть по какой-то причине не хочет. Даже странно, что он снова вдруг заговорил. Я думал, что за долгие годы работы журналистом я придушил его полностью. Ан нет, временами порядочный человек внутри моей головы просыпается…

За дверью раздались торопливые тяжелые шаги, от которых что-то даже позвякивало.

Ну да, Регина Ильинична весьма… корпулентная дама. Я уже натянул на лицо приветливую улыбку, но тут дверь раскрылась.

– Здрааавствуйте! – оглядывая меня с ног до головы сказал совершенно незнакомый толстяк с смешно торчащими в стороны рыжими волосами и кучерявящимися на подбородке волосками куцей бороды. Одет он был в махровый полосатый халат, который едва-едва сходился на его круглом объемном животе. – Мы вроде как не знакомы?

– Добрый вечер! – я просиял заготовленной улыбкой. Благо, пока еще у хозяев квартир нет аллергии на улыбчивых и вежливых посетителей. Время свидетелей Иеговы и представителей канадской компании наступит еще нескоро. – А Регина Ильинична дома?

– Ба! – толстяк хлопнул себя ладонями по пузу. – Вот так неожиданность! К ней обычно женщины приходят!

Он отступил вглубь коридора и сделал приглашающий жест. Потом повернулся и крикнул:

– Золотце, тут к тебе юноша симпатичный пришел! Ты ничего мне рассказать не хочешь?

Регина Ильинична появилась из двери в ванную. Какая у них, однако, гармоничная пара! Она тоже была одета в полосатый халат, на голову намотан тюрбан из полотенца.

– Юноша ко мне? – сказала она и удивленно меня осмотрела. Не узнала, похоже.

– Вы меня, наверное, не помните, – сказал я. – Я Иван Мельников. Недавно приходил с подругой. Дашей.

– Аааа! – Регина Ильинична всплеснула руками. – Конечно-конечно, Дашеньку я помню. Нервная немного девушка. Так и что?

– Регина Ильинична, я к вам по одному деликатному делу… – сказал я. – Мы можем поговорить, или вам неудобно сейчас?

– Региша, ну что ты как неродная, право слово? – осуждающим тоном пророкотал толстяк. – Кто же на пороге договаривается? Давайте за стол, я как раз ужин накрыл, тарелку сейчас соображу.

Отказываться я, понятное дело, не стал. Когда увидел стол, понял, что купленные в соседней кулинарии пирожные выглядят как-то… несерьезно. Собственно, глядя на хозяев, легко можно было понять, по покушать они любят и умеют.

Так что какое-то время пришлось провести молча. Рот был занят поглощением очень вкусной, но здорово жирной запеканки из картофельного пюре и фарша («Это Сашино фирменное блюдо! Больше никто так готовить не умеет!»), селедки под шубой («А кто сказал, что только на Новый год? Попалась в Нотр-Даме жирная бочковая селедочка, не пропадать же добру!») и каких-то совершенно фантастических на вкус солений – хрустящих огурчиков и полупрозрачных помидорок («Это моей мамы! Она у нас виртуоз солений!»)

А потом величественный Саша собрал со стола грязную посуду, составил ее в раковину, поставил на плиту чайник и направился к выходу из кухни. Оставив за круглым столом нас вдвоем с Региной Ильиничной.

– Вот теперь обсуждайте ваши секретные дела! – сказал он и деликатно прикрыл дверь. – Только недолго, а то скоро чайник вскипит!

Регина Ильинична, уже к этому моменту избавившаяся от чалмы на голове, выжидающе уставилась на меня.

– Ну так что у вас за дело ко мне, Иван?

Я набрал в грудь воздуха, прикидывая, с чего бы начать… Потом посмотрел на Регину и решил, что особо вилять незачем.

– Видите ли, Регина Ильинична, когда я учился в Москве, – начал я свой рассказ о том, как я помогал иностранным и не очень товарищам обрести счастливую и непременно конфиденциальную встречу с подходящим доктором. И постепенно перешел к тому, что когда приехал в Новокиневск, судьба меня настигла, и ко мне снова обратились с той же просьбой. Но если в Москве у меня соответствующие связи были, то здесь – увы…

– Когда я вас увидел, Регина Ильинична, я подумал, что может и не стоит разочаровывать людей отказом… – закончил я и вопросительно посмотрел на нее.

Глава восемнадцатая. Ты мне не брат!

«Хорошая девочка…» – усмехнулся я, расходясь на лестнице с симпатичной девицей лет восемнадцати. Вид она имела бледный, глаза испуганные. На первом этаже я остановился и прислушался. Да, все верно. Это из-за ее визита Регина Ильинична меня так спешно выпроводила.

Но сказать все, что нужно, все-таки успела до того, как затрезвонил телефон. Целая медицинская мафия у них, похоже. С расценками и паролями-отзывами. Для «своих», которые по рекомендации знакомых докторов приходят, один ценник, для случайных людей, которые откуда-то узнали, другой. Кроме того, «залетных» Регина Ильинична согласна была принимать только в своем кабинете в женской консультации. Такса, список услуг, «цветы и конфеты не пьем».

Так ужасно мило. Однако, в доверенные лица я пока что явно не попал. И это было понятно, в принципе. Ведь за платные конфиденциальные услуги милейшей Регине может прилететь по шапке не только штрафом отлучением от практики, но и, возможно, реальным тюремным сроком. Так что поговорить с моей «хорошей девочкой» она согласилась, но не больше. Вроде как, просто жизненный совет дать. Без далеко идущих последствий. И для этого ей нужно было прийти в консультацию в часы ее работы, которые я тщательно записал в свой блокнот. Отстоять очередь и сказать в кабинете, что она от Ивана Мельникова. Ну а потом – как пойдет.

Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, я остановился у ближайшего телефона-автомата, выбрал из россыпи мелочи двушку и набрал номер Веника.

Я показал пропуск и протиснулся через турникет проходной. Нахмурился. Что-то было не так. Как-то странно на меня оглядываются. Хихикают. Пришлось стряхнуть задумчивость и оглядеться. И сразу понял, в чем дело. Плакат на доске объявлений. С большими буквами «ПОЗОР ДРАЧУНАМ». Хм. Интересно, кто рисовал? Довольно талантливо ухвачены черты, в двух сцепившихся фигурах рядом с прямоугольником двери с табличкой «СТОЛОВАЯ» несложно опознать меня и Мишку. Правда, чтобы никто не ошибся, участники были подписаны.

А внизу печатными буквами сообщение:

«В среду в четырнадцать ноль-ноль состоится товарищеский суд в кабинете номер двести шесть».

Ну зашибись, блин.

Всю жизнь мечтал.

Значит сегодня ЭсЭс устроит мне головомойку, а завтра меня будут стыдить все активисты коллектива.

Ну что ж, соберись, Жан Михалыч, придется тебе стряхнуть пыль со своего дара красноречия.

Я взбежал по лестнице и распахнул дверь редакции.

– Мельников, восемь сорок семь, – голосом отличницы сообщила Даша. – Рановато сегодня, душа моя!

– Дома не сиделось, хотелось срочно взяться за работу, – в тон ей ответил я, бросив взгляд на уткнувшегося в ворох каких-то бумажек ЭсЭса. Тот едва заметно кивнул и больше никак на мое появление не отреагировал. Они что, не заметили плакат на проходной?

Я пожал плечами и критически изучил список своих заданий. За которые я пока что не принимался.

Тэкс.

О пользе рацпредложений.

Производственная гимнастика – залог здоровья работников.

Обзор международных отношений по материалам советских газет.

Передовой опыт санаторно-курортного лечения.

Скукота… Впрочем.

Я опять встряхнулся. Скучных тем не существует, вот что. И подобный список – это вовсе не повод писать левой задней пяткой, а вызов моему журналистскому профессионализму. Давай, Жан Михалыч, покажи высший класс! Ты же можешь на любую тему писать так, чтобы у читателей подгорело, чтобы им хотелось поспорить, чтобы они продолжения ждали, как манны небесной…

Буквально на днях в курилке обсуждали прохладную историю про мастера цеха вулканизации, который придумал какую-то присадку или что-то такое, но сделал это втихаря, потому что человек необщительный и хмурый, а какой-то ушлый Петрович подсмотрел, оформил рацпредложение, получил надбавку… Блин, ни черта не разбираюсь пока что в производстве, надо бы в цехе вулканизации о подробностях расспросить. Кажется, эти двое потом подрались. Или просто поспорили на повышенных оборотах… Пальцы зачесались. Я достал из ящика стола лист бумаги, взял ручку, посмотрел на потолок для вдохновения и вывел:

«Главному редактору газеты „Новокиневский шинник“

Заявление.

Я, Мельников Иван Алексеевич, прошу выделить мне рабочее время вне редакции на сбор материала о статье про рационализаторов. Примерный маршрут моего движения по заводу таков:

Пункт первый. Редакция газеты.

Пункт второй. Цех вулканизации.

Пункт третий. Редакция газеты.

Примерное время отсутствия в редакции – один час.

Дата, подпись…»

Я встал из-за стола и положил перед редактором свое заявление. Прямо поверх писем, которые он читал. О, только сейчас понял, что именно он читает! Это же мои «девочки», которые не нашли в выпуске свежего номера рубрики с письмами. И слезно просят вернуть ее обратно. «…настоящая отдушина», «хочется знать, что ты не одна такая», «помогает взбодриться и чувствовать себя хорошо…» Неужели Нонна подсуетилась? Или это собственная инициатива читательниц? Второе было бы предпочтительнее, конечно. Хотя рубрика молодая, по-настоящему привыкнуть еще не успели.

– Мельников? – ЭсЭс пробежал глазами по моему заявлению, поморщился. – Сядь.

– Сергей Семенович, но мне и правда нужно собрать материал для статьи! – с энтузиазмом возразил я. – Не могу же я писать про рацпредложения из головы, мне надо пообщаться с рационализаторами, и только потом…

– Сядь, Мельников! – повторил ЭсЭс уже громче.

«Черт, наверное сейчас все-таки устроит головомойку насчет драки…» – подумал я и опустился на стул перед столом главного редактора.

– Ты знаешь, что это такое? – раздраженно сказал ЭсЭс и хлопнул ладонями по столу, заваленному письмами.

– Редакционная почта? – с невинным видом спросил я.

– Здесь семьдесят два письма, – сухо сказал он. – И семьдесят из них просят, требуют и умоляют вернуть рубрику про… – он сделал паузу и скривил презрительную рожу. – Про семейные отношения.

– Сергей Семенович, а вы женаты? – с тем же невинным видом поинтересовался я.

– Нет! – ЭсЭс грозно сверкнул глазами. Ах да, как я мог забыть! Он же женился на Торопыговой и быстро с ней развелся, только чтобы фамилию сменить. Потому что под прошлой фамилией у него имелся диагноз, с которым бы его никогда не допустили к должности с управлением людьми.

– Понимаете, Сергей Семенович, – начал я задушевным тоном. – Хорошая и крепкая семья – это, можно сказать, залог хорошей работы. Человек, у которого неладно дома, у станка тоже будет халявить, потому что в голове у него будет каша. А задача нашей заводской газеты прежде всего в том, чтобы учитывать все, так сказать, аспекты…

– Да что ты в этом понимаешь, мальчишка! – взорвался ЭсЭс. – Аспекты у него! Учить он меня тут будет, что важно, а что не важно! Говори, это ты все устроил, да? Подговорил своих друзей, чтобы они меня завалили письмами, чтобы я…

– Вы слишком хорошего мнения о количестве моих друзей, Сергей Семенович, – усмехнулся я.

– Сергей Семенович, но ведь Иван правду говорит, – сказала со своего места Даша. – Мы же в газете публикуем кроссворд и колонку юмора. А ведь это тоже никак не отражает наше производство…

– Кроссворд – это гимнастика для ума! – резко бросил ЭсЭс.

«Все-таки он тупой…» – подумал я. И посмотрел на редактора с отеческой нежностью.

– Так что вы предлагаете, Сергей Семенович? – спросил я, едва заметно улыбнувшись. Понятно же, что он хотел сорвать на мне злость, и не более чем. Пристыдить зарвавшегося молокососа, на сторону которого неожиданно встали работники завода. На самом деле, количество писем меня тоже удивило. Как-то даже не думал, что их окажется так много…

ЭсЭс уставился на меня. Ноздри его раздувались, на шее проступили красные пятна.

– Вы же опытный газетчик, – сказал я почти подобострастно. – Может быть, вы напишете для этих читателей в слове «От главного редактора»?

Суровая непримиримость на лице ЭсЭса сменилась задумчивостью. Вообще-то, в нашей газете не было колонки редактора. Ее заменяла сухая передовица, составленная из лозунгов и перечисления наших достижений. Текущих и будущих, к которым мы только стремимся. Культ личности редакторов был обычно свойственен скорее журналам, чем многотиражкам. Но ничего не мешает же воздвигнуть этот нерукотворный памятник…

– Интересная мысль, Мельников, – после долгой паузы сказал ЭсЭс. – Так я и поступлю.

– А что с моим заявлением? – живо поинтересовался я, пока на его лице снова не появилось выражение «у меня под носом нагадил помойный кот». Ну или он не вспомнил, что мне нужно устроить внушение насчет того, что драться на заводе нельзя.

– Так… – он снова взял бумажку и пробежал по ней глазами. – Так… Цех вулканизации? Хорошо, разрешаю отлучиться.

Он взял ручку, вывел размашистым росчерком в нижнем правом углу слово «Разрешаю» и расписался. Потом выдвинул ящик стола, достал оттуда картонную папку и положил мое заявление туда. Задвинул ящик. Я завороженно смотрел за его действиями. Похоже, мой троллинг не удался ни разу.

– Дарья, пометь в журнале время отсутствия в редакции, – скомандовал он.

Я вскочил, мимолетно подмигнул Даше и торопливо выбежал за дверь.

Подошел к окну в конце коридора, уперся лбом в стекло. Анонимку на него написать что ли? Ведь объективно, практически любой другой кандидат будет лучше, чем ЭсЭс в этом кресле. И только сейчас понял, что время уже половина десятого, а Эдика все еще на работе нет. Приболел после вчерашних разъездов с начальником?

«Много думаешь, Жан Михалыч!» – ехидно сказал мой внутренний голос. Я отлип от окна и бодро зашагал к стеклянной галерее. Сначала работа, интриги потом. Уволить молодого специалиста можно только в том случае, если он сам активно подставляется. Я такой возможности этому придурку не предоставлю. Пусть изворачивается как-то иначе.

Разговаривать с рабочими я любил. Хотя частенько при этом у меня возникало чувство, что я общаюсь с иностранцем. На незнакомом совершенно языке. Или даже не так. Язык вроде знаком, вот только понимаю я с пятого на десятое. Помнится, я так впервые с болгарином столкнулся, та же история. Он говорит слова вроде бы понятные. И даже интонации какие надо. Но мозг от противоречия прямо-таки взрывается.

Так и здесь. Рабочие варятся в своем уютном маленьком мире, пахнущем резиной, серой и еще черт знает какими химикатами. Кто-то реально болеет за свое дело всей душой, кому-то плевать на него с высокой колокольни. Историю о ворованном рацпредложении мне, разумеется, пересказали во всех подробностях. И ткнули пальцем в главного героя. Разговорить которого было сложнее, но все-таки удалось.

Интересный оказался тип. Обычно на завод ведь как попадают? Заканчивают восемь классов, приходят в отдел кадров, проходят медкомиссию. И если все хорошо, то устраиваются учениками. В восемнадцать уходят служить, а через два года возвращаются к своему конвейеру и пашут уже до пенсии. Но Захар Тарасович оказался не из таких. Он был школьным учителем физики. Потом женился, родились у него близнецы. И зарплаты стало резко не хватать. Он прикинул палец к носу и решил, что заводской дауншифтинг его спасет. Потому что в школе он получал сто тридцать рублей, а на заводе – двести двадцать. И мог бы и больше, если бы рацпредложение оформил.

Я уволок его в курилку, хотя тот тоже, как и я, не курил. Мы с ним поболтали по душам. Насчет карьерного роста и всего такого прочего. Что он, с его образованием, мог бы и инженером работать, но вот ведь незадача – зарплата инженера немногим отличается от зарплаты учителя, а ему нужно двоих пацанов поднимать еще. В этом году они в школу пойдут, а значит расходов еще больше станет.

Я слушал, кивал, делал пометки. А в голове начал складываться образ будущей статьи. Страшно хотелось сбегать за Мишкой, чтобы он снял портрет Захара. Очень уж колоритно тот выглядел со своим интеллигентным лицом, перемазанным сажей.

Мишка…

Я посмотрел на часы. Отведенное мне на сбор информации время заканчивалось. Не успею найти Михася и поболтать, жаль. Значит встретимся только на товарищеском суде, а это так себе место для примирения.

По дороге в редакцию я так и эдак крутил в голове полученную информацию. Эх, далеко еще до свободы слова, а то бы из этой истории такую скандальную конфетку можно было бы сделать, пальчики оближешь! Сейчас придется подавать иначе… Впрочем, если сделать из нее злободневный фельетон, в котором продернуть эгоизм сидящих на своих знаниях и навыках работников, то…

– Иван! – окрик застал меня уже почти на пороге. Я остановился и повернулся к Игорю, который приближался ко мне грозным размашистым шагом.

– Что-то случилось? – равнодушно поинтересовался я. По лицу того было понятно, что да, случилось. Иначе бы он и близко ко мне не подошел.

– Случилось? – глаза Игоря презрительно сузились. – Ты меня позоришь, вот что случилось!

– Стоп-стоп-стоп, Игорь, давай помедленнее, – я иронично приподнял бровь. – Я не поспеваю за твоими претензиями.

– Слушай сюда, недоносок, – Игорь уперся кулаком в стену и навис надо мной. – Свою личную жизнь ты можешь устраивать, как тебе заблагорассудится, но не смей тащить ее на завод! Меня из-за тебя к директору вызывали и устроили настоящий разнос.

– Не понял, – хмыкнул я. – А мне почему никто ничего не сказал?

– Потому что ты молокосос еще, с тебя взятки гладки, понял? – прошипел Игорь. – А перед начальством за тебя отвечаю я. Что вовремя не заметил и не пресек.

– Я все еще не понимаю, о чем ты говоришь, – сказал я.

– О твоем приводе в милицию, вот о чем! – громким шепотом сказал Игорь и глаза его злобно сверкнули.

– Чего? – удивился я. – Ты про что вообще говоришь?

– Устроил дебош в больнице, девушку избил у всех на глазах, – продолжал выговаривать Игорь. Пара девиц из бухгалтерии стояли неподалеку и активно прислушивались к нашему разговору.

– Это чушь какая-то… – я тряхнул головой. – Игорь, что ты плетешь, никого я не бил!

– После всех твоих выкрутасов я ни на грош тебе не верю, понял?! – громко сказал он. – Мало того, что ты там в Москве связался с какими-то проходимцами, так ты и в Новокиневске продолжаешь все то же самое.

«Он явно устраивает какое-то шоу… – подумал я. – В коридоре слишком многолюдно для конфиденциального разговора».

– Ничего подобного не было, – сказал я. – Тебе кто-то наврал.

– Хочешь сказать, Аня сама себя избила? – губы Игоря презрительно скривились. – Чтобы тебя оговорить? Не многовато ли чести?!

– Она странная девушка, – я пожал плечами.

– Значит так, Иван, – зло отчеканил Игорь. Уже вполне громко, даже не делая вид, что пытается шептать. Работает на публику, гад. Уже через пять минут эти две кумушки растрезвонят по всему заводу, что я избил какую-то Аню, устроил дебош в больнице и попал в милицию. Сссука… – Слушай сюда. Я тебя в последний раз предупреждаю – бросай свои темные дела, понял? Не знаю, с кем ты там в Москве связался, но здесь этот номер у тебя не пройдет. Еще раз услышу, что ты устроил что-то подобное, ты пробкой вылетишь с завода. И журналистом тебе больше не работать, будешь до конца жизни улицы подметать и сортиры чистить.

– Я думал, что по темным делам в нашей семье только ты специалист, – ответил я, едва заметно усмехнувшись. – Куда мне до старшего брата.

