Саркисян Меружан Григорьевич

Случай в электричке

Меружан Саркисян

Случай в электричке

Янтарные жуки

Выйдя из заключения, Игорь Погребинский долго искал, куда пристроиться. Отец дал ему погулять месячишко, оглядеться и подумать. Но сын так ничего и не выбрал.

— Учиться бы надо! — прикидывался он паинькой. — Да боюсь, не возьмут...

— Хватит! Уже научился красть! — обрывал отец. — Иди работать на завод. Получишь специальность. Сейчас ремесленный труд ценится превыше всего. К делу становись!

— Тетя Аня мне на сигареты по сто рублей давала... Отравлен я, на сотенную бумажку гляжу как на мелочишку.

— Видишь, какие мы с тобой разные, — усмехнулся отец. — Я вот к концу своей жизни дошел до высот: двести рублей в месяц получаю, а тебе этого на два дня мало!

— Прописная истина, этого я наслушался от агитаторов там, где побывал-то... Я, папа, видишь ли, хочу работать поменьше, а получать побольше. Чтобы в жизни что-нибудь увидать успеть. Знаешь про «цеховиков»? Занятно у них дело организовано. Государственный заводик или фабричка продукцию по плану для государства выпускает, а рядышком и свою... И денежка кап-кап в карманчик...

Сын поднял глаза на отца и смотрел на него не мигая.

— Вот хоть бы и у тебя: один трехколесный велосипед — в государственный план, один для себя. Железки-то ничего не стоят, а собрал — велосипед, вещь!

— Заткнись! — крикнул отец. — Не тебе, дураку, в такие дела ввязываться. Ты на голом месте, не за понюх табаку в тюрьму угодил. Видел там, наверное, «цеховиков»-то? Если уж их сажают, стало быть, есть за что. Ведь сидят-то они не пятнадцать суток, а подольше, сам знаешь.

Младший Погребинский поморщился.

— Видел, видел. Один дядька... знаешь, чего мне сказал? Дали, говорит, мне пятнадцать годков пребывать на строгом режиме. Однако пятнадцать почти никто никогда не отбывает. Так что надеюсь и я просидеть только десять. У самых крупных специалистов нет выше заработной платы, чем шестьсот в месяц. Министры только получают поболе этого. Вот и считай: выработал я на воле более ста пятидесяти тысяч. Денег моих не нашли и никогда не найдут — кишка у них тонка. Отсижу свои десять лет: и получится, по тысяче двести рубчиков в месяц моя зарплата. Будто бы я в далекой командировке заработал. А вернусь — все мои, кровные. По-старому-то — полтора миллиона, не как-нибудь!

— Быть может, тот твой дяденька и умен, но ты-то больно глуп! — не на шутку разозлился отец. — Не по Сеньке шапка! Схватят тебя, дурака, задолго до того, как ты свои полтора миллиона по-старому соберешь! И получится у тебя в месяц не по тысяче, как у этого, а по копеечке! Тоже мне, бизнесмен отыскался! Видали такого?

Гарику разговор надоел. Слова отца оскорбляли его — приятно разве, когда тебе вот так, прямо в лицо, говорят, что ты не больно-то умен и рассчитывать на какие-либо премудрости тебе нечего.

Ну да ладно, пусть папаня поет свои стариковские проповеди, пусть говорит, что хочет. Сделает-то Гарик все равно по-своему. Тем более есть на что опереться: там, в колонии, от одного «цеховика» он получил надежный адресок. Дело выгодное, денежное — хоть по-старому считай, хоть по-новому. И хорошо даже, что это далеко, в Умани. Неприметный консервный заводишко. Кто догадается туда нос совать, проверять что-то, вишни да сливы пересчитывать. А пока кому и придет такая мысль в голову, уже успеешь разбогатеть и смыться.

Без особых подробностей рассказал отцу о своих намерениях уехать на юг, там попробовать свои силы, начать новую жизнь: авось выпадет счастье.

— Я, папань, незаметным-неприметным буду — обо мне никто и не подумает... А как накоплю, может, вернусь, заживу богато и честно.

— Зачем тебе туда? — с беспокойством спросил отец. — Совсем пропасть захотел? Кто у тебя там, ведь никого не знаешь, ни единой знакомой души! Смотри! Ох смотри, нарвешься ты! Не с твоим умом и характером лезть в такие дела! Чует мое сердце — неладное ты, Гарька, затеял. Они-то вывернутся, а тебя, дурака, как пить дать, подставят! Живи ты, как другие. Ну чем ты особенный-то! Тыщи ему подавай! Миллионы по-старому! Я тебя предупредил, не пороть же дурака великовозрастного!

...Адресок привел Гарика Погребинского к Василию Васильевичу Карачаеву, главбуху небольшого консервного завода под Уманью.

Карачаев удивил Гарика. Вовсе не таким представлялся он Погребинскому. В маленьком темном кабинетике он горой возвышался над письменным столиком — седая грива волос, крупные черты лица, сердито сдвинутые брови. Боязно и подступиться. Окинув внимательным взглядом округлую фигурку Гарика, Карачаев уверенным голосом спросил:

— Оттуда?

Василий утвердительно кивнул, назвал пароль, затем рекомендателя.

— Хм! — откашлялся главбух. — Не пойму, зачем в такую даль забираться? Ближе, что ли, нет работы? Нынче ведь везде рабочие нужны, а, что молчишь? — Он лукаво-выжидающе посмотрел на Погребинского. — Да, кстати, как там общий знакомый?

Поначалу Гарику было как-то не по себе, неуютно, но потихоньку тон Карачаева стал мягчать, разговор заладился. Главбух, казалось, поверил новичку. Правда, дистанции не сократил — давал понять, что Гарик перед ним салага, мелочь.

Для того чтобы зарекомендовать себя, показать в деле, надо было пройти весь производственный цикл. Погребинского поставили на конвейер: сначала он закручивал крышки на банках, затем перешел на заливку. Через несколько месяцев его перевели в цех, где готовили специи, соленья, маринады. Работа была не из легких, да и конечно уж не из интересных. Но Гарик терпел. «Ничего, — уговаривал он себя, — должен же быть просвет. Я ведь не какой-нибудь там, я по рекомендации. Скоро пригласят в дело, скоро...»

И действительно, долго ждать не пришлось: Карачаев вызвал его к себе и объявил, что ставит на самый ответственный участок — на заготовку, снабжение завода сырьем.

Пару недель Погребинского вводил в курс дела старый снабженец, затем, почуяв приближение настоящего дела, Гарик с удовольствием принялся за новую работу. Он был подвижен, энергичен, умел быстро сходиться с людьми, шутками-прибаутками располагать к себе. В отношениях с людьми, будь то товарищи по работе, соседи или приятели, старался не углубляться. Вернее, не старался, нет — так получалось само собой — отношения как бы скользили по поверхности, большего Гарику и не нужно было.

Дела шли успешно. Погребинский справлялся с заготовками отлично. Его начали хвалить, ставить в пример, а вскоре продвинули еще на ступень.

— Понял, Игорь, — спросил его однажды Карачаев, — где основное звено нашего производства? Главное — это сырье! Если произойдет задержка — план летит к чертям. А план, дорогуша, как известно, — закон всякого производства. Если мы будем иметь исходную продукцию, сможем сделать два, даже три плана! И хорошо заработать! Так вот, снабженец, доверяю тебе главное: поедешь по тем адресам, что я дам, сырье в колхозах получить за наличные. И запомни, парень: что бы ни случилось, кто бы тебя ни спрашивал — пусть даже в милицию потащат, — говори, что ничего не знаешь, не ведаешь. Вопросы есть?

Гарик сообразил, что двери, ведущие к заветному, приоткрылись.

— А что я буду иметь за свой риск? — осмелел он.

— Коммерческую жилку в людях я уважаю, — благосклонно ответил Карачаев. — Это люди со стержнем, а на стержне пружина! — Он попробовал улыбнуться, но вместо улыбки проглянул оскал. — Не люблю, когда забегают вперед. Всему свой час.

А пока хочу предупредить: с наличными будь осторожен. Не дай бог, копейку присвоить или хотя бы обронить! Не дай бог, повторяю! Это все равно, что голой рукой схватить провод под напряжением в тысячи вольт! Сразу обуглишься живьем...

Минуло три недели с той поры, как Погребинский начал разъезжать за «исходной продукцией» по нарядам и без нарядов. В конце месяца получил зарплату и премиальные — сто двадцать рублей. Плюс вознаграждение в конверте от Карачаева — сотня! Всего-то! Гарику стало по-настоящему обидно: за дурака держат, что ли? Сколько же можно за нос водить? Ведь и рекомендация есть, и бывалый он, в отсидке был, и проверки прошел... Нет, хватит предвариловки, пора по-настоящему выступать... Тут и зародилась у Погребинского мысль, что надо бы самому стать хозяином дела, а не пребывать на этом свете мелочью.

Как-то Карачаев зазвал Гарика на озеро, в рыбачий домик, половить, отведать свежей ухи, поболтать о том о сем. Гарик вошел в дом и обомлел — как в кино: полы устланы коврами, шикарный столовый гарнитур с инкрустациями, сервант, горка... Посуда — загляденье, сервизы один другого краше. В каждой комнате по цветному телевизору, стереофоническая система.

— Батюшки, вот это да! — вырвалось у Гарика.

— Нужных людей здесь ублажаем! — коротко пояснил Карачаев.

На столе янтарная уха, стынут в ведерках со льдом бутылки.

— Сегодня твое посвящение в настоящие мужики, Игорь!

Выпили, закусили. Гарик притих. Карачаев налил по третьей стопке, отодвинул бутылку, стопку прикрыл ладонью.

— Прервемся ненадолго. Поговорим. Переходишь ты, дорогой коллега, в новую фазу. Допускаешься к реализации. Тут от тебя секретов больше не будет! Но и ты... прежде подумай! Сегодня еще не поздно от нас уйти: свободно отпустим на все четыре стороны, а уж коль войдешь в реализацию — это все равно, что белке в колесо прыгнуть. Прыгнула, голуба, колесо завертелось, и вертеться ей, пока мы колесо не остановим. Выпрыгнуть не дадим! Кое о чем ты догадываешься, но догадка на вороту не виснет. А тут — пойдешь прыгать меж волчьих ям. Или «да», или сразу «нет» говори! Раз «да» — с нами навек, а если уж «нет», тогда выпьем, повеселимся и навсегда забудем друг друга.

— Я попробую! — осторожно ответил Погребинский.

— Пробовать не дадим. Не те мы ребята. Или идешь, или нет! Как у Гамлета!.. — Карачаев, довольный своим остроумием, хохотнул.

— Ну, а что полагается, если меж волчьих ям начну кувыркаться?

— Шутник! Там надо прыжками да поступью неслышной. О деньгах забудешь, не будет вопроса о деньгах! Деньги получать станешь серьезные!

— Пойду!

— А готов?

— За деньги? Готов!

Карачаев усмехнулся. Поджал тонкие губы:

— Любишь деньги?

— А кто их не любит?

— Э-э-э! — отмахнулся главбух. — Пустое! Надо их любить не так, как каждый! Деньги! — выдохнул он, понизив голос. — Деньги! — повторил он по-другому, возвышая голос. — Деньги надо любить больше отца и матери, больше детей, больше света белого, больше свободы, больше жизни надо их любить. Из тебя будут кровь выпускать по капле и за каждую каплю требовать деньги, ты кровь отдай, а деньги, если их любишь, оставь! Вот как надо любить деньги!

Погребинский даже испугался, с какой страстью произносил свое слово о деньгах этот толстый, с виду как будто бы добродушный человек. Лицо его изменилось: глаза горели, на щеках проступил румянец, лоб заблестел.

— Выпьем!

Выпили по стопке. Закусили. Погребинский хмелел медленно. Карачаев толк в вине знал, выпить умел.

— Готов? — переспросил он. — Ну, смотри! У нас закон такой: если ты попадешься, мы все будем за тебя драться. Если не выкупим — поможем в заключении, вернешься — тебе и стол и дом. Но если выдашь кого-нибудь, найдем под землей. Попомни! Под землей найдем, могилку разроем и закопаем!..

Погребинский занялся реализацией неучтенной продукции. Производство консервного завода шло параллельно делу, или, наоборот, «дело» шло параллельно производству. «Компания» скупала продукцию, сырье для консервного производства за наличный расчет везде, где только можно: в колхозах, совхозах, у частных лиц, иногда и в магазинах.

В самом приобретении продуктов за наличный расчет состава преступления не было — завод имел право закупать сырье. Преступные действия начинались, и это очень хорошо усвоил Погребинский, когда за сырье выплачивались деньги из собственного кармана Карачаева. Возникал не обложенный государственным налогом подпольный товарооборот. Следующая ступень углубляла противоречия с Уголовным кодексом, открывалось «второе действие» частного предпринимательства. Здесь обходили не только налог на товарооборот, но и использовали государственное оборудование в целях личной наживы. Сырье, скупленное на средства карачаевской компании, сваливалось в один котел с сырьем, приобретенным на государственные средства, и в обработанном виде поступало в цеха. Никто не мог установить, в какую баночку заливался компот из фруктов, оплаченных государством, а в какую — из кармана карачаевцев.

Дальше — больше. Завод имел план выпуска продукции. Под этот план государственные организации снабжали завод стеклотарой, металлическими банками. Имея прочные связи с поставщиками тары, карачаевцы получали за взятки внеплановую посуду, вызывая недостаток в снабжении других заводов. За выпуск неплановой и неучтенной продукции некоторым рабочим платил наличными сам Карачаев. За два-три дня «вкалывания» на карачаевцев рабочий получал больше месячного заработка, и основная работа превращалась лишь в прикрытие левого заработка.

Следующий этап — реализация неучтенной продукции — втягивал в преступный круг новых лиц. Заводская продукция сдавалась для реализации на торговые базы или (на договорных началах) прямо в магазины. Вместе с плановой без накладных, с теми же этикетками сдавалась и неучтенная продукция. Таким образом в карачаевском беличьем колесе крутились директора магазинов, продавцы, кассиры.

Карачаев всерьез готовил помощника, раскрывая ему один за другим секреты «бизнеса». Погребинский не сразу понял, какими деньгами ворочал Карачаев, а когда произвел несколько приблизительных расчетов — испугался. Посоветоваться бы с юристом, да кому доверишься! Сам перечитал Уголовный кодекс. Выглядело все чрезвычайно тревожно, но теперь уже выйти из дела было невозможно. Гарик как-то замкнулся и притих. Ему хотелось спрятаться, провалиться сквозь землю — так стало страшно. Опасность встала перед ним воочию, в полный рост только после того, как он понял масштабы проделываемых им и его покровителями операций. «Боже мой, какой я дурак, — казнился Гарик, — влип, влип... Если что, ведь я им — чужак. Да нет, зачем же меня подставлять — я ведь выдать могу, проболтаться... Так что если что — путь один: сами же дружки и пришьют. Небось не пожалеют. Такие не пожалеют...»

География реализации продукции была широкой. Пришлось Погребинскому поездить. В Ленинграде из десятка магазинов только три брали такой товар. Директор одного из них, Владимир Владимирович Бегун, хватал неучтенную продукцию в любых количествах и реализовывал ее почти мгновенно. Однажды он пригласил Погребинского провести вечерок в дружеской компании.

Подпольной роскоши Гарик уже не удивлялся. Этот провинциальный налет с него сошел. И не такое можно соорудить на шальные деньги. В собравшихся он сразу угадал дельцов. На них как бы была печать. Люди избалованные, пресыщенные развлекались вяло и хмуро. Изобилие на столе было как бы самоцелью. О делах ни слова — разговор крутился вокруг одной темы: где, когда и с кем «хорошо посидели», сколько выпито, кто охмелел, кто оказался крепким мужиком...

В этом обществе Погребинский и познакомился с Дианой.

На этот раз бизнесмены собрались провести вечер не с «девочками», а с женами. Диана пришла одна, без мужа. Все меж собой знакомы, все как будто друзья-товарищи, но Гарик научился улавливать, когда люди разъединены. Денег, надо полагать, всем дамам на туалеты доставало, каждая постаралась не ударить лицом в грязь. Серьги, броши, браслеты, кольца, ожерелья — полный ювелирный набор! И как полагается, никаких искусственно выращенных жемчугов, никаких фианитов — все только натуральное. В этом обществе так полагается.

Диана выделялась не стоимостью развешанных бриллиантов. Она была хороша сама по себе: стройная, буквально точеная. Огромные выразительные зелено-кошачьи глаза, копна жестких волос цвета античного золота. В длинных пальцах зажата сигарета (не какая-нибудь «Столичная», уловил Гарик, «Астор»!).

Гарик сел рядом с ней, начал сыпать остротами.

— Откуда вы, дитя диких степей? — покосилась на него Диана.

— Из Умани!

— Я не об этом спрашиваю! — поправила она с усмешкой. — Где вы воспитывались?

— Там, где меня уже нет!

Тонкие бровки поползли вверх.

— У вас уже опыт? Вы ветеран?

Погребинский и не думал намекать на свое прошлое, но ее догадка поразила. Он присмирел, сник, веселости как не бывало...

Диана Гарика поразила. Ее красота казалась сверхъестественной, кружила голову. Для таких унылых сборищ он слишком молод — ему бы потанцевать, пообнимать партнершу. Он вновь попытался затеять разговор с Дианой, но не смог найти подходящей темы. Его суетливые старания были замечены, не обошлось без подтрунивания и безобидных шуток. Когда все вышли из-за стола, Бегун перехватил его и отвел в сторонку.

— Решил дамочку закадрить? — спросил он. — Напрасны старания! Будь с ней осторожен! Таких карасей, как ты, она с хвоста глотает! Способна любое состояние проглотить! Муженек ее скоро без подштанников останется! Кстати, ее настоящее имя довольно прозаично — Дарья. Но я тебе ничего не говорил.

Гарику стало вовсе не по себе: «Ну и черт с ним! Какое у меня состояние? Проглотит! С хвоста! Карась! Я жизнью рискую[1], а он меня карасем...»

— Тоска! — неожиданно вмешалась в его размышления Диана. — Уходить пора! Вы проводите?

«Господи, до чего же она прелесть», — не веря собственным ушам, подумал Гарик.

Вышли на улицу. Неподалеку стояли Дианины «Жигули». Она взглянула на часы, улыбнулась:

— Домой рановато...

— А если не домой? — обрывающимся от надежды голосом спросил Погребинский.

— А если не домой, то поедем к настоящим людям.

Пока машина пробиралась темными улочками, Гарик, улучив подходящий момент, положил руку на колено Дианы. Бурного протеста или возмущения не последовало. Она спокойно отвела его руку и как отрубила:

— Не по Сеньке шапка, не по голове колпак!

И такая сила прозвучала в ее голосе, что Гарик сразу и окончательно понял: здесь ему надеяться не на что.

«Настоящие люди» оказались моложе друзей Бегуна и веселее. Музыка, видео, вольное дружеское обращение и разговоры уже не о том, кто, где и сколько выпил или что купил, а об эстрадных звездах, киноактерах и киноактрисах, достоинствах заграничных фильмов, машин, о современной живописи и древних иконах.

В комнатах просторно, три небольших столика: вино, фрукты, бутерброды. Подходи, наливай и садись. Стульев раз, два... Садись на пол, на пушистый палас. Никто не стесняется отсутствия денег, здесь это не считается признаком дурного тона, и многие надеются их где-то раздобыть. Девицы смелы, свободны, хотя Гарик подумал, что победа над ними не далась бы с легкостью. Нет, он не пожалел, что сюда попал. Ну что же, они пообтесаны, я это у них перейму, а я — с деньгами, стало быть, дальше, чем они, могу пойти». Правда, куда пойти, он пока не знал.