Вот тут его глаза полыхнули такой ненавистью, которой я даже не ожидал. Он приблизил ко мне лицо и прошептал. Так, чтобы никто, кроме меня не слышал.

– Не знаю, кто ты такой, парень, но никакой ты мне не брат, понял?

Глава девятнадцатая. Позолоти ручку…

– А можно подробнее с этого места? – проговорил я. Игорь резко отпрянул, развернулся на пятках и, чеканя шаг, зашагал по коридору прочь.

– Я все тебе сказал! – не оборачиваясь, громко сказал он.

Девочки из бухгалтерии активно зашептались, старательно делая вид, что на меня не смотрят. Я подмигнул одной из них, поймав ее типа незаинтересованный взгляд. Ну да, девочки, вы же совсем про другое говорите. А вовсе не собираетесь растрезвонить всему свету, что журналист из многотиражки избил девушку.

Через пару часов об этом вся прекрасная половина завода будет знать.

Умно, Игорь, очень умно.

Только вот что он имел в виду, когда сказал, что я ему не брат? Что у нас отцы разные? Ну так вроде раньше это ему не мешало… Или он каким-то образом узнал, что я не Иван ни разу?

Хм…

Впрочем, если поставить себя на место Игоря, вся история действительно выглядит странно. Он устраивает брату несчастный случай, и даже убеждается, что выпав из окна, Иван и правда умер. Даже ручку с девушкой в купальнике забирает на память об этом знаменательном событии. А потом я, как ни в чем не бывало, являюсь на завод, в гости, и вообще весь такой живее всех живых, как Владимир Ильич.

Возможно, он меня как-то тестировал, только я же не Иван. Мог не заметить вопросы с подвохом.

Интересно, кем он меня считает? Каким-то шпионом, замаскированным под Ивана Мельникова?

Дверь редакции скрипнула, в коридор высунулась Даша.

– Иван, там тебя к телефону, – сказала Даша довольно прохладным тоном. – Твоя Светка желает напомнить, что у тебя сегодня вечером какие-то дела.

– Да-да, иду уже, – я тряхнул головой. Подумаю про Игоря потом.

Городской дворец пионеров, и он же театр юного зрителя Новокиневска всегда вызывал у меня противоречивые чувства. По архитектуре это был такой типичный дворец культуры, пафосное бело-желтое здание с массивными колоннами и мраморной лестницей, к которой даже лимузину было бы не стыдно подъехать. Вот только построили его в довольно странном месте. Рядом с так называемым Новым рынком, рассадником маргиналов всех мастей и мелкого криминала. Это потом, в двадцать первом веке здесь возведут несколько зеркально-стеклянных корпусов и наведут порядок. А в восемьдесят первом дорога от остановки до дворца пионеров представляла собой сплошную полосу препятствий. Единого здания рынка еще не было, так что торговля тут велась с прилавков с тентами и без, с деревянных ящиков, сломанных стульев, сложенных друг на друга кирпичей и расстеленных прямо на снегу одеял, газет и непонятных тряпок. Среди этой всей «красоты» фланировали цыганки в разноцветных юбках и шубах. Через это все приходилось буквально протискиваться.

– Ой, тень темная над головой твоей светлой, изумрудный мой, – сладко запел над ухом женский голос. – Гибель за тобой по пятам ходит, на пятки наступает…

– Да что вы говорите, – буркнул я, выдергивая руку из цепких пальцев. Но на цыганку посмотрел. Почти классическая такая – на голове цветастый платок, на плечи наброшена шуба, ворох юбок подметает грязный утоптанный снег тротуара. Только косы не черные, как смоль, а скорее русые. И глаза светлые.

– Я не цыганка, я сербиянка! – заявила она. – Другим не гадаю, но тебя отпустить не смогла. Опасность над тобой кружит, как вороны черные.

– Ну что поделать, если жизнь такая, – хмыкнул я. Симпатичная девица, на самом деле. Я вдруг понял, что понятия не имею, что цыганки плетут, когда гадают. Денег у меня с собой было рубля два, ну может три, если с мелочью.

– Я могу отвести злые тени, – заговорщическим тоном сказала гадалка. – Только образы пока мутные. Положи любую монетку, тогда я смогу больше увидеть.

Она вынула руку из пушистой варежки и протянула мне.

– Валяй, рассказывай, – я достал из кармана первую попавшуюся монетку. Пятнадцать копеек.

– Родной крови тебе надо беречься, – пристально глядя мне в глаза заговорила она. – Если не брат, то отец, если не отец, то сестра. Нельзя, чтобы денежка касалась кожи, надо ее в бумажку завернуть…

– Хм, ну ладно… – я достал единственную свою бумажную денежку – рубль. Цыганка ловко ухватила ее и тщательно упаковала монетку в бумажку.

– Не бойся высоты, не бойся глубины, – затараторила она. – Заманивать сладкими речами будут, не верь. А в полнолуние сходи на перекресток да рассыпь соль на четыре стороны…

В какой-то момент ее речь превратилась в натуральный такой белый шум, с бубновыми королями, трефовыми интересами и долгими дорогами в казенный дом. А в конце этого замысловатого спича, гадалка поводила у меня перед носом сверточком из бумажки и монетки, дунула на него, развела пальцы и он исчез.

– Утром найдешь свою монету в кармане, – заявила она. – Если одна ее сторона почернеет, то нужно тебе выбросить ее через левое плечо и уйти, не оборачиваясь. И тогда ничего тебе не сможет сделать тот, кто недоброе о тебе замыслил…

– Хорошо бы, – вздохнул я. – Но ручку золотить мне особенно нечем. Только мелочь.

Я высыпал ей в руку несколько монет. Если она и осталась недовольна, то виду не подала. Деньги моментально исчезли, я даже не успел заметить, куда она их сунула.

– Все у тебя будет хорошо, изумрудный мой, – сказала она и снова заглянула доверительно мне в глаза. А потом отпрянула и скрылась, практически растворившись среди прилавков, продавцов, темных личностей и толкущихся тут же граждан, которые пришли сюда за покупками.

– Такая вот магия, – проворчал я и двинулся дальше ко дворцу пионеров.

Следуя указаниям Светы, первым делом я направился искать кабинет директора. Она вроде как даже специально сегодня осталась сверх рабочего дня, чтобы со мной поговорить. И выдать какие-то напутствия перед тем, как я начну.

– Да-да, входите! – раздался из-за монументальной деревянной двери женский голос.

– Добрый вечер, – я вежливо остановился на пороге. – Я Иван Мельников, Света должна была вас предупредить…

– Иван… – протянула женщина и оглядела меня с ног до головы. – Очень хорошо.

Эта дама могла бы позировать для картины «настоящая строгая училка». Ей было лет, наверное, пятьдесят с хвостиком, ярко-рыжие волосы уложены в высокую прическу, одета она была в строгое серое платье. А выражение лица было такое, что волей-неволей хотелось вытянуться по стойке смирно.

– Вы раньше уже работали с подростками? – спросила она, поджав тонкие губы.

– Если честно, нет, – признался я. – Вожатым был в старшей школе, но это, наверное, не считается, да?

– Ну что ж, все когда-то начинают… – сухо сказал она. – Ребята у нас хорошие, пытливые. Только с ними надо построже, а то разболтаются и на шею сядут.

– Ничего, шея у меня крепкая, – попытался пошутить я.

– А вот этого не надо! – отрезала директриса. – Пойдемте, вам покажу дорогу, а то сами вы тут можете заблудится.

Она поднялась из за стола, поправила и без того идеально сидящее платье. Роста она оказалась невысокого, но все равно рядом с ней у меня возникало ощущение, что я совсем мелкий пацан, на которого эта серьезная тетя смотрит сверху вниз.

Мы поднялись на второй этаж по боковой лестнице, замаскированной под обычную дверь. Не знал бы, точно мимо бы прошел. Попали в широкий коридор с слегка рассохшимся паркетным полом, покрытым темно-бордовой ковровой дорожкой. Тоже довольно потертой уже. За одной из дверей играла музыка и кто-то пел. На некоторых дверях были таблички. Авиамодельный кружок. Радиотехника. Мягкая игрушка. Театральная студия. Малый актовый зал. Директриса остановилась рядом с этой дверью и прислушалась.

– …папа привез из командировки.

– Зыкинско! Дашь потрогать?

– Только осторожно. Вот тут такая кнопочка, если нажать…

– Ух ты, чуть не порезался! А складывать как?

– Вот, смотри…

Директриса резко распахнула дверь.

– Здравствуйте, ребята!

Восемь пар глаз резко повернулись к двери. Хотя нет, девять. Просто восемь пацанов стояли рядом с роялем, а один сидел на подоконнике в отдалении. Что-то глухо стукнуло, ударившись об ковер. Самый длинный из пацанов, единственный одетый в настоящие джинсы, быстро поднял это «что-то» и сунул в карман.

– Здрастье, Людмила Михайловна, – нестройно проговорили ребята.

– Что вы там опять притащили? – грозно спросила она.

– Ничего, Людмила Михайловна, – длинный невинно поморгал глазами и показал директрисе пустые руки.

– Ну смотрите у меня… – она покачала головой, явно хотела сказать еще что-то назидательное, но вспомнила, что пришла не за этим, и повернулась ко мне. – Иван, ваша секция временно здесь расположилась, это же ничего? Стулья тут есть, несколько столов можно принести из соседней комнаты. Если надо прямо сейчас, я покажу…

– Не надо, сегодня мы и так справимся, – быстро сказал я. Очень хотелось, чтобы она оставила уже меня наедине с подопечными.

– Иван, если нужно, я могу остаться и первое время помочь, – любезно предложила она. – У вас опыта нет, а мальчишки – они такие. Правда же, Сергиенко?

– А чо сразу я-то? – немедленно отозвался один из пацанов. Рыжий.

– Конечно же, ничего, Сергиенко, – директриса поджала губы. – И к цветочному горшку отношения не имеешь… И вода сама разлилась…

– Людмила Михайловна, давайте мы уже начнем занятия, – мягко сказал я и выразительно посмотрел на часы. Хотел добавить про «время – деньги», но вовремя прикусил язык. Какие еще деньги? Активность и энтузиазм!

– Ну смотрите, Иван… – она покачала головой, снова осмотрела меня с ног до головы и вышла. Предварительно погрозив пацанам пальцем.

– Уф… – облегченно выдохнул я и посмотрел на своих подопечных. – Прямо снова первоклашкой себя почувствовал…

– Нам тетрадки доставать? – безо всякого энтузиазма протянул длинный.

– Зачем? – удивленно спросил я.

– Ну, там, упражнения всякие делать, – он пожал плечами.

– Стоп-стоп-стоп, какие еще упражнения? – я почесал в затылке. – Мы вроде как не в школе…

– Ну, там, всякие… – хмыкнул длинный. – По русскому языку и литературе.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Ну, Витек, – лениво ответил он.

– Приятно познакомиться, я Иван, – усмехнулся я. – Кстати, а почему девчонок в секции нет? Это же не… хм… бокс какой-нибудь.

– Костя сказал, что журналистика – это неженское дело! – ответил рыжий Сергиенко.

– Хм, неожиданный взгляд на вещи, – я криво ухмыльнулся. Похоже, прошлый руководитель кружка вообще не заморачивался.

– А что, собственного помещения у нашей с вами секции нет, что мы вот здесь заседаем? – я обвел руками помещение. Довольно просторный зал с паркетным полом. Черный рояль, много на своем веку повидавшие, но все еще величественные бархатные шторы с бахромой. Паркетный пол. Мягкие стулья, сдвинутые к одной стене.

– Ну почему, есть… – тем же ленивым тоном сказал Витек. – Только там затопило все, трубу чинят. А нас пока что сюда переселили. Тут рояль зато есть…

Длинный Витек поднял крышку и потыкал в клавиши. Будь у меня музыкальное образование, я бы смог что-то сказать про звучание. Но в общем…

– Рояль – это стильно, конечно, – усмехнулся я. – А вот скажи мне, Витек, ты почему записался в секцию журналистики? Хочешь писать в газеты, когда вырастешь?

– Да вот еще, – он дернул плечом. – Отец сказал, что я должен ходить в секции, чтобы просто так не болтаться. Вот я и выбрал.

– Что ж, обидно, зато честно, – сказал я. – А расскажите-ка мне, как у вас раньше проходили занятия? Чем вы занимались?

– Последние два раза ничем, – сказал рыжий. – Кости не было, так что мы просто играли в морской бой или в города, а потом домой шли.

– А хоть кто-нибудь из вас хочет быть журналистом? – спросил я.

– Я хочу! – подал голос пацан, сидящий на подоконнике с книжкой. Остальные мялись и жались. Не дети уже, на самом деле. Им лет по двенадцать-тринадцать. Все уже вытянулись, у Витька даже голос уже вполне мужской. Самый младший – тот, что на подоконнике. Но и тот уже явно не в третьем классе учится.

– Значит так, ребята, – я пересек зал по скрипучему паркету и уселся рядом с пацаном с книжкой на подоконнике. – Рассказывайте по порядку, как проходили ваши занятия.

– Ну мы собирались… – протянул рыжий. – Доставали тетрадки. Делали упражнения из учебника. Иногда Костя просто говорил делать домашнее задание, а сам читал и следил, чтобы мы не шумели.

– А статьи писали хоть раз? – спросил я. – Хотя бы стенгазету выпускали?

– Неа, – нестройно ответили все хором.

– А журналистика-то когда должна была начаться? – спросил я.

– Когда мы без ошибок писать научимся, – пожал плечами Витек.

– Не понял, – нахмурился я. – А в конкурсе «Пионерской правды» вы разве не участвовали?

– Участвовали, – сказал пацан с книжкой.

– И как же вы писали туда статьи? – спросил я.

– Ну, Костя раздал нам вырезки из газет и сказал пересказать их своими словами, – объяснил Витек.

– Понятно, – я вздохнул. Кружок для галочки. Так себе история, конечно. – А вас такое положение вещей вообще устраивает? Ну, упражнения, домашка и вот это все?

– А чо такого? – Витек дернул плечом. – Все равно в «Пионерскую правду» никого из нас бы не взяли, там давно все поделено уже.

– Нет, – тихо проговорил мелкий рядом со мной. Я осмотрел остальных. Остальные ребята как-то прятали глаза и мялись.

– Хорошо, – хмыкнул я. – Ну, то есть, плохо, конечно. Будем исправлять это дело.

На самом деле кое-какой опыт работы с подростками у меня все же был. Я просто не стал рассказывать про него строгой директрисе. В «Молодежной правде» на меня несколько лет подряд свалилвали всех практикантов факультета журналистики и школьников, которым нужно было пройти творческий конкурс на этот же самый факультет. Они, правда, были чуть старше, но в целом…

– Давайте начнем с того, что познакомимся, – предложил я.

Юра, Миша, Федя… Каждый сказал, как его зовут, и в какой школе он учится. Устраивать из этого игру я не стал, не в детском саду все-таки. Витек был интересной фигурой. Похоже, папа у него серьезный. И уже расписал своему отпрыску программу обучения на много лет вперед. Причем, вуз рассматривался явно не новокиневский. Мажорчик такой. Упакованный и прикинутый. И все ему подражают, как могут. Интонации копируют ленивые, разговаривать стараются вот так же, через губу.

Час от часу не легче, блин… Впрочем, пока я их слушал, у меня появилась идея, что можно со всем этим сообществом сделать.

– Значит так, ребята, – сказал я, уперев кулаки в колени. – Послушал я вас всех и понял, что дальше так дело у нас не пойдет. Уроки какие-то… Упражнения… Ими вы и в школе можете позаниматься. Мы с вами будем делать газету.

– Стенгазету? – разочарованно скривился рыжий. – Мы что, в третьем классе?

– Странные у вас взгляды на жизнь, молодой человек, – хмыкнул я. – Но нет, не стенгазету. А нормальную настоящую газету. С тиражом, колонками, новостями и всем остальным прочим. Как «Пионерская правда». И первый наш с вами номер выйдет через… скажем… неделю. Что? Мало времени? Ну хорошо, давайте десять дней. Сегодня у нас вторник, к следующей пятнице газета должна быть готова.

– Но мы же… – начал рыжий Сергиенко и быстро-быстро заморгал. – Мы же…

– Ничего не умеете? – я иронично приподнял бровь. – Вот заодно и научитесь. А сегодня мы с вами займемся самым интересным делом – придумаем нашей газете название, девиз и составим план работы.

– Прямо как в лагере, – фыркнул Витек.

– Ты так говоришь, будто это плохо, – я подмигнул. – Или лагерь ты тоже не любишь?

– А вам-то что? – ухмыльнулся Витек.

– А что, кстати, ты любишь? – поинтересовался я. – Ну, хотя бы пять позиций, чтобы я понимал, как нам с тобой общий язык найти.

– А зачем нам его искать? – Витек опять пожал плечами. У кого-то бывают слова-паразиты, у кого-то жесты паразиты. Кажется, я тоже злоупотребляю иногда тем, что пожимаю плечами. Надо бы за собой последить, со стороны по-дурацки выглядит.

– Затем, что ты будешь у нас главным редактором первого выпуска газеты, – сказал я. – А у нас еще конь не валялся, даже название не придумано.

– Я буду главным? – на губах его заиграла издевательская усмешка. – И все меня должны будут слушаться?

– Все так, – кивнул я.

– Отлично, живем! – он потер ладони друг об друга. – Значит так, Юран и Федя, идите к дальней стене, Мишка, у тебя часы с секундомером, будешь считать…

Ну да, примерно так я себе это и представлял. Посмотрим, насколько сильно он тут доминирует. И найдется ли смелый, чтобы ему возразить…

Глава двадцатая. Самый гуманный суд в мире

Поднялся гвалт, все разом зашумели и замахали руками. Мне осталось только облокотиться на рояль и наблюдать.

– Тебе надо, вот ты и прыгай!

– Сам ты ослиные уши!

– Повтори, что сказал!

– Давайте название придумывать лучше!

– Да не получится ничего, кто нам газету-то напечатает?

– А ну быстро к стене, слышали, я главный редактор!

– Да без своего папы ты ноль без палочки!

– А ну повтори!

– Бананы в ушах, да? Ноль! Ноль-ноль-ноль! Теперь услышал?!

Повисло молчание. Перед Витьком в воинственной позе, сжав зубы и кулаки, замер мелкий. Я даже не успел отследить, когда он включился в общий кипиш. Вроде только что сидел тихо рядом со мной на подоконнике, и вот он уже готов броситься в драку на вдвое большего парня.

– Ты что там пискнул, щегол? – тихо и угрожающе проговорил Витек и сунул руки в карманы.

– А то! – мелкий раскраснелся. Было заметно, что вот теперь ему стало страшновато, но отступать он не собирался. – Если тебе неинтересно, то это не значит, что другим неинтересно! И нечего тут свои порядки устраивать!

– Надо же, кто у нас заговорил… – на лице Витька зазмеилась издевательская улыбочка. Он медленно достал руку из кармана, раздалось звонкое металлическое «щелк!», и в руке Витька блеснуло лезвие выкидухи. Явно той же самой, которой он тут хвастался не так давно.

Вряд ли он собрался порезать наглого малька, но сейчас он дал мне очень жирный повод вмешаться. Я отлип от стены и шагнул вперед. Перехватил руку с ножом, вывернул, специально сжав так, чтобы наглый подросток взвизгнул от боли. Отобрал нож. Мельком глянул. Ничего сверхъестественного, выкидуха была вовсе не импортной, простой советский «Турист». Аккуратно убрал лезвие и сунул в карман.

– Отдай! – Витек покраснел и подался вперед. – Ты! Вы не имеете права!

– Мои права, друг мой Виктор, это не твоя забота, – насмешливо сказал я.

– Да я и не собирался ничего делать… Отдайте! – Витек засопел. Забавно было наблюдать, как почти взрослый и вальяжный мажорчик превращается в обиженного и насупившегося ребенка.

– Обязательно отдам, – я энергично кивнул. – Только твоему отцу. Потому что для самостоятельного владения холодным оружием ты пока что не дорос.

– Да что вы себе позволяете вообще?! – он снова распрямил плечи, вспомнил, что у него какой-то важный отец. Который, ясен пень, может запросто стереть меня в порошок и использовать потом как удобрение. На весенней посевной, которая уже, в принципе, не за горами. – Вы пожалеете…

– Давайте обойдемся без угроз, юноша, – сказал я. – Тем более, что у нас с вами есть куда более интересное занятие – придумать название нашей с вами газете. И ее девиз.

В принципе, я был доволен. Юный волчонок Витек попытался еще немного поерепениться. И даже вышел гордо, хлопнув дверью. Но через пять минут вернулся, отозвал меня в сторонку и попытался убедить вернуть ему нож взамен на билет на футбол. Я шепотом же сообщил, что готов отдать его игрушку и без взяток, но с условием, что он даст мне слово больше не размахивать оружием на моих занятиях. Но отдам не сейчас, а через две недели. Ну, должно же быть хоть какое-то наказание… Витек принялся отчаянно торговаться, и мы сошлись на одной неделе.

Компашка подростков оказалась на самом деле довольно креативной, хоть и шумной. Выбор названия для газеты пару раз чуть не перерос в потасовку, один раз в наш творческий процесс даже попыталась ворваться Людмила Михайловна. Которую я довольно успешно выдворил, даже сам удивился своей эффективности.

Оставалось под вопросом, конечно, как именно я буду выполнять обещание и печатать хоть какой-то тираж нашей будущей газеты, но как-нибудь справлюсь. Озадачу Свету, в конце концов, это она сможет размахивать новой газетой, с гордостью демонстрируя, какой активный вклад в воспитание подрастающего поколения она вносит.

Тем более, что тематикой новорожденной газеты ребята выбрали туризм, путешествия и приключения. Не без моих манипуляций, конечно, но энтузиазм у них был вполне настоящий.

Я подошел к своей двери и прислушался. Голоса? Даша что, не одна? Сунул в замочную скважину ключ, но дверь оказалась не заперта.

– Привет, – не поднимая головы сказала Даша. Она сидела с ногами на кровати, закутавшись в махровый красный халат. – Там остался ужин, можешь разогреть.

– Спасибо, милая, – я разделся, чмокнул ее в щеку. – Чуть позже. Сначала надо записать все, пока не забыл.

– Школьный дневник? Серьезно? – Даша удивленно рассмеялась.

– Гениально, правда? – я подмигнул. – Мне продавщица в книжном посоветовала.

– Тебе в школе разве не надоело его заполнять? – Даша иронично изогнула бровь.

– Если честно, я до сих пор свое расписание мысленно как страницы дневника представляю, – хохотнул я. – Так что всего лишь приведу свою действительность в соответствие с воображением.

На самом деле, я не так уж и соврал. Привычка мысленно открывать дневник у меня отпала… Ну может пару лет назад. Да и то не совсем.

Так что я взял ручку и тщательно выгрузил из памяти в линованные строчки все свои важные дела и встречи. Феликса, Антонину Иосифовну, занятия во Дворце пионеров, задания ЭсЭса… И сразу стало понятно, что не так уж этого всего и много. И свободного времени у меня более, чем достаточно. Так что действительно можно подумать о каком-нибудь хобби.

Катерина Дмитриевна не особенно изменилась со времени нашей последней встречи. Разве что вместо серого костюма она сегодня была одета в черный. И смотрелась еще более худой, чем обычно.

Почему-то я был уверен, что на товарищеском суде председателем будет наш необъятный партийный голова. Но, видимо, такое ерундовое дело, как банальная драка, было не столь важным, чтобы им заниматься. Так что председательствовала на суде его левая рука. Впрочем, меня это, пожалуй, даже обрадовало. Несмотря на грозную внешность, Катерина была более человечной, чем все остальные партийные шишки вместе взятые.

Заседание суда проводилось в том же самом кабинете, что и инструкция по технике безопасности. Больше всего оно было похоже на школьный класс. Только вместо благообразных лиц ученых и писателей темно-зеленые стены его украшали многочисленные плакаты, угрожающие страшными последствиями за неправильное поведение на заводе.

Мы с Мишкой сидели на первой «партой». Правда, Мишка отодвинулся от меня максимально далеко, почти в проход. В «президиуме» суда кроме Катерина Дмитриевны восседал ЭсЭс и толстый кудрявый мужчина, который в детстве наверняка был похож на ангелочка, но вот сейчас его пухлые щечки слегка обвисли, а в небесно-голубых глазах горел азарт. Я поморщился. Это был Коля из планового отдела. Склочник, сплетник и довольно мерзкий тип.

Что касается остальной публики, то большую часть я уже знал. Одна половина – бездельники. Завсегдатаи всех общественных мероприятий, которые проводились в рабочее время. Посетители курилок и профессиональные чаехлебы. Эффективно использующие любой повод не заниматься своими прямыми обязанностями. Их легко было отличить по шуточкам и смешкам, румяным лицам и блестящим глазам. Рожи второй половины были более мерзкими. Прищуренные глаза, сжатые челюсти и презрение во всех движениях. Это были те, кому нравится стыдить, делать внушения и читать нотации.

– Тишина! – пронзительно скомандовала Катерина Дмитриевна и постучала металлической ложкой по графину с водой. – Заседание товарищеского суда объявляется открытым!

Общий гомон утих, остались только тихие шепотки по углам.

– Сегодня мы разбираем безобразное поведение наших с вами товарищей, – начала Катерина Дмитриевна. Я заскучал, вполуха слушая обличительную речь. «Безобразная драка». «Вопиющая безалаберность и безответственность, недостойные советского человека». «Призвать к порядку и не допустить…»

Бросил взгляд на Мишку и неожиданно встретился с ним глазами. У меня немного отлегло. Боялся увидеть в нем ту же жгучую непримиримую ненависть, что и у Игоря недавно. Но нет. Он тоже как будто скучал. И даже немного тяготился происходящим. А может быть даже жалел о своем нападении? Обдумал все и решил, что Аня могла и наврать с три короба?

Ладно, рановато делать выводы, подождем…

После Катерины Дмитриевны слово взял толстячок из подготовительного цеха. Каждый раз, когда я приходил, он норовил присесть мне на уши и рассказать, какие фельетоны надо написать в следующей газете, чтобы обличить нерадивых коллег, занимающихся в рабочее время черте чем.

– Безобразие! – начал он и стукнул по столу кулаком. – Если вам хочется почесать кулаки, делайте это за проходной! Завод предоставил вам все условия, а вы просто неблагодарные скоты!

– Вы бы повежливее что ли, Степан Петрович, – тихо сказала Катерина Дмитриевна.

– А что мне с ними миндальничать?! – толстячок стукнул по столу кулаком. – Этот вот Мельников… Я давно подозревал, что он тот еще фрукт!

– А почему Кузьмича не разбирали на суде? – раздался голос с задней «парты». – Он тогда насовал новенькому, и ничего, не разбирали.

– А вы не указывайте, Щеглов! – взвился толстячок. – Надо еще проверить, не из одной ли вы компании с этими дебоширами!

Все зашумели. Катерина снова постучала ложечкой по графину, призывая к тишине.

Ораторы менялись. В основном они говорили одно и то же. Стыдили всячески. Взывали к нашей с Мишкой совести. В середине заседания дверь скрипнула, в комнату протиснулся Игорь и устроился где-то в дальних рядах. Нам с Мишкой пока что слова не давали. До прихода Игоря я никак не мог проникнуться серьезностью момента. Все эти речи звучали настолько фальшиво и глупо, что достучаться до моего сердца у них не было никаких шансов.

– А вы спросите, из-за чего началась драка, – подал голос Игорь, когда первый поток стыдителей и обличителей иссяк.

– Вы хотите выступить, Игорь Алексеевич? – оживилась уже заскучавшая Катерина Дмитриевна.

– Нет-нет, я лицо пристрастное, – с ухмылкой отозвался Игорь. – Но, как я уже сказал, я бы послушал, что послужило причиной драки.

– Да какая разница?! – визгливо возмутился обрюзгший «ангелочек». – Сам факт драки – уже повод для порицания!

– Вы, Роман Иванович, на меня не обижайтесь, – сказал Игорь. – Просто я инженер, и мне всегда интересно докопаться до сути.

– В самом деле! – раздался из зала другой голос, женский. Тамара Ильинична из бухгалтерии оторвалась от своего вязания. – Может они сами хотят что-то сказать? Может уже осознали свою вину, в конце концов.

– Осознали они, как же… – пробурчал толстяк из подготовительного цеха.

– Справедливое требование, Игорь Алексеевич, – Катерина Дмитриевна кивнула. Все взгляды уставились на нас с Мишкой. Мишка бросил на меня взгляд и встал.

– Я начал драку, потому что Мельников избил девушку, – сказал он. – Признаю, что погорячился, но мне хотелось справедливости.

– Девушку?! – ахнула женская часть заседателей, и мои акции явно стали стремительно падать.

– Небольшая поправка, – сказал я, подняв руку как в школе. Вставать не стал. – Девушка сказала, что я ее избил, хотя я ее не трогал. И Мишку я в ответ не бил, так что технически это была вовсе не драка.

– Да не слушайте вы их, сейчас они наговорят!

– Еще и врет и не краснеет!

– Да я бы и сам ему за такое втащил!

– Мельников, тебя родители в детстве не учили, что девчонок бить нельзя?!

– Тишина в суде!

В этот раз Катерине Дмитриевне пришлось довольно долго стучать по графину, в конце концов, она не выдержала и грохнула кулаком по столу.

– Тишина, я сказала! Не устраиваете тут базар! Сергей Семенович, вы хотите что-то сказать?

– С вашего позволения… – ЭсЭс медленно поднялся и вышел на позицию учителя. – Товарищи! Мы с вами все знаем, что в космическом холоде котлетные волны распространяются выше скорости света…

– Какие волны? – сдавленно прошептал кто-то.

– Котлетные… – таким же шепотом ответил другой кто-то.

– Ученые скрывают от нас тот факт, что внутри человека прячутся крохотные жуки, которые забираются в нос, уши и прочие отверстия, – продолжал вещать ЭсЭс. Я даже поморгал и подергал себя за уши, чтобы убедиться, что я вижу то, что вижу, и слышу то, что слышу. – Так вот эти самые жуки могут наносить здоровью как непоправимый вред, например начисто сгрызть печень… А человек без печени, как вы понимаете, долго не живет. Он становится желтым, потом покрывается черными пятнами и умирает. И такие тела хоронят в закрытых гробах, чтобы не смущать советских людей. Вы спросите, почему невидимые жуки до сих пор существуют?!

– Что за чушь он несет? – прошептал Мишка, придвинувшись ближе.

Я недоуменно пожал плечами. ЭсЭса неожиданно сорвало в шизофрению на заседании? Триггернуло что-то, и его шизофрения вернулась из ремиссии и снова зацвела буйным цветом?

ЭсЭс вещал, совершенно не обращая внимания на гомон недоумевающей публики. Кто-то засмеялся. Зашелестела бумага, видимо, кто-то решил записать тот сказочный бред, который вываливался изо рта главного редактора. Вместе с ниточкой слюны, повисшей на его нижней губе.

– Сергей Семенович, вы здоровы? – осторожно спросила Катерина Дмитриевна.

– Совершенно здоров, разумеется! – заявил ЭсЭс, и взгляд его начал вращаться. Но говорить он не перестал. Только ускорился, будто торопился изложить все бредовые мысли, которые поместились в его голове. И речь его становилась все более бессвязной. Зато более экспрессивной.

Катерина Дмитриевна оглядела собравшихся. Некоторые уже неприкрыто ржали. Кто-то наоборот замер и сжался. ЭсЭс размахивал руками, потом схватил со стола перед графин с водой и с размаху швырнул его на пол.

Женщины завизжали. Мы с Мишкой выбрались из-за стола и бросились на размахивающего руками редактора.

– Вызывайте скорую! – крикнул Мишка.

Справиться с тщедушным, в общем-то, ЭсЭсом оказалось не так уж и легко. Он толкнул меня с такой силой, что я отлетел метра на два, больно треснулся бедром о стол и почти повалился на сидящих за ним заседателей. Мишке повезло еще меньше – его наш разбушевавшийся главный редактор стукнул в нос. Разбил, разумеется. На его щегольскую рубашку брызнула кровь.

Справиться с ним получилось, только когда к нам присоединились еще трое немаленьких парней. Редактора скрутили, кое-как прижали к полу, и кто-то уже побежал звонить в ноль-три. В какой момент из «зала суда» ушел Игорь, я заметить не успел. Что в этой суматохе было, впрочем, неудивительно.

В сторону редакции мы с Мишкой шли вместе. Он хмуро молчал, прижимая к носу окровавленный платок. Я тоже молчал, но с более радостным выражением лица. Не насмерть поссорились, не насовсем. Сейчас мы объяснимся, пожмем друг другу руки, выпьем по стакану примирительного компота в столовой. И я, наконец, узнаю, что эта дрянь наплела моему другу.

– Я не поняла, – Даша встретила нас не очень уместным, но очень понятным хихиканьем. – Вы подрались прямо на суде, где вас судили за драку?!

– Иронично, это факт, – фыркнул я. – Но мы не друг с другом подрались… Просто кое-что случилось.

В редакции был фул-хаус, так сказать. Даша, Семен и Эдик. И они как ни в чем не бывало пили чай. А на столе перед Эдиком стояла печатная машинка. А сам Эдик был без галстука, рубашка расстегнута почти до пупа, а волосы растрепаны. Правда, они все еще было короткими, так что смотрелся он скорее невыспавшимся престарелым школьником. Все в редакции выглядело так, будто ребята были уверены, что двинутый на дисциплине главный редактор сюда больше не вернется.

– Что там учудил ЭсЭс? – произнес Эдик, вальяжно откидываясь на спинку стула и широко улыбаясь.

– А почему ты решил, что что-то учудил именно ЭсЭс? – подозрительно спросил я.

Глава двадцать первая. Трещина в раю

– У меня, знаешь ли, свои источники, – многозначительно ухмыльнулся Эдик.

– Вань, ну хоть ты расскажи, что там случилось, а то Эдик только интригует! – почти взмолилась Даша.

– ЭсЭс взял слово и начал нести полнейшую чушь, – сказал я. – Графин разбил. Буянил. Мишке нос разбил, меня отшвырнул, как котенка… Еле скрутили.

– Ого, ничего себе! – удивился Эдик. – Мне мой дружбан сказал, что он будет просто как пьяный…

– Ты ему что-то подсыпал? – резко спросил Мишка.

– Ой, да чего вы такие сразу серьезные стали? – Эдик с довольным видом рассмеялся. – Он же вам всем был поперек горла! А после такого его выступления вряд ли он останется у нас главным редактором…

– Какой ты подонок оказывается… – тихо проговорил Мишка.

– А тебе-то что? – окрысился Эдик. – Ты что ли тут целыми днями его рожу терпел? Ничего с ним не будет, очухается через час. Или даже раньше…

– В психушке, ага… – шепотом добавила Даша. – Эдик, как-то это… слишком.

– Ну и пожалуйста! – Эдик резко вскочил, спинка его стула грохнула по стене. – Я для всех старался, а вы… Придурки.

И он широким шагом вышел из редакции.

А мы все четверо молча переглянулись. Во рту появился кислый какой-то привкус. Дряньство.

– Интересно, что Эдик ему такое подсыпал? – спросил Семен.

– Да какая разница? – я пожал плечами. – Может наркотик какой, а может тарен из военной аптечки… Для здорового человека обошлось бы без последствий. А вот для ЭсЭса…

– Мне он казался вполне здоровым, – удивленно протянул Семен.

– Только казался… – хмыкнул я.

– Я думала, что Эдик лучше нас всех к ЭсЭсу приспособился, а он, оказывается, только в доверие втирался, – Даша встала из-за стола и подошла к окну. – Теперь у нас, наверное, новый редактор будет, да?

– Может, Антонину вернут? – жалобно сказал Семен. – Хорошо же с ней было, зачем уволили?

– Слушайте, я пойду, наверное… – сказал Мишка, все еще придерживая разбитый нос. – У вас тут свои дела, как я посмотрю…

– Нет, стой! – я удержал его за рукав. – Ребят, а вы случайно не хотите пойти пообедать или еще куда-нибудь прогуляться?

Я посмотрел на Семена и Дашу. Даша слегка обиженно сверкнула на меня глазами и ткнула Семена в плечо.

– Пойдем, Сеня, видишь, мальчики посекретничать хотят!

Мишка явно остыл, все обдумал и пришел к выводу, что Аня врет. Так что рассказывал про разговор с ней уже безо всяких эмоций. С легкой тоской в глазах, разве что. Кажется, он до сих пор был в нее влюблен.

Аня явилась к нему вечером. С зареванным лицом и опухшим носом. И прямо на порога принялась, захлебываясь от страха и обиды, рассказывать о том, как я ее преследую. Что сначала я достал Аллу, ее сестру. Угрожал ей, требовал, чтобы она рассказала, куда бедная Анечка скрылась. Потом в Закорске за ней гнался, что она еле отбилась, милицию пришлось звать. А потом она в больнице навещала подругу с аппендицитом в хирургии, а я ее выследил и набросился. И потом подловил уже вечером и избил. И ей пришлось в разорванной одежде гаражами-огородами пробираться к Мишке. Потому что она уже просто не знала, к кому пойти.

По ее словам, я помешался на влюбленности к ней еще в Москве. Что она много раз говорила, что никогда со мной не будет, чтобы я никаких надежд не питал на этот счет. И я даже на какое-то время стал почти нормальным. Но когда она рассталась с Мишкой, меня снова переклинило. И вот…

– Она же все врет, правда? – спросил Мишка, когда закончил.

– Ага… – задумчиво покивал я. – Только я понятия не имею, зачем… Она все еще у тебя?

– Неа, – Мишка покачал головой. – Когда она пришла, я даже подумал, что у нас все будет как раньше… Но потом… В общем, ты извини, ладно?

– Проехали, – я хлопнул Мишку по плечу. – Это ты меня прости, я же тебя с ней свел, получается. Втянул в какие-то ее непонятные дела. Выговор теперь нам еще объявят.

– Давай по пивку вечером? – предложил Мишка.

– Заметано! – с энтузиазмом согласился я.

Эдик вернулся в редакцию через часа полтора. Вид он имел мрачный и решительный. И очень такой, многозначительный. Причина такого выражения лица появилась через минут десять после него. В редакцию вплыла Галина Михайловна, второй замдиректора. Дама суровая, ветеран войны, и до этого дня нашу редакцию своими визитами она как-то не баловала.

– Значит так, ребятишки, – сказала она, усаживаясь на место главного редактора. – С Сергеем Семеновичем приключилось несчастье, так что придется вам какое-то время справляться самим. Вы же понимаете, да?

Мы вразнобой покивали, ожидая продолжения.

– Мы уже ищем замену, но найти подходящего человека – это не просто, – сказала она.

– А может просто вернуть Антонину Иосифовну? – подал голос Семен.

– Это даже не обсуждается, молодой человек, – отрезала она. – Пока место главного редактора вакантно, исполнять его обязанности будет один из вас. Эдуард предложил свою кандидатуру, и я думаю, что он подходит. Он из вас всех самый опытный, так что…

Даша резко выпрямила спину и бросила на Эдика злой взгляд. Набрала в грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но я успел первым.

– Я не согласен, Галина Михайловна! – произнес я.

– А твоего мнения никто не спрашивал! – огрызнулся Эдик.

– Я тоже не согласна! – воскликнула Даша. – Какой из него главный редактор?!

– Устраивать склоки будете во внерабочее время! – повысила голос Галина Михайловна. – Речь идет о временном исполнении обязанностей главного редактора.

– Нет ничего более постоянного, чем временные конструкции, – пробормотал я и расправил плечи. Черта с два я позволю сейчас Эдику вот так просто сесть в управляющее кресло! Победитель нашелся, сука… Игру престолов тут устроил, с отравлениями и интригами.

– Галина Михайловна, я, конечно, всего лишь молодой специалист, и опыта у меня без году неделя, но высказать свое мнение же я имею право, верно? – сказал я подчеркнуто спокойным тоном.

– Ну что ж, говорите, Иван, а мы послушаем, – Галина Михайловна скрестила на груди руки.