Весь вечер Гарик старался держаться поближе к Диане, но с навязчивыми знаками внимания больше не приставал, да здесь это и не было принято, его просто подняли бы на смех. Ради вот такой жизни деньги, пожалуй, и стоило добывать.

— Что тебя связывает с денежными мешками? — неожиданно спросила Диана.

— А вас? — чуть растерявшись, спросил Гарик.

— Ничего, — ответила она. — Надо было продать одну вещицу. Для этого они только и годятся. Глотают все, что блестит. Как крокодилы... Ты с ними в деле?

Погребинский испугался вопроса, но голым отрицанием здесь не отделаешься. Решил промолчать.

Диана усмехнулась.

— Не бойся, я не из милиции. Но не подумай, что они свет в окне. Навозные жуки! Взлета нет. Для стариков годится, для твоего возраста скучны.

И рассмеялась, глядя, как забегали от испуга глаза у Гарика.

— Ладно! Хватит об этом. Только мой тебе совет, не таскайся с ними по квартирам...

Справедливый совет. Погребинский оценил его. Не одобрил бы его визитов на квартиру к Бегуну и Карачаев, это уж точно.

Номер телефона у Дианы он все-таки выпросил...

Осень в тот год выдалась солнечная и теплая. Жара стояла весь сентябрь, сохли травы, желтели листья, а лето все не уходило — урожайный год на овощи. Погребинский ездил из одного города в другой. Рад был, что выпали два дня отдыха после поездок в Ленинград. Возвращаясь, он гнал два грузовика с пустой тарой — банками для консервирования.

Знакомство с Дианой его вдохновляло и радовало. Это была женщина того круга, к которому он никогда не допускался. «Наверное, — думал он, — с ней ничего не выйдет, уж больно хороша для меня, я ведь понимаю. Но через нее можно войти в круг людей, который всегда меня манил умением жить по-настоящему. Крутить модные записи, одеваться по самой последней моде, не отставая от заграницы, разъезжать на иностранных машинах, сходиться и расходиться с длинноногими девицами — мастерицами в любви. Такой жизни охота, а не той, которую ведут «карачаевцы» и «бегуновцы» — скучища, аж скулы сводит».

В кабинет Карачаева Гарик ввалился с улыбочкой.

— Что блин распустил? — буркнул главбух. — Пошли в сад!

Сад при заводике не очень-то большой, но есть где уединиться. Отошли подальше от строений. Карачаев мрачен, поглядывает пристально, испытующе.

— Как поездочка?

— Вполне благополучно! — ответил Гарик.

— Не было ли каких происшествий с милицией?

— Все по ряду, по порядочку.

— Не мельтеши! Болезнь надо лечить загодя! Если что случилось, не скрывай. Мы должны меры принять!

Погребинский не на шутку испугался, и, видимо, это не ускользнуло от внимания Карачаева.

— Ничего не было! — закричал Гарик. — Ничего!

— Тобой здесь милиция интересуется! — оглушил Карачаев. — Что ей вдруг понадобилось?

Гарик одеревенел.

— Разве узнать нельзя было?

— Нельзя! Москва тебя разыскивает!

— У меня никаких признаков не было, — ответил упавшим голосом Гарик.

— Может быть, кто из шоферов?

Погребинский только развел руками.

— Ладно! Верю! — вздохнул Карачаев. — Пока верю! Обусловимся: если тебя задержат в Москве, им очень захочется порыться в твоих вещах. А ты скажешь, что чемодан с твоими лучшими вещами для спокойствия ты передал сторожихе, тете Даше. Стало быть, я буду знать, что взяли тебя по нашему делу и пытают, что и как! Ежели у них посторонний для нашего дела вопрос, про чемодан молчи. Ясненько?

Шел пятый час. Еще целые сутки томиться в неизвестности ни у Карачаева, ни у Погребинского желания не было. Гарик отнес чемодан к тете Даше, на заводском грузовичке помчался в райотдел, где ему объявили, что надлежит ехать незамедлительно в Москву и явиться в Управление внутренних дел.

В Москве, прямо с вокзала, он позвонил домой. К телефону подошла мать. Услышав голос сына, замолчала, потом донеслись глухие рыдания:

— Откуда ты, сынок?

— С вокзала! Меня вызывают! Где отец?

Голос матери будто бы отвердел:

— Умер отец!

И потом, сквозь сдерживаемые рыдания:

— Убит отец! Убит!

Погребинский кинул трубку на рычаг и помчался домой...

...Все случилось неделю назад — как раз в то время, когда Гарик гулял в Ленинграде, у Бегуна. Никто пока ничего не знает. История крайне непонятная. Пришел на фабрику неизвестный, вызвал отца к воротам... О чем-то переговорили. Отец позвонил из проходной в цех, отпросился якобы в больницу. Удалился с тем человеком и пропал. Обезображенное тело отца нашли только через сутки, на берегу Москвы-реки. Видимо, что-то хотели у него выведать.

В Управлении Погребинского ждал неизвестный ему Петр Петрович Долгушин. Представившись, он сумрачно спросил:

— После освобождения работаете в Умани? Похоже, встали на путь исправления?

— Отец советовал с простого рабочего начать, — потерянно пробормотал Гарик.

Более подробно Долгушин расспрашивать его не стал. Поинтересовался только, когда Гарик узнал о смерти отца, нет ли каких соображений, кто мог это сделать, и признался, что мотивы убийства ему пока неизвестны. Отметив пропуск, попросил пока из Москвы не уезжать: вскоре его, наверное, пригласят повторно.

Прямо из Управления Погребинский помчался к тетке на работу. Она отпросилась на полчасика, пошли в парк, сели на скамейку

— Вот! Дождался. Всех под монастырь подвел! — зло процедила тетя Аня.

— Не шуми! — остановил ее Гарик. — У меня у самого голова кругом идет!

— С тебя все и началось! — наступала тетка. — С тебя! Обезумел от безделья, идиот! То воровать начал, а то...

— Да что случилось?

— Отца убили, это тебе мало?

— Даже слишком! Глаза у меня на сухом месте, так думаешь, мне не горько? Не за мои же дела его убили!

— Не за твои? — недоверчиво спросила тетка. — А за какие?

Анна пристально вгляделась в племянника.

— Ты расскажи лучше, что у вас были за лотерейные дела?

— А ты не знал?

— Клянусь, нет! Чем хочешь поклянусь, не знал!

— Ну если не знал, так знай, что отец твой дурень! На фабрике ревизия.

— Что там нашли?

— То, что им надо было найти. Можно удивляться, что раньше не нашли.

— Неучтенку?

Тетку будто током ударило.

— Откуда такая терминология?

— Наслышан! Побывал же я кое-где. Ради чего отец... работал?

— Было ради чего. Теперь роют, хотят все на него свалить.

— А если и тебя спросят про «лотерейное счастье»?

Анна рассмеялась.

— Я чиста, как родниковая водица! Хоть на дыбу меня поднимай. Денег я им не отдам, а про остальное я знаю только понаслышке. Кроме отца, никто мне неизвестен из его компании. Да и отец твой был не главный, кто-то за его спиной стоял... Там, на Украине-то, хоть тихая заводь?

Гарик свято хранил завет Карачаева и тетке не открылся.

— Тихая, — ответил он.

— Вот и сиди в ней...

...Вернувшись из Москвы, Погребинский «наставнику» объяснил, что вызывали его в связи с убийством отца.

— Это я уже без тебя знаю! — буркнул Карачаев. — Кто убил, за что? Чем твой папаша занимался? Кого прогневил?

Погребинский притворно вздохнул:

— Для того и вызывали, чтобы узнать. Но я не знаю!

— Ну, ну! Может, и знаешь! Ты не в милиции! Здесь нужна полная откровенность!

— Работал отец мастером на небольшом заводе. Делали трехколесные велосипеды Жил тихо.

— Откуда у тебя любовь к деньгам?

— Это уже мое, благоприобретенное!

— От «лотерейного счастья» тетки? А не отец ли в этом деле был подмога?

— Если и отец, то разве она мне об этом скажет? — удивился осведомленности шефа Гарик.

— Тебе не скажет, а там может сказать? Серьезное твое положение... С отцом в том деле не был повязан?

— Нет!

— Это легче. Так вот. Как только тебя в милицию вызвали, мы решили отчислить тебя с завода. Могло быть и хуже. Но коли отец убит, если что там и было, то все с ним и ушло. Сам на себя ты не пойдешь наволакивать. Но и нам тебя держать опасно. Притихни! Поработай в сторонке. Пройдет года два-три, повидаемся. Глядишь, обратно вернем. Твоя хватка мне нравится. Но помни: молчок! Из-под земли добудем! Карачаевское слово крепкое, запомни это.

...Миша и Лида учились в одном классе, дружили, частенько вместе готовили уроки, играли после школы во дворе и, казалось, знали друг друга целую вечность. Миша видел Лиду девочкой-замарашкой с пальцами, испачканными чернилами, видел ее в слезах после полученных «неудов», видел беспомощную у доски на уроке географии, которую она не любила... Все изменилось в девятом классе. После долгих летних каникул, когда все разъезжались кто куда, вдруг оказалось, что многое изменилось. Изменилось серьезно, качественно, безвозвратно.

Михаил подошел поздороваться к Лиде. Она ли? За лето вытянулась, в чертах появились мягкость, женственность. Глаза — о таких говорят, что они с поволокой. А волосы красивыми крупными тяжелыми кольцами ложились на плечи. Как же можно было не замечать ее раньше?..

Вернулся из школы сам не свой. Потрясенный. Уже не сомневался, что любит. А она? Вдруг нет? Теперь это главный вопрос жизни. С кем посоветоваться? С товарищами? Так они же поднимут на смех, а еще хуже — проговорятся. Спросить у мамы?

Михаилу впервые стало ужасно интересно, как познакомились его родители, с чего началось у них. Отец тихий, медлительный молчун. Мать говорлива, подвижна как ртуть, скора и на дело, и на слово решительна.

Михаил решил схитрить и задать, как ему казалось, окольный вопрос:

— Мам, скажи, когда ты влюбилась в первый раз?

— В четырнадцать лет!

— Разве девочки в этом возрасте влюбляются?

Мария Ивановна рассмеялась.

— О ком из твоих подруг речь?

— Да нет! — поспешил разуверить ее Михаил. — Это чисто теоретическое любопытство. У нас в классе мальчики расселись с девочками, вот и все.

— А ты с какой девочкой оказался рядом?

— Пришлось сесть рядом с Лидой Маркиной...

— Помню, помню... Черноглазик, пушистые ресницы. Влюбился?

...Затем был новогодний бал в школе — приподнятое праздничное настроение, темная хвоя елки, блеск огней, танцы, мелодия вальса, легкий запах духов, новое, сшитое специально к новогоднему балу платье. И огромные Лидины глаза. С поволокой.

— Лида, я тебя люблю!

Она сделала вид, что не слышит.

— Я люблю тебя! — повторил Михаил уже смелее и громче.

— Знаю! — услышал в ответ дрогнувший голос. — Что ты кричишь на весь свет?

Истекли последние минуты старого года. В школу приехали родители. Михаил увидел маму. Директор школы ввел ее в зал, прервалась музыка. Мария Ивановна Горина вышла вперед и обратилась к школьникам:

— Дорогие ребята! Ваши учителя просили меня поздравить вас с наступающим Новым годом.

От души, от всего сердца поздравляю вас от имени городского совета, от имени партийной организации города, от себя лично! Нет большей радости для товарища Сталина, для всех нас, чем видеть вас счастливыми, чем надежда, что ничто не омрачит вашего счастья в будущем, что вы его сумеете сохранить, несмотря на все невзгоды, защитить с оружием в руках, если это понадобится! Но какие бы вам впереди ни выпали испытания, тот мрак и ужас, которые пережило мое поколение, вам не грозят! Мы пережили агонию царизма, мы пережили унизительную мировую войну — бесцельную, не нужную нашему народу, мы отразили интервенцию четырнадцати держав и белогвардейских полчищ, позади разруха, голод и холод. По крутым ступенькам поднималось ваше нынешнее благополучие. И даже то, что для вас устроили в этом зале новогодний бал, еще недавно было бы невозможно.

Когда-то, а я это помню, в этом зале могли танцевать только офицеры и дворянские дети. Мне тоже, как и вам, когда-то было шестнадцать лет, я еще не носила кожаной тужурки, а одевалась, как и вы, в девичьи платьица, заплетала косички с бантами. Когда в этом зале офицеры кружились в вальсе с моими ровесницами, дворянскими девушками, я стояла на допросе перед жандармским офицером. И все для того, чтобы вы сегодня могли здесь веселиться, праздновать свое счастье, любить и надеяться! С Новым годом, дорогие товарищи! С новым счастьем!

Радио разнесло по залу бой кремлевских курантов...

В июне 1941 года Миша сдавал экзаменационную сессию в Московском энергетическом институте. Лида — в Одесском педагогическом...

На рассвете 22 июня упали первые бомбы на Одессу. Вечером Михаил, почти весь день продежуривший на почтамте, пытался дозвониться до матери, но так ничего и не вышло.

30 июня собрали студентов начальных курсов и объявили, что завтра им надо явиться с вещами в институт для отправки на специальное задание. Ребята решили, что это засекреченный призыв в действующую армию. Кто-то высказал предположение, что их повезут в Киев, чтобы там влить в воинские формирования, вооружить для скорейшего отражения врага. Их доставили на Десну и вручили не оружие, а лопаты. Копали противотанковые рвы.

Мария Ивановна металась в своем кабинете: радио сообщало о контрударах советских войск под Новгород-Волынским, Перемышль переходил из рук в руки.

В эти дни многие растерялись. Но большинство верили, что успех фашистских войск не будет длительным, и ждали, что вот-вот подойдут резервы, враг будет остановлен и отброшен.

К Марии Ивановне шли за советом: не лучше ли покинуть город, эвакуироваться, пока немец не пришел, но она твердо отвечала, что его никогда не сдадут врагу.

В эти дни ее невозможно было застать дома. Двадцати четырех часов явно не хватало: переоборудование гражданских зданий под госпитали, вывоз населения на сооружение оборонительных укреплений, мобилизация... И бесконечные тревожные думы о сыне: где теперь Миша, как он?

Лида дожидалась ее в приемной. Мария Ивановна увидела встревоженные глаза девушки.

— От Миши есть весточка?

— А у вас? — спросила Лида.

— И у тебя нет? — упала духом Мария Ивановна. — Я звонила в институт. Мне сказали, что он с другими студентами отправлен на трудовой фронт. Где-то на Десне... А ты где?

— Я в госпитале... — ответила Лида. — Мама просила у вас узнать... Что нам делать? Уезжать ли из города? Все уезжают. Отец на фронте.

— Мать работает?

— Сейчас работает... На фабрике. Шьет гимнастерки.

— А ты в госпитале. Ты же не чувствуешь себя здесь лишней?

— Говорят, — продолжает Лида, — что немцы очень сильно продвинулись.

— Ни Киев, ни Одесса, ни наш город никогда не будут сданы! — остановила ее Мария Ивановна, повысив голос. — Я здесь, с тобой рядом. Будет трудно, приходи. Если получишь от Миши весточку, сейчас же сообщи, если я получу, тут же расскажу. Лида, только обязательно приди, если что-то получишь от Миши!

Падение Киева, хотя уже и не было неожиданным, потрясло Марию Ивановну. Собственная ее судьба была решена, она останется в городе на подпольной работе. Кому, как не ей, закаленному партийному работнику, продолжать бой с фашистами здесь, в родном городе. Кому, как не ей, вместе с друзьями создавать подпольную группу мстителей.

В первых числах октября она пригласила к себе Лиду. С той, последней встречи они больше не виделись.

— Твой госпиталь не эвакуируется? — спросила Мария Ивановна.

— Мы принимаем раненых с передовой... Будем уходить с последними частями...

Мария Ивановна прятала глаза от девушки — никогда она не затеяла бы такого разговора, если бы не чувствовала себя виноватой перед ней, перед сотнями и тысячами других.

— С последними частями будет трудно. Я не прощу себе, что остановила тебя тогда, летом... Собирайтесь с матерью и отправляйтесь завтра.

— А госпиталь?

— И там, в тылу, есть госпитали. Я тебе дам адрес в Ульяновске. Туда должен писать Миша. Там разворачивают завод, где руководит его отец. Я остаюсь здесь... Остаюсь, даже если город покинут наши войска...

Не знали тогда ни Мария Ивановна, ни Лида, что поезд с заводским оборудованием, в котором ехал отец Миши, попал под немецкие бомбы, все сопровождающие погибли...

Примерно в середине сентября пришел приказ Государственного комитета обороны: всех студентов двадцать третьего года рождения вернуть в Москву, по месту их призывной прописки. Из Москвы их направили на курсы младших командиров в Арзамас.

От Арзамаса до Ульяновска не так-то далеко, и нет фронтовых помех почте. Предусмотрительность Марии Ивановны оказалась не напрасной. Ниточка связи между разлученными войной Мишей и Лидой восстанавливалась — она получила долгожданное письмо.

...Долгим и трудным был путь Лиды до Арзамаса. Никогда прежде не выпадало на ее долю столько испытаний.

Михаил заканчивал ускоренные курсы, его ожидало направление в действующую армию. Там же в Арзамасе они сыграли скромную свадьбу. Лида вернулась в Ульяновск, Михаил уехал на фронт под Калинин. В 1944 году он вернулся в Ульяновск после тяжелой контузии и был направлен на один из заводов. В августе 1945 года у них родился сын Павел.

Михаил стал заместителем директора завода, был вечно занят, домой приезжал поздно, на воспитание сына времени совсем не оставалось. Это целиком легло на плечи Лиды. Она отдавалась делу самоотверженно, не жалея ни сил, ни времени. Сын стал главным в ее жизни. Лида постоянно открывала у мальчика способности и даже, как ей казалось, таланты. То он увлекался математикой, то музыкой... И, как полагается, каждое новое увлечение сына Лида воспринимала с восторгом, с несокрушимой верой, что ему предназначено необыкновенное будущее.

К десятому классу все увлечения поутихли. Павел принял трезвое решение не ловить больше журавля в небе: зачем? Нужно самоопределяться наконец, твердо стать на ноги. В Москву поехал с намерением поступать в автодорожный институт — математику всегда любил, давалась она легко, без особых усилий, так что дело верное.

В столице Павел познакомился со студентом Строгановского училища Вадимом Кушаковым, подружился с ним, стал бывать в институтских художественных мастерских. Однажды, шутки ради, взялся помогать новому другу, лепившему скульптуру колхозницы по заказу какого-то сельского Дворца культуры.

— Слушай, да у тебя руки-то какие, Павлик! Вот это да! — воскликнул Вадим. — Поступай-ка ты, братец, к нам, у тебя талант.

С помощью своего старшего товарища Павел приготовил несколько работ для приемной комиссии, выдержал конкурсный экзамен и порадовал мать тем, что приобщился к творческому делу.

Правда, к моменту окончания института он с сожалением пришел к выводу, что великого скульптора из него не получится.

...С Дианой, гостившей у своих приятелей на даче в Дзинтари, Павел познакомился случайно. Прогуливаясь вечером по аллее около санатория, в котором отдыхал уже третий день, он издали увидел оживленную группу молодых людей: центром внимания была молодая, очень красивая женщина. Захотелось познакомиться с ней.

Павел дождался, когда группа молодых людей поравняется с ним, стал наблюдать за незнакомкой. Изысканно одета, умело причесана, уверена в себе. И голос приятный. Придраться даже не к чему — до того хороша. Так захотелось привлечь чем-нибудь ее внимание! Чем только?

Он поехал в Ригу, добыл нужный сорт глины, устроил у себя в комнате подставку для работы и пошел на пляж. Альбом и карандаш — вполне достаточный предлог для знакомства с неприступной красавицей. Впрочем, какие предлоги, она все поймет с первого слова.