– Если не идти вперед, то обязательно начинается деградация, – веско сказал я, призывая на помощь все свои способности к демагогии. – Я очень хорошо отношусь к Эдуарду, как журналисту. Он добился неплохих результатов, и все такое. Вот только он не развивается. Сколько времени ты работаешь в «Новокиневском шиннике», Эдик? Восемь? Десять?

– Это и называется «опытом работы», – хмыкнула Галина Михайловна.

– Все верно, – кивнул я. – Только в творческих профессиях имеет значение прежде всего не количество, а качество. Я работаю недолго, но даже мне понятно, что Эдик склонен просто плыть по течению. Сидит на удобном стуле, получает неплохую зарплату. И никуда не стремится. Он и сейчас захотел стать главным редактором…

– Исполняющим обязанности главного редактора, – поправила меня Галина Михайловна.

– Ну да, исполняющим обязанности, конечно, – согласился я. – Но ведь на время исполнения обязанностей он получит надбавку к зарплате, верно? Впрочем, это неважно. Я на самом деле хотел не это сказать. Просто объяснил, почему против кандидатуры приспособленца Эдика на месте главного редактора даже временно. Я хотел сказать про другое. Очень жаль, что у нас в газете происходят всякие неприятные вещи. Надеюсь, что с Сергеем Семеновичем все будет в порядке… Но в любом случае, что бы ни происходило, каждое потрясение нужно воспринимать как возможность. Возможность сделать выводы, стать лучше, попробовать что-то новое. Использовать это для развития и роста. У нас временно нет главного редактора. Это факт. Но ведь это обалденный повод попробовать новые подходы! Поэкспериментировать, понимаете? Дать нашей газете новые смыслы. Выйти на новый уровень, может быть… Ну, то есть, сделать шаг к новому уровню. Понимаете, о чем я говорю?

Я внимательно посмотрел на суровое лицо Галины Михайловны. Она была серьезная, и слушала меня очень внимательно. И кажется даже начала проникаться словами. Во всяком случае, прохладной иронии в ее лице больше не было.

– Я не призываю вас прямо сейчас принимать решение, – сказал я. – Только отложить его на один день. Просто выслушайте наши мнения и обдумайте их… В общем-то, все. Может быть, Даша хочет что-то добавить?

– Приспособленец, да, – Даша снова бросила злой взгляд на Эдика. – Ваня очень правильно сказал. Эдик никогда сам не принимает никаких решений. А это очень плохое качество для главного редактора.

– Ой, да кто бы говорил вообще! – взорвался Эдик. – А кто у нас тут главный специалист по принятию решений, ты что ли? Спелись, да? Думаете, я не вижу, что между вами происходит? Устроили тут разврат на рабочем месте!

– А это тут еще при чем? – тихо проговорила Даша.

– А при том, что не тебе метить в кресло редактора, Дашенька! – Эдик встал и оперся кулаками на стол. – Слабовата на передок для редактора!

– Да как ты смеешь вообще!… - Даша возмущенно задохнулась.

– Думаю, мы зря отнимаем время Галины Михайловны, – вмешался я. – Она абсолютно права, если нам хочется поссориться, давайте делать это во внерабочее время.

Даша и Эдик замолчали, прожигая друг друга взглядами. Семен благоразумно молчал.

– Я вас услышала, – сказала Галина Михайловна и поднялась. – Мы еще обсудим этот вопрос, и завтра я сообщу о своем решении.

Каблуки второго зама процокали через редакцию. Дверь открылась, скрипнув. Потом закрылась за прямой спиной Галины Михайловны. А в редакции повисло тяжелое молчание. «Мой маленький рай дал трещину…» – подумал я, слушая, как под потолком жужжат лампы дневного света, а за окном деловито гудит электропогрузчик и двое рабочих о чем-то переговариваются. Семен беспомощно посмотрел на меня. Я пожал плечами.

– Ничего личного, Эдик, – усмехнулся я. – Но ты и правда думал, что я просто подниму лапки и позволю тебе занять кресло человека, которого ты отравил?

– Да пошшшел ты! – выплюнул Эдик и с шумом выпустил воздух. – Харю бы тебе начистить за такое…

– Если что, я ни слова не сказал о том, что это ты подсыпал ЭсЭсу какую-то отраву, – усмехнулся я.

– А как бы ты это доказал?! – заорал он. – Умный сильно, да? Только тебе никто точно не даст занять пост главного, понял?! Новые смыслы у него… Демагогию тут развел!

– Кто угодно на посту главного лучше, чем ты, Эдик, – сказал я, прямо глядя ему в лицо. – Ну давай, что ты кулаки так просто сжимаешь? Кто-то говорил про «начистить харю», может попробуешь?

Ничем не кончилось, разумеется. Эдик снова пулей выскочил из редакции, полыхая праведным гневом.

– Как-то… неприятно все это, да? – нарушила молчание Даша. – Раньше он не был такой сволочью…

– А ведь еще работать надо… – хмыкнул я. Подошел к столу главного редактора и взял с него пачку писем. – Почту хотя бы разобрать. Вон сколько опять написали…

– Да, ты прав, – сказала Даша. – Надо работать. Чай только поставлю…

«Интересно, могут меня вот так просто назначит исполняющим обязанности главного редактора, или все-таки стоит еще что-нибудь предпринять?» – думал я, перебирая письма. Я, конечно, постарался быть убедительным, но все-таки мне по всем параметрам кресло начальника занимать еще рановато. Разве что чуть-чуть подтолкнуть решение… Я отложил в сторону пространный рассказ поварихи о тревожности своей семейной жизни и переживаниях о судьбе дочери-подростка, которая вбила себе в голову, что хочет ехать поступать чуть ли не в МГИМО, и накрутил на диске номер Феликса Борисовича.

– О, Иван, а я как раз о вас только что думал! – бодро отозвалась телефонная трубка. – Надеюсь, вы мне звоните, чтобы договориться о новой встрече, потому что у меня к вам очень важный разговор!

– Как раз по этому поводу и звоню, потому что у меня тоже… гм… разговор, – сказал я. – Если я сегодня вечером забегу, это будет удобно?

– Ну разумеется! – обрадовался Феликс. – В любое время удобно. Очень жду! До встречи!

Я положил трубку и вернулся к почте. Противоречивое было настроение, вот что. С одной стороны, меня ужасно радовали письма, которые я читал. Кто-то продолжал рассказывать свои истории, кто-то просил вернуть обратно рубрику, кто-то возмущался коллегами по цеху и их поведением и спешил довести до сведения общественности этот факт. Но главное – это были неравнодушные читатели. Не пресытившиеся такие. Болели душой за газету в частности и за завод в целом. С другой… А с другой стороны были карьерные игры. Которые я никогда не любил. И никогда в них не играл. Всю сознательную жизнь работал журналистом. Писал, брал интервью, проводил расследования, копался в белье, разной степени грязности, снова писал. Никогда не стремился возглавить газету.

«Вот в результате и пришел в никуда», – ехидно прокомментировал внутренний голос.

Я грустно ему покивал, соглашаясь. Слова, которые я сегодня говорил про Эдика, можно сказать, в полной мере применимы ко мне самому. Сколько раз мне предлагали взять на себя побольше ответственности, а? И что я отвечал?

А сейчас, получается, я полез грудью на амбразуру, чтобы… чтобы что? Чтобы не позволить мудаку-Эдику занять это кресло или мне вдруг действительно захотелось сделать что-то большее, чем просто писать статейки, фельетоны и формировать рубрику с письмами?

В голове закрутились идеи о том, как можно было бы реорганизовать газету, сделать ее чуть более интерактивной, вовлечь побольше народа, вызвать его на обратную связь… Чтобы «Новокиневский шинник» ждали и расхватывали в тот же момент, как только он появляется. И не только затем, чтобы почистить на нем селедку…

Я правда хочу стать редактором?

Я прислушался к себе, своими мыслям. И понял, что да. Хочу.

Это ведь только на вид я желторотый молодой специалист, у которого профессионального опыта всего-то месяца три. А на самом деле я уже прошел этот путь единожды. И только теперь по-настоящему ощутил, что надо двигаться дальше. Мне ведь и правда есть, что предложить…

Легонько царапнула совесть от того, что я собирался попросить у Феликса. С другой стороны, это же не вредить кому-нибудь. Это просто чуть ускорить свое карьерное продвижение. Воспользоваться бонусом, который я честно заработал. Так что…

– Ну что, мы сегодня идем домой, или ты еще работаешь? – спросила Даша.

– Уже шесть? – встрепенулся я. – Ничего себе… Да, конечно пойдем. Задумался что-то.

Я сложил разобранные письма аккуратными стопочками, но в стол убирать не стал. Завтра закончу с ними.

– Мне сегодня надо съездить к Феликсу Борисовичу, – сказал я, открывая дверь в квартиру. – Так что сейчас какой-нибудь бутерброд перехвачу и побежал… Что это?

– Письмо какое-то… – сказала Даша и подняла с пола белый конверт. – Наверное, кто-то под дверь сунул… Духами благоухает. Сирень от дзинтарс… Ивану. Надо же, и поцелуйчик.

Даша сунула мне в руки письмо и вошла в комнату. Я покрутил конверт в руках. «Ивану» было написано красной ручкой, обведено всякими завитушками и сердечками, а рядом – отпечаток красной помады в форме губ. Влюбленные старшеклассницы так делают. Губы намазюкать густо и приложить к бумаге. Принюхался… И правда, имеется отчетливый запах сирени.

– Понятия не имею, от кого это может быть, – хмыкнул я.

– Конечно, так я тебе и поверила, – саркастично проговорила Даша.

Я пожал плечами и мысленно попытался прикинуть, кто это мне мог написать. Анна? Очень вряд ли, она даже моего точного адреса не знает. Аня опять затеяла какие-то свои сложные игры? А кто еще-то?

Я осторожно вскрыл конверт и достал изнутри свернутый вчетверо плотный листок с тиснеными розочками на краях. Запах сирени усилился. Кажется, девушка полфлакона на бумагу вылила…

Глава двадцать вторая. Как причинить добро?

«Любимый Ванечка!

Сегодня мне приснилось, что мы вместе, и когда я проснулась, я шептала твое имя. Мне так грустно, что мы больше не встречаемся, я так скучаю по тебе.

Только в этой разлуке я поняла, как ты мне дорог. Я никогда не мирилась первой. Ведь парень – это как автобус. Зачем гнаться за уходящим, ведь следом все равно придет другой. Но это совсем не про тебя. Таких как ты, я больше не встречала и никогда не встречу. Поэтому я наступила на горло своей гордости и пишу тебе письмо.

Милый Ванечка. Давай начнем сначала? Я уверена, я чувствую, что мы связаны! Ты моя половинка, я хочу быть только с тобой.

Пишу тебе эти строки, и слезы капают на страницу.

Верю. Надеюсь. И жду.

Лиза».

– Лиза? – ехидно спросила Даша. – Эта та мымра с химическим бараном на голове?

– Как-то ты зло о бедной девушке, Дарья, – я осуждающе покачал головой. – Она ведь как Татьяна Ларина… Письмо написала…

– Просто так внезапно взяла и написала? – подозрительно прищурилась Даша. – Придумала себе все, да? Между вами на самом деле ничего не было, да?

– Ну почему же не было? – я пожал плечами. – Мы гуляли… Дарья, подожди! Ты что, ревнуешь?

– Вот еще! – фыркнула Даша и отвернулась, упершись кулачками в подоконник.

«Ты обиделась?» – «Нет!» – «А сильно?» – «Да!»

– Милая, я не собираюсь с ней ничего начинать с начала, – я подошел к Даше и обнял ее за плечи.

– Ты не понимаешь! – она дернулась, пытаясь высвободиться из объятий. – Я бы вообще ни разу не расстроилась, будь это кто-то… Ну, если бы девушка была классная, понимаешь? А эта твоя Лиза…

– Даш, ну перестань, – я коснулся губами ее шеи, но продолжать не стал. Во-первых, мне уже нужно было бежать, во-вторых, не очень люблю использовать секс как примирение. Ну или сегодня мне не хотелось так делать. – Лиза не такая уж и плохая девушка. Добрая… Но встречаться с ней я не стану. Вот, смотри. Я выбрасываю ее письмо.

– Ага, то есть ты все-таки с ней встречался! – Даша бросила на меня короткий взгляд через плечо и снова уставилась в окно. На уличный фонарь, в свете которого вихрились на ветру снежинки.

– Ну извини! – я развел руками. – Такой вот я тебе достался. С прошлым. Не в заводской упаковке.

Даша фыркнула. То ли рассмеяться хотела, то ли презрение выражала таким образом.

– Милая, я бы с удовольствием обсудил с тобой все наши морально-этические дилеммы, но мне правда надо бежать, – сказал я и снова ее обнял. Коснулся губами уха. – Забей на это дурацкое письмо. Оно ничего не значит.

– Ты же хотел поесть чего-нибудь… – сказала Даша, наконец-то поворачиваясь.

– У Феликса поем, – отмахнулся я. – И колбаса на завтрак останется.

Чутье и желание сбежать от не самого приятного разговора меня не подвели. Феликс распахнул дверь и убежал по своей обычной привычке. На кухню, откуда доносились головокружительно вкусные запахи чего-то мясного и пряного.

– Иван, вы раздевайтесь и проходите сюда! – раздался из сумрачных глубин его профессорской квартиры взволнованный голос. – Я тут, изволите ли видеть, новый рецепт пробую, а он, собака такая, требует, чтобы я не отходил от плиты и все время мешал…

Я стянул пальто, переобулся в тапки и прошлепал по паркетному коридору следом за своим коллегой-приятелем. Тот стоял у плиты в бордовом махровом халате и помешивал в кастрюльке белесый соус.

– Ирина сказала, что это очень простой рецепт, и я даже склонен с ней согласиться… – протянул он, шкрябая ложкой по дну кастрюли. – Но стоит на секунду отвлечься, как он немедленно пригорает с дну… Впрочем…

На кухонном гарнитуре звякнул таймер.

– Аллилуйя! – воскликнул он. – Моя каторга закончена! Иван, я надеюсь, что вы голодны? Потому что еды получилось так много, что одному мне ни за что не справиться!

Некоторое время мы ничего не обсуждали, потому что Феликс принялся наполнять тарелки. Гвоздем программы было запеченое в фольге мясо, шпигованное чесноком и морковкой, а сверху он щедро полил все блюдо жидковатым, но вполне пристойным на вкус сливочным соусом. В желудке от запахов отчаянно заурчало, и всякие мысли о деловых разговорах пришлось на время отставить в сторону.

Потом мы переместились в кабинет, прихватив с собой чайник, заварку и коробку со свежими эклерами. Как можно в доме у Феликса обойтись без эклеров?

– Иван, я тут провел небольшую разведку… – начал Феликс, наполняя фарфоровые чашки ароматным чаем. – И пришел к устрашающим выводам…

– Это про девочек-подростков? – спросил я.

– Нет-нет, поразмыслив, я решил не касаться этой темы, – замахал руками Феликс. – Но наткнулся на кое-что другое. Возможно, оно не столь скандальное, но все же… Иван, сейчас я постараюсь рассказать, по возможности по порядке. А потом хотел бы послушать ваше мнение, хорошо?

– Договорились, – кивнул я и устроился в кресле поудобнее. Феликс был взволнован, бородка его воинственно топорщилась, волосы растрепаны. Легко было представить, как он обдумывает свои сложные мысли, ходит из угла в угол, треплет себя за бороденку и то и дело запускает пальцы в шевелюру. Едва не спихивая с носа очки. Впрочем, он всегда так себя вел, так что ничего сверхъестественного не происходило…

Феликс принялся рассказывать. Как обычно, перескакивая с пятого на десятое и отвлекаясь на воспоминания из своей студенческой юности, ни к чему не привязанные байки и войну с тараканами. Но картина при этом вырисовывалась страшноватая. Часть пациентов психиатрических клиник находились там вовсе не потому что им это было действительно необходимо, а скорее по семейным обстоятельствам. В общем-то, почти каждый пациент заводил шарманку о том, что его, здорового человека, упекли в застенки недоброжелатели всех мастей. Но потом он, как правило, начинал нести такую околесицу, что на месте родни я и сам бы поторопился изолировать этого человека от общества. Но Феликсу начали попадаться другие. Бабушка, на квартиру которой положил глаз неблагодарный сынуля. Потерявшая внешний лоск дамочка, чей супруг возжелал сменить ее на более молодую и крепкозадую девицу. Взбалмошный дед, жизнь с которым показалась родственникам невыносимой.

– Понимаете, Иван, в нашей области поставить точный диагноз не всегда представляется возможным, – сцепив пальцы, разглагольствовал Феликс. – И некоторые не очень чистоплотные люди обнаружили это и воспользовались в своих целях. Ведь как у нас все происходит? Поступает вызов. Бригада является по адресу. Человек начинает все отрицать и наотрез отказывается ехать. Возникает ссора, в процессе которой…

– Получается, что койко-места в психлечебницах занимают абсолютно здоровые люди, которых просто туда упекли? – спросил я. – И наша система такие вещи позволяет?

– В самую точку, Иван, – вздохнул Феликс Борисович. – Что думаете? Можно из этого сделать материал, как вы считаете?

«Более чем… – подумал я. – Прямо-таки идеальная фактура для отличной скандальной статьи. Любая желтая газета недалекого будущего с руками оторвет подобную публикацию…» Я прямо таки увидел аршинные заголовки и слезливые откровения пристегнутых к кроватям несчастных, чья родня безжалостно подписала им приговор только лишь за то, что они посмели быть неудобными. Карательная психиатрия Советского Союза – это тема, о которой газеты будут трубить слаженными оркестрами, открывая все новые грани этой чудовищной темы. Особенно, правда, будет педалироваться не бытовая, а политическая сторона вопроса. Но время гласности еще не наступило. Так что если попытаться написать об этом сейчас, то…

– Что-то мне подсказывает, что журнал «Здоровье» такую статью не примет ни под каким видом, – хмыкнул я.

– Но… – Феликс вскочил и заходил взад-вперед по комнате, громко шлепая тапками. Было заметно, что тема эта вызвала в его душе нешуточный раздрай. Феликс был человеком странноватым, с закидонами, но вот что в нем подкупало несомненно, так это идеализм. В каком-то смысле он был как ребенок. Верил во все лучшее. А сейчас он столкнулся с дремучей несправедливостью. И ему немедленно захотелось взобраться на броневик, чтобы объявить этой самой несправедливости войну. Плохо было еще и то, что сам он оказался частью той системы, карающий потенциал которой активно использовали. И это противоречие прямо-таки разъедало его изнутри до состояния: «Не могу молчать!»

Но если прошлая серия публикаций, про несущую свет и добро психиатрию, с которой мы так старательно смывали черные краски городских легенд, изрядно добавила ему очков в академических кругах, то статья о злоупотреблениях способна поставить на его карьере жирный крест. Не дойдя до широкого круга читателей, а просто если он отнесет ее хотя бы одному редактору. Тот капнет, куда надо. Там, где надо, отреагируют. Феликсу сделают внушение, а если он начнет что-то доказывать, то его по-тихому переведут из благополучного новокиневского психдиспансера в какой-нибудь сельский сумасшедший дом, где он до пенсии будет выносить ночные горшки за свихнувшимися на почве бытового алкоголизма и среднерусской тоски колхозниками обоих полов. И о вкусных свежих эклерах придется забыть, разумеется. В пользу самогона и вареной картошки…

– Видите ли, Феликс Борисович… – осторожно начал я. Хотел сначала завести разговор о цензуре, объяснить, что редакторы газет и журналов не то, чтобы свободны в выборе тем для публикаций, и подобную статью просто не пропустят в печать. Но быстро переобулся в прыжке, решив, что покрывать одну несправедливость другой несправедливостью – такая себе идея. Особенно пытаясь увещевать раздавленного неожиданной для своей профессии информацией, что «не вся психиатрия одинаково полезна». – Давайте подумаем с другой стороны. Поставьте себя на место обычного читателя, который просто открыл журнал и прочитал там наши с вами откровения. Например, ту историю с Мариной, которой из-за мужа поставили диагноз «паранойя», потому что мужу захотелось привести в дом другую женщину.