Павел смело подошел, поздоровался. Диана приветливо ответила, поклонники не торопились с ответным приветствием.

Павел показал альбом и спросил:

— Вы не будете возражать, если я попытаюсь набросать ваш портрет?

— Еще один! — услышал он чуть ли не единодушный возглас, затем раздался добродушный смех.

— Этак вы, Диана, все взморье сманите! Никто устоять не в силах, — заметил кто-то.

— Закрывай-ка свой альбом, художник! — нехотя бросил другой. — И без альбома принимаем в свиту королевы...

Павел представился, на этом вроде и закончилось его посвящение в человека свиты. Отойдя чуть в сторону, он начал делать наброски. Внешнее сходство он умел схватывать отлично и довольно быстро. Диана милостиво позировала. Кто-то колко сеял сомнение:

— Надо еще посмотреть! Может, и рисовать-то не умеет...

Но такую аудиторию Павлу удивить своими художественными способностями ничего не стоило. Это он прекрасно понимал. Самые ретивые вставали, смотрели и притихали.

— Это наброски. Рука привыкает! — пояснил Павел.

— Не скромничайте! — сказала Диана. — Меня пробовали рисовать, но так впервые... Вы мастер. Что, настоящий художник? Не может быть, чтобы так смог любитель!

— У меня другой замысел! — ответил Павел. — Я не живописец, а скульптор. Вот если бы вы согласились позировать, я сделал бы вас в мраморе.

— И дорого бы мне это стоило? — лукаво спросила Диана.

— Платить будет Третьяковка, а может, и Лувр! — пошутил он, и этим сильно подсек соперников.

— Боже, какая честь! — усмехнулась Диана. — Не слишком ли для обыкновенной советской девушки?

— Не надо напрашиваться на комплименты! Вы же сами знаете, что никакая не обыкновенная.

Сеансы начались на другой же день. Павел извел несколько катушек фотопленки, снимая во всех ракурсах лицо Дианы.

— Вы знамениты? — поинтересовалась Диана. — У вас есть работы, прославившие ваше имя?

— Слава — капризная дама! — сказал Павел задумчиво. — Она может горячо обнять и быстро оттолкнуть, а может поступить совсем наоборот. Словом, ведет себя как хочет. Сейчас трудно художнику, очень трудно. Все испытано, все сказано. В старом добром реализме скучно, а новое трудно рождается, а еще труднее воспринимается. Художник может сказать, что он состоялся лишь на смертном одре, когда его сила уже иссякла, картины, рожденные им, начинают самостоятельную жизнь.

Павел заметил, что слова его вызвали любопытство Дианы.

На втором сеансе он начал работать с глиной.

— Надоели шуты гороховые! — вырвалось у нее неожиданно. — Оторваться бы куда-нибудь от них!

— Давайте убежим! — подхватил Павел.

— У вас есть машина?

Он сокрушенно развел руками.

— Еще не обзавелся!

— Убежим без машины, на электричке. Это даже надежнее!

Убежали, гуляли по берегу моря, забрели в сосновую рощу. Павел был в ударе. Рассказывал анекдоты, интересные эпизоды из студенческой жизни, рассуждал о художниках, скульпторах, архитекторах.

Как бы между прочим Диана сказала, что замужем. И тут же добавила, что это вовсе ничего не означает. Павел по-своему понял намек и поспешил сообщить, что тоже женат, но собирается разводиться...

Он вовсю старался заинтриговать Диану, поразить ее воображение. Но его новой знакомой нужно было совсем другое. Диана подыскивала достойную замену бывшему мужу. Года четыре тому назад она польстилась на легкость, с которой он сорил деньгами. Ей нравилось, что он ее баловал, потакал малейшей прихоти. Постоянно подчеркивал, что она необыкновенная женщина. Диана жаждала самоутверждения. Ей очень хотелось доказать подругам, что она достигла большего, что живет значительно интереснее, чем они. Подумаешь, поступили в институты, а толку-то!.. 120 рублей после окончания, серая суетливая жизнь, скромные желания, дешевые наряды, заурядное замужество, дети, пеленки...

Нет, все это не для нее! Ну уж нет! Диане с детских лет твердили, что она красива, что красота — это ее богатство, ее капитал. Диану приучили к мысли, что ее главная ставка — выгодное замужество. А ведь Диана воспитывалась в простой семье с очень скромным достатком.

Мать твердила:

— Потерпи! Вот выйдешь замуж, муж тебя и оденет, а мне не на что.

Так и приучила рассматривать замужество как решение всех материальных проблем.

...Он был старше лет на двадцать. Свела их общая знакомая. Дорогие подарки решили дело. Но вскоре Диана поняла, что ошиблась: муж не до конца доверял ей — умел скрывать основное богатство. Но ошибся и муж, думая, что взял в жены покорную прекрасную куколку.

Алоян, ухаживая за Дианой, постоянно подчеркивал свое желание подчиняться ее желаниям: каждый день дарил розы, давал водить дорогую машину, покупал французские духи, итальянскую косметику, дорогие (но не самые!) украшения. Все переменилось, когда они вернулись из Дворца бракосочетаний. Да, он одел ее по последней моде. Но Диана очень скоро убедилась, что это не из любви к ней, не от доброты и щедрости, а из соображений престижа.

В обществе знакомых галантерейщиков и торговцев он демонстрировал красавицу жену как символ своего делового благополучия, кредитоспособности, «умения жить». От исполнения ее желаний, прихотей он стал ускользать. Диана терпела недолго, сообразила, в чем дело, и нашла оружие, чтобы заставить его покоряться.

Ее насмешки над скупостью мужа в присутствии коллег заставляли его раскошеливаться. Вскоре Диана стала ему в тягость, и он дал ей это понять. А после очередной семейной сцены посоветовал подыскать более покладистого супруга.

К тому времени расширился круг ее знакомых среди подпольных дельцов. Там были действительно преуспевающие бизнесмены, и многие не обделяли ее своим вниманием. Диану не очень смущало, что все они далеко не первой молодости, женаты, имеют детей. Как ни странно, почти все они были очень привязаны к семьям, безумно любили детей. И не помышляли о разводе. Конечно, можно было бы попробовать какого-либо туза оторвать от жены, но, во-первых, это могло ему сильно помешать в работе, во-вторых, такие люди не любили подчиненного положения, они в большей степени, чем Диана, любили и привыкли повелевать. А молоденькая жена — это не только перестройка привычного уклада жизни, отказ от любимых прихотей, но и необходимость все время быть начеку, постоянно угождать, подлаживаться...

Диана отличалась практическим умом, житейской мудростью, от природы была очень цепкой и хваткой: умела быстро сориентироваться в любой обстановке, «просчитать» любые ситуации. Умела вовремя уйти, вовремя вставить нужное слово, приспособиться. Про таких обычно говорят: ловкая или хитрая. И до чего же обманчива была ее внешность! Пай-девочка, скромница с задумчивыми глазами!

Постепенно Диана пришла к выводу, что надо самой возглавить какое-нибудь выгодное дело, превратить деньги в ценности и уехать туда, где есть настоящие миллионеры, где можно по-настоящему развернуться, где умеют ценить красоту. Надо спешить, пока есть что предложить! Красота и молодость проходят! Руководить делом Диана хотела так, как это бывает в детективных фильмах (книг она не читала — не хватало времени, — кругозор расширяла исключительно благодаря телевидению), то есть быть невидимой для исполнителей, чтобы в случае провала остаться в тени. Иначе вместо постели миллионера можно попасть в трудовую колонию и провести там лучшие годы своей жизни.

Безусловно, Диану заинтересовал Павел — ведь он художник, а это кое-что. Не очень-то разбираясь в его творческих возможностях, она установила для себя: наверняка он неудачник, иначе у него была бы своя мастерская, его имя было бы известно. Художник — решила она, прекрасное прикрытие для подпольного бизнеса: он влюблен, наивен, не жаден, и его можно подчинить себе, достаточно умен, образован, чтобы войти в любое дело и развернуть его. Пусть он только откроет дело, а с торговцами она его сведет...

Скульптурный портрет продвигался. Бесформенный кусок глины обретал форму. Поклонники роптали — Павел надолго отнял у них Диану.

Заканчивался сеанс. Уже были обсуждены проблемы, где провести полдник, куда отправиться вечером. Павел изобретал все возможное, чтобы оторвать ее от свиты. Диана молча выслушивала его предложения.

Он бросил кусок глины в ящик, вытер руки. Диана встала и подошла к подставке. Павел искоса поглядывал на нее, стараясь определить, нравится ли ей.

Диана улыбнулась долгой и загадочной улыбкой. Подняла руку, провела ладонью по глине и толкнула подставку. Глиняный ком рухнул на пол. Павел рванулся было удержать, но остановился. Диана обернулась к нему все с той же загадочной улыбкой.

— Оставь! — прошептали ее губы. — Зачем тебе глина, когда перед тобой оригинал?

Диана потянулась к нему и закинула ему на плечи руки.

— Ну! — раздался ее повелительный шепот.

Перед ним ее глаза, открытые губы. Долгий поцелуй. Она резко оттолкнула его.

— Как давно я этого ждала! Бежим! Бежим отсюда! Я возьму машину, мы поедем куда-нибудь в другое место. Вдвоем! Не раздумывай долго, мой дорогой, а то упустишь момент! Я ведь могу и передумать...

Бог с ней, с путевкой в санаторий, не в этом дело. Павел извлек из кармана бумажник, подсчитал свои средства: взял он с собой с запасом, да еще и мать сунула дополнение. Одному ему хватило бы с избытком. Но он нанес своей казне чувствительный урон приобретением фотоаппарата, глины и принадлежностей для скульптурных работ. Прогулки с Дианой тоже осложнили его финансовые дела! Диана задумала путешествие. Куда, как? От отпуска оставалось пятнадцать дней. За пятнадцать дней можно исколесить всю Прибалтику, но на это нужно... Павел запутался в подсчетах. Чтобы быть спокойным, не пугаться ее запросов, не учитывать каждую бутылку вина и каждый цветочек, нужно, по крайней мере, иметь тысячу рублей, а у него всего полтораста.

Но хода назад нет. Павел пошел на вокзал, взял два билета до Ленинграда и дал телеграмму матери, чтобы выслала ему в долг тысячу рублей в Ленинград, на телеграф, до востребования. С такой просьбой он обращался впервые. Мать поймет, что ему нужны, очень нужны деньги, вышлет. Только бы не разволновалась!..

До Риги добрались электричкой. Казалось бы, Павлу цвести от радости, но теперь его постоянно мучил вопрос: вышлет мать деньги или нет? Диана заметила, что он чем-то подавлен. Чем же: неужели тем, что бросает санаторий? Или от того, что не знает куда ехать? А не все ли ему равно, раз он едет с ней. Вспоминает о жене? А! Вот оно что: деньги, ну конечно же деньги! Бедный мальчик, у него, наверное, в карманах сущие пустяки — сотня-другая, не больше. Вот он, щепетильная душа, и волнуется.

Она улыбнулась своей догадке и спросила:

— Павел, у вас есть водительские права?

— Да. Было модно заниматься в школе автовождения. Автомобиля не имею...

— Вот и ладно! В четыре руки мы быстро поедем. Куда вы хотите?

— Вы иголка, я нитка! — ответил он.

— Сколько у вас осталось свободных дней?

— Пятнадцать.

— Вы чем-то огорчены? Не хочется ехать?

— О чем вы говорите, Диана? Есть у меня одна заботка... Из Риги, я думаю, смогу дозвониться домой.

Она наклонилась к Павлу и заглянула ему в глаза.

— Деньги? Пустое! У меня в Ленинграде есть знакомые, они дадут любую сумму. Пусть вас это не мучает!

«Жигуленок» заглатывал серую ленту асфальта. У Павла на коленях раскрытый атлас автомобильных дорог — решили в один бросок добраться до Москвы.

Уже ничто, казалось, не омрачало путешествия. Он получил перевод — тысячу рублей, столько же заняла Диана у своих знакомых.

Миновали Новгород, нашли поворот с шоссе в лес. Остановились отдохнуть и закусить. Выпили по чашке кофе из термоса, Павел набрал букетик земляники, поднес его Диане и потянулся ее обнять.

— Диана, я люблю вас!

— Я вижу! — ответила она с холодком, отводя в сторону его руки. — Мы оба уже имеем печальный опыт, так зачем же торопиться? Любовницей я быть не хочу! Претендентов на роль таких героев я видела достаточно.

— Я предлагаю вам руку и сердце!

— Поняла. Иначе мы здесь с вами не оказались бы. Но это очень серьезно, требует раздумий и расчета!

— Любовь и расчет? Разве они совместимы?

— Для разумных людей — обязательно...

Как ни спешили, в Калинин успели вместе с сумерками. Остановились в мотеле.

Диана ушла в номер привести себя в порядок, переодеться.

Ужинали в ресторане. Будний день, посетителей немного. Нет оркестра, поэтому тихо.

На Диану оглядывались, официант с подчеркнутой почтительностью положил перед ней меню.

— Что будем пить? — спросил Павел.

— Ничего! Какая нужда дурманить голову...

Когда официант отошел, Диана загадочно улыбнулась.

— Боюсь, что у вас сложилось превратное представление о моих вкусах и привычках! Я расчетлива, а значит, не расположена к бессмысленному транжирству. Когда нувориши рвутся в свиту моих поклонников, я не мешаю им освобождать свои карманы, но то, что мы сами зарабатываем, — трудные деньги. Они должны идти на дело, а не на ресторанные пустяки. Вы предложили мне руку и сердце. С сердцем все понятно. Предположим, мы поженимся... Как вы думаете устроить нашу жизнь?

Павел не был готов к ответу. Живут же люди: он работает, она может работать, может и не работать. Какие могут быть требования к жизни свыше возможностей?

— Тянете с ответом! — одернула его Диана. — Да, да. Это не ответ! А когда вы первый раз женились, задавали себе этот вопрос? Нет. Вот вам и причина несчастья! Ну, начнем хотя бы с того, где мы будем жить — у моей матери в Ленинграде комната в коммуналке. Я прописана у мужа, но судиться с ним из-за жилплощади не собираюсь. Вы живете в Москве у своих родителей. Вам не захочется жить у моей мамы, это естественно, а мне — у ваших родителей, что тоже разумно. Вы москвич, а я — ленинградка. Как это соединить?

— В Москве снять квартиру не проблема, наверное, на первое время это можно сделать и в Ленинграде?

Диана посмотрела на претендента в женихи довольно выразительно.

— Предположим, мы поселимся в Ленинграде... За квартиру нужно платить... Сколько вы, Павел, зарабатываете, извините, конечно, за нескромный вопрос?

— Получаю или могу заработать? Сто восемьдесят в месяц.

— Я — неквалифицированная рабочая сила. Могу рассчитывать, самое большее, на сто двадцать. Реальный бюджет наш после выплат, вычетов, бесконечных взносов будет где-то около двухсот пятидесяти в месяц. С голода, конечно, не умрем...

— Оформлением магазинов, кинотеатров, выставок можно побольше заработать...

— Если будут заказы! — отрезала Диана.

Павел сдался и примолк.

— Я не верю, мой милый, сказкам о рае в шалаше. Я знаю, что в шалашах очень скоро воцаряется ад. Жизнь дается нам один раз, молодость недолговечна. Дорог каждый день, каждый час, каждая минута. Павел, неужели это непонятно, неужели надо все объяснять? Диана хочет жить, жить, жить, а не влачить жалкое существование! Я хочу глубоко дышать, понимаете! Хочу быть красивой, удивлять мужа, окружающих. Хочу капризничать, требовать внимания. Одним словом, хочу быть настоящей женщиной, раз ею родилась. Что в этом дурного, не пойму!

Я прекрасно вижу, вы думаете, что я легкомысленная дрянь. Да, да! Вижу. Но до меня никак не дойдет, почему быть красивой, одеваться по последней моде, жить по-настоящему, роскошно — прямо-таки преступно? Тупость какая-то, ей-богу тупость! Красота дается женщине не зря. Не для того, во всяком случае, чтобы ее целенаправленно губили. Своими руками душили. Стирка, готовка, малышня, пеленки, магазины да плюс ко всему восьмичасовой рабочий день. И что в награду? Что? Усталость, мешки под глазами, одутловатые руки — прощай маникюр, — убогие наряды и обувка фирмы «Скороход»? Нет уж, дорогие товарищи, спасибочки. Диана стоит дороже!

Она разошлась не на шутку. Вообще Диана любила время от времени произносить подобные речи. Ей казалось, что в такие моменты она блистает. Но сегодня, пожалуй, ее разобрало по-настоящему. Сосунок влюблен до умопомрачения и в то же время предлагает ей какой-то мизер. Ну и публика, а ведь Павел — из лучших представителей молодого поколения. Умница, интеллигент, аккуратист, симпатяга. Но сколько в нем наивности, какой-то тупости житейской, что ли. Он сырой материал. Тот кусок глины, который Диана сбросила с пьедестала.

Павел был мрачен — он не мог найти возражений ни на один аргумент Дианы. На себя надо обижаться за потерянные годы. Он церемонно поцеловал Диане руку у двери ее номера и направился к себе в номер, чувствуя, что разгромлен и повергнут. Как все понять? Как окончательный и бесповоротный отказ?

Совсем недавно, всего лишь несколько дней назад, когда привез глину в дом отдыха, он почувствовал в себе силу. Это был путь к завоеванию сердца Дианы. А тут сразу, одним ударом, сокрушалась вся логика, обратились в прах все его старания. Одним ударом... Господи, да в самом деле, что он может предложить такой женщине, как Диана, что? Свою честность, хорошее воспитание, житейскую неопытность, начитанность? А может быть, талант, которого, по всей видимости, у него нет? Стало жутковато от бессмысленности всего, что он делал до сих пор, от того, что делает сейчас.

В тишине пугающе прозвенел телефон. Павел снял трубку. Диана.

— Мне так тоскливо, Павел, милый. Вы даже не пожелали мне спокойной ночи...

— Можно к вам?

— Если есть желание пожелать мне спокойной ночи...

Павел, окрыленный, вышел из номера: «Она колеблется, она борется с собой, не может быть, чтобы душа этой прелестной женщины была подчинена только холодному расчету!»

Он без стука вошел в номер. Диана была в постели.

— Иди! Спокойной ночи, милый! — Диана оттолкнула его.

Он сделал протестующее движение.

— Уходи, говорю. До завтра.

Павел упал на колени, взял ее за руки, стал целовать.

— Не надо, Павлик! Не надо, милый! Все не так, не так должно быть!..

Теперь это было не изгнание, скорее обещание.

Ровно гудел мотор машины. Сегодня ее вел Павел. Диана притихла рядом, изредка поднимала на него глаза и смотрела долгим и нежным взглядом, будто стыдясь своей вчерашней слабости. Павел осмелел и предложил по приезде в Москву заехать к его родителям.

— В качестве кого ты меня хочешь им представить? — Лицо Дианы снова стало холодным. — Ты женат, я замужем. Давай-ка для начала разберемся в своих прежних семейных отношениях. И потом, ты знаешь, на какие средства будешь содержать новую семью?

— Стану художником-оформителем! — решительно заявил он.

Диана покачало головой:

— Нет, это не годится, мой милый. Это гроши, мизер. Если позволишь, я посоветуюсь с нужными людьми и потом позвоню тебе.

Они расстались у его дома. Диана нежно поцеловала Павла и села за руль, уверенно, по-мужски тронув машину с места...

Она позвонила только через месяц.

— Как дела? — раздался ее насмешливый голос. — Не остыли еще горячие чувства?

— Диана! Ты где?

— В Москве!

— Ты знаешь, я уже развелся!

— И я разошлась с мужем, так что — опять невеста. Без места... — Она рассмеялась.

— Приезжай...