– Так! – Феликс снова сел в кресло, натянув полы широкого халата на свои худые острые коленки. Подался вперед.

– Представьте себе обычную такую женщину, – продолжил я. – Она замужем, у нее двое детей и муж. Они нормально живут, нежной страсти давно нет, но досаток, оболтусы как-то справляются с уроками, играют в хоккей на выходных. Муж болеет за «Спартак» и по выходным ходит пить пиво в баре. Она варит ему борщи и крутит котлеты. И трудится в отделе кадров какого-нибудь «Облтресткульяпка». Представили?

– Вы очень живо описали, Иван, – усмехнулся Феликс. – И что же?

– И вот она берет журнал «Здоровье» и читает нашу с вами статью, – я понизил голос до драматического шепота. – С каждой строчкой ей становится все страшнее. Она вспоминает, что вот на днях супруг задержался на работе. Что как-то странно на нее смотрит временами. И что эта самая Марина – она точно такая же была. И получается что с ней самой, читательницей, может произойти то же самое, что и с ней. Супругу не понравится, как она агрессивно держала скалку, встречая его из бара, и он вызовет бригаду. Которые ее скрутят, и… Ну, вы понимаете, о чем я?

– Продолжайте, Иван, – медленно проговорил побледневший Феликс.

– Я это все к тому, что на нас с вами лежит не только ответственность за то, чтобы писать правду и только правду, – вздохнул я. – Но и за то, какое действие наша с вами публикация окажет на читателей. И если статьи о том, что психиатрия – это прежде всего про помощь людям, про исцеление душевных недугов, и не надо ее бояться, помогали читателями справиться с невежеством и дремучими страхами. То если без купюр написать то, о чем вы говорите, то не породит ли это новые страхи?

Я замолчал, испытующе глядя на Феликса. Тот молчал, рассматривая свои переплетенные на столе пальцы.

– Иногда я поражаюсь вашей мудрости, Иван, – наконец произнес он. – Вы уверены, что вам двадцать два, а не пятьдесят два?

– Не уверен, – я засмеялся. Да уж, знали бы вы, насколько в точку попали, Феликс Борисович.

– Но вот только… – Феликс снова посмотрел на меня, и глаза его загорелись. – Огромная просьба. Да, я согласен, что тему, быть может, поднимать безответственно, преждевременно, а то и опасно… Но… Давайте все-таки вы сами поговорите с некоторыми из пациентов? Оцените лично фактуру, не по моим словам, а своим профессиональным взглядом, а? Может быть, нам удастся поднести все так, чтобы… Чтобы материал все же дошел до публикации?

– Конечно же, я согласен, Феликс Борисович, – кивнул я. – Уверен, что мы сумеем сделать из этой темы конфетку тоже. Давайте распланируем наши посещения…

– Прекрасно, прекрасно! – радостно воскликнул Феликс, снова вскочил и схватил свой пухлый ежедневник. – Только в этот раз нам с вами придется соблюдать некоторую конспирацию. Некоторые мои коллеги очень предвзято относятся к журналистам, так что мы скажем, что вы мой практикант, договорились?

Про свое дело я вспомнил почти на пороге. В тот момент, когда Феликс вручал мне коробочку с эклерами, чтобы порадовать девушку. Честно говоря, я схитрил, чтобы ее получить, и рассказал, что перед тем, как уйти, мы немного поссорились. А воодушевленный Феликс никак не мог оставить это дело без своего участия, ну и…

– Я уверен, что вы помиритесь и без этого, но все девушки любят сладенькое, даже если не признаются в этом, – он заговорщически мне подмигнул, и тут я вспомнил, зачем, собственно, я сегодня вообще к нему приходил.

– Феликс Борисович, на самом деле у меня есть еще одно маленькое дело, – осторожно начал я.

– Я весь внимание, Иван! – психиатр выпрямился, как учуявшая вкусного зайца охотничья собака.

– Помните нашего главного редактора? – произнес я. – Ну, про которого я спрашивал… Торопыгов-Пуров?

– Да-да, конечно, – закивал он. – Разумеется, я помню эту историю.

– С ним вчера случилась неприятность, и он… больше не будет у нас работать, – сказал я.

– Так это же прекрасные новости, верно? – Феликс вопросительно посмотрел на меня.

– В каком-то смысле, – я кивнул. – В «Новокиневском шиннике» теперь вакантна должность главного редактора, и завод ищет нового. А пока место свободно, кто-то должен исполнять его обязанности. Я свое желание высказал, но вы же понимаете, я всего лишь молодой специалист, без году неделя. Может быть, ваш знакомый, главный редактор «Здоровья» мог бы сказать за меня какое-нибудь доброе слово? Я уверен, что справлюсь, просто…

– Ни слова больше! – заявил Феликс. – Я прекрасно вас понял! Я не обещаю, что все получится, все-таки речь идет о позиции главного редактора… Но приложу все усилия…

– Это же временно, – сказал я. – Я всего лишь хочу попробовать свои силы и принести пользу газете и своему заводу…

– Нет-нет, Иван, даже не думайте оправдываться, – замахал руками Феликс. – Вот, держите коробку, езжайте к своей Дарье, а я сейчас же сяду на телефон…

Я вышел из подъезда и перевел дух. Ох и тяжело же мне даются подобные разговоры, прямо взмок весь, пока слова подбирал, чтобы попросить за себя, любимого. «Вот поэтому ты, Жан Михалыч, и не добился в жизни ни черта! – сказал внутренний голос. – Выгоду свою видеть получать не умеешь. Давай, учись уже! Второй шанс тебе дали, не проманай его!»

Пока я сидел у Феликса, снегопад усилился. Кружащиеся снежинки превратились в крупные хлопья и повалили сплошным потоком. Город погрузился в ватную зимнюю тишину. Красиво, вот только, черт возьми, опять нагребу полные ботинки снега…

Черная волга мигнула фарами и тронулась с места. Сначала я как-то не обратил на нее внимания, хотя в этом дворе почти никогда не парковали автомобили на ночь. Как почти ни в каком дворе, что уж. Не принято было. Купил машину, покупай гараж. Но тут сработал мой прошлый, точнее будущий, жизненный опыт. Для которого двор, заставленный машинами до упора – это такое же рядовое зрелище, как курлычущие голуби или, скажем, бродячие собаки. Кто на такое вообще обращает внимание?

Волга остановилась прямо передо мной. И задняя дверь ее приветливо приоткрылась.

Глава двадцать третья. Сколько стоит спасенная жизнь?

– Здравствуй, Иван, – массивные очки блеснули в тусклом свете. Взгляд его был внимательным. Испытующим. Холодным.

– Добрый вечер, Прохор Иванович, – сказал я. Удивился? Нет, пожалуй что. Можно сказать, я даже ждал чего-то подобного, только не знал, в какой именно форме наша встреча произойдет. Значит, вот так. Ну что ж… Эффектно.

– Получается, что ты мне жизнь спас, – после долгой паузы проговорил он. – Даже не знаю, что за помрачение на тебя нашло.

Не похоже, что он намерен броситься ко мне целоваться в десны. Скорее просто констатировал факт. Даже с некоторой досадой, как будто.

– Получается, что так, – кивнул я, ожидая продолжения. Не просто же так он караулил меня у подъезда Феликса, выкурив половину пачки редкого в Союзе «Мальборо». И парясь в распахнутой дорогущей дубленке.

– Не знаю, чего именно ты добивался, Иван, но… – каждое слово давалось ему как будто с некоторым трудом. – Но… спасибо. И поскольку я не люблю находиться в долгу, то…

Он завозился, извлекая из кармана портмоне. Щелкнул замочек. Слегка дрогнувшими пальцами Прохор извлек из недр кошелька толстую пачку сизых «четвертных». Зашелестели купюры. Четыре. Восемь. Двенадцать… Тысяча рублей.

– Хороший способ сказать спасибо бедному родственнику, – усмехнулся я, но кивнул и деньги забрал, конечно.

– Мы в расчете? – резко спросил Прохор. – Или ты хочешь чего-то еще?

Я смотрел на его лицо. Разглядывал, можно сказать. Настоящий Иван Мельников считал этого человека злом и активно под него копал. А я обнаружил, что этот холеный чиновник – совсем даже не главная спица в колесе. Вряд ли он безгрешен, аки агнец, но все же… Меньшее зло. Наверняка мутит какие-то схемы, подворовывает у государства себе в карман, но вот устилать свой путь трупами – это почерк совсем другого человека. А Прохор… Да черт его знает, что с ним такое. Но свои долги он платит. Нашел же способ выйти на меня и всучить хотя бы денег. Хотя мог этого и не делать…

– Пожалуй, вы можете еще кое-что сделать… – задумчиво проговорил я.

– Ну вот теперь я тебя узнаю, – внимательные глаза за стеклами очков подозрительно сузились. «Маленький говнюк», – вместо Прохора закончил мой ехидный внутренний голос. – Чего ты хочешь?

– Прохор Иванович, вы же наверняка уже знаете, что произошло с Сергеем Семеновичем?

– Кто это? – отрывисто спросил он.

– Наш главный редактор, – объяснил я.

– Торопыгов? – усмехнулся он. – Ну да, конечно, слышал. В красках расписали, можно сказать.

– Вот какое дело… – медленно проговорил я, стараясь тщательно подбирать слова. Надо же, а второй раз просить, оказывается, гораздо проще. Слова уже не застревают в горле, как проглоченные случайно ежи. И собственная речь не кажется фальшивой и натянутой. – Место главного редактора теперь вакантно. И я хочу временно его занять. Для постоянной должности я еще слишком молод, но вот попробовать свои силы мне уже хочется.

– И все? – кустистые брови Прохора удивленно приподнялись.

– И все, – кивнул я.

– Я не могу понять, что с тобой такое случилось, – глаза Прохора сверлили меня, как алмазные буравчики. – Ощущение такое, что я говорю совершенно с другим человеком. Раньше тебе даром не сдалась бы эта многотиражка…

– Переоценка ценностей, Прохор Иванович, – хмыкнул я.

– Я тебя услышал, – прохладно проговорил он. – Я могу рассчитывать, что ты больше не будешь ко мне цепляться?

– Обещаю, – кивнул я. – У меня теперь другие интересы, правда.

– Очень рад, – сухо сказал он. – Но только давай без выкрутасов? Если сумма недостаточная, ты скажи прямо сейчас.

– Все в порядке, Прохор Иванович, – сказал я, похлопав себя по карману, где покоилась толстенькая пачка сизых купюр. – Мы все-таки какая-никакая родня.

Я усмехнулся. Он усмехнулся тоже.

И всем своим видом дал понять, что разговор окончен. И подвозить до дома меня его блестящая черная волга вовсе не собирается.

– До свиданья, Прохор Иванович, – сказал я, открывая дверь в снежную темноту.

– Надеюсь, больше не увидимся, – хмыкнул он.

Разумеется, нагреб полные ботинки снега, поскользнулся, пока бежал за грохочущим троллейбусом, успел впрыгнуть в заднюю дверь, но вредный водитель этой самой дверью прищемил мою филейную часть. Я пошарил по карманам, нашел последний завалявшийся там билетик, сунул его в пасть компостера. Отметил про себя, что надо не забыть купить новую книжечку. Пробрался через пустой салон к первому сидению. Хоть чуть-чуть ноги на батарее посушить, пока еду.

Расслабился.

Интересно получилось. Прохор явно посчитал, что я продешевил. Что мог бы попросить чего-то более существенного, чем временно посидеть на «троне» главного редактора заводской многотиражки. И он был уверен, что настоящий Иван явно потребовал бы чего-то другого.

С другой стороны, откуда Прохор мог знать мотивы настоящего Ивана?

Троллейбус, дребезжа и грохоча, несся сквозь снежную круговерть. Прохожих уже практически не было. Медовый свет фонарей выхватывал из окружающей реальности отдельные фрагменты. Стелу с крупными буквами «Слава труду!», афишную тумбу городского театра драмы. Сине-белый киоск союзпечати. Редкие прохожие прятали лица в в поднятые воротники и торопливо и неуклюже куда-то спешили. Домой, наверное. Как и я же. Мимоходом подумал, что было бы отлично, если бы Даша не вернулась больше к разговору про Лизу. Все равно сказать мне было нечего. Говорить про девушку гадости мне не хотелось, в конце концов, девушка не виновата, что она такая, какая есть. А что до химического барана на голове… Ну так волосы – не зубы, отрастут. Все равно Лиза была забавная. Я не хотел с ней встречаться и объясняться, вроде бы уже все друг другу сказали. Но что-то приятное напоследок сделать все равно хотелось. Правда, я пока не придумал, что именно. Впрочем, теперь у меня стало больше возможностей, благодаря щедрому «спасибо» Прохора Ивановича.

Отправить цветы? Подарок какой-нибудь дефицитный купить? Или еще что-нибудь?

Настроение было хорошим, вот и хотелось причинять добро всем подряд. Жалко, что магазины уже закрыты, так бы я еще бутылочку вина прикупил к имеющейся коробочке с эклерами. Чтобы Дашу порадовать.

Я замер возле двери и прислушался. Похоже, Даша не одна, кто-то у нее в гостях. Тихий женский голос, сразу даже не разобрал, чей именно. Понял только, когда они вместе рассмеялись. Дарья Ивановна!

– …а будешь ждать у моря погоды, так и досидишься до старой девы, как я! – закончила свою мысль хозяйка моей комнаты.

– Да я все понимаю, Дарья Ивановна, – смущенно сказала Даша. – Но не буду же я руку и сердце предлагать!

– Ты не сомневайся, Иван парень положительный, у меня на такое глаз наметан! – вещала Дарья Ивановна. – А что до других девок, так это он перебесится, все они кобели такие.

«Обо мне что ли болтают?» – весело подумал я, изобразил ногами громкие шаги и распахнул дверь.

– Добрый вечер, девушки, – широко улыбнулся я. – Чаевничаете? А у меня тут как раз пирожные…

– Ой, да мне уже пора! – Дарья Ивановна торопливо вскочила. На руках ее все еще были бинты, но выглядела она уже вполне неплохо. Даже лучше, чем когда я ее в первый раз увидел. Будто помолодела и лицом просветлела. И платок-чалма на голове, будто она только что из ванны вышла. Тот самый стиль, который ее в будущем прославит. Даша посмотрела на меня искоса, немного смутившись. Даже щеки порозовели. Да, точно обо мне судачили.

– Да ладно, не спешите, Дарья Ивановна! – я ловко поставил на табуретку, которая играла в нашей комнате роль чайного столика, коробочку, покрытую мокрыми пятнами растаявших снежинок. – Пирожные и правда очень вкусные, Феликс другими не угощает. Хотел еще вина купить по дороге, но магазины уже закрыты.

– Эх, молодо-зелено! – всплеснула руками Дарья Ивановна. – Завтра на работу, а он про вино думает!

Но уходить передумала и опустилась на стул обратно. Просидели мы почти до полуночи. Болтали по-соседски, сплетничали. Дарья Ивановна увлеченно рассказывала разные случаи из жизни коммуналки. Про то, как прошлая жиличка в ее комнате любила надолго занимать ванну и придумывала для этого самые разные поводы. То болезнь себе редкую придумает, то истерику устроит. А сама чужой шампунь в воду льет, чтобы в ванне с пеной понежиться. Ну и Томка из первой комнаты однажды решила ее проучить. И вместо шампуня налила во флакон обойного клея с зеленкой. Ругани было на всю квартиру потом…

Тепло получилось. Лампово так. По-семейному. Даша была тихой и задумчивой. То и дело сцепляла пальцы на руках, краснела. Бросала на меня непонятные взгляды. А я смотрел на ее руки и в очередной раз думал, что может и правда, зря я тяну? Дашка отличная девчонка, задорная, остроумная. Любовница прекрасная. Кроме того, мы коллеги. Лучшего компаньона для того, чтобы пережить девяностые, придумать сложно. Может и правда, пойти завтра в ювелирный, выбрать колечко с симпатичным камушком. Купить цветы. Пригласить в ресторан. Ну, красиво сделать, в общем. Чтобы как в кино. Песню в ее честь заказать… Девушки такое любят, даже такие эмансипированные и самостоятельные, как Даша.

Я фыркнул, вспомнив рассказы родителей о правилах личной жизни в эти годы. Мол, нужно сначала два года ухаживать, ходить за ручку и даже не целоваться, и только потом, может быть, девушка согласится. При этом после двадцати девушку начинали тыкать в то, что она старая дева.

Интересно получается. Получается, что ухаживать надо было начинать еще со школы, чтобы вписаться во все эти морально-временные рамки? Или как? Начинаешь с девушкой «ходить» в восемнадцать, водишь в кино, потом уходишь в армию. Девушка верно два года ждет, и эти два года и засчитываются за два года ухаживания?

Я снова фыркнул, чтобы не рассмеяться.

– Вот теперь мне точно уже пора, первый час ночи! – заторопилась Дарья Ивановна. – Очень вкусные пирожные! Где твой Феликс их берет, говоришь?

Даша положила голову мне на плечо и тихонько засопела. А я заснуть не мог долго. Мысли лезли в голову, наскакивая друг на друга и перебивая. Я уже почти представлял себя в кресле главного редактора и обдумывал, что могу поменять в газете, чтобы не пойти в противоход с линией партии и комитета комсомола. Прикидывал, какие медиастили, которые изобретут в будущем, могу применить уже сейчас, а с какими придется чуть-чуть повременить… Потом мысль сворачивала в сторону разговора с Прохором и попыток прикинуть, что за отношения были у Ивана с этим человеком. Очень уж многозначительный у него был взгляд. Не ненависть, конечно, как у Игоря, но, похоже, я его реально здорово достал, пока был настоящим Иваном Мельниковым.

Про Игоря я старался не думать. Очень плохо себе представлял, что бы с ним такое сделать, чтобы раз и навсегда покончить с этой проблемой в своей жизни. Да и в жизни города тоже. Все-таки, на убийство я был откровенно не готов. Надо бы заманить его в какую-нибудь ловушку. Чтобы он, наконец-то, перестал быть невидимкой для советского правосудия. Только вот что за ловушку придумать?

В какой-то момент своих размышлений я провалился в сон. Дернулся, пытаясь пошевелиться, но понял, что не могу. Вокруг меня опять была комната, обитая фанерными листами. За стеклянной стеной за пультом сидел человек в белом халате и массивных роговых очках. Лицом он смутно был похож на Прохора. Что-то загудело, будто за стеной работала центрифуга стиральной машины.

– Эксперимент номер восемьдесят один дробь один, – зазвучал искаженный голос из черной коробочки динамика. – Испытуемый, вы готовы?

– Ну это смотря к чему, – проворчал я, все еще пытаясь пошевелиться. Широкие кожаные ремни притягивали мои запястья и лодыжки к деревянному креслу. Еще один ремень, вроде тех, которые таскают на тренировках тяжелоатлеты, перехватывал корпус. Голова… Головой я тоже пошевелить не мог, виски сдавливал металлический обруч. Натуральный такой электрический стул, как в «Зеленой миле».

– Я буду показывать вам картинки, а вы называйте три первых слова, которые приходят вам в голову.

– А если я неправильно отвечу? – поинтересовался я.

– Нет неправильных ответов, эксперимент показывает глубину ассоциаций, – прохрипел динамик.

– Но за что-то же меня должно дергать током! – я усмехнулся. – Иначе зачем эта вся сбруя?

– Хорошо, – согласился доктор. – Ассистент, внесите поправку в условия.

От ассистента мне было видно только белобрысую макушку. Похоже, молодой парень в этот раз.

Доктор поднял руку с первой карточкой. Я напряг глаза, пытаясь усмотреть что-то в мешанине кривых линий. Никакой осмысленности, будто кто-то взял ручки и долго-долго водил ей по листу бумаги.

– Три слова, – напомнил доктор.

– Да подождите вы, – буркнул я. Раздалось гудение, меня затрясло. Линии на листе пришли в движение и начали складываться в знакомое лицо. Женское. Это Аня! Только не реалистичный портрет, а будто рисовал ее уличный шаржист. Кривое такое все, с слащавой улыбкой и хитрым прищуром.

– Шприц, многоэтажка, космос, – сказал я, и трясти меня тут же перестало. Линии на листе смешались обратно в бессмысленную мешанину.

Доктор поднял следующую карточку. Покрытую аляповатыми пятнами краски. Желтые, зеленые, бурые… Как будто ребенок взял кисточку и измазал лист в акварели, совершенно не задумываясь о том, что это должно значить.

– Три слова! – раздалось из динамика. Белобрысая макушка ассистента качнулась, снова раздалось гудение, и меня дернуло током.

На карточке словно начался мультик. Пятна начали менять форму, перетекать друг в друга, сливаться… Пока не превратились в лицо. Тоже вполне узнаваемое, хоть и не очень реалистичное. Кудряшки, родинка над губой, густо накрашенные губы. Лиза.

– Петушок, чемодан… – я хихикнул. – Баран.

Гудение прекратилось. Пятна снова стали бессмысленными пятнами.

Доктор поднял третью карточку. Но она была пустая. Просто чистый белый лист. Я напряг глаза так, что стало больно в висках. Ничего… Хотя… Какие-то едва заметные штрихи, с волос толщиной.

– Три слова! – раздался требовательный голос доктора. Пульт взвыл, меня снова начало трясти, но ничего на листе как будто бы не менялось. Вроде бы, штрихи как-то задвигались, но ничего осмысленного не появилось.

Меня затрясло сильнее.

– Я ничего не вижу, – сказал я.

– Три слова! – настаивал доктор.

Тут из-за пульта поднялся ассистент.

– Он ее не помнит, – зазвучал из динамика другой голос. Знакомый и незнакомый. Зато его лицо… Его лицо было моим.

Голову сжал металлический обруч, как будто одномоментно став тесным. Я вскрикнул от боли и проснулся.

Надрывался будильник. Даша поворочалась, натянула на голову одеяло и повернулась на другой бок.

«Опять эти странные сны…» – недовольно подумал я и спустил ноги на пол. Наверное, это все значило что-то важное. Только я всегда был хреновым толкователем сновидений. Так что я встал и пошел умываться, бриться и чистить зубы. Сейчас надо приготовить завтрак, разбудить Дашу, которая умудрялась игнорировать даже мой зверский будильник, и топать на работу.

– Ну что, сначала я, потом ты? – сказала Даша, когда мы вышли из подъезда.

– Слушай, ну к чему уже вся эта конспирация? – я дернул плечом. – Все равно все уже или знают, или им все равно.

Даша победно улыбнулась и взяла меня под руку. Мы вывернули из двора, подождали зеленого сигнала светофора, перешли широкий проспект и трамвайные рельсы. На статуе поднявшего вверх шину рабочего за ночь выросла здоровенная шапка снега. Так что казалось, что он держит в руках не колесо, а поднос с сахаром.

А рядом со статуей…

– Иван! – девушка направилась нам навстречу. – Иван, нам нужно поговорить!

Глава двадцать четвертая. Нам нужно серьезно поговорить…

Я поморщился. Такое было хорошее утро до этого момента. Лицо Даши моментально стало холодным и отстраненным. Лицо Лизы… Выглядела она драматично. Покрасневшие глаза, распухший нос. Картина маслом – она так несчастна, не спала, плакала, тревожилась. Вчера отправила такое трогательное письмо, а я, сухарь такой, даже не соизволил отреагировать.

– Иван, у меня очень серьезный разговор… – Лиза подошла вплотную и ухватила меня за пуговицу. Даша попыталась высвободить руку, но я прижал ее локтем. Еще, блин, не хватало!

– Лиза, мне кажется, мы уже обо всем поговорили, – прохладно сказал я. – Не представляю, что за темы для обсуждения у нас еще могут быть.

– Я хочу поговорить с тобой наедине, – деревянным голосом сказала Лиза и бросила выразительный взгляд в сторону Даши.

– Нестыковочка, – хмыкнул я. – Я вообще не хочу с тобой разговаривать. Так что, прости, но нам пора на работу. Позволь пройти…

– Иван, ну пожалуйста! – из глаз Лизы хлынули слезы. – Мне правда очень надо…

– Ты что, не видишь, как девушке плохо? – язвительно сказала Даша и сумела-таки вырвать свою руку. – Не буду мешать, общайтесь, голубки!

Я сделал резкое движение, чтобы ее остановить, но она ловко увернулась, и ее высокие каблуки с дробно захрустели по утоптанному снегу.

– Даша! – почти безнадежно крикнул я ей вслед. Она, ожидаемо, не оглянулась. Вот блин.

– Иван, я тебя прошу, не уходи! – Лиза вцепилась мне в руку. – Я беременна!

Последнее она сказала громко. Судя по тому, что Даша пошла еще быстрее, она тоже услышала.

– Серьезно? – я иронично приподнял бровь. – Ну и при чем здесь я?

– Ты совсем уже, да? – слезы на глазах Лизы как-то подозрительно быстро высохли. – У меня кроме тебя никого не было!

– И как же это, по-твоему, могло случиться? – почему-то я был уверен, что она врет. Я отлично помнил технические моменты наших с ней «горизонтальных контактов». Чтобы забеременеть, ей пришлось бы, скажем так, немного помочь себе самой. Я был предельно осторожен. Впрочем, остаются некоторые доли процента на вероятность, что у Ивана Мельникова какая-нибудь чрезвычайная плодовитость, и он способен оплодотворять женщин любой частью своего тела, но это вряд ли.

Я снова поморщился. Терпеть не могу такие ситуации. Кое-что между нами было, это факт. Забеременеть Лиза тоже могла, дело нехитрое. Это тоже факт.

– Иван, как ты можешь быть таким черствым? – возмутилась Лиза. – Это же наш с тобой ребенок, и ты должен…

– Что должен? – усмехнулся я. – Подхватить тебя на руки и понести немедленно в загс? И жить с тобой долго и счастливо?

– Я… – лицо ее стало растерянным, будто она как-то иначе себе представляла наш разговор.

– Лиза, я тебе не верю, – сказал я. – Скажи честно, ты придумала эту беременность?

Думал я не о Лизе совсем, по правде говоря. Меня гораздо больше волновало, что придется объясняться с Дашей. Потому что последнее, что она услышала в разговоре был как раз выкрик Лизы про беременность. А в том, что она врет, я был почти уверен. Вот только надо как-то Дашу в этом убедить.

– Конечно же не вру! – возмущенно выкрикнула Лиза. – Да ты… Да ты же… Ты же сам говорил, что приехал в Новокиневск, чтобы меня найти… Говорил, что любишь…

– Мы попробовали, у нас не получилось, – сказал я. – Зачем ты снова это все затеяла?

– Мы должны еще раз попробовать! – говорила она так громко, что хмурые заводчане, спешащие на смену, на нас оглядывались.

– Ты не беременна, верно? – спросил я. – Тебе кто-то посоветовал мне так сказать, или ты сама решила, не знаю.

– Ну а как еще я могла?… – глаза Лизы снова наполнились слезами. – Я тебя люблю больше всего на свете. Я хочу быть с тобой. Мы должны пожениться, но ты…

– Все, дорогая, разговор закончен, – с облегчением выдохнул я. – Мне пора на работу, а то я опоздаю.

– Ванечка, ну пожалуйста… – всхлипнула Лиза.

– Что именно «пожалуйста»? – спросил я, оборачиваясь.

– Давай встретимся еще раз, – она умоляюще сложила руки в вязаных красных варежках. – Поговорим спокойно.

– Мы поговорили, – сказал я, отвернулся и направился к заводу. Не оглянулся. Но стопудово она стояла и смотрела мне вслед. Взглядом капризной девочки, которой не купили куклу, которую она так хотела.

А еще мне было ее немного жаль. Совершенно иррационально. Она была вздорной и себе на уме, но в целом все-таки неплохой девчонкой. С ней было довольно весело и задорно… И я даже не то, чтобы особенно злился, что она ляпнула про беременность. В конце концов, не она первая и не она последняя использует эту примитивную уловку.

Я прошел через турникет проходной и направился ко входу в административный корпус. Прикидывая так и эдак, как бы сейчас без потерь объясниться с Дашей. Предложение руки и сердца в качестве акта примирения – это такая себе идея. Я действительно уже практически принял решение, что хочу жениться на Даше, но бубнить про замужество, оправдываясь за сцену, которую устроила у всех на глазах бывшая, мне совершенно не хотелось.

Но на лестнице меня перехватила Галя. Явно стояла и караулила, чтобы не пропустить. Слишком неумело сделала вид, что мы случайно встретились.

– Иван, привет! – широко и фальшиво улыбаясь сказала она. – Что-то тебя давно не было видно, ты передумал активно участвовать в комсомольской жизни?

– Неприятности всегда ходят парами… – пробурчал я себе под нос.

– Что? – переспросила Галя.

– Нет-нет, ничего, – усмехнулся я. – Думал, что тебе самой не хочется со мной работать.

– Иваааан, ну что ты такое говоришь? – она посмотрела на меня с укором. Как училка. – Как я могу быть против? Для комитета комсомола ценен любой активист!

«Особенно когда нежная дружба с ЭсЭсом скоропостижно закончилась», – подумал я злорадно. Но тут же себя одернул. Как школьница, право слово. Это же на самом деле мне нужен комсомол, чтобы успеть получить с него всяких бонусов, до того, как все развалится! Гордо вскинуть подбородок и уйти любой дурак может. Только квартиры за гордость как-то не выдают. А судя по галиному выражению лица, у нее опять горит какой-то проект, и ее комсомольский «пассив» ей ничем с этим помочь не может.

– Прости, закрутился что-то, – устало улыбнулся я. – День начался так себе. Тебе нужна какая-то помощь?

– Ты в прошлый раз говорил, что хочешь войти в состав заводского комитета комсомола, – затараторила она. – Неделю назад Егор уволился и перешел на «Трансмаш», так что освободилось вакантное место. Кроме того, сегодня на заседание должна приехать Света Середа из городского комитета, и мы будем решать, кто поедет в школу комсомольского актива в апреле…

– Я понял, – кивнул я. – Конечно же я приду.

– Очень хорошо, Иван! – на лице Гали появилось нешуточное облегчение. Переживала, что я ее отфутболю? Ну… может и так. Фиг его знает, что там в голове у этой девушки, которая явно занимает не свое место…

Даши в редакции не было. Вместо нее на столе лежал лист бумаги, на котором крупными буквами было написано «Ушла на интервью». Эдика тоже не было. Только Семен, который сидел, склонившись над подшивкой газет и сосредоточенно выписывал что-то в школьную тетрадку. Он был так увлечен, что на мое приветствие только кивнул.

Ну и хорошо. Значит у меня есть время разобраться со всякими текущими делами. Я выложил перед собой свой дневник-ежедневник и принялся наводить порядок в заметках. Между делом позвонил отцу Веника, поняв, что забыл это сделать раньше. Потом позвонил Регине Ильиничне. Поставил напротив этих двух дел галочки.

Набрал номер Феликса, послушал долгие длинные гудки. Логично. Рабочий день же, почему он должен быть дома? Записал в дневнике «позвонить в семнадцать пятьдесят пять». Подумал, что если бы у дневника была еще и функция напоминания о делах, то вообще цены бы ему не было. Чертовски много всего приходится держать в голове. Расслабленная в этом смысле жизнь в двадцать первом веке совсем отучает память работать…

– Сеня, а как у тебя дела с Настей? – спросил я, отрываясь от созерцания заполненных страниц своего дневника.

– Ох… – немедленно отозвался Семен, тоже отрываясь от своей работы. – Вроде неплохо… Ходили вчера в кино. Еще она приглашала меня в гости два раза, но оба раза дома была ее мама. Я помогал передвигать холодильник сначала, а потом нужно было в погреб за картошкой слазить…

– Целовались хотя бы? – усмехнулся я.

– Да, – смущенно ответил Семен. И на его щеках проступил румянец. – Слушай, я хотел вот что спросить… Настя как-то странно себя ведет иногда, я даже не знаю, как себя вести. Вот, например, позавчера. Был у нее в гостях, мы сидели смотрели телевизор и пили чай. Потом я ушел домой. А утром она на меня фыркает, будто обиделась. А почему? Все же было нормально вечером!

– Может, она от тебя ждала каких-нибудь активных действий? – спросил я. – Подавала сигналы, а ты, толстокожий такой, лопал печенье и даже не подумал, что девушка может быть, заигрывала…

– Но у нее же мама была дома! – Семен сделал круглые глаза. – В своей комнате закрылась, чтобы нам, вроде как, не мешать…

– А про что вы говорили? – спросил я.

– Про школьные годы, – ответил Семен. – Я рассказывал про девочку, в которую был влюблен, и про то, как на выпускном…

– Ну ты даешь, Сеня! – рассмеялся я. – Кто же девушкам про бывших рассказывает? Бегом за цветами и конфетами сегодня!

А про себя подумал, что советы раздавать всегда легко. Посмотрим, как я сам сегодня буду с Дашей объясняться…

– А куда делся Эдик, кстати? – спросил я, кивнув на пустующий стол коллеги.

– Он забежал рано утром и сказал, что у него сегодня какие-то важные дела и убежал, – рассеянно проговорил Семен, снова опуская взгляд к подшивке. – Кажется, он хочет вступить в партию. Ну, чтобы его редактором по партийной линии сделали…

– Переиграть, значит, всех решил, – хмыкнул я.

– Ага, – вздохнул Семен. – Нехорошо это как-то…

Процедуру вступления в партию я себе представлял крайне слабо. Вроде бы, там нужны были какие-то особые заслуги, чтобы тебя приняли. Мне об этом думать было, прямо скажем, рановато. Возраст и опыт работы у меня все еще комсомольские…

Но партбилет – это действительно козырный туз. Моя протекция может и не перевесить, придется поднапрячься…

Я так увлекся рабочими задачами, что опоздал к началу комсомольского заседания. И на обед тоже не ходил. Осторожно приоткрыл дверь профкома, за которой уже явно разгорелись нешуточные страсти. Ох ты ж… Галя как-то забыла предупредить меня, что сегодня соберется так много народа… Я протиснулся внутрь и присел на чуть ли не единственный свободный стул.

– Я правильно понимаю, что вот эти все мероприятия были добавлены в отчет просто для галочки? – грозно спросила Света, постучав ручкой по бумагам.

– Для Гали, – раздался от окна ехидный комментарий.

Народ рассмеялся.

Галя стояла «перед классом», красная, как рак. Что же я такое интересное пропустил?

– А что происходит? – шепотом спросил я у своей соседки, блондинки Ларочки из отдела кадров. Она разглядывала в крошечном круглом зеркале свой глаз и поправляла накрашенным ногтем чуть поплывшую тушь на ресницах.

– Эта фифа из горкома комсомола неожиданно вызвала Галю и затребовала отчитаться о выполнении плана, – вполголоса ответила она, едва перекрывая общий галдеж и смех. – А Галя начала мямлить. Ну и тогда Света опросила всех по очереди, кто принимал участие в шефской помощи школе, месячнике чистоты, и всяком… прочем… А никто ничего подобного даже не слышал.

– Галя, я, кажется, тебя спрашиваю! – Света даже привстала для большей авторитетности. – Мы столько сил положили на борьбу с показухой, ты же сама в первых рядах голосовала! И что я вижу?! Тебе должно быть стыдно перед коллективом!

– Ну я же не виновата, что все такие пассивные… – промямлила Галя.

– Так почему тогда ты в своем отчете так и не написала?! – рявкнула Света. – Так, мол, и так. Товарищи, мне требуется помощь, потому что я не справляюсь. И мы бы все вместе подумали, что можно сделать. Подсказали бы. А ты что сделала? Вот это?!

Света подняла со стола кипу бумаг потом резко швырнула их обратно на стол.

– Я не думала… – тихо проговорила Галя.

– А надо было думать! – Света хлопнула ладонью по столу. – Так, товарищи, надо что-то решать. Кто-нибудь хочет рассказать мне, как на самом деле обстоят дела на вашем заводе?

Света хищным взглядом обвела собравшихся. От ее внимательных глаз, как от прожекторов, все пытались увернуться. Ну, кроме меня, разумеется. Я не пытался.

– Иван! – обрадованно сказала она. – Здравствуй, что-то я сразу тебя не заметила!

– Здравствуй, Света! – сказал я, встал и начал протискиваться к центру. – На самом деле я собирался зайти, чтобы обсудить кое-какие технические моменты насчет газеты дворца пионеров… Но сейчас мы же не об этом говорим, верно?

– Да уж, не об этом, – Света фыркнула. – Ты хочешь что-то рассказать?

– На самом деле, я хотел сказать несколько слов в защиту Гали, – сказал я, встал с ней рядом и незаметно пожал девушке руку. С одной стороны, сейчас был самый подходящий момент, чтобы Галю потопить. Собственно, она уже сама практически утонула, можно даже не подталкивать. Но если ее прямо сейчас снимут с поста секретаря, то у меня почти нет шансов занять ее пост. – Все мы иногда ошибаемся, так бывает. Не ошибается только тот, кто ничего не делает, верно? Что касается Гали, то она всегда всей душой болела за нашу комсомольскую организацию, и вы все это знаете. Но кроме того, что она секретарь комитета комсомола, она еще и молодая девушка с очень небольшим жизненным опытом. Как вы, наверное, все уже знаете, на нее в последнее время насел Сергей Семенович, наш бывший главный редактор. Я уверен, это именно он запудрил ей мозги, а она доверилась ему, как человеку партийному и положительному. Он, мол, лучше знает. И получается, он оказал ей медвежью услугу с этими отчетами.

– Какой еще Сергей Семенович? – нахмурилась Света. Ну да, она-то вряд ли знает наши последние заводские события.

– Да случилось у нас на заводе это стихийное бедствие с Дальнего Востока, – усмехнулся я. Мой смешок собравшиеся поддержали. – Но суть не в этом. Лично я голосую за то, чтобы не рубить сплеча. Да, Галя провинилась. Но ведь теперь ей надо дать шанс исправить свои ошибки, верно?

– Хм… – Света заинтересованно посмотрела на меня. – И что ты предлагаешь?

– Галя даст торжественное обещание провести все эти фантомные мероприятия, – сказал я и снова пожал руку Гали. – А мы все ей поможем, верно ребята?

Я повернулся так, чтобы Свете не было видно моего лица и гримасами изобразил «ребятам», что сейчас самое время одобрительно загалдеть.

Кто-то даже меня правильно понял.

– И даже выговор не объявлять? – усмехнулась Света.

– Если до конца квартала не справится, то объявить, – я повернулся к Свете и подмигнул. – Галя, а ты что скажешь?

– Мне нравится… – тихо пролепетала она.

– Тебя не спрашивают, нравится тебе или нет, – снова с грозными интонациями сказала Света. – Ты даешь обещание, что выполнишь этот план до конца квартала?

– Да, – Галя покивала и опустила низко голову. Мне было видно, как по ее щеке скатилась слезинка.

– Ну что ты опять мямлишь?! – Света закатила глаза. – Нормально скажи!

– Я обещаю до конца квартала выполнить… эээ… план, – чуть громче сказала она.

– Ну наконец-то! – Света хлопнула ладонью по столу. – Что там у нас дальше на повестке дня?

Собрание продолжилось. Взялись разбирать дело какого-то Андрея Игнатова, который на заседание не пришел. Я на свое место возвращаться не стал, устроился на подоконнике рядом с Галей и Светой. Чтобы в случае чего было проще снова вмешаться в обсуждение.

Дверь приоткрылась, в помещение протиснулась Галина Михайловна.

– Нет-нет, не прерывайтесь, я подожду, – замахала она руками, когда Света с ней поздоровалась. – Посижу послушаю. Иван, когда все закончится, сразу не убегайте, мне нужно с вами поговорить.

Глава двадцать пятая. Кто первый халат надел, тот и доктор

Этот обувной я приметил уже давно, но как-то все ноги не доходили. Но сегодня, когда вышел с работы, навернулся со всей дури из-за своих пижонских чешских ботиночек. Аж искры из глаз полетели. И решительно направился туда. А то как-то глупо получается. Как подросток, право слово.