Они посидели в кафе, съели по две порции мороженого: крем-брюле — любимое Дианино с детства и черносмородиновое. Она была какой-то трогательной, похожей на девочку: так мило, забавно, по-кошачьи слизывала розовую и кремовую холодную сладкую массу с ложечки.

Он давно не видел Диану, соскучился. Не было дня, чтобы не думал о ней. И не понимал, как она могла так жестоко исчезнуть: ни строчки, ни звонка.

Потом пошли гулять по набережной. Заглянули в «Фитиль», но там шла какая-то ерунда. Побрели дальше.

— Я хочу познакомить тебя с нужным человеком, — заявила Диана. — Это многое решит в наших с тобой отношениях. Иди собери чемодан, поедем на юг, в один уютный городок. Не пожалеешь. Ты ведь творческая личность, на работу каждый день не ходишь, прогулов не будет, так что торопись. Скоро поезд.

— Да, но у меня заказ, обязательство. Я подписал договор на оформление одного клуба. Я же не могу вот так все бросить. Диана, для тебя я готов на многое, ты ведь знаешь. Но ведь есть вещи...

— Есть, конечно, есть, Павел. Я тебя понимаю. Ты хороший, честный мальчик. Мальчик, понимаешь? А я хочу, чтобы ты стал мужчиной, чтобы ты наконец повзрослел, встал на ноги и умел без помощи посторонних стоять на них. Я ведь для тебя стараюсь, дорогой. Ну хорошо, хорошо, буду до конца откровенной: и для себя тоже, для нас.

Эти слова подействовали на Павла. «Для нас» — это уж кое-что, это уже обнадеживает.

— Диана, только не надолго. Дней на пять-шесть, ладно? Билеты уже есть? Деньги, слава богу, сегодня у меня имеются кое-какие.

— Да, да, билеты куплены. Спальный вагон. Мы вдвоем. Зеркало, умывальник — в нашем распоряжении. — Она засмеялась.

— Диана, ты все-таки невероятная прелесть. Чудо какое-то неземное. Но ты хитрющая, я тебя боюсь, я не могу перед тобой устоять...

Знакомя Павла и Погребинского, Диана произнесла загадочную фразу:

— Вы оба друг в друге очень нуждаетесь...

А некоторое время спустя, когда уже завязался общий разговор, добавила:

— Можно сказать, вы давно искали друг друга, да без меня так и не нашли бы.

Погребинский сразу все понял, а Павлу не приходило в голову, что его может связывать с совхозным снабженцем.

Для закрепления знакомства пообедали в ресторане и пошли осматривать Софийку. Пожалуй, только Павла она и поразила. Пока Павел осматривал гроты, любовался плакучими вербами, Диана и Погребинский успели посовещаться. Диана ушла в гостиницу, сказав, что намерена отдохнуть и не хочет мешать мужскому разговору.

Павел и Погребинский остались вдвоем.

— Я понятливый! — объявил Погребинский. — Я все понял!

Тяжело вздохнув, будто бы этим вздохом выказывая сочувствие Павлу, продолжал:

— Деньги делать можно, большие деньги, только это хитрая наука. Опасная. Думал я долго и пришел к выводу, что, если все с умом и ума никогда не терять, не так-то уж и опасная! Упаси бог украсть, все остальное — возможно!

Павел недоуменно поглядывал на Погребинского. Тот, угадав его сомнения, усмехнулся:

— У каждого, дорогой, своя специальность. Пока ты учился из глины фигуры лепить, я прошел другую академию.

Погребинский обрисовал модель, по которой он считал неопасным делать деньги. Надо открыть дело, что-то похожее на акционерное общество. Окружить себя надежными, мозговитыми людьми и действовать. Не так уж трудно и не столь уж рискованно. Необходимо только правильно все рассчитать и поставить на тех коней, которые довезут тебя до финиша, не подведут. Ну, а если конкретно: надо наладить выпуск неучтенной продукции — и все дела. Под прикрытием какого-либо небольшого завода, фабрики, совхоза, колхоза, мастерской выпускается тот же товар, что и этим предприятием. Точно такой же, но качеством получше. Из того же сырья, той же номенклатуры, той же цены. Продукция эта нигде не учитывается, поэтому-то ее называют неучтенной. План выполняется, но помимо него существует другой план. Продукция как учтенная, так и неучтенная — предметы широкого спроса, ведь реализовать ее можно только через торговлю.

Весь вопрос в том, под какой крышей и что именно производить. При перевозке неучтенной продукции возникает угроза поимки с поличным, следовательно, выгоднее и безопаснее производить мелкие товары. Какие? Об этом надо подумать.

— Деньги мы с тобой добудем, — утешал продолжавшего недоумевать Павла Погребинский. — А вот что делать, что изготавливать — думай сам. Выбирай, мозгуй, парень. Слово, так сказать, за тобой.

Думать... Много о чем стоит подумать Павлу. Он простился с новым знакомым и пошел бродить по городу.

Зеленый степной городок, палисадники усажены цветами. Спадала дневная жара, улеглась пыль, стало тихо.

Думать, думать... О чем? Ему и раньше доводилось слышать о таких вот делах. Но издалека. О других, незнакомых людях! И никогда ему в голову не могло прийти, что с подобными предложениями обратятся к нему. Как-то даже жутковато. Его передернуло. Сон это дурной, что ли? Вот тебе и мягкий вагон с зеркалом и умывальником!

Так, значит, вот что имела в виду Диана, когда говорила — так жарко и пылко — о стремлении жить на широкую ногу. Вот, оказывается, где тот рай, в котором денежки растут на деревьях. В Тамани, на заводике. Мило, ничего не скажешь! И Павел Горин, скульптор-неудачник, выпускает внеплановую продукцию широкого спроса под прикрытием государственного предприятия. Диана, увидев в нем делового человека, а не нюника, тут же соглашается быть женой и так далее.

А собственно, почему бы и нет? Какая уж такая интересная жизнь ждет меня в мире творчества и искусства? Верно сказал как-то на лекции профессор Лесовский: «Думаете, вы все гении, все станете знаменитыми ваятелями. Ну думайте-думайте, пока молоды. А выйдете из вуза с дипломами и поймете, что никому не нужны ни ваши мечты, ни ваши надежды. Дай бог, чтобы из всего выпуска кто-то один по-настоящему выбился». Прав старина. Я вот на договорах подрисовываю всякую ерунду. А ведь заказывают такие дураки! А я их выслушиваю, спорить не решаюсь. И делаю так, как им надо. Хорошо хоть не женщин с веслами леплю! Господи, как все бездарно! Время летит. Диана права, молодость уходит, ее не вернешь.

Загублю я себя этими мелкими бездарными поделками. Унижаясь перед бездарями, перестану себя уважать. Да и есть ли он, мой талант?! Если честно, не кривя душой — нет ведь. По большому-то, по гамбургскому счету, нет, нет, нет!!!

Павлу стало тошно, гадко, страшно.

Боже мой, что же делать, что делать-то? Почему тупик? Первый брак по дурости, по неопытности, хорошо, хоть без детей. С работой ерунда. Впереди — пустота. Мать с отцом, вижу, косятся на меня: они правильные, а я не так живу. А что значит так? Выдумали люди себе правила: это хорошо, это плохо; так можно, так — нет. А можно, хорошо ставить преграды на пути молодым ребятам, полным надежд, желаний, сил? Нет, на́ тебе 120 рублей после вуза и будь счастлив, дружок, корми семью как знаешь или не женись.

Ну почему все так трудно, почему все так неправильно в его жизни, почему? Есть ведь везучие ребята: Венька Крюков вон как устроился — пятый год в Женеве пребывает с распрекрасной своей женой. А все ее папочка устроил. Коля Станков, бездарь из бездарей, а процветает, телеинтервью берет у знаменитостей. Так ведь тетка-то у него известно кто! А мой папаша с принципами: я, мол, сынок, сам все, вот этими руками, и ты давай. Так ведь время-то другое, папаша!

Какая-то страшная, отчаянная злоба закипала в душе Павла. Он готов был винить целый свет в своих неудачах. Казалось, он ненавидел всех — и чужих, и самых близких — за то, что теперь один на один с собой должен сделать выбор. Отказаться сейчас значило потерять навсегда Диану. А он ее любил. Это было странное чувство — какое-то обжигающее, повелевающее, сковывающее волю.

Да, вот и пришел мой час очнуться. Плохо, когда приятные сны больше не снятся и по ночам мучают кошмары.

Что ж, надо попробовать. Все будет зависеть от меня самого — посмотрю, по крайней мере, чего я стою. Да и вообще надо хоть раз в жизни испытать какое-нибудь острое ощущение, влезть в авантюру. Пора стать настоящим мужиком.

Так он и объявил Диане.

— Наконец-то я слышу речи не мальчика, но мужа! Поезд тронется, все ляжет по полкам. Всему свой срок... Я так верю в тебя, дорогой, в нас...

Начали рушиться препятствия, которые издали выглядели несокрушимыми. Павел и Диана вернулись в Ленинград. Жили пока в оставленной бывшим мужем Дианы квартире, за которую предстояло еще выплатить немалый пай.

Павел порывался занять где-нибудь денег, очень не хотелось оставаться должным Алояну, но Диана успокоила его:

— Он очень порядочный человек в денежных делах, не волнуйся.

Приехал Погребинский, стал торопить Павла с принятием окончательного решения насчет нового дела. Бегун предлагал открыть в одном из совхозов цех по консервированию продуктов: все на полной законности и, что немаловажно, дело хорошо знакомое Погребинскому. Но это сопряжено с трудностями: слишком громоздки перевозки. Диана послала Гарика за консультацией к своему бывшему супругу.

— Решила Дианочка собственное дело завести? — рассмеялся Алоян. — К тому все и шло. Надеюсь, не ты мой заместитель?

Погребинский уловил в его вопросе не столько досаду, сколько насмешку. Ответил в такт:

— Бог миловал!

— Именно миловал! — подтвердил Алоян. — Особа деловая! А ты на каких же ролях? Таскать каштаны из огня?

— Я хочу, чтобы продукция в портфеле помещалась. Мал золотник, да дорог! — ответил гость, пропустив мимо ушей очередную насмешку.

— Слово «золото» пусть из твоего лексикона навечно исчезнет. Делец и золото — это все равно, что порох и огонь. Можно посоветовать линейки, гребенки, да очень уж неходовой товар. Неплохо зубные щетки, а еще лучше всякие броши, запонки, колечки со вставками под янтарь. Если четко следить за модой, такой товар найдет сбыт... Но под какой крышей это производить? Установки нужны, плавильные печи, прессы...

— Совхоз. Колхоз.

Алоян усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Придется поискать дурака директора или председателя!

— А ему чем плохо? Всегда будет иметь дополнение к бюджету!

— На это-то они падки, да уж больно смешно в совхозе делать латунную бижутерию. А удобная вещь! Латунь можно покупать, например, в магазинах «Юный техник». Очень важный момент! Сырье — вот главный вопрос! В нем заключена вся погибель! Не укради сырье! Если случайненько спутаешь свое сырье и сырье производства — пиши пропало! Один килограмм латунной ленты стоит что-то около рубля... Скажем, на брошку уйдет пять грамм. А каждая брошка стоит два рубля. Тогда двести брошек вы получаете за рубль, а продаете их за четыреста. Но это, мальчики, никак не может быть вашей чистой прибылью. Реализация! Еще один момент вечности! Все усилия ничто, если нет реализации через магазины и палатки. Производственные расходы... Грубо, я отвел бы на них примерно одну треть. Итого, на один рубль вы имели бы прибыль в сто рублей... Есть смысл немного приукрасить латунь. Технически это сложно, но разрешимо. Из полистирола можно изготавливать ягодки под янтарь. Изделие поднимается в цене на рубль, но в результате ваша прибыль составит двести рублей на один вложенный.

Рассуждая о различных деталях производства, он одновременно производил расчеты на микрокалькуляторе. Закончив, произнес:

— Консультация стоит денег! Мне надобно было бы получить с вас тысячу рублей за совет.

Погребинский присвистнул. Алоян усмехнулся.

— Но на первый раз прощаю. Все равно, если вы этим займетесь, неизбежно придете ко мне! Без меня вам тут не ступить ни шагу. Тогда и сочтемся...

Погребинскому идея понравилась: Алоян предложил малые габариты и удобную транспортировку продукции. Павел утешился тем, что хотя бы здесь его способности пригодятся. Нужно искать крышу: совхоз или колхоз, и Погребинский помчался на поклон к Карачаеву.

Тот, как всегда, осторожничал. Поговорить выехали за город, в рощицу, дабы не было вокруг посторонних глаз.

— Как с отцом? — спросил главбух. — Убийц нашли?

— Нет...

— Плохо! Пока дело совсем не распутают, будешь маячить под взглядами милиции.

— Я к его делу никакого отношения не имел и ничего не знаю. А знал бы, то помог бы милиции...

Карачаев пристально взглянул на Погребинского:

— Надо было бы помочь! Обязательно!

— Не в силах!

— Ладно! Свяжу тебя с нужным человеком! Что я буду иметь?

— Как скажете! — с готовностью отозвался Погребинский.

— Адресок стоит тысячу рублей...

Погребинский опустил руку в карман, Карачаев остановил его.

— Не спеши! Я уже говорил, что в таких делах — все на честности. Пойдет дело, будут деньги, тогда и рассчитаешься! А вдруг я захочу продукцией взять? Я, что же, не понимаю всех сложностей с консервными банками? Ты ловко придумал, как уйти от транспортировки. А расходы по транспорту — это же треть прибыли. Так-то! Есть между Москвой и Ленинградом тяжкие места для сельского хозяйства. Не на чем там деньги делать! Они согласятся и с галантереей, хотя затея, прямо скажем, для сельской местности диковатая!

— Ну, а на правах пайщика у вас нет желания, Василий Васильевич?

— Поглядим, всякому овощу свое время, Гарик.

Погребинский никогда не слыхал о таких местах, через которые ему пришлось добираться до совхоза. Совхоз назывался «Воронки», озеро — Вороньим, село — Воронихой.

Вот откуда приходила на консервный заводик в Умань клюква, морошка, брусника, вот откуда привозились грибы. Мощенная булыжником, покрытая грязью дорога словно прогибалась под тяжестью грузовика, колыхалась, как волны. Клюквенники — не окинешь глазом. По сторонам стояли стеной сосновые боры. Но эта прелесть была чужда Погребинскому — он уже несколько раз подумывал, не повернуть ли обратно. Обрекать себя на жизнь в такой глухомани? Но останавливало очень веское соображение: в эту глухомань милиция за три года не доскачет...

Все здесь для Погребинского, природного горожанина, выглядело неприветливо — даже озеро, огромное, голубое, не радовало его. Он побоялся бы купаться в нем, хотя прекрасно плавал.

— Что на заводе? Заказ привез? — спросил директор совхоза Андронов.

— Я не с заказом... Карачаев записку передал.

Погребинский протянул листок из ученической тетради. Записка лаконичная:

«Иван! Верь ему, как мне. Вас. Вас.»

— Ну-ну! — проворчал Андронов. — Что нужно? Опять брусники?

— Бывала и брусника! — с намеком ответил Погребинский. — Как у вас в совхозе с рентабельностью?

— Плохо!

— Есть предложение! Открываем у вас подсобный цех.

— Ложки-плошки? — засмеялся Андронов. — Нарезать ложек и плошек много можно. Если есть художник — то и раскрасить... А скажи, какой в том прок? У нас в области все магазины завалены этим добром. Копеечное дело...

— Копейка рубль бережет, — поправил его Погребинский. — Но можно кое-что придумать и повеселее. Рвать из рук товар будут.

— Ну?

— Ювелирные изделия без драгоценных металлов. На рубль вложенного сырья совхоз получит четыреста рублей чистого дохода. Транспортных расходов никаких, оборудование окупится в несколько дней, оплата труда — на четыреста рублей прибыли возьмет всего лишь процентов пятнадцать... Латунная проволока, латунная лента и полистирол...

Погребинский ждал вопроса, к которому в последнее время начал привыкать: «А что я буду иметь?». Андронов внимательно посмотрел на него:

— У нас сбруй для лошадей нет...

— И не будет! — ответил Погребинский. — Если делать сбрую, стоимость сырья составит восемьдесят процентов, да плюс пятнадцать процентов оплата труда... Пять процентов прибыли? Какой смысл?

Погребинский все еще ждал вопроса от Андронова, что он будет иметь? Но Андронов так вопроса не ставил. «Умный человек! — решил Гарик. — Осторожный, не то что галантерейщики!»

— Итак, на рубль — четыреста... Сколько нужно времени, чтобы изготовить твои цацки?

— На потоке — в неделю несколько тысяч! Какая девчонка не купит за два рубля брошку с подделкой под янтарь? Галантерейщики на этом товаре план делают!

— Кто же этим будет заниматься?

— Я и мой дружок! Художник! Надо только помещение и рабочих человек пять. Один этот цех даст дохода больше, чем весь совхоз...

Андронов вдруг улыбнулся.

— Идет! Но если продукция не найдет сбыта, то придется вам с художником на другую работу переходить. Тогда не жалуйтесь и не плачьте!

Свадьбу справляли на ленинградской квартире. Среди приглашенных был и Алоян, бывший супруг Дианы. Мать Павла не приехала — о Диане Лидия Борисовна и слышать не хотела. Павел успел ей объявить, что бросает работу и уезжает из Москвы поближе к дикой природе, там будет заниматься художественным промыслом. Лидия Борисовна пыталась выяснить, в чем будет состоять его новая работа, но Павел ушел от объяснений.

Одним из гостей оказался Василий Васильевич Карачаев, пока незнакомый Павлу.

У жениха возникло ощущение, что он не виновник событий, а как бы сторонний наблюдатель происходящего. Зачем пришли эти люди? Хотелось верить, что все это так, минутное, уйдет, минет, и он будет далек от них. А зачем Диана пригласила на свадьбу бывшего мужа?

— Ревнуешь? — спросила она. — Ревновать надо ему, но он, как видишь, этого не делает. Ты вступаешь в круг людей, с которыми при любых жизненных поворотах необходимо сохранять самые лучшие отношения. В этом кругу нет места ссорам и ревности...

Казалось бы, объяснение исчерпывающее, но его истинное значение Павлу предстояло понять значительно позже.

Погребинский успел намекнуть, что Алоян могущественный человек, что новому Дианиному мужу нужно быть с ним в отличных — в хороших мало! — отношениях, от этого будет во многом зависеть не только его карьера делового человека, но и дальнейшая судьба.

Собравшиеся, видя Павла рядом с Дианой, считали и его до конца посвященным в таинства мира подпольного бизнеса, а потому и не таились, в открытую хвастались, кто чего достиг. Суммы не называли, но Павел был достаточно умен, чтобы догадаться.

Порой его охватывал настоящий ужас, он холодел от страха. Почему же он, со своими взглядами, убеждениями, такими отличными от взглядов и убеждений этих людей, вдруг сделался для них своим?

Во время смены блюд Павел вышел на кухню. Кто-то из крепко выпивших гостей жал ему руку и приговаривал:

— Считайте, что выиграли сто тысяч на один лотерейный билет! Это такая женщина! Такая!.. С ума сойти! Роскошная женщина! Она как иголка нитку потянет вас за собой! Скоро они, все эти... — Говоривший подбирал слова, но так и не справился с задачей. — Они... скоро будут все у вас в руках! Вот так вот... — Он показал, как зажимается кулак и почему-то с интересом уставился на него.

Всякое событие имеет конец. За полночь гости начали расходиться, одна за другой отправлялись машины.

Диана, вернувшись из прихожей, где запирала дверь за последним гостем, окинула взглядом гостиную, остановилась перед Павлом.

— Что с тобой, чем ты недоволен, мой супруг? Достиг желанного, а оно нежеланное? Ты свободен, не держу!