Я прошелся вдоль длинных прилавков, с выставленными в ряд одинаковыми войлочными бурками. Точнее, их было два вида – одни с металлической молнией спереди, а другие – без нее. Типа-ботинки и типа-сапоги. Нет, в общем-то, там имелся еще кое-какой ассортимент, конечно. Кеды, яркие детские сандалики, жесткие и похожие скорее на кукольные. Женские туфли вида «прощай, молодость!» Ну и валенки еще. Но ходить в валенках я с детства не умел. Так что взял с прилавка ботинки-бурки и уселся на танкетку, чтобы примерить.

Скучающая продавщица посмотрела на меня с некоторым удивлением и подперла рукой щеку.

Интересный получился день сегодня. Первый раз видел, как серьезные люди переобуваются в прыжке. Честно говоря, даже проникся уважением к Галине Михайловне.

После заседания комитета комсомола, она увела меня к себе в кабинет и доверительно так сообщила:

– Иван, мы все внимательно следили за вашей работой, и пришли к выводу, что вы показали себя с самой лучшей стороны, – с самым серьезным видом сказала она. – Вы, конечно, пока еще очень молоды, но с вашей одаренностью и энтузиазмом, вы можете очень многого добиться.

– Спасибо, Галина Михайловна! – сказал я, а про себя подумал: «Ну давай уже, переходи к сути!»

Но к сути она перешла только минут через пятнадцать. Сначала она разглагольствовала о том, что давать дорогу молодым – это очень хорошая практика, потом некоторое время задавала мне совсем не относящиеся к делу вопросы о моей семье, и в конце концов сообщила, что было принято высочайшее решение назначить меня временно исполняющим обязанности главного редактора газеты «Новокиневский шинник». И ни слова о том, что кто-то важный и влиятельный за меня попросил. Сами, все сами! Загадочные «они» совершенно самостоятельно приняли прогрессивное решение передать бразды правления местным печатным органом юному энтузиасту и дать ему попробовать в этом свои силы.

Я потопал двумя ногами. Было… хм… ну не то, чтобы удобно. Никаких тебе ортопедических стелек и чего-то подобного. Но в этих дедовских ботах пальцы явно перестанут отваливаться через пять минут после выхода на улицу.

– Будете брать? – скучающим тоном проговорила продавщица.

– Пожалуй, – я еще пару раз переступил с ноги на ногу.

– Что, прямо в них и пойдете? – взгляд продавщицы стал удивленным.

– Ну да, а что такого? – улыбнулся я.

– Да нет, ничего… – не меняя позы, сказала продавщица. – Я думала, вы для рыбалки обувь присматриваете…

– Хорошие у вас ботиночки, – сказала она, кивнув в сторону моих чешских бот. – Газетой их набейте и вазелином намажте. Как новенькие станут.

– Спасибо за совет, – совершенно искренне поблагодарил я.

Вышел на улицу. Попробовал подошву своей новой обуви на скользкость. Красота! Будто наждачкой подклеено снизу. Прощай, ледяная эквилибристика! Давно надо было это сделать!

Может еще зимнее пальто прикупить?

А потом мне попался на глаза магазин цветов. Интересно, Даша сегодня вернется домой? Она так стремительно ушла с работы, мы даже поговорить не успели. Хвастаться назначением я пока не стал, Галина Михайловна сказала, что приказ будет подготовлен в понедельник.

Наверное, я бы купил цветов. Если бы в магазине было хоть что-то, кроме жухлых гвоздик. Розы, например. Но идти мириться с гвоздиками – это же как-то глупо…

Мириться, да.

Всегда чувствовал себя в таких ситуациях по-дурацки. Пришла Лиза, устроила мне сцену. И я же остался виноват. Мол, дурак, что вообще с ней связался.

Но я уже давно уяснил, что в подобных ситуациях нет ничего глупее, чем взывать к логике. С одной стороны, мы с Дашей друг другу никаких обещаний не давали. Да и вообще Даша в начале наших отношений была официальной невестой моего брата. То есть, тоже человеком с прошлым. Но попрекать ее этим мне как-то даже в голову не пришло.

Ладно, Жан Михалыч, оставь эти мысли. Они все равно ни к чему не приводят. Кроме того, Даша скорее всего опять куда-то исчезнет. Чтобы я помучился…

Кольнуло беспокойство.

Она ко мне переехала так-то не от хорошей жизни. Вряд ли Игорь остыл и забыл, как она его унизила. Как бы это ее «крутанула хвостом и уехала к родителям» не привело к каким-нибудь непоправимым неприятностям…

Но Даша неожиданно оказалась дома.

Одетая в короткий халатик стояла над плитой, а по комнате разносился головокружительный аромат жареной картошки.

– Иван, у меня для тебя отличные новости! – сказала она. – Я успела ухватить две пачки твоего любимого молотого кофе!

– Так ты поэтому так быстро убежала? – с некоторым облегчением выдохнул я.

– Ну да! – Даша невинно посмотрела на меня. – А ты что подумал?

– Неважно, – я тихо засмеялся и обнял ее. В ресторан. И кольцо купить. С каким-нибудь камешком розовеньким. Милая, выходи за меня замуж, давай жить долго и счастливо.

Нет, я все еще ее не мог сказать, что влюблен в Дашу. Никаких сводящих с ума чувств или чего-то подобного не охватывало меня, когда я на нее смотрел. Но я все-таки уже давно не идеалистичный юнец, чтобы понимать разницу между сиюминутной сносящей крышу страстью и долгими прочными отношениями. Для второго страсть – это даже лишнее…

Даша прильнула ко мне. Подняла лукавый взгляд. Интересно, она сама придумала так себя повести, или ей мудрая Дарья насоветовала? Почти услышал голос хозяйки квартиры, который внушает ей что-то вроде: «Нужно ласковой кошечкой быть, а не склочной мегерой!»

– Ой, у меня же картошка сейчас подгорит! – спохватилась Даша и принялась шерудить в ароматной массе на сковороде металлической лопаткой.

Феликс остановил свою «пятерку» рядом с унылым зданием из серого кирпича. На всех окнах – решетки. Вокруг – сплошное белое «нигде». На горизонте – полоса леса, которую сейчас был не видно. В недалеком будущем город дотянется до этих мест, и вокруг вырастут облицованные весленькой плиткой многоэтажки. Сейчас же здание психиатрического стационара находилось практически за городом. Почти сразу за ней – еще необжитый дачный поселок. И в отдалении горит одинокий фонарь над конечной автобуса номер сто пятнадцать. Единственного с трехзначным номером в нашем городе. Кстати, до сих пор не знаю, почему именно этот номер. Маршрутов в Новокиневске было сильно меньше сотни.

– Так, ты же помнишь, да? – очки Феликса сверкнули. – Никому не говори, что ты журналист! Ты мой практикант, и я хочу проверить, что ты усвоил.

– Я помню, Феликс Борисович, – кивнул я, и мы выбрались из машины.

Интересно, почему психушки всегда такие мрачные? Ладно, фиг с ними, с решетками везде, где только можно, это скорее для безопасности самих же больных. Чтобы они из окон не сигали в помутнении или, там, не пытались устроить героический прорыв на свободу. Но эти стены? Эти мрачные коридоры? Будто душевнобольным и так зашибись живется, что снаружи нужно устроить такой ад?

Как положено прилежному ученику, я стоял в сторонке, пока Феликс о чем-то шептался, сунув голову в окошечко регистратуры. Потом он своей чуть пританцовывающей походкой вернулся ко мне и подал белый халат.

«Кто первый халат надел, тот и доктор…» – вспомнил я, наблюдая, как дюжий санитар с лицом Валуева возится с замком на решетке. Дверь со скрипом открылась.

Запахи и звуки сразу же сменились. Остро пахло процедурным кабинетом и хлоркой, за которой едва угадывались нотки нечистот.

Что-то ритмично стучало. Глухо так. Будто чья-то голова об стену. Вдалеке кто-то тянул заунывную песню. Навстречу нам, ссутулившись настолько, что почти согнувшись пополам, прошла худая растрепанная старушка в линялом фланелевом халате. Поравнявшись с нами она подняла лицо с пустыми глазами. Отвисшая нижняя губа обнажала ряд желтых зубов заядлой курильщицы.

Я встретился с ее затуманенным взглядом. Мне стало как-то не по себе. Даже поймал себя на том, что хочу немедленно убежать. Показалось на секунду, что когда я попытаюсь выйти наружу, санитар оскалится в ехидной улыбке, а из темных ниш вынырнут два его брата-близнеца со смирительной рубашкой.

– Ну чего ты встал? – потормошил меня на рукав Феликс. – Нам в третью палату, это в том конце коридора!

Я тряхнул головой, отгоняя идиотское видение. Почему-то убогая закорская психушка не производила такого давящего впечатления. Будто в ответ на мои мысли из-за ближайшей двери раздался заунывный вой. Тот самый, который я сначала принял за песню.

– Здравствуйте, девочки! – приветливо сказал Феликс, остановившись на пороге. К счастью, в этой конкретно палате не было никаких признаков психушки, кроме решеток на окнах и привязанных к раме одной кровати посеревших вафельных полотенец. Из десяти кроватей заняты всего четыре. На одной кто-то спал, накрывшись с головой одеялом. Судя по высоте и объему бугра, женщина была весьма героических пропорций. В углу рядом с окном сидела этакая девушка-бабушка. Хрупкая фигура в полосатой пижаме была лет на двадцать, а вот лицо… С лицом был непорядок. Темные грязные волосы собраны в пучок, а лицо похоже на печеную луковицу. Она медленно раскачивалась с довольно большой амплитудой. И иногда билась затылком об стену. На нас она не обратила ровным счетом никакого внимания. На кровати в центре второго ряда поверх одеяла лежала типичная такая домохозяйка средних лет. Сумасшедшей она не выглядела, и даже одета была не в замызганный бесконечным количеством стирок халат, а в югославский спортивный костюм. Незанятые кровати сверкали пустыми панцирными сетками. Матрасы были скатаны в рулоны.

– Ваня? – удивленно сказала четвертая женщина. С кровати, которая была ближе всех к двери.

– Вы знакомы? – воскликнул Феликс и тоже посмотрел на меня.

Знакомы? Я всмотрелся в лицо женщины. Да, я ее уже видел… Буквально вчера во сне. Еще в памяти всплывали какие-то смутные обрывки и осколки. Силуэт на фоне большого окна. Книжный шкаф темного дерева во всю стену. Кольцо… Черненое серебро, зеленый камень с мутными пятнами внутри. Женщина смеется…

– Татьяна? – осторожно спросил я.

Да, я ее помнил. Точнее, не я помнил, а где-то в глубине извилин мозга осталось туманное эхо воспоминаний настоящего Ивана Мельникова. Которого с этой женщиной немало связывало.

Но…

Но как?

– Немного знакомы, да, – сказал я. Тут в палату ввалился еще один персонаж, и в просторном на первый взгляд помещении сразу же стало тесно.

– Вот, Феликс Борисович, – отдуваясь, сказал он. – Истории болезни всех пятерых…

– Так здесь вроде всего четверо? – нахмурился Феликс.

– Ох… Точно, – толстяк вытер ладонью вспотевший лоб. – Климентьеву сегодня в изолятор перевели. Кризис у нее. С остальными можете побеседовать. Ну что, практикант, готов к настоящему экзамену? Слушай, Феликс, а может мы с тобой вместе его погоняем, а?

«Еще чего не хватало…» – подумал я, не сводя взгляда с женщины. Почему-то понял, что она здорово похудела. Щеки и глаза ввалились, она явно сейчас выглядела старше своего возраста. Безумной она никак не смотрелась.

Да как, черт возьми, она сюда попала?

– Заведи своих практикантов и их гоняй, Кирилл Геннадьевич, – со смехом отозвался Феликс, отобрал у толстяка папки и попытался вытолкать его за пределы палаты. Они устроили веселую возню, перетягивая друг у друга папки, и толкась. «Кто первый халат надел…» – вспомнил я. Тут толстяк вытащил Феликса в коридор и дверь закрылась. Я шагнул к кровати Татьяны.

– Как ты здесь оказалась? – тихо спросил я. – Давно?

– С середины декабря, – шепотом отозвалась она. – Я сначала думала, что обойдется, перебесится… Но мне что-то подсыпали, правда! Я совершенно не помню тот вечер в ресторане, а очнулась я уже в больнице.

Она говорила быстрым шепотом, всех слов было не разобрать, но по смыслу было понятно, что именно она рассказывает.

Я спешно из Москвы уехал, заполучив распределение в Новокиневск, а она осталась улаживать мои дела с Прохором. Ну только все пошло не по плану, и она оказалась в психушке. Сначала протестовала, скандалила. Доказывала, что она не сумасшедшая, что ее опоили. Но никто не слушал. Качали головами и назначали новые уколы и таблетки. От которых голова становилась пустой и тяжелой одновременно. Прохор, как заботливый муж, навещал ее, тоже сочувственно качал головой, обещал, что все будет хорошо, и никто из друзей ее не осуждает. Что вот поставят точный диагноз и обязательно вылечат. А пока ей будет безопаснее здесь.

– Иван, они сказали, что я пыталась покончить жизнь самоубийством, но это полнейшая чушь! – горячо шептала она, сжимая мою руку.

– Я могу тебе как-то помочь? – спросил я.

– Боюсь, что нет, – глаза ее потухли, она вся сжалась, ссутулилась, как будто пыталась стать невидимой. – Меня не отпустят… Я слышала, как Прохор обсуждал с моим лечащим врачом наш развод… Там же еще Игорь был. Он у нас был в гостях, когда со мной все это случилось. Он так о тебе выспрашивал еще…

В этот момент дверь снова открылась, в палату вошел Феликс и прикрыл дверь.

– Уф! Еле отделался! – сказал он с облегчением. – Мы с Кириллом на одном курсе учились, так он до сих пор, как мне кажется, и не повзрослел. О, я смотрю, вы уже общаетесь?

Я торопливо встал с края кровати Татьяны.

– Светлана Григорьевна, побеседуете с нами? – Феликс обратился к меланхоличной домохозяйке и присел на панцирную сетку кровати напротив нее.

Сначала она не хотела разговаривать, отнекивалась, мол, нечего рассказывать. Но потом ее как будто прорвало. И ужасающие подробности посыпались из нее довольно бойко.

Была замужем, муж – чиновник в горкоме. Начал заглядываться на юных барышень, получил втык, поскандалили. Потом еще раз поскандалили. А потом он ей как бы невзначай предложил поехать в санаторий, у нее что-то с почками было неладно. Только вместо санатория привез сюда. А она сначала не оценила всю серьезность ситуации, устроила мужу скандал прямо в приемном покое. Ее скрутили, накачали успокоительным и положили в палату. И вот уже второй год она обитает здесь. Муж с новой пассией, блондинкой Верочкой, регулярно приходят, приносят передачки и следят, чтобы она хорошо выглядела. Ну и врачу приносит передачки тоже. Крупными купюрами.

– Ну что, как впечатление? – спросил Феликс, когда мы вышли из палаты в коридор.

– А лечащий врач – это тот самый ваш институтский приятель? – я качнул головой в ту сторону коридора, где по моим прикидкам должна была быть ординаторская.

– Нет, другой, – Феликс отрицательно помотал головой. – Кирилл бы никогда… Хотя…

– А мы можем еще его расспросить про этих пациенток? – предложил я. – Ну, вроде как, сопоставить данные что ли…

– Рассказ Светланы тебя не убедил? – прищурился Феликс.

– Ну, скажем так, я почти уверен, что здесь почти каждый скажет, что его поместили сюда по ошибке, – усмехнулся я. – Во всяком случае, из тех, кто может связно говорить. Так что, мы можем устроить беседу с лечащим врачом?

– Подожди здесь, – Феликс похлопал ладонью по подоконнику. – Сейчас вернусь.

Я остался наблюдать за медленными сонными фигурами, заторможенно прогуливающимися по коридору. К согбенной старушке, которая нас встретила, добавились еще несколько таких же пенсионеров на вид. Ко мне они проявляли живейший интерес. Со скидкой на медленность, правда. Двигались они как зомби. Или как ленивцы. Награждали меня длинными взглядами, выворачивали шеи. Мне опять стало не по себе и захотелось сбежать. Думал, что привык, но нет. Никак. Нельзя к этому привыкнуть…

– Он вчера дежурил, сегодня у него отсыпной, – издалека сообщил Феликс. – Но я договорился, что мы еще раз зайдем во вторник. Ты же сможешь освободиться в обед, да?

Феликс довез меня до дома, когда было уже почти одиннадцать. Даже не заметил, как нам удалось потратить столько времени на эти вроде бы недолгие беседы… Я попрощался со своим приятелем-психиатром и открыл дверь в подъезд. Там было темно, хоть глаз выколи. Кто-то опять выкрутил лампочку. Ну или она перегорела. Пора бы фонарик завести, тут такое дело случается раз в неделю.

Я пробормотал невнятное ругательство и на ощупь двинулся к лестнице.

И тут мне в лицо ударил яркий луч.

Глава двадцать шестая. Легкомыслие и его последствия

– Лиза, какого черта? – сказал я чуть громче, чем следовало. И чуть раздражженнее, чем хотелось бы. Но блин. Что я должен был подумать в такой ситуации?

– Извини, я тебя так долго ждала… – сказала Лиза. Луч фонарика скользнул по обшарпанным стенам, по надписям про «Спартак-чемпион» и «Сева плюс Маша».

– Не понимаю, зачем ты меня преследуешь, – сказал я. – Хочешь, чтобы я снова повторил, что между нами все кончено?

– Нет-нет, Вань, я все уже поняла, правда, – торопливо проговорила Лиза, фонарик в ее руках погас, и в подъезде снова стало темно. – Я… Мне нужна помощь. В последний раз. И я от тебя отстану, честное слово.

– Ну? – нетерпеливо сказал я. Чувствовал себя по-дурацки. Зачем я вообще ее слушаю?

Она начала сложно и сбивчиво объяснять, что очень хотела купить какие-то особенно правильные джинсы, что у нее фигура нестандартная, поэтому не всякие подходят. Она долго копила, потому что зарплата у нее маленькая, но вот теперь ей очень хочется получить настоящую фирменную вещь. Лица ее в темноте я не видел.

– Не понял, при чем здесь я? – спросил я, вклинившись в паузу.

– Такие джинсы есть только у одного человека, понимаешь? – заныла она. – А она отказывается мне что-то продавать, пока я не приду с кем-то знакомым.

– Она? – хмыкнул я, начав догадываться, к чему Лиза клонит.

– Алла, – сказала девушка. – Мне сказали, что вы хорошо знакомы, так что если ты придешь со мной, то я смогу купить…

– Звучит как-то по-дурацки, если честно, – усмехнулся я. – А те, кто тебе сказал, что я знаком с Аллой, сами не могут поручиться? И кто это вообще такие?

– Слушай, ну тебе что, трудно по старой памяти оказать мне услугу? – фыркнула Лиза. – Просто нужно сходить к ней завтра вечером, и все. И после этого ты меня больше не увидишь! Оставлю тебя и эту твою… гм… девушку… в покое.

«Зачем я согласился? – подумал я, заходя в свою комнату. – Какое мне вообще дело до каких-то там джинсов? И что такого нестандартного в ее фигуре?»

Так и уснул с этими мыслями и недовольный собой.

Мы договорились встретиться во дворе дома на Макаренко, в семь вечера. Но приехал я раньше, сначала повезло, что автобус подошел быстро, а потом оказалось, что за рулем его сидит непризнанный чемпион по гонкам на автобусах. Так что в знакомый, залитый ярким светом лампы-солнце двор я прибыл где-то без пятнадцати. Похвалил себя за вовремя купленные «дедовские» бурки и устроился на край скамейки, торчавший из сугроба.

– Дядя Иван? – раздался рядом со мной мальчишеский голос.

– Привет, Жан, – улыбнулся я. Маленький я был похож на снеговика. Пальто покрыто белой коркой, шнурок на шапке порвался, шея голая. Мама бы за такой вид выписала мне люлей и заставила бы стоять в углу, чтобы подумал над своим поведением, пока она пришивает к моей многострадальной шапке новый шнурок. – Как делищи?

– Я сегодня рассказ написал! – заговорщическим тоном сообщил он и шмыгнул носом. – Только не говорите никому!

– Не скажу, – серьезно пообещал я. – А про что рассказ?