Она слегка оттолкнула Павла и решительно направилась в спальню.

Еще мгновение назад Павлу все казалось ненужным, ужасно пошлым, гнусным, хотелось вырваться, уйти не оглядываясь. Но вдруг все переменилось — он по-настоящему любил эту женщину.

Диане хотелось как можно быстрее начать дело — не терпелось скорее получить прибыль. Она нашла выход, чтобы поторопить мужа: напомнила ему про долги, которые уже давно нужно было оплатить. Она хорошо знала, что Павел честолюбив и подобные разговоры ему очень неприятны. А потому он примется за работу. Все так и получилось.

Спешил и Гарик Погребинский — ему не терпелось стать таким же самостоятельным, как Карачаев.

Через месяц после свадьбы Гориных новые приятели — Гарик и Павел — отправились в совхоз «Воронки».

Ночами холодало, лес темнел, осень вступила в свои права. В начале октября рабочие подняли стены цеха, успев закончить каменную кладку до заморозков. Начали ставить потолочные перекрытия, перерубы и стропила. На эту часть работы Андронов прислал дюжих плотников.

Мелькали солнечные, ясные дни, лунные ночи. К утру земля и деревья густо одевались инеем. Жители Воронихи уходили в лес рвать клюкву. Именно рвали, а не собирали — так принято здесь было говорить.

С заводика из-под Умани от Карачаева пришла автомашина за клюквой.

Погребинский показал на нее Павлу:

— Видел, как сырье собирают? Бочками, тоннами. Наше же сырье можно в портфеле унести. Вот где смысл-то здравый! А ты ведь недооцениваешь!

Когда пошел снег, подсобный цех стоял уже под крышей. Совхозные слесари заканчивали монтаж водяного отопления.

Алоян помог получить наряды на оборудование по заявке совхоза. Вскоре приехали и монтажники, также рекомендованные Алояном.

Настал час приступить к производству. Прежде всего нужно было создать образцы продукции. Вот тут-то и пригодились художественные навыки Павла. Они с Погребинским накупили образцы латунной бижутерии. Топорные, аляповатые: жуки какой-то фантастической формы, убогие запонки в виде ромба. Надо было придумать что-то новое, привлекательное.

Сам по себе жук — это хорошо. Но надо все продумать. Из всех насекомых, изображенных в большом атласе, внимание Павла привлек «олень». Поразительная собранность формы, почти оленьи рога. Латунь позволяла сделать крылья с синеватым отливом, рога должны ярко блестеть.

Жук, изображенный красками на ватмане, получился впечатляющим. Корпус, рога, лапки, глазки — все это надо изготовить в отдельности, потом собрать. Нужна тончайшая пайка, почти ювелирная работа. Наряду с таким сложным изделием искали что-нибудь попроще.

Алоян говорил, что очень хорошо идут изделия под янтарь. Самая простая форма для литья — ягода. Павел нарисовал ветку черешни и подвесил к ветке пять янтарных ягодок. Латунную ветку необходимо оттенить, ягодки на гибких прутьях сделать прозрачно-янтарными.

Испортили до полсотни заготовок, пока получился такой жук, каким его задумал Павел. С черешней оказалось намного проще. Полистирол легко плавился, превращаясь в массу, действительно похожую на янтарь. Формовка ягод технологически не сложна. Тут возникали даже варианты: две крупные ягоды, три мелкие, три крупные, две мелкие... Изготовили образцы изделий: по десяти штук, повезли в Ленинград показать Алояну.

Он не выразил восторга, но снизошел до одобрения — на первый случай, дескать, и это можно принять.

На следующий день на базе галантерейной торговли состоялся смотр образцов продукции, был составлен договор на ее поставку. Погребинский тут же отправился на поиски сырья. Полистирол и латунная лента не дефицит, заявка совхоза была легко удовлетворена. Действовали осторожно, соблюдая все правила игры.

С «левой» латунью обошлось — Погребинскому удалось купить большую партию в магазине «Юный техник». С полистиролом оказалось сложнее. Пришлось прибегнуть к нежелательной комбинации. Два мешка полистирола доставил ему один из рабочих со склада. Попросту говоря, это было краденое сырье.

«Да кто и когда узнает? — решил Погребинский. — Нас было только двое. Этот работяга не ведает, как меня зовут и откуда я, а я о нем знаю, что зовут его Петей, и все. Да кому в голову-то придет?»

Об этом не сказал даже Павлу. Радовало другое: сырья — чуть не на год работы, а его можно сдать в багаж и домчать до нужной станции на поезде. Это не то что возить сырье на консервный заводишко!

Свои полистирол и латунь Погребинский на время припрятал в сарае, рядом с домом, где снимал квартиру. Начинать надо было с выпуска совхозной продукции, осмотреться, прикинуть, кому из рабочих можно поручить изготовление неучтенки. Кто падок на деньги и в то же время молчун, не проболтается. Такой мужик нынче в дефиците, не валяется. Деньги-то каждый любит, а вот язык за зубами держать...

Карачаев постоянно твердил Гарику, что с оплатой за неучтенку надо быть очень осторожным. Первая опасность — это сырье. Сэкономил заводское сырье, изготовил из него продукт для собственной реализации — вот тебе уже статья за хищение государственного имущества. Заплатил рабочему из совхозной кассы за изготовление неучтенной продукции — еще одна статейка из того же кодекса. В том и фокус, чтобы проскочить в узенькую воронку, в щель, в игольное ушко. Очень многие пренебрегают этими правилами. Одни по жадности не хотят покупать сырье за свой счет, другие просто полагаются на авось, третьи — из-за самоуверенности: от всего, дескать, можно отвертеться, если ум имеется.

«Закон любит классику! — поучал Карачаев. — Закон любит точность. Отклонение смерти подобно».

Но если платить из рук в руки, кто же не догадается, что не все тут чисто? Опасность! Возьмет деньги работяга и пожелает заняться шантажом, тогда как?

Потом Павел удивится, что, продумывая и рассчитывая все детали дела, ни он, ни Погребинский, никто иной не взяли в расчет самой вопиющей бессмыслицы: в животноводческом совхозе изготавливать латунную бижутерию! Рабочие подсобного цеха на пустяковой работе зарабатывали гораздо больше, чем рабочие животноводческой фермы на холоде, в грязи. Не посмотрели, как со стороны будет выглядеть их доходное дело.

Первые прессовки и отливки сделал сам Павел. Первой запустили на поток брошь «жук». К концу дня все рабочие освоили операции. Дело пошло. За неделю было изготовлено и собрано около тысячи таких украшений.

— Куда эту уйму? — воскликнул ошеломленный Андронов. — Эти жуки сами-то не расползутся по покупателям.

Он что-то подсчитал на бумажке и строгим взглядом окинул Павла и Гарика:

— Совхозная продукция?

— Совхозная! — ответил Погребинский.

— А есть и не совхозная?

— Нет! — твердо ответил Погребинский.

Андронов нахмурился.

— Верю! Дело, мальчики, серьезное. Если будет и не совхозная, — я вам не защитник.

Погребинский погрузил тысячу жуков в чемодан и поехал в Ленинград. На галантерейной базе продукция была одобрена, первую партию изделий направили в небольшой магазинчик.

Людное место: нужно не нужно, каждый зайдет. Директора на месте не было. Погребинский передал «жуков» товароведу Тамаре. Она положила на ладонь несколько брошей, ее тонкие брови поползли вверх, черные глаза заблестели. Позвала продавщиц:

— Глядите, девочки! Такого у нас еще не бывало! Товар пойдет!

Она тут же нацепила на свитер «жука» с синеватыми крыльями. Товар пересчитали и выставили десяток на прилавок.

Погребинский пошел в торговый зал и делал вид, что рассматривает галстуки, сам же искоса поглядывал, что происходит вокруг.

Время к вечеру, в магазине толкались покупатели. Вот новый товар заинтересовал двух старшеклассниц: купили сразу двух «жуков», тут же приладили их к пальто. Не прошло и пяти минут, как еще десяток брошей ушли с прилавка. Покупали их не все, но те, кто заходил в магазин, непременно задерживали на них свое внимание.

Погребинский прошел в служебное помещение.

— Хороший признак! — заметила Тамара. — Иные брошки лежат годами...

Гарика подмывало начать с Тамарой деловой разговор, предложить ей неучтенную продукцию, но побаивался открываться незнакомому человеку. Не теряя времени, добежал до «Севера», купил самый дорогой торт, набор шоколадных конфет, две бутылки «Шампанского» и вернулся в магазин. Тамара тут же поставила греться электрический чайник. Продавщицы по очереди бегали в подсобку лакомиться тортом и конфетами.

У старшеклассниц оказалась легкая рука. Сначала на «жуков» совершили набег несколько стаек школьниц, потом пошел народ с работы. «Жуков» расхватывали не только женщины, но и молодые люди — видимо, брали для подарка. К закрытию магазина распродали более двухсот штук.

Погребинский внимательно приглядывался. Кассы в магазине нет, деньги за товар получают продавцы. Место бойкое — удачнее не придумаешь. Алояна можно не посвящать, без него обойтись, иначе и он войдет в долю. Наконец Погребинский решился. Он пригласил Тамару в ресторан. Она охотно согласилась.

Погребинский не разыгрывал из себя ухажера — росточком невысок, полноват, высоких женщин побаивался. Он был догадлив и сразу понял, что Тамара легко согласилась пойти в ресторан, предчувствуя деловой разговор, а не любовное приключение. Не ломаясь, она выпила коньячку, в ее темных глазах светились ирония и ожидание интересного предложения.

Гарик долго говорил на отвлеченные темы, потом перешел к делу.

— Товар пойдет? — спросил он, понизив голос.

— Похоже, пойдет! — ответила Тамара.

— А если провезу мимо базы?

— Можно! — согласилась она. — Прямая поставка, на базу идут только накладные.

На губах у нее играла усмешка.

— А если с такой же партией и свой товар?

— Что я буду иметь?

Алоян брал за реализацию половину. Погребинский решил рискнуть, предложив тридцать процентов. Тамара отрицательно покачала головой.

— Тридцать пять! — надбавил Погребинский. — Больше не можем!

Тамара указала ему на бутылку с коньяком. Погребинский наполнил рюмки. Чокнулись, выпили.

— И вот что... Я ничего не знаю. Товар приносить учтенный и неучтенный сразу. Отдельно свой товар не таскать!

Погребинскому казалось, что экспресс Москва — Ленинград едва тянется, так ему не терпелось похвастаться успехом.

Андронов выслал Авдеича встречать Гарика. Погребинский завернулся в тулуп и решил вздремнуть — во сне время быстрее бежит, но заснуть не удавалось. Словоохотливый Авдеич затеял разговор.

— Ну как в Питере? Стои́т?

— Стои́т! — коротко и довольно резко ответил Погребинский, давая тем самым понять своему незатейливому спутнику, что ему вовсе не до бесед.

— Что мало погулял? Дело молодое, а в городе весело...

Погребинский не ответил.

— А у нас Гроза отелилась... Рановато нынче. Январский отел — тяжкий...

Гарик не проронил ни слова. Его совсем не интересовали ни корова Гроза, ни теленок, которого усердно расхваливал Авдеич. Потом попутчик Гарика проклинал старость — все болит, что это за жизнь, вот прежде бывалоча... Потом он жаловался на снега: валят и валят каждый день. Ни одна машина не выходит из гаража, а надо то туда, то сюда съездить.

«Вот противный старик, — думал Гарик, — видит же, что человек с дороги, устал, так нет — тарахтит без передышки. Спать охота, просто ужас, а этот...» Остановились у трех сосен над Белым озером. Авдеич извлек из кармана полушубка поллитровку и строго приказал:

— Кажи свои гостинцы! Какова закусь?

Сейчас бы побыстрее домой, но лошадь не мотор. Да и придется оказать уважение старику — вживаться надо в новую среду обитания. Погребинский достал колбасу. Авдеич отрезал ломоть черного хлеба. Выпили. Старику дорого не столько выпить, сколько поговорить.

— Не пойму я вас, оба из Ленинграда... Наша молодь в город бежит, а вы из города.

— Каждый день радио и телевидение призывают идти в село! Что же тут непонятного?

— Хм! — отозвался Авдеич. — Не ту молодь призывает радио. И не на те дела!

— Дела бывают всякие! — осторожно заметил Погребинский. — А ты, Авдеич, молодец, что этот перекур устроил. Водочка — дело хорошее. Особо на морозце, — пытался перевести разговор Гарик. Он ласково, заискивающе смотрел на старика. — Давай еще махнем по одной.

Но Авдеич продолжал свое, будто бы и не слышал слов Гарика.

— Видел я ваши побрякушки. Заходил в цех. Кому они потребны?

— Кому нужен поп, кому попадья, а кому попова дочка... — отшучивался Гарик.

Авдеич тихо рассмеялся и хитро взглянул на собеседника.

— Кому-то был с попа толк, с игривой попадьей весело, а попова дочка в невесты годилась. А эти тараканы для чего потребны?

Гарик старался нащупать нужную линию разговора.

— В избе я у тебя, Авдеич, не был, а вот избу видел. Наличники у тебя на окнах как кружева. Да и кружева такие не сплетешь! А ведь жить можно и без наличников. От них не светлее и не темнее...

— Сравнил! Эх ты, городская голова! Наличники дом украшают и стоя́т — сколько дому стоять.

— Совхозу подспорье, — старался отбиться Гарик.

— Оставь! — оборвал Авдеич. — Это ты директору заливай! Ежели все деревни начнут тараканов делать или еще какие там, что станут в городе жевать? Ты вот на молоке, на масле сделай деньги! Или хотя бы вот хомуты, что ли, взялись изготовлять. Лошадей почти не стало, а и тех, что остались, запрячь нечем: ни хомута, ни оглобли, ни чересседельника, ни уздечки, ни шлеи... Ничего нет! На вожжи веревки берем, а видел одного, так тот провода пустил на вожжи! А вы пауков каких-то чирикаете.

Понять бы Гарику, что прозвучало серьезное предупреждение...

Приехали в Ворониху ночью. Андронова не стали беспокоить, утром явились к нему вдвоем с Павлом.

— Ну как, галантерейщики, дела? — встретил он их с порога.

— Все продано! — радостно отрапортовал Погребинский.

— На базу?

— С базы передали в магазин. Со второй половины дня начали торговать, к обеду следующего дня все раскупили...

— Не сочиняешь?

— Все так и есть! Вот номер перевода, вот он...

Андронов взял копию переводного чека, повертел его в руках и проговорил с укоризной:

— Что-то мне все неспокойно как-то. Уж слишком гладко, уж больно шустро. Я боюсь и в район докладывать, что цех дал пятнадцать тысяч дохода. Да-а!!!

Павел принес Диане первые деньги с дела.

— Ну и как, очень мучает совесть? — спросила она.

Оправданий для очистки совести отыскалось множество. Во-первых, он делал это не для себя, а для самого любимого человека. Во-вторых, не он виноват, что государство так плохо заботится о бюджете молодой семьи. Что это за деньги — сто пятьдесят рублей на руки! В-третьих, в-четвертых, в-пятых...

Пока Павел и Погребинский ездили в Ленинград, в совхозе отштамповали и отлили деталей для двух тысяч жуков и тысячи черешен. Андронов испытывал от всего этого дела двойственное чувство: с одной стороны, боялся, тревожился, с другой — был рад поправить дела в совхозной кассе.

Правило установили железное: неучтенную продукцию никогда не сдавать без совхозной. Поэтому Гарик и Павел спешили отштамповать заготовки для своей продукции. Предстояла очередная поездка в Ленинград. Одного магазина для реализации продукции стало мало.

Погребинский пришел к Алояну за адресами магазинов, через которые можно было бы реализовать броши.

В дело втягивались новые и новые люди. Кого-то из них Погребинский встречал ранее у Бегуна, кого-то видел впервые.

Продукцию развезли по ленинградским магазинам. Завоз был большим, а время зимнее, приезжих в Ленинграде не так-то много. Павел и Гарик заглядывали то в один магазин, то в другой. В палатках неподалеку от Московского вокзала очень хорошо шли черешни. В универмаге рядом с гостиницей, где остановился Погребинский, охотно покупали «жуков»...

Алоян позвонил Диане, сказал, что хочет побеседовать с Павлом, с ним одним, без Гарика. Договорились, что бывший Дианин муж нанесет визит вечером.

Диана готовилась к встрече. Она съездила на рынок, купила зелени, баранью ногу. Марочное вино в доме было всегда.

Павел при встречах с Алояном испытывал неловкость. Смущало, что бывший муж Дианы выступает как бы в роли наставника, покровителя.

— Он же прекрасный человек! Непонятно, что вас разъединило, почему вы расстались...

— Но я-то — человек далеко не прекрасный! — с иронией заметила Диана. — В одной берлоге два медведя не живут! На одной ветке два соловья не поют!

Алоян пришел в отличном настроении. За ужином шутил, рассказывал анекдоты, произносил длинные, по-восточному цветистые тосты. Когда Диана подала кофе с мороженым, он вышел из-за стола, сел в кресло и попросил Павла подсесть поближе.

— Я поверил в вас, мальчики! — начал он. — Но на некоторое время вам все-таки следует притихнуть. Пропустите несколько партий совхозной продукции, а свою попридержите. Готовьтесь к большому выбросу. Вы помогли сделать план трем магазинам, а такие вещи привлекают ненужное внимание. Я бы даже сделал так: не выполнил бы план поставок по договору с базой. База назначит штрафные санкции. Это пустяки, мы уладим. Но зато будет знак, что производство идет не так-то легко. Передайте мой совет Погребинскому. И не спешите отказываться, совет дельный.

...Погребинский чуть ли не первый в селе увидел всадников в милицейской форме. Оборвалось сердце. Проваливаясь чуть ли не по колено в снег, заспешил в цех поглядеть, нет ли там чего лишнего. Вспомнилось, как он ворчал на Павла, когда тот передал совет Алояна на время притихнуть. А ведь действительно надо было притихнуть. Хороши они будут, если в цехе или дома найдут заготовки сверхплановой продукции.

Павел собирал «жуков», слава богу, совхозных. В цехе в это время находились сборщики и инструментальщики, все пять рабочих. Погребинский успел шепнуть Павлу:

— Милиция!..

Павла обдало жаром, качнуло. Он выключил паяльник, взял Погребинского под руку, повел в подсобку — будто бы посмотреть на сырье.

— Сюда? — спросил он, теряя голос.

— Не знаю! Двое... На конях. Все чисто?

— Должно быть чисто!

В окно увидели: Андронов и милиционеры идут к цеху. Павла бросало то в жар, то в холод, сдавило сердце. Это был не только страх, сильнее — ощущение ужаса.

Погребинский, напротив, готовился все свести к шуточкам. С поличным не пойманы! В руках ни одной сверхнормативной детальки.

Вошли. Погребинский сразу узнал Долгушина, и отлегло от сердца — по московскому делу визит. Долгушин направился прямо к нему.

— Вот куда закатился колобок! Я от дедки ушел, я от бабки ушел...

— От родной милиции, — продолжил Погребинский, легко принимая шутливый тон, — никуда не уйдешь!

— Зачем от милиции уходить? Моя милиция меня бережет!

Долгушин окинул взглядом цех, прошелся, осматривая оборудование и продукцию.

— А я полагал, что вы в герои наметились. Вот, думаю, городской человек, а потянуло к земле. А вы и у земли городским делом занялись!

— Это как считать! — возразил Погребинский. — Работа у земли требует дотации от промышленности. Вот мы и слили воедино производство сельхозпродукции и ширпотреба! Пусть городские модницы оплачивают нужды сельского хозяйства!

Долгушин обернулся к Андронову:

— Не будем мешать. Только Погребинского оторвем на минуту: надо побеседовать.

Мгновенен переход от отчаяния к надежде, но он сопряжен с нервными перегрузками — у Павла еще несколько минут дрожали пальцы и он загубил несколько заготовок.

Долгушин и Погребинский уединились в кабинете.

— Мы нашли убийц вашего отца.

Улыбка погасла на круглом лице Погребинского.

— За что его? — тихо спросил он.

— Вы меня спрашиваете, за что убит ваш отец? Без вас мы, пожалуй, точно на этот вопрос не ответим. Взвесьте все! Подумайте. Один из знакомых отца дал бандиту его адрес. Пока мы не поймем, что их побудило. Старые счеты, шантаж? У вашего отца когда-нибудь требовали деньги?

— Да... — мрачно выдавил из себя Погребинский.

— При вас?

— Без меня! У них неприятность случилась на работе, недостача, что ли. Тогда к отцу приходили и сказали, что дело можно замять, но требуются большие деньги. Очень большие. Спрашивали, не может ли дать деньги тетка.

— О какой сумме шла речь? Отец называл?

Погребинский опустил глаза, тянул с ответом.

— Двести пятьдесят тысяч...

— Да-а! — изумился Долгушин. — И что же?

— Я случайно видел одного знакомого отца, Лотошина, после их встречи. Тот сказал, что все в порядке. Разговор произошел вечером, а утром на следующий день нам стало известно, что Лотошина арестовали.

— А деньги?

— Ничего я об этих деньгах не знаю.

— Когда вы вернулись из заключения, отец вам ничего не сказал?

— Отец был великий молчун! Он скрывал от меня все свои дела, а с Лотошиным мы больше не виделись. Его арестовали, я ведь сказал... Если он успел взять деньги у отца и спрятать, то понятно, зачем он подослал убийцу.

«Ах, колобок, колобок, хитер, увертлив, — думал Долгушин. — Однако похоже на то, что теперь-то рассказывает правду. Очень похоже. Лотошину скоро выходить из заключения, вот и спешит расчистить доступ к припрятанным деньгам».

Сошлись показания задержанного рецидивиста Клыка и Погребинского. Давний контакт отца Гарика с Лотошиным подтвердился. Дошел об этом слух до Лотошина, отбывающего срок. Испугался. Не рассчитывал на молчание Лотошин, выбрал путь погрубее, решил нанять убийцу, чтобы уничтожить все следы. Жестокий, конченый человек. А Погребинский-отец почему пошел на эту авантюру с хищениями в компании с Лотошиным? Почему тогда дал денег, когда тот боялся за свое дело, за себя! Не выдержали нервишки, страх — дурной и страшный советчик. Начинается с хищений, кончается убийством.

По тому, давнему делу вопросов к Погребинскому больше не было, но возникли вопросы иного характера. Зачем ему затея с брошками? У Погребинского отец — «цеховик». Не по его ли дорожке пошел сын? Неспроста закатился колобок в медвежий угол.

Долгушин ни минуты не сомневался, что отнюдь не альтруистическими побуждениями руководствовался Погребинский, открывая цех в совхозе — уйти от напоминаний о прошлом можно и в других местах.

— Скажите, Погребинский, ваш коллега по производству брошек знает о вашем прошлом?

— Ни в коем случае! — всполошился Гарик. — Никто здесь не знает! Потому и забрался в такие дикие места!

Погребинского Долгушин отпустил, прошел к Андронову и попросил пригласить Павла. Долгушину достаточно было взглянуть на него, чтобы вновь всколыхнулись подозрения.

— Павел Михайлович, — начал Долгушин, — я вас пригласил для беседы.

— Что-нибудь с Погребинским? — едва выдавил из себя Павел.

— Нет, — улыбнулся Долгушин. — С прошлым делом об убийстве его отца, которое, собственно, и привело меня сюда, — почти полная ясность. Меня интересует другое. Почему вы вдруг оказались рядом? Простите, но мне показалось, что вы чуть ли не друзья!

— Друзья? Нет! — поспешил ответить Павел. — Просто делаем одно дело!

— Нет спору, каждый человек вправе выбрать себе любой труд, если он приносит пользу обществу. Всякого вида промыслы в последнее время приобрели заметное распространение в колхозах и совхозах. Особенно там, где хозяйства оказались в трудных условиях. Директор показал мне некоторые итоги работы подсобного цеха. Явление это, конечно, временное, совхоз никогда не перейдет на изготовление брошек и приколок. У него другие задачи.

Многое продумал Павел, когда начинали это прибыльное дело. Многие острые углы постарался обойти. Но не потрудился взглянуть, как выглядит со стороны его появление в совхозе, как расценят его занятия галантерейными изделиями. Вид у него был респектабельного столичного интеллигента. Об этом говорили не только хороший вкус и умение одеться, но и манера держаться, умело вести беседу.

— Вы окончили Строгановское училище, — продолжал Долгушин. — Путь в настоящее искусство открыт не каждому, но, наверное, изготовление галантерейных изделий — это тоже не выход из положения. А? Или я не прав?

Вот оно, первое испытание. В сознании Павла быстро, словно кадры из немого фильма, проносились те дни, с которых все началось: знакомство с прекрасной женщиной на Рижском взморье, страстная влюбленность, ее капризная категоричность, знакомство с Алояном и К... Бред какой-то, бред, бред, бред... Ведь всем ясно, что это не для него, не для таких, как он. Этим могут заниматься люди из другого мира, чуждого ему. Он к ним не должен иметь никакого отношения. Господи, как запутался. Что делать? Как тошно, мерзко и страшно!..

Чтобы не молчать, как-то ускользнуть от ответа, Павел попробовал перевести разговор на Погребинского, догадываясь, что именно здесь скрывается какая-то опасность.

— Что с Погребинским? Почему вас тревожит наше знакомство?

Долгушин на минуту задумался. Ему не хотелось говорить о прошлом Погребинского, но выяснить, что же все-таки свело вместе, объединило столь разных людей, да еще загнало их в такую глушь, было необходимо. Долгушин, прекрасный логик, пока не мог ничего объяснить, но чувствовал, что все это неспроста.

— Я полагаю, — начал он, — что вы знакомы с основами электротехники. Возьмите аккумулятор. Обыкновенный автомобильный аккумулятор. Соедините проводом минусовую и плюсовую клеммы. Полярно противоположные заряды. Что произойдет? Ну, ну! Почему вы боитесь сказать, ведь знаете, не можете не знать. — Он лукаво смотрел на недоумевающего Павла.

— Замыкание? — почему-то с вопросительной интонацией произнес тот.

— Искра! Провод сплавится. Они несоединимы. А если не возникнет искра? Стало быть, аккумулятор разряжен. Негоден... Если взять вас и Погребинского, то, соединив вместе, мы получим точно такую же оплавляющую искру, что и при коротком замыкании, уверяю вас, Павел Михайлович. И не смотрите на меня так обиженно. Ну так вот: если вы соединились вместе, то, стало быть, что-то произошло или с вами, или с Погребинским. Или он принял тот же полярный заряд, что был у вас, или вы приняли его заряд...

— Погребинский судим! — не выдержал до этого молча слушавший Андронов. — Он указал в анкете, что отбывал наказание.

«Час от часу не легче, — пронеслось в голове у Павла. — И это они, Алоян и Диана, называют осторожностью и предусмотрительностью! Нет, все это бред какой-то. Ахинея! Чушь! И в этом во всем замешан я...»

— Не за хозяйственные преступления! — добавил Андронов. — Иначе я его не допустил бы к материальным ценностям. Рецидивов к прежнему я у него не заметил.

— Все это значительно сложнее, — заметил Долгушин. — Наказание он отбыл, и повторения, я думаю, не последует. Сегодня речь о другом! Сколько вы, Горин, — он обратился к Павлу, — зарабатываете здесь, в совхозе?

— У меня под рукой ведомости. Вот они, пожалуйста. Все чин чинарем, — поспешил Андронов.

Долгушину было безразлично, кто ответит. Андронов развернул ведомость, в это время в дверь постучали. Не дождавшись разрешения, в кабинет вошел Погребинский.

— Простите, товарищ Долгушин! Поскольку вы заинтересовались деятельностью цеха, мне думается, и я могу быть полезным.

— Вы ошибаетесь. Деятельностью цеха я не интересовался.

— Тогда извините! — Погребинский поспешил исправить свою оплошность и попятился к двери.

— Минутку! — остановил его Долгушин. — Раз уж вы здесь, разрешите мне задать вам и Горину один вопрос. Личное, так сказать, любопытство!

— Личное или лишнее? — попытался шутить Погребинский.

— А это уж как вам угодно. Скажите, как и где вы познакомились?

Лицо Погребинского расплылось в плутоватой улыбке.

— Я с удовольствием удовлетворю ваше любопытство. Нас познакомила очаровательнейшая женщина! Супруга Горина. Они случайно проездом оказались в Умани, я им помог получить в гостинице номер, показал Софийку! Великий мемориал великому творчеству великих художников. С Павлом я не был знаком, а с его супругой встречались в Ленинграде у общих знакомых. Признаюсь, имел я в мыслях приударить за этой женщиной, но сразу же получил от ворот поворот. Не по Сеньке шапка! Так она мне сказала. Победили таланты моего коллеги. Вы удовлетворены?

«Ох, колобок, колобок!» — Долгушин усмехнулся.

— У меня нет больше к вам вопросов. Извините, что оторвал от занятий...

Долгушин и Андронов остались вдвоем.

— У вас есть подозрения? — спросил Андронов.

— Да нет, просто удивил меня этот альянс...

Погребинский легко перепрыгивал через лужи, Павел шел сзади, не разбирая дороги. Ноги как ватные, куда-то постоянно проваливаются, в висках стучит молоточек, в ушах противный не то писк, не то гудеж какой-то. Одним словом, тошно.

Погребинский остановился на пригорке, оглянулся.

— Ловко я его подсек? Всегда надо ближе к правде держаться, около ходить! Недооценивал меня папаша, говорил, что я не больно-то умен, да ошибся, видать. А что: правильно я говорю, Паш?

— Он обо всем догадался! — думая о своем, пробормотал Павел.

— Догадка на вороту не виснет!

— Хватит шутовства! Хватит! Сколько же можно ерунду-то пороть!

— Брось, и не такими крутят! Да и дело наше не по его профилю!

Павел остановился рядом с Погребинским.

— Ты что, ничего не хочешь понять? Искал куда подальше скрыться от милиции, а у нее с тобой давние счеты. Все, надо сворачивать, если Андронов сам не свернет!

— Ну, цех он не закроет! Если ты такой нервненький, то другие мужики покрепче будут.

— Если даже не закроет, я больше ни жука, ни вишенки, ни черешенки не сделаю!

— Да ты что, дорогуша, ты что, золотко мое самоварное, рехнулся! Чистенький, говоришь, ты? Из дела захотел выйти? Это что тебе, ансамбль народного танца и пляски, что ли? Балалаечник несчастный! Дурень, чистоплюй, придурок! По нашим законам так легко из дела не выходят! Зайчик-побегайчик! — Погребинский не на шутку разозлился. Испугался.

— А я выйду! За вашу глупость не хочу идти под суд!

— И за умные дела своей супруги?

— Добавь еще Алояна! За свою, за вашу глупость, — это уже роли не играет! Из дела я выхожу!

— Тем и подтвердишь их подозрения?

— Если цех не закроют, поработаю, но без лишних изделий!

— Ну это мы еще посмотрим.

— Хватит! Я все сказал!

Павел направился к цеху. Погребинский постоял еще с минуту на пригорке и направился следом.

Долгушин уехал на следующий день утром. В обед Андронов вызвал в контору Погребинского и Горина.

— Вот что, мальчики, — сказал он. — Вовсе вы и не мальчики, а взрослые мужики. Всю жизнь отдавать жучкам да ягодкам глупо и обидно. Можно было бы, конечно, еще полгодика штамповать эти безделицы, да нареканий много. Упрекают меня: мол, как же это получается — доярки за свой тяжелый труд зарабатывают гораздо меньше, чем рабочие в цехе за этакую ерунду. И ведь правы. Надо подумать о чем-то другом...

— Милиционер вас испугал? — буркнул недовольно Погребинский. — Не надо бояться! Вот вам крест, хотя я и неверующий, никаких нарушений закона мы не допускаем.

— Милиции мне пугаться нечего! — ответил Андронов. — Малость помогли совхозу, а теперь мне о вас надобно подумать. Есть предложение: в помещении подсобного цеха разместить автомастерскую. И для вас выбор широкий — хоть электриком, хоть слесарем, хоть бы и мотористом. Двести целковых всегда с вами, а на сезонном ремонте выйдет и побольше!

Погребинский улыбнулся:

— Я человек вольный, на все руки мастер. Василий Васильевич Карачаев знал, кого вам рекомендовать...

— Карачаева оставим! — перебил Андронов.

— Так я вольный, хотя бы и электриком могу. А вот коллеге моему одно направление: кончил он художественный институт, в художники не пробился, а в галантерее заявил себя первейшим человеком. Ему рисовать, лепить, отливать! К ювелирной работе склонность!

— Мда-а! Ювелирам у нас трудно! У нас инструмент грубый: больше вилы да лопаты. С заготовками разделайтесь, чтобы добро не пропадало, отвезете жуков и черешенки, милости прошу! Ничем не обидим...

Погребинский уезжал из совхоза с заверением, что, как только сдаст товар, тут же, дескать, и обратно. Павел распрощался с Андроновым.

Директор совхоза не очень-то рассчитывал на возвращение Погребинского. В своих раздумьях он вспоминал о рекомендации Карачаева. Разыскал коротенькую записку: «Иван! Верь ему, как мне. Вас. Вас.» Что означали эти слова, кто их знает...

Андронов познакомился с Карачаевым в санатории в Ессентуках, разговаривали все больше о хозяйственных делах. Василий Васильевич изъявил желание покупать в андроновском хозяйстве бруснику, клюкву, грибы для консервного завода. Совхозу было выгодно продавать это за наличный расчет: так легче рассчитываться со сборщиками лесных ягод и грибов, и в совхозе — свободные деньги. В этом можно было усмотреть какое-то нарушение финансовой дисциплины. В совхозе эти деньги не учитывались в бухгалтерии, могли бы, конечно, послужить и средством для незаконного обогащения, но они находились под столь пристальным контролем сборщиков, что об этом и думать было странно. О возможностях превращать сырье в неучтенную продукцию консервного завода Андронов не мог и подумать.

Склонность Карачаева к расточительству Андронов заметил — удивлялся, что бухгалтер небольшого консервного завода так вольно тратит деньги.

Так что же все-таки имел в виду Карачаев, рекомендуя Погребинского?

Андронов никак не мог взять в толк, что все-таки позвало городских молодых людей в совхоз, да еще столь удаленный от оживленных центров? Ему доводилось слышать, что в подсобных цехах некие ловкачи занимаются изготовлением побочной продукции. Неужели и они с тем же сюда приехали? Нет, непохоже. Не замечал ничего подозрительного. Да и сами-то они, особенно Павел, вроде симпатичные. И нет возможностей у них реализовать неучтенные брошки — не на рынке же им стоять с этаким товаром! Решил, что Погребинский, ранее судимый, искал уголок поглуше, а Горин, наверное, хотел найти здесь душевное утешение. Наверняка какая-нибудь романтическая любовь, неудача, разочарование. Он, по всему видать, натура тонкая, переживает сильно, вот и решил все бросить, уехать подальше, переболеть. Недаром иногда Погребинский ему напоминает о какой-то красотке, Диане кажется...

Хотя все может быть. В тихом омуте черти водятся. Надо помозговать. А то ведь не ровен час...

Да нет, наверное, опасения напрасны...

И все-таки Андронов обратился за советом в районный отдел внутренних дел. Приехал оперуполномоченный ОБХСС. Ознакомившись с технологией производства, учетом сырья и изделий, побеседовав с рабочими, он сразу понял, что в цехе действительно производилась неучтенная продукция. По представлению ОБХСС, районный прокурор возбудил уголовное дело. В Ленинград направили запрос, каким образом и через какие магазины реализовалась продукция подсобного цеха совхоза «Воронки».

Диана давно взяла себе за жизненное правило — быть подальше от неудачников. Кого бы ни коснулся неудачник — на того тут же перекинет свои несчастья. Нет, она не разразилась упреками, не затеяла скандала, не показала ничем, что разочарована известием о закрытии подсобного цеха, — она просто поняла, что с Павлом у нее все кончено.

С кем другим у Дианы хватило бы решимости порвать эффектно. С Павлом боялась: хлюпик, может разнюниться, начнутся выяснения отношений, упреки, может, и слезы. Ну как это все мерзко! Но самое гадкое не в этом — «честный мальчик» может добровольно сдаться ментам. А это уж вовсе ни к чему. Поэтому лучше потерпеть чуть-чуть. А отыграться всегда можно.

...Начались сложности со сбытом неучтенной продукции. «Жуки» осели на прилавках. Ни одна из точек сбыта не пожелала рассчитываться с Погребинским наличными.

В Ленинградское Управление внутренних дел пришла информация о деятельности подсобного цеха в совхозе «Воронки». В ней обращалось внимание на частые поездки в Ленинград начальника цеха Погребинского, высказывалось предположение, что за этими поездками может стоять сбыт левой продукции.

В документе указывалось на некоторые магазины, через которые шла реализация галантерейного товара. Настораживал их перечень: в недавнем прошлом некоторые из них уже привлекали внимание БХСС. Установили наблюдение за бывшим завцехом Погребинским. Стало известно, что из совхоза он вместе с Гориным уехал в Ленинград...

— Вот преимущество наших изделий, — хвастался Погребинский. — Две тысячи штук, а всего в двух чемоданах. Это не овощные дела, где нужны два грузовика.

— Ты вот что, — мрачно ответил Павел, — не очень-то воображай! Всегда так было, что один чемодан с совхозной продукцией, а другой... Наряды были, кому придет в голову брошки пересчитывать, а тут ты без нарядов.

Погребинский беспечно махнул рукой.

— Э, Диана, зачем ты за него замуж вышла, за такого зануду? Не быть ему состоятельным человеком! Никогда не быть, запомни эти слова, Диана, они пророческие!

— Состоятельным не быть, — согласилась Диана, вкладывая в тон, с которым они были произнесены, какой-то скрытый смысл. — Но на пророка, ты, Гарик, не похож, уж не обижайся, но не дотягиваешь!

— Ох, и любите вы все обижать бедного Гарика. Недооцениваете мой ум, таланты. А я ведь парень хоть куда. Во мне многое заложено. Но ведь ценить не каждый умеет, на ценителей нынче большой дефицит.

— Гарик, а ты случайно никому не рассказывал, что в Умань собрался?

— Кому это интересно?

— Хорошо, если никому! — одобрила Диана. — Только вспомни получше, может, так, невзначай, обмолвился?..

— Про «жуков» не рассказывал. Стыдно рассказывать серьезным людям, что затоварились. Вы да Бегун знаете, что в Умань еду. Заодно у Бегуна есть дельце к Карачаеву. Нет, больше никто не знает, нет, никто...

Диана неодобрительно покачала головой.

— Не надо бы таким широким фронтом! Ты дай нам сигнал, что все прошло благополучно, только осторожно. Я что-то стала бояться. Когда будешь в Умани?

— Послезавтра, в десять утра. А чего это ты, Диан? Чего трухаешь-то, знаешь что-нибудь, что ли?

— Ты, Гарик, дурак, что ли? Женщина я, понимаешь, женщина! А мы в отличие от вас, дураков ушастых, предчувствовать умеем. Понял, нет? Интуиция это называется. Так-то. Тьфу-тьфу-тьфу! Чтобы все хорошо было. Так вот: днем из Умани по телефону не пробьешься. Ты, как встретишься с Карачаевым, отстучи телеграмму. Ну, скажем, такого содержания: «Поздравляю семейным праздником» и какую-либо подпись. Смотри, как Павел за тебя волнуется!