– Про шпиона! – заявил Жан и выпучил глаза. – Только ему десять лет, потому что внедриться ему нужно было в школу и украсть секретные технологии, которые придумали дети, потому что взрослые не додумались. Американские врачи выбрали пацана, сделали ему операцию, чтобы он был похож на другого пацана, как две капли воды. Он выучил русский, как будто родной. И того мальчика похитили, а этого выпустили! Сначала у него все получалось, родители ничего не заподозрили, потому что были все время заняты. В классе тоже все было нормально. Только Мишка, лучший друг, что-то начал подозревать. А дело все было в том, что у них была секретная служба. И американцы про нее не знали, когда готовили шпиона. И когда пацан пробирался ночью в школу, чтобы выкрасть чертежи, Мишка шел за ним. И потом он такой: «Ага, сдавайся, шпион!» А этот, такой, бац-бац! Его еще и карате обучали, когда готовили. И потом Мишка кричит: «Ты что, дурак, на американцев работать?! Переходи лучше к нам!» А шпион такой: «А ты никому не расскажешь, что я шпионом был?» А Мишка говорит: «Нам только надо спасти моего настоящего друга, куда его спрятали?»

Жан замолчал.

– А дальше? – спросил я с интересом.

– А дальше я не придумал еще, – вздохнул Жан. – Наверное, они вместе должны пробраться на американскую секретную базу и выкрасть друга. И потом уже все втроем… Ой, там моя мама из подъезда вышла! До свиданья, дядя Иван!

Жан ускакал. Только не к маме, а обратно в сторону снежной крепости, у которой кучковались другие мальчишки.

Забавно.

Я действительно писал всякие рассказы в детстве. У меня была специальная тетредка, которую я от родителей прятал. Но вот такого, про шпиона, что-то не помню. Символично в каком-то смысле… Шпион, замаскированный под другого мальчика.

– Ваня, привет! – сказала Лиза. – Я боялась, что ты не придешь.

– Привет, – без всякой радости ответил я и встал. Отряхнул снег с пальто. – Давай уже быстрее сделаем, что там тебе нужно.

– Да-да, нас уже ждут! – сказала она и быстро направилась к двери подъезда.

– Как официальная делегация какая-то, – пробормотал я.

Двери лифта закрылись, он загудел и поехал наверх. На лицо Лизы падала тень от пушистой шапки, так что ее глаз мне было не видно, только губы. Которые слегка подрагивали, будто она или волнуется, или собирается заплакать. Я перевел взгляд на табличку «Не курить сорить». Усмехнулся. Почувствовал холод в груди и пустоту в коленях. Как в первый раз. И как во второй. Каждый раз, когда я поднимался в квартиру Аллы.

– Иван… – начала дрогнувшим голосом Лиза и коснулась моего рукава. Потом вдруг отдернула руку, сглотнула. – Нет-нет, ничего… Пойдем.

Волнуется. Я бы даже сказал, нервничает. Предвкушает приобретение фирменных штанов с правильной нашлепкой на жопе?

Лиза нажала подрагивающей рукой на пимпочку звонка. Бросила на меня непонятный взгляд.

Скрипнула дверь. Через цепочку Алла внимательно нас изучила. Точнее, наверное, Алла. Было не видно, кто за дверью, в прихожей было темно.

– Проходите, – раздался хриплый голос. Простыла она что ли?

«Какой я все-таки простодушный дурак!» – подумал я, уже получив удар в челюсть сразу, как только дверь захлопнулась. Успел чуть-чуть отклониться, так что тяжелый кулак прошел скользом, а не впечатался в зубы, как хозяин кулака планировал.

Лиза куда-то отскочила, а на меня в темноте навалилось три человека. В нос ударил резкий запах одеколона, в запястье левой руки, вывернутой за спину, что-то хрустнуло. Правой я успел по кому-то попасть, но даже не понял, по какой части тела. Получил удар под колено, и под тяжестью навалившихся тел завалился на бок.

– Без шансов, братец… – прошипел мне в ухо голос Игоря. – Лучше не трепыхайся!

Ясное дело, совету я не внял. Лягался, пытался освободить заломленные руки. Получил несколько ударов по почкам.

Но силы были слишком уж неравны, и в конце концов я оказался посреди большой комнаты, на стуле, руки скручены за спиной бельевой веревкой.

– Ты думал, что можно просто так меня унизить, да? – раздался за спиной злорадный голос Лизы. – Попользовался и сбежал, умный такой, да?

– Парни, заберите ее и валите отсюда, – сказал Игорь, закуривая сигарету.

– Что значит, валите? – возмутилась Лиза. – Ты же обещал, что разберешься с ним!

– Я и разберусь, – ухмыльнулся он, сверкнув на меня глазами.

– Но ты же говорил, что… – начала девушка, но тут один из безымянных друзей Игоря приобнял ее и подтолкнул в сторону коридора.

– Шагай-шагай, что, не слышала, что тебе сказали?

– Не трогай меня!

– Да никто и не трогает!

– Парни, давайте шустрее!

– Да понял я, понял!

– Нет, подожди! Что ты собираешься с ним сделать?

Лиза завизжала, потом резко замолкла, будто кто-то закрыл ей рот ладошкой. Хлопнула дверь. Потом все стихло. «Интересно, где Алла?» – совершенно не к месту подумал я.

Игорь курил и не смотрел на меня.

– И что ты будешь делать? – спросил я, чтобы как-то нарушить молчание. – Убьешь меня? Как в тот раз, сбросишь с девятого этажа?

– Я долго думал, что же ты такой на самом деле, – Игорь с силой затушил бычок в чайной чашке.

– Нашел тоже загадку, – хмыкнул я. – Твой брат, Иван Мельников, пятьдесят восьмого года рождения, не был, не был, не состоял, не привлекался…

– Ой, да не ссы мне в уши, отлично ты понимаешь, о чем я говорю! – огрызнулся Игорь. – Снаружи ты может и Иван Мельников, но в голове ты хрен знает кто.

– Ты сам-то понял, что сказал? – криво усмехнулся я. Хотя, кажется, голос у меня неубедительно дрогнул. – Может тебе того, к психиатру обратиться?

– Заткнись, – прошипел брат. – Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Не поверил бы, если бы сам точно не знал, что такое возможно.

– Слушай, у меня есть хороший приятель… – сказал я. – Он психиатр, отличный специалист. Если нужно, могу устроить конфиденциальный прием…

– Ссскотина, – с чувством прошипел Игорь. – Ты же тоже знаешь, что будет дальше? Про развал Союза, про дикий рынок, который будет в девяностые… Ты ведь представляешь, как много всего можно получить, если с умом подойти к моменту перестройки?

Слова застряли у меня в горле.

«Вот я дурак…» – в очередной раз подумал я, и в голове пронеслось множество странностей, которые я то и дело подмечал за Игорем. А я-то еще списывал это его «Ты мне не брат…» на мое неполное кровное с ним родство… А перепады в настроении и поведении – на дрянной характер.

Значит мы с ним в каком-то смысле товарищи по несчастью? Оба заброшены в восьмидесятые из… Вот только кто такой Игорь?

– О чем задумался, Ванятка? – саркастично поинтересовался Игорь, и я понял, что все время, пока до меня наконец-то доходили эти все нехитрые истины, он изучающе смотрел на мое лицо. – Или как там тебя на самом деле зовут?

Я угрюмо промолчал. Черта с два я тебе скажу, дорогуша, кто бы ты ни был. И откуда бы ни прибыл. По манерам и ухваткам, этот хрен вряд ли сильно пережил девяностые. Может быть, какой-то из мелких бандюков, которому хватило способностей нахапать, но не хватило мозгов, чтобы удержать нахапанное на плаву. Я вспомнил развалины шинного завода. И еще парочки производств, которые этот человек прибрал к рукам, а потом довел до упадка и банкротства. Вспомнил вереницу трупов, которым этот человек устилал свой путь…

– Значит, ты здесь, чтобы мне помешать… – проговорил Игорь, вытряхивая из мятой пачки «Стюардессы» еще одну сигарету. – Только ты проиграл, понял? Ничего у тебя не получилось. И не получится.

– Убьешь меня? – снова повторил я и скривил губы в усмешке. Закономерно, Жан Михалыч. Повел себя, как дурак, и как дурак же сейчас и сдохнешь…

– О нет, дружочек, так просто ты не отделаешься, – лицо Игоря стало хищным. И я поневоле вспомнил его же лицо, только в два раза шире и с тремя лишними подбородками. Он уже говорил мне примерно те же слова. В тот раз, когда его быки приволокли меня в его гараж. И он, вместо того, чтобы поступить как всегда, в смысле, всадить мне нож в печень или, скажем, выпустить в упор половину обоймы его карманной «беретты», долго и философски рассуждал, что каждый должен получить по заслугам.

– Подождем, – сказал он, глубоко затянулся и выпустил струю вонючего дыма мне в лицо. Упивался, гандон, своей победой, по лицу видно. Прямо лучится самодовольством от гениального плана, который он придумал…

Я незаметно пошевелил пальцами. Подвигал запястья… Кажется, не так уж прочно меня связали… Я до боли вывернул большой палец и нащупал петлю. Попытался чуть растянуть веревку. Как же хорошо, что время скотча и хомутиков еще не настало! И что это не полицейские наручники. А обычный бельевой шнур. Который не врезается под кожу, когда его растягиваешь, а поддается…

В замке входной двери тихонько скрежентул ключ.

– А вот и еще одна птичка прилетела, – Игорь хищно улыбнулся и бесшумно двинулся к двери. Я замер, чтобы он не заметил мои манипуляции с веревкой.

– Игорь? – раздался в прихожей голос Ани. – Игорь, ты здесь? Блин, что за срочность, меня еле с работы отпустили…

– Привет, милая! – раздался звук поцелуя. – Ты немного опоздала.

– Скажи спасибо, что вообще пришла, – устало вздохнула девушка. – Вообще-то у меня дела сегодня были, я тебя предупреждала…

– Ну не обижайся, просто я соскучился, – медовым голосом пропел Игорь. – Ты чем-то расстроена?

– Убери руки, – отмахнулась Аня. – Алла где?

– Ушла по делам, – невинно сказал Игорь. – Она у тебя деловая женщина, ты же знаешь. Проходи, проходи, будь как дома.

– Что? – воскликнула Аня уже с порога. – Что такое тут происходит, я не поняла?

– Сядь на стульчик, милая, – Игорь взял Аню за плечи и подтолкнул ко второму стулу, у стены. – Это все ненадолго, правда.

Аня шагнула вперед, села на стул и посмотрела на меня с неприкрытой неприязнью.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Сейчас объясню, – ухмыльнулся Игорь. – Знаешь, Ванятка, а я ведь правда сначала хотел тебя убить. И даже попытался сразу же это сделать, как только ты приехал. Но ты же и сам знаешь, что получилось, да? Больше я такой ошибки не допущу, так что ты останешься в живых. Но помешать мне больше не сможешь. Потому что из тех мест, куда тебя отправят, вообще сложно чему-то помешать. Ты будешь валяться на нарах, и больше ни одна сволочь не проберется в твою голову.

– Я не понимаю… – повторила Аня и с недоумением посмотрела на Игоря.

– Сейчас-сейчас, уже недолго, – Игорь ей подмигнул, потом его злой взгляд вернулся ко мне. – Ты сам же мне и подал эту идею, когда устроил на нашу Анечку охоту. Куча свидетелей видела, как ты ее пытался догнать в Закорске. Потом в больнице еще, когда она своего любовничка навещала. Да-да, ты не знал, что она собиралась за Прохора замуж? Мечтала наша девочка, что когда он жену свою в психушку сплавит, то на руках внесет ее в свою роскошную квартиру и в зубах принесет ключи от роскошной же машины. А потом он любовь свою какую-то давнюю встретил, и девочка наша возжелала отомстить. Что ты там ему пыталась вколоть, дорогая?

Аня молча смотрела на Игоря. Она еще не понимала. А вот до меня начало доходить, что сейчас произойдет. Поэтому я с удвоенной силой принялся терзать веревку на своих запястьях. Все равно Игорь, увлеченный своей пламенной речью, уже не обращал на меня особого внимания.

– Очень много людей знают, что между вами черная кошка пробежала, правда же? – Игорь оскалился. Улыбкой это назвать было уже нельзя. – Друг твой этот франтоватый еще и в рыло тебе насовал за это, правда же? Угадай, что все эти люди скажут милиционерам, когда начнется следствие?

– Какое еще следствие? – отрывисто спросила Аня.

– По делу об убийстве, милая, – сладким тоном пропел он. Как будто перекатывал слово «убийство» во рту, как конфету.

Лицо Ани побледнело. Будто в один момент все краски с него пропали, даже губы побелели.

Она вскочила и рванулась к двери. Но не успела, конечно. Игорь перехватил ее за талию и приподнял.

– Пусти, идиот! – верещала она, пытаясь отбиваться руками и ногами. Но Игорь только смеялся. Он шагнул к балконной двери. Одной рукой он удерживал Аню, другой терзал неподатливый заклинивающий шпингалет.

– Анечка, не дергайся, ты же знаешь, что ничего не получится, – говорил Игорь, пытаясь открыть дверь. А я судорожно дергал веревку и шарил глазами по комнате в поисках чего-нибудь, что можно использовать как оружие. Как назло, ничего подходящего не было. Вот разве что торшер возле кровати… Или тот стул, на котором сидела Аня.

Шпингалет поддался, балконная дверь распахнулась, в комнату хлынул холодный воздух. Аня завизжала так громко, что у меня заложило уши. Вцепилась побелевшими пальцами в косяк балконной двери.

Есть!

Я выдернул одну руку из веревочной петли, вскочил, схватил двумя руками торшер. Круглый абажур слетел мне под ноги, я замахнулся и ударил. Шнур натянулся, потом вилка вылетела из розетки, но удар из-за этого получился так себе. И частично вообще прилетел по плечу Ани…

Я замахнулся, чтобы ударить второй раз. Игорь толкнул в мою сторону Аню и поднырнул под металлический штырь торшера. Со звоном разбилась лампочка, стекла посыпались на пол. Игорь двинулся ко мне и занес кулак. Я уклонился, ударил его торшером в колено. Он зарычал, как медведь и бросился на меня. Мы мешком повалились на пол.

Черт, он все-таки был здорово сильнее. И мне еще повезло, что я не получил от него ни одного прямого удара кулаком. Игорь приподнял меня и ударил затылком об пол. Из глаз полетели искры, в голове помутилось.

– Ссскотина… – прошипел он, выволакивая меня на балкон. – Далеко собралась?

– Пусти! Нет! – завизжала Аня.

Игорь наступил мне на ногу, чертыхнулся. Склонился надо мной.

– Я пришел навестить подругу, и застал вас на балконе, – вполголоса проговорил он. – Девушка кричала, и звала на помощь.

– Помогите! – завопила Аня, изо всех сил пытаясь вырваться.

– Я опоздал буквально на пару секунд, – продолжил он. – Отправил тебя в нокаут и побежал звонить в милицию. Вот что я им скажу.

– Пусти! Нет! – кричала Аня, захлебываясь слезами. – Пожалуйста, не надо!

– Пора полетать, милая! – сказал Игорь, оперся на бортик балкона и приподнял Аню.

От холода, злости и безысходности я пришел в себя. Пнул обеими ногами Игоря в колено, ухватился за ледяные перила и попытался подняться.

Игоря швырнуло на перила, и он выронил Аню. Та немедленно попыталась отползти в балконную дверь, а я бросился на Игоря. Не знаю, на что именно я рассчитывал…

Раздался металлический скрежет и треск. Под весом нас двоих балконный бортик проломился. Игорь замахал руками, но не удержал равновесие.

А я рефлекторно откинулся назад. И упал в снег на балконе.

Все произошло так быстро.

Но как будто в замедленной съемке.

Я видел, как Игорь судорожно пытается за что-то ухватиться, потом пальцы его находят металлическую трубу, и он вместе с кусками балконного ограждения падает в темноту…

Крик его оборвался, и наступила тишина. Которую какое-то время нарушали только всхлипы Ани.

Я тяжело поднялся. Сердце в груди билось, как будто пыталось выпрыгнуть наружу. Холода я уже не ощущал. Придерживаясь за косяк, шагнул в комнату.

– Нет… Не надо… – рыдала Аня.

Я наклонился к ней и с некоторым даже удовольствием выдал ей пару звонких пощечин.

– Ты как? – спросил я. – Пришла в себя?

– Ты… ты меня не убьешь? – задыхаясь от слез, спросила она.

– Ты ни с кем меня не перепутала, случайно? – хмыкнул я. – Так ты как? Нормально воспринимать информацию можешь? Или еще пару пощечин?

– М… Могу, – Аня кивнула и вытерла мокрые щеки. Тушь потекла, помада размазалась. Ничего, так даже лучше. Очень достоверно…

– Значит так, – начал я. – Мы с Игорем были у тебя в гостях. Вышли на балкон покурить, Игорь облокотился на ограждение, а оно сломалось. И он упал. Мы ничего не успели сделать. Несчастный случай. Поняла?

– По… Поняла, – Аня кивнула. Глаза ее были дикими, но выражение лица очень быстро становилось обычным. Ну да, Анечка совсем даже не ангельский цветочек.

– Еще кое-что, – сказал я, ухватив ее за плечо. – Завтра же ты уберешься ко всем чертям из Новокиневска, поняла? И чтобы я никогда больше о тебе ничего не слышал. Кивни, если дошло!

Эпилог

«Молодежная правда», 10 октября 2023 год.

Для нашей редакции сегодня особенный день. Как и для всего города. Сегодня празднует свой день рождения, пожалуй, один из, не побоюсь этого слова, столпов, сделавших наш с вами город таким, какой он есть сейчас. Человек, сумевший буквально за руку провести нас с вами через все эпохи перемен, выпавшие на долю нашей страны, чьи тексты вселяли в нас надежду даже в самые темные времена. Человек, создавший медиа-холдинг «Кинева-пресс», непримиримый борец с преступностью и коррупцией. Мой друг и учитель Иван Мельников.

Можно долго перечислять, за что именно я благодарен ему и его жене и сподвижнику Дарье, но вы, дорогие читатели, и без меня все это знаете.

Но я все равно, воспользовавшись случаем, скажу ему спасибо. Спасибо, что оказался рядом в нужное время и помог мне принять решение о выборе профессии. Спасибо за науку. За то, что поверил в меня в тот момент, когда практически все от меня отвернулись. И спасибо, что вы есть, Иван Алексеевич.

По большому секрету он мне сообщил, что праздновать свой шестьдесят пятый день рождения он будет в актовом зале шинного комбината. В том самом месте, где он начал свой путь в журналистике, приехав из Москвы работать обычным практикантом в многотиражку…

Жан Колокольников.

8 апреля 2023 года

Content

Саша Фишер
Звезда заводской многотиражки – 4

Глава первая. Почему я должен тебе верить?

Глава вторая. Про уродов и людей

Глава третья. В серой зоне

Глава четвертая. Чужой среди своих

Глава пятая. Не обещайте деве юной…

Глава шестая. Молочный коктейль и пельмени

Глава седьмая…вам имя – вероломство!

Глава восьмая. Так всегда бывает, когда отвлекаешься

Глава девятая. Сын маминой подруги

Глава десятая. Закон бутерброда

Глава одиннадцатая. Туз в рукаве

Глава двенадцатая. Неспокойная ночь и ее последствия

Глава тринадцатая. Искусство ведения переговоров

Глава четырнадцатая. Про умение подгребать под себя

Глава пятнадцатая. Немного экстремальной акробатики

Глава шестнадцатая. Скандалы, интриги, расследования

Глава семнадцатая. Искусство ходить в гости

Глава восемнадцатая. Ты мне не брат!

Глава девятнадцатая. Позолоти ручку…

Глава двадцатая. Самый гуманный суд в мире

Глава двадцать первая. Трещина в раю

Глава двадцать вторая. Как причинить добро?

Глава двадцать третья. Сколько стоит спасенная жизнь?

Глава двадцать четвертая. Нам нужно серьезно поговорить…

Глава двадцать пятая. Кто первый халат надел, тот и доктор

Глава двадцать шестая. Легкомыслие и его последствия

Эпилог