— И за себя! — захохотал Гарик. — За себя-то больше! Ты там еще не наложил, Паш, а?..

Павла передернуло от этого мерзкого разговора, от вульгарных манер Гарика, от всего, что происходило. Он закурил, подошел к окну. Он действительно волновался. В этом Гарик был прав. Он всегда волновался при сбыте побочной продукции. Теперь, выйдя из дела, волновался вдвойне. Помнился ему иронический взгляд Долгушина, долгий, проницательный взгляд профессионала.

...Павел не мог заснуть всю ночь. Впервые со всей реальностью он вдруг представил себе, что его ждет в случае провала, как воспримут этот позор родители. Господи, да почему же случилось со мной это затмение, умопомрачение? Рехнулся я, что ли? Зачем, зачем, зачем?..

Он потерял покой, посерел, осунулся. Казалось, он перестал реально воспринимать действительность. Все сместилось, все потеряло смысл. Существовал один страх. Павел вздрагивал от любого громкого звука, прислушивался, не хлопает ли дверца лифта, не раздаются ли за дверью шаги. Это было предчувствие краха. Страшное, изнуряющее, опустошающее предчувствие.

— Да будь они прокляты, все эти дела! — восклицала Диана. — Нельзя из-за денег подвергать себя таким мучениям! Алоян в одном безусловно прав: здесь, в этом обществе, нельзя делать миллионы!

— При чем тут деньги? Что ты мелешь? — не выдержал Павел. Он никогда не позволял себе подобного тона, таких слов с женой. Но ее лицемерие в такие минуты, ее мещанская психология, ограниченность (которые он разглядел только теперь) выводили из себя.

Минула еще одна беспокойная ночь. С одиннадцати утра Павел часто выбегал к почтовому ящику: вдруг телеграмма? Диана поехала по магазинам, чтобы поднять себе настроение. Он был один. «Наверное, так люди и сходят с ума, — думал Павел. — Я совсем дошел. Зациклился на сто процентов. Нет, какой тут на сто — на миллион! А миллион процентов, это сколько же? А миллион процентов бывает? Боже мой, да о чем это я? Рехнулся, правда, рехнулся». Он пробовал читать, смотреть фильмы по видео, рисовать, лепить — ничего не мог. Мозг не слушался и управлял не так. Руки были безвольными, взгляд рассеянным... Разлад, полный разлад с самим собой. И ради чего?

Ожидание стало нестерпимым: он боялся отойти от телефона, надеясь на звонок Гарика, раз уж не было телеграммы.

Он не знал, что в десять часов утра Погребинский был задержан работниками ГОВД Умани, где его уже ждали.

Утром, в девять часов, Карачаев сел за руль своего «жигуленка» и поехал в город.

Погребинский прибыл в Умань с небольшим опозданием. Часы показывали 10.17. Карачаев терпеливо ждал.

Сойдя с поезда, Гарик направился к знакомым «Жигулям». Карачаев открыл багажник, положил туда чемоданы. Не успели они опустить крышку, как подошли двое в милицейской форме. Все как в детективном фильме. Но, к великому сожалению для Гарика и Василия Васильевича, это была реальность.

Давно изучена реакция преступников, когда берут с поличным. Недоумение, возмущение, угрозы, это, мол, вам так не пройдет, буду жаловаться... Карачаев не был исключением и потребовал тотчас же доставить его в райком партии.

В кабинете начальника следственной части в присутствии понятых были открыты чемоданы Погребинского. В чемоданах броши «жук». Две тысячи четыреста штук.

Погребинский, не моргнув глазом, дал показания, что это продукция совхоза, что он привез ее в Умань, ибо в Ленинграде она не находит сбыта. Карачаев заявил, что понятия не имел о содержимом чемоданов Погребинского. Его отпустили до выяснения обстоятельств, а Погребинского повезли в Ленинград.

Все сроки получения сигнала от Погребинского миновали. В одиннадцатом часу вечера Павел соединился с квартирой Карачаева в поселке близ консервного завода. Павел представился, в ответ услышал:

— Твой друг — мерзавец! Он меня страшно подвел! Он не сказал, что привез с собой ворованные изделия! Он вор! Его арестовали!

Павел повесил трубку и почувствовал, как у него отнимаются ноги.

— Что случилось? Что-то все-таки случилось? Я так и знала! — кричала испуганная Диана.

— Арестован! — выдавил из себя Павел. — Правильно. Все правильно.

— Какой ужас! Что же делать?

— Молчать! Ты ничего не знала! Тебя это не коснется! Поняла? Ты ничего не знала!

— А ты? Тебя тоже арестуют? — Диану вдруг очень тронули слова мужа. «Алоян бы так себя не повел, — подумала она. — Он бы первый меня подставил».

— Нет! — резко ответил Горин. — Не арестуют! Я сам пойду!

— С повинной? — воскликнула Диана. — С ума сошел! Ты не знаешь, что будет показывать Погребинский! Ты все погубишь!

— Я не хочу позора, я не переживу, понимаешь, не переживу этого. Я больше не в силах все это терпеть.

— Нет! Ты невозможен! Звони немедленно своим, вызывай мать! Мы с ней решим, что делать!

— Мне решать, а не ей. Она, бедняжка, ни при чем. И отец... Что же я, идиот, наделал! Что же я сде-лал!!!

— При явке с повинной надо говорить обо всем!

— Обо всем! — согласился Павел. — Но ты-то не бойся. — Он посмотрел на нее с сожалением. Нет, не с жалостью, а именно с сожалением.

— Еще не хватало! — перехватила его взгляд растерянная Диана. — Я-то тут при чем, сам сказал только что. Разве я ваша соучастница?

От испуга она даже попятилась, споткнулась и чуть было не упала. И куда делась эта надменная уверенность в себе, этот гордый, неприступный вид!..

Дело «цеховиков» совхоза «Воронки» начинало вырисовываться. Материалы лежали на столе в кабинете полковника Прищепова. Все мероприятия проводились совместно с БХСС области, где находился совхоз.

...В кабинете у полковника Горин появился в 9.30.

Прищепов накануне получил сообщение, что Погребинский задержан в Умани с поличным при передаче брошей бухгалтеру консервного завода Карачаеву. В телеграмме это было сформулировано так: «При задержании у Погребинского изъяты два чемодана с галантерейными изделиями (брошами «жук») в количестве 2400 штук общей стоимостью 4800 рублей, похищенными в подсобном цехе совхоза «Воронки».

Слово «похищение» произнесено и задокументировано. Когда из бюро пропусков сообщили, что явился Горин, Прищепов решил, что соучастник Погребинского пришел с протестом, что он будет выступать в роли представителя совхоза.

Полковник вышел из-за стола навстречу раннему посетителю, поздоровался.

— Что скажете, Павел Михайлович?

— Трудно говорить, но время не терпит. Вчера в Умани был арестован мой знакомый и коллега, некто Погребинский... Быть может, мне надо ехать в Умань?

— Необязательно, Павел Михайлович! Милиция везде входит в одну систему органов внутренних дел. Вам известно, за что арестован ваш друг? Простите, может быть, не друг, но коллега, как вы сами выразились.

— Известно ли? Нет! Я могу лишь предполагать... Я позвонил по телефону человека, к которому поехал Погребинский. Он сказал, что Гарик арестован якобы за то, что привез с собой ворованные галантерейные изделия.

Прищепов подвинул к себе блокнот и взял со стола ручку.

— Простите, с кем вы говорили по телефону?

— Карачаев Василий Васильевич, — ответил Павел. — Так вот, я пришел заявить: галантерейные изделия, обнаруженные у Погребинского, не ворованные. Это наши, собственные изделия.

— Сколько же было изделий у вашего коллеги? — спросил Прищепов.

— Много... Больше двух тысяч брошей...

— Собственных? Зачем же столько понадобилось? Вы их скупили для перепродажи?

— Не для перепродажи, а для продажи по госцене. Мы их изготовили из своего материала, своими руками, за сборку платили своими деньгами.

— Как я должен понять ваше заявление? — спросил Прищепов. — Вы считаете, что задержание Погребинского незаконно?

— Нужно или не нужно освободить Погребинского — это вам решать! Я пришел все объяснить и рассказать.

Прищепов пригласил Павла сесть за стол.

— Вот бумага, ручка, — сказал он, — изложите все, что считаете нужным, по этому поводу.

Прищепову было пока неясно, будут ли признания посетителя искренними или его приход всего лишь маневр, попытка запутать следы и увести следствие в сторону. В своей практике он не мог припомнить случая, чтобы подпольные дельцы являлись с повинной. Это были, напротив, люди очень упорные, знающие, как можно ускользнуть от ответственности, как спрятать концы преступления, как противостоять следствию.

Павел, решившийся на явку с повинной, до этой минуты — пока не сел перед чистым листом бумаги, — не очень-то представлял себе, во что все это может вылиться. Ему казалось, что он даст точные пояснения, откуда взялись у Погребинского эти две тысячи четыреста «жуков», как они изготовлены, в чем разделение совхозного имущества и их личного с Погребинским.

Прищепов ни о чем его не спросил. Дал чистый лист бумаги и предложил написать все, что он желает сообщить — значит, рассказать не только о том, как и из чего изготавливались металлическая флора и фауна, но и как они реализовывались через торговую сеть, значит, рассказать об Алояне?

Но одно лишь упоминание этого имени приведет к вопросу, каким образом Горин и Погребинский вошли в соглашение с Алояном, какова роль бывшего мужа Дианы в этой истории. И тут же всплывет ее имя. А он ведь обещал... Как же быть, как быть?

Все взять на себя и на чистом листе бумаги написать: «Я решил скрыто, подпольным образом, заработать много денег, значительно больше, чем это возможно честным трудом»? А разве его труд был нечестным? Они же трудились: организовали производство, дававшее совхозу немалую прибыль, оплачивали из своих денег труд рабочих.

Из своих денег? Из каких своих? Сначала деньги давал взаймы Алоян. Откуда у него свободный капитал, из зарплаты? Нет! Потом они рассчитывались с рабочими из тех денег, которые получили в виде прибыли, от реализации неучтенного товара.

Итак, предположим, он признает, что хотел заработать большие деньги. Тут же последует вопрос: зачем, в чем причины этого желания? До встречи с Дианой таких желаний у него что-то не пробуждалось. И опять она...

Оставалось одно утешение, одна душевная опора: Павел не считал себя вором.

Свое сочинение он закончил к концу дня. Далось оно с трудом.

Прищепов взял в руки пачку мелко исписанных листов.

— Ого! Знатно потрудились. Детективный роман! Вы не обедали? Пока не прочту, не могу вас отпустить домой, вдруг возникнут вопросы. Я попрошу товарищей, они вас проводят в буфет!

Павел махнул рукой.

— Мне в горло кусок не пойдет! Я уж подожду. Подожду.

— Вы все же подкрепитесь, еще неизвестно, сколько продлится наш разговор...

Сотрудник отдела проводил Павла в буфет. Он выпил кофе, с трудом прожевал бутерброд и вернулся к Прищепову. Тот еще читал, делал на полях пометки.

— Очень много вопросов, Павел Михайлович! Очень много. Мы должны с вами терпеливо, не спеша во всем разобраться. Но если хотите, я могу сейчас отметить пропуск и отпустить вас домой. Встретимся завтра. У вас очень усталый вид. А еще точнее: на вас лица нет.

— Давайте уж лучше закончим, — горячо попросил Павел.

— Вот-вот! — одобрил Прищепов. — Меня интересует, почему вы решили заняться производством неучтенной продукции? Кто вас этому научил, кто финансировал на первых порах?

Вопрос не внезапный. Павел, еще когда писал, знал, что он возникнет...

— Вы нигде не упомянули, когда и при каких обстоятельствах познакомились с Погребинским? Не объяснили, почему вами был выбран именно этот совхоз, а не какой-нибудь другой? Не было ли у директора личной материальной заинтересованности?

Прищепов встал и продолжал, расхаживая по кабинету:

— Вы упомянули, что в постройке цеха участвовали рабочие, которым лично вы платили деньги. Нужно уточнить, кому именно вы платили, сколько, когда, назвать имена этих рабочих. Цех требовал специального оборудования: прессы, штампы, инструмент. Кто-то ведь все это устанавливал, налаживал, так где и на какие деньги все это приобреталось? Сколько уплачено совхозных денег наладчикам оборудования, сколько за это заплачено вами? Вы настойчиво проводите мысль, что очень бережно относились к расходованию сырья. Точнее сказать, следили, чтобы на неучтенные изделия не шло совхозное сырье, указывая, что сырье для неучтенной продукции принадлежало вам, что вы за него платили свои деньги. Где приобреталось сырье, в каком магазине? Если не в магазине, то на каком производстве, у кого именно? Куда вносились деньги? В кассу производства или передавались из рук в руки? Кому именно, где, когда? Вы пишете, что неучтенная продукция целиком изготовлялась вами лично и вашим коллегой и по вашему заказу частными лицами. Кем? Где? Какова была оплата их труда? Вы поясняете, что деньги от реализации неучтенной продукции делились вами поровну с Погребинским, а часть их брали себе работники торговли. Надо уточнить, кто брал, сколько, а также и показать, на что истрачены деньги лично вами?

Прищепов остановился. Павел торопливо записывал вопросы.

— Собственно говоря, — продолжал Прищепов, — в общих чертах вы обрисовали свою деятельность в совхозе «Воронки». Я не перевожу нашу беседу в плоскость допроса. Это уже задача следствия. Я хотел бы, чтобы ваша явка с повинной не вызывала сомнений в вашей искренности.

— Я хотел бы, — ответил Павел, — сейчас, немедленно, внести все поправки в свое заявление. Я хочу, чтоб все... Всю правду...

«Как же я, — спрашивал себя Павел, вновь оказавшись перед листом чистой бумаги, — как я посмел вступить в дело, если не умею рассчитать и на два шага вперед?»

Когда шел с повинной, он и мысли не имел, что его решение отразится на многих людях.

Кто же ввел его в порочный круг? Не на кого здесь пенять, а вот кто научил? Алоян, бывший муж его жены. Почему он вдруг оказался ему так близок, почему он сделался его наставником? Необходимо назвать его.

Диана познакомила с Погребинским. Тот прозрачно намекал, что Карачаев — деловой человек. Об этом пока не спрашивают, но ниточка обнаружена, стало быть, и в Умани все взорвется. Как быстро расширяется круг, какими неожиданными путями отсюда перекидывается мостик к совхозу «Воронки», к его директору Андронову. Но тут-то можно со спокойной совестью написать, что у Андронова не было никакой корыстной заинтересованности, что он человек до конца честный.

Сырье? Здесь все чисто: латунь приобреталась в магазинах «Пионер» и «Юный техник». Где приобретался полистирол? Его где-то покупал Погребинский. Где именно, не знаю. Но он не сумасшедший, чтобы скупать краденое, он же сам неустанно повторял, что сырье — это самый деликатный момент во всем деле!

В третьем часу раздался звонок. Диана пошла открыть дверь.

В прихожую вошел невысокого роста, но крепкий, как грецкий орех, Бегун.

— Все, что ты просила, сделано! — объявил он. — Гора с плеч! Надо срочно выпить по рюмке! По рюмашечке!

— Что сделано? — спросила Диана.

— Завтра никуда не ходить! Притихнуть.

— Как это, я не понимаю?

Бегун сделал большие глаза.

— Не понимаешь? — Он перешел на шепот. — Возьмут деньги! Я сегодня говорил со своим человеком у них. Горина отмажут.

Бегун налил вина в бокал. Выпил первым.

— Завтра к концу дня Паша твой будет дома. Ну уж и задам я ему трепку. Сказано же было, чуть что — ко мне, а он к ним побежал искать милости, дурила!

Прищепов прочитал заявление. Некоторые неясности еще оставались, но главное обозначено, раскрыты связи.

Он подписал Горину пропуск на выход из Управления.

Бегун остался у Дианы ждать известий.

— Эдак вы и меня втянете в историю! — сказала она. — Мне это не нравится. Я-то тут при чем? Я-то какое ко всему этому имею отношение? Нет уж увольте, нет уж, меня не трогайте!

— Ба, какая девочка! Прямо голубка сизокрылая! Невинность! Будто бы ты никогда не попадала в истории? — грубо язвил Бегун. — История закрыта! Я жду результатов! И не юродствуй, притихни, чтобы тебя как нету все равно!

Диана была практичной реалисткой, пожалуй, даже слишком практичной. Но в моменты страха она терялась, здравый смысл уступал место эмоциям.

— Может, дать ментам взятку? Покрупнее, не поскупиться. Ну что нам всем вместе стоит? Сбросимся — такую сумму наберем, они от счастья в обморок упадут, и дело таким образом уладится?

— Если бы все было так просто, тюрьмы опустели бы, дорогая крошка. Все-таки странно у вас, баб, башка устроена: вроде бы кажется умной, а чуть ситуация осложнилась — ну дура ведь дурой! Ишаку ясно, а ей нет.

Звонок в дверь поверг Диану в ужас. Бегун кинулся открывать в уверенности, что его «система» сработала.

— Вернулся! — донесся его голос из прихожей. Он подтолкнул Павла в гостиную.

Диана вскочила с тахты, легкой походкой пересекла комнату, подошла к Павлу. Его возвращение было шагом к победе, так, по крайней мере, она решила. Бегун остановился в дверях в картинной позе победителя.

Павел хотел поцеловать Диану, она отстранилась.

— Тебя совсем отпустили?

— Мне этого никто не сказал.

— И не скажут! — заверил Бегун. — Ты дома, вот и весь сказ! Однако садись-ка лучше за стол. Подкрепись. Теперь у нас с тобой будет беседа! Я очень рад, что здесь присутствует твоя жена!

— Меня там голодом не морили, — заметил Павел.

— Но вина не давали! В малых дозах вино укрепляет здоровье и проясняет голову. Садись! Знаешь, почему тебя отпустили?

— А почему бы им меня и не отпустить? Куда я денусь? Я у них под рукой...

— Ха! Ха! — воскликнул Бегун с едкой иронией. — Под рукой! Ты думаешь, они поверили в твое искреннее раскаяние? Оно их обрадовало, облегчило им работу, и только! Мы еще разберемся, что ты там им наговорил! Я тебя предупреждал: в случае тревоги — ищи меня, а ты куда пошел? Я сразу бы все снял, все дело слиняло бы, а теперь у них документы небось и фамилии, теперь труднее. Но, миленький, кто же будет платить за разбитые горшки? А? Предприятие твое дохода дать не успело, а в расходы ввело!

— Я прошу прекратить этот бандитский разговор! — не выдержал Павел.

— Бандитский? — с возмущением отозвался Бегун. — По доброй воле, по своему желанию ты пришел к нам! Мы не бараны вроде тебя. Только бараны дружно идут стадом за вожаком-козлом, не задумываясь, куда тот прет. Я родился на Дону, на хуторе... Степь да степь кругом. По балкам да по лугам и до сих пор водятся волки.

Помню, ближе к осени, два или три волка напали на стадо баранов. Заесть не заели, волкодав отогнал, и пастухи поспели, но от страха все стадо ринулось к реке. Вожак махнул с обрыва, и все стадо рвануло за ним. Всем хутором не могли за неделю пожрать баранину! А сколько их еще перетонуло, мама родная! Мы за сомами ходили под кручу. Хорошо брали на тухлую баранину.

Вам всем жизнь урезали! — внезапно перескочил он на другое. — Приказали жить нищенской жизнью — вы и слушаетесь. На всех сытной жизни не хватит, так лучше пусть будут нищими?

— Вы не находите, — перебил его Горин, — что наш разговор приобретает какой-то не тот оттенок?

— Хочешь сказать, антисоветский? Ярлык готовишь! Теперь остается только обвинить меня в том, что я вовлек тебя в порочный круг капиталистических отношений...

— Я хочу прежде всего обвинить себя! Вот в чем ужас.

— Ужас! — не скрыл иронии Бегун. — Ужас! — повторил он с ударением и яростью. — А вместе с собой хочешь обвинить людей предприимчивых, одаренных, умеющих организовать дело, двинуть торговлю, которых злобные недотепы окрестили спекулянтами и дельцами? Это тоже работа, пойми же ты, чистюля убогий, и ничуть не менее эффективная работа, чем у станка.

— Что вы спорите? — вмешалась Диана. — Погребинского еще нет!

— За него я спокоен! — воскликнул Бегун. — Он выскользнет и не из такого, а сейчас и ему дверь приоткрыта! Тут разных красивых слов говорено много, но мы еще не прояснили: кому платить за разбитые горшки? Горшки, похоже, разбиты все же Павлом Михайловичем!

— Прекратите этот базар, — взорвался Павел. — Замолчите, вы! За-мол-чи-те, а не то... — Он осекся.

— Ладно! — милостиво согласился Бегун. — Пока прекратим!

— Нет! Не пока, а совсем прекратим! — настаивал Павел. — Откупом я не собираюсь выходить из положения... С чего вы взяли, что дело прекращено или замято! Мне сказали, что они подумают, обсудят, а пока отпустили...

— Рассказывай, что ты там наговорил? — миролюбиво спросил Бегун и подсел к Павлу. — Обвинение тебе предъявлено?

— Нет!

— Вот видишь! Главное, что не предъявлено обвинения... Ты говорил или что-то писал? Что там происходило? Был допрос? Да расскажи же, расскажи.

— Допроса не было!

— С кем ты там беседовал?

— А почему я должен отвечать вам? Предположим, беседовал. И рассказал все, что знал о своем производстве и о реализации продукции.

Бегун бросил на него недобрый, недоуменный взгляд и закрыл глаза. Плотно сжал тонкие губы. «Надо убирать идиота, и как можно быстрее, — пронеслось в голове. — Да, но вдруг он уже всех выдал — тогда на нас и мокруха ляжет. Убрать, убрать гада, пока всех не заложил. Или уже поздно?»

Бегун встал, сделал общий поклон и отозвал Диану в прихожую.

— Объявится Погребинский, выйди к телефону-автомату и сообщи мне... Ну и муженька ты обрела! Нюни не распускай, вся соберись в единую струну, поняла? Сейчас главное — не делать глупостей, их достаточно натворил твой благоверный...

Прищепову сообщили, что Горин вернулся на квартиру жены и более оттуда не выходил. Ранее, до того как он вернулся домой, к нему приехал Бегун.

Вскоре после возвращения Горина домой Бегун поехал в центр города. Вошел в Гостиный двор и там в сутолоке пытался затеряться. Четверть часа спустя он появился в одном из галантерейных магазинов.

Поступила еще одна важная информация. На дороге из Ленинграда в Умань задержана автомашина «Союзтрансавто», груженная грецкими орехами.

Как выяснилось, орехи со склада магазина, директором которого был Бегун. По документам же значилось, что в машине грецкие орехи с собственных участков некоторых жителей города Сухуми.

Примерно в это время недалеко от Ленинграда была задержана грузовая машина из Умани. Она везла консервы с завода, где работал Карачаев. Поставки — в магазин Бегуна. Путевой лист, документы, наряд — все, казалось бы, было в порядке. Но только казалось. На первый взгляд. А вот ревизоры обнаружили-таки одну немаловажную особенность в оформлении наряда: документы давали возможность часть груза снять с учета.

Прищепов задумался: итак, консервный завод в Умани — магазин Бегуна; магазин Бегуна — сухумские орехи; Бегун — галантерейщики. Прямо какая-то раковая опухоль. И, по всей вероятности, имеются метастазы. Да, явно Бегун и Карачаев каким-то образом связаны с галантерейщиками.

Прищепов привлек к работе Линькова и Степанова, чтобы помочь провести все необходимые мероприятия.

Линьков в отдел пришел недавно, крупных дел еще не вел, так что для него это было первой настоящей пробой.

Степанов — работник опытный. Никто так тщательно, как он, не умел разобраться в запутанной документации, он мог ради одной лишь строчки переворошить кипы архивных папок. К вопросам Степанов относился снисходительно, раз и навсегда решив, что подозреваемый имеет право на сопротивление, может путать следствие, но все уловки бесполезны, если допрос подкреплен обличающими документами. Пусть молчат, пусть отказываются давать показания, пусть врут, пусть отказываются на суде от своих показаний, — документы, если они имеются, конечно все расскажут и покажут.

...Погребинский вкатился в кабинет мелкими шажками. Улыбчив, наигранно весел, никаких следов волнения на круглой физиономии. Переступив порог, он воскликнул:

— Ого, сколько вас собралось, граждане начальники! Брошки не стоят этого! Брошки «жучки» да ягодки — товар дешевый, одним словом, барахло. Так стоит ли ради него возиться, времени столько тратить? Ведь в этот самый миг, что вы тратите на меня, бедолагу, может, вершатся по-настоящему страшные, опасные дела...

Он готов был шутовать и дальше, но его остановили.

— Садитесь! — указал на стул Прищепов.

Погребинский сел, с вызовом оглядел присутствующих, как бы оценивая, достойны ли его противники.

— Я обязан, — начал Прищепов, — предъявить вам санкцию на арест. Ознакомьтесь.

Линьков положил папку на столик перед Погребинским. Тот прочитал, улыбка сошла с лица.

— Сурово! Красивая статья — хищение государственного имущества или общественного имущества, совершенное путем присвоения или растраты либо путем злоупотребления служебным положением. Сурово, граждане начальники, но только ко мне это не относится! Ошибочка у вас!

— Вы что же, решили отрицать очевидные вещи?

— Эх-хо-хо! — вздохнул Погребинский. — До очевидного-то вам, товарищи, добираться и добираться! А тут нет ничего очевидного! Так, пустяки! Слова-словечки. Буквы да знаки препинания. А доказательств нема.

— Вы задержаны с поличным! — уточнил Линьков.

Ответом была вызывающая улыбка.

— Я всегда готов идти во всем навстречу следствию. Во всем. Клянусь, во всем. У кого угодно спросите — все подтвердят. Но вы должны понимать, что это «поличное» — развеселые пустяки. Не было задержания с «поличным»! Не было!

— Как это, не было? — удивился Линьков. — Вот протокол. В Умани вы сошли с поезда, взяли два свои чемодана и перенесли их в машину Карачаева. Тут же вас и задержали. Что это, по-вашему, не с поличным? Не улика?

— Никаких чемоданов я с поезда не брал и никаких чемоданов в багажник «жигуля» Карачаева не клал! К Карачаеву ехал устраиваться на работу, я ранее работал на том же заводе, что и он. Ясно? Работать ехал устраиваться, чтобы не тунеядцем каким-нибудь быть, а тружеником, достойным гражданином общества.

— Вы признали в Уманском райотделе, что эти броши совхозные, что везли их для реализации.

— Умань — далекий город! Нет удовольствия там сидеть. Я испугался.

— Вы, может быть, возьметесь утверждать, что вообще не имеете никакого отношения к галантерейным изделиям?

— Почему же? Имею, и самое, так сказать, прямое! Был начальником подсобного цеха в совхозе «Воронки». Цех закрыли: директор требовал, чтобы я согласился заведовать ремонтными мастерскими. Но какой из меня механик! Я даже не знаю, с какой стороны подойти к трактору. Вот мне и подсунули два чемодана, чтобы спровоцировать задержание с поличным.

Линьков молча потянулся к папке, где были показания Горина. Степанов придержал ее и отрицательно покачал головой.

Погребинский поморщился, как от зубной боли:

— Ай, ай, ай! Это очень старый прием, пугать пустыми папками.

— Старый, — согласился Прищепов. — Но он прием, когда ничего нет, а когда есть, то спешить не будем. Вы настаиваете, что чемоданы вам подсунули работники милиции?

Погребинский всплеснул руками.

— Что вы? Я просто показал вашему молодому коллеге фокус! Я ни на чем не настаиваю! Жизнь научила во всем идти навстречу следствию, а вы не поверили! Я дал знак, что дело вовсе не в задержании с поличным!

Линьков тут же поспешил с вопросом:

— Стало быть признаете, что привезли в Умань для реализации две тысячи четыреста брошей «жук», похищенных в совхозе «Воронки»?

Погребинский поднял взгляд на Прищепова.

— Опять мы не понимаем друг друга! Как много лишних слов! И слова-то какие опасные: для реализации похищенных... Я ничего не похищал. Зачем мне это нужно — похищать!

— Что же вы признаете? — спросил Линьков. — Что привезли два чемодана брошей в Умань?

Погребинский притворно вздохнул:

— Если это необходимо следствию, могу и признать.

— Что значит, необходимо следствию? Вас задержали с поличным...

— Опять сказка про белого бычка! — перебил Линькова Погребинский. — Откуда это видно? Я все время твержу, что готов всеми силами сотрудничать со следствием. Так? Или и это не так? Тогда извините, тогда уже я вообще ничего не понимаю...

— Скользкий вы человек, Погребинский, все хитрите, играете какую-то роль.

— Нет, не скользкий! Меня уже однажды назвали колобком. От дедушки ушел, от мамки ушел, от тебя, серый волк, и подавно уйду! Вы мне только намекните, что следствию нужно в этом пустом деле, и я подумаю, как вам помочь.

Степанов вопросительно взглянул на Прищепова: «Ловок!»

Прищепов ответил:

— Подумайте лучше, как себе помочь, а уж следствие как-нибудь справится со своей задачей! Подумайте хорошенько.

Погребинского увели.

У Линькова еще не улеглось возбуждение.

— Его же можно было припереть к стене показаниями Горина! Не понимаю, зачем тянуть резину.

— Можно! — согласился Прищепов. — Но он будет ускользать из рук, как угорь. Пусть дозреет сам, без наших подсказок. Для преступника самое трудное — неизвестность. Он уверен, что мы не можем всего знать, но что-то знаем. А что? Что именно? Иной изведется от такой неизвестности...

— Этот не изведется! — заметил Степанов. — Нужно ехать в совхоз. Нужно ехать...

Прищепов позвонил по телефону и попросил Павла явиться в Управление.

Диана проводила его до двери, спросила, когда примерно он думает вернуться.

Она набрала номер телефона овощного магазина. Долго никто не брал трубку — в магазинах это часто случается. Потом ответил незнакомый голос. Она попросила к телефону Бегуна. Незнакомый мужской голос поинтересовался, кто его спрашивает. Диане показалось это подозрительным, и она положила трубку.

Она знала по голосам всех работников магазина, которые могли оказаться в кабинете директора. Они были приучены не интересоваться, кто звонит. Странно. Что это могло означать? Неприятно, ох как неприятно!

Когда Диана звонила Бегуну, в магазине шел обыск — как раз начали учет товаров и проверку накладных.

Торговля в магазине шла без чеков, продавцы получали деньги наличными: очень удобно для хищений.

Работники УБХСС искали документы на партию грецких орехов весом в одиннадцать тонн. Оказалось, несколько партий, одна за другой, пришли с базы за короткое время. Всего поступило тринадцать тонн, в задержанной фуре обнаружили лишь одиннадцать.

Выяснилось: две тонны Бегун пустил в продажу. Все тринадцать тонн были оплачены, деньги за них сданы в банк. Иного и не ожидали. Вся суть состояла в разнице цен — в госторговле и в системе потребительской кооперации: кто-то внес в кассу деньги за одиннадцать тонн орехов.

Этот кто-то был, несомненно, сам Бегун. К такому выводу вела логика и факты. Хотя последних, по правде сказать, было не так уж и много.

Группа работников УБХСС пришла в магазин в отсутствие директора.

Спокойно, без спешки опросили продавцов, как поступали орехи, откуда, сколько, в какие торговые точки прибыли они для продажи. Товар дефицитный, расходился быстро!

К моменту появления в магазине Бегуна в протоколе допросов уже имелись записи, подтверждающие, что с прилавка продано всего две тонны орехов из тринадцати.

Бегун с порога начал горячо протестовать:

— Что это все означает? У вас что, есть санкция?

— Есть, — устало произнес руководитель группы. — Никто и никогда еще не шел в магазин с обыском, не имея санкции, неужели не знаете?

В магазине продолжалась работа, вторая группа поехала с обыском на квартиру директора.

Обыски в магазине и на квартире дали поразительные результаты. На такое никто не мог и рассчитывать. Тем более по всему было видно, что Бегун опытный жулик, со стажем. Но случается и на старуху проруха: многолетняя безнаказанность ослабила бдительность, тщеславие и самонадеянность взяли верх над осторожностью.

...Магазинчик располагался в полуподвальном сыром помещении. Бегун установил в кабинете маленькую печурку, вывел железную трубу в форточку. В ней и обнаружили кое-что интересное: сверток с деньгами. Сумма оказалась столь крупной, что руководитель группы, повидавший в своей жизни немало жулья, сначала не поверил своим глазам. В печурке — сухие деревянные чурки, которые мгновенно можно разжечь. Продуманный тайничок. Дома денег не нашли. Но обстановка — картины, мебель, ковры, радиотехника, хрусталь, сервизы — выступали неопровержимым свидетелем многолетней роскошной жизни их хозяина.

Бегуна доставили в кабинет к Прищепову.

— Я ничего не буду говорить и не отвечу ни на один вопрос! — с вызовом начал он.

Прищепов остановил его жестом.

— Вы доставлены туда, где вам следует давать объяснения!

— Вы не отдаете себе отчета, в какой скандал втягивается ваше Управление!

— Не надо нас пугать! Всяк за свое ответит! К вам много вопросов, гражданин Бегун. Мы не спешим, нет у вас охоты отвечать на вопросы сейчас — подождем! Время есть и у вас и у нас.

Бегун снизил тон.

— Что вам нужно?

— Правду, — спокойно ответил Прищепов. — У нас есть сведения, что вы предлагали взятку должностному лицу за прекращение уголовного дела Погребинского и Горина. Нас заинтересовало ваше участие в этом деле. О ваших комбинациях с товарами разговор впереди, а сейчас хотелось бы узнать, в чем причина вашей заботы о Погребинском и Горине? Нам известно, что вы очень возражали против явки Горина с повинной, но он вас не послушал.

— И вы ему поверили?

— А почему бы не поверить?

— Не знаю, что он там показал, но я считаю, что это его форма самозащиты. Он будет валить на других, чтобы обелить себя! Он вообще такой человек — несамостоятельный, бесхарактерный.

— Не сказал бы! Скорее наоборот!

— Ну и как же он обрисовал мое участие в этом, с позволения сказать, галантерейном деле?

— Вы ему давали деньги в долг?

— В долг он действительно брал, но отдать не поспешил!

— Это уже нас не интересует, это ваши трудности! Вы, Бегун, знакомы с Карачаевым, а тот — с директором совхоза «Воронки». Вы могли бы пролить свет на то, почему Погребинский и Горин выбрали для своей деятельности именно этот совхоз?

— Меня этот вопрос не касался! Погребинский сам связан с Карачаевым. Он работал у него на заводе, все нити там. Я тут абсолютно ни при чем, абсолютно.

— Могли, конечно, и не знать. Но если знали, лучше расскажите, какой смысл скрывать?

— Да не знаю я. Но понимаю, почему вам не нравится правдивый ответ.

— Вы принимали участие в реализации неучтенной продукции из совхоза «Воронки»? Только правду, Бегун!

— В овощном магазине?

— Нет, в галантерейных! Через тех директоров, с которыми вы недавно обсуждали ситуацию. Каков ваш интерес в галантерейных махинациях?

— Этого идиота, который к вам сам пришел, было жалко, а еще более жалко его жену! Да и долг надо было получить! С кого теперь получать?

Прищепов захлопнул папку с материалами.

— Ну что ж, ладно. У нас еще будет время подробнее поговорить об этом!

Прищепов и Степанов поехали в соседнюю область. Линьков остался в Ленинграде до выяснения связей Горина и Погребинского с магазинами.

Линьков вызвал Погребинского.

— Подумали, как вести себя, или будете по-прежнему шутки шутить?

— Вы следователь? — поинтересовался Погребинский.

— До следователя дойдет черед! Мы занимаемся дознанием и проверкой некоторых моментов вашей деятельности.

— Думать-то я думаю, товарищ, да вот, как быть, не знаю...

— Откровенность — всегда верный путь! — сказал Линьков.

— Ой-ли, гражданин начальник! Статью вы мне подобрали тяжелую. Будто бы мы и вправду расхищали государственное имущество. А мы, ей-богу, ничего не расхищали! Своими руками дело делали и из своего кармана денежки платили. Какое же это преступление? Обижаете, товарищ начальник.

— Из зарплаты или из прибыли за реализацию неучтенной продукции платили? Это ведь разные вещи, думаю, отрицать не станете.

— Совхозную продукцию и свою мы никогда не путали! За кого же нас держите, гражданин начальник?

— Конечно, я разве говорю, что путали? Не был в совхозе, но знаю: каждую готовую брошь, наверное, десяток глаз учитывал.

— Точно! Вы, гражданин начальник, обстановочку обрисовали точно! У вас, знаете, профессиональное чутье, интуиция...

— А сырье? — оборвал его Линьков.

— И сырье не путали! И оплату рабочим не путали! Мне один умный человек говорил: на сырье и оплате труда чтобы все чисто было!

— Полистирол нигде и никогда не поступал в открытую продажу. Где же вы его покупали?

«Вот она, решающая минута, — подумал Погребинский. — Или сейчас конец и гореть ясным пламенем, или выводить все на Горина».

Линьков ждал ответа. Погребинский медлил. Линьков усмехнулся:

— Умный человек поучал вас, а вы...

— Я думаю, гражданин начальник! Скажите, если вы приходите, предположим, на свалку и берете оттуда какой-то предмет, выброшенный за ненадобностью, — это хищение?

— Однозначно ответить на этот вопрос нельзя.

«Если показать, — рассуждал про себя Погребинский, — где полистирол действительно куплен, то выйдет скупка краденого и Горин остается в вопросах сырья в стороне. Если экономия сырья, то все падает на него».

— Тут все дело в технологических особенностях полистирола, — осторожно заметил Погребинский.

— Вот, вот! — подхватил Линьков. — Уже ближе к делу.

— Ближе! — согласился Погребинский. — Вот, к примеру, должны мы изготовить ягодку черешни весом в пять грамм. Полистирол расплавили, капнули, а получилась ягодка в три грамма. Переливать ее заново? Этак никакого плана не выполнить! А куда эти два грамма? Масса уже расплавлена, это уже не сырье, а отходы. Списать? Может, по правилам и так, но жалко ведь. Списать — это выбросить, а мы не выбрасывали, мы в свое нерабочее время из этих отходов опять отливали ягодки...

— Экономия сырья?

— Нет, гражданин начальник! Экономия — это когда сырье недовложено, когда придумана более совершенная технология. Мы отходы брали. Из полистирола и латуни. Их выбросили бы на свалку, а мы их в дело пускали... Почитай, со свалки собирали...

— И акты на списание составлялись?

— Это уже не моя печаль! За все технологические опыты отвечал Горин!

— А он показывает, что полистирол вы, Погребинский, приобретали на стороне!

— А что же ему еще остается? Акты на списание признать липовыми?

— Но таким образом можно списать сырье и под видом брака?

— Об этом спросите Горина! Я никогда никаких актов не подписывал!

— И вы не знали, откуда берется сырье? Так вот абсолютно ничего и не знали не ведали?

— Гражданин начальник, использовать отходы я не считал преступлением. Любая технологическая экспертиза подтвердит, что совхозное оборудование несовершенно, и не может совхоз заниматься переработкой отходов. Это мастерство Горина, а он великий умелец, ей-богу! Я сбываю продукцию...

— И много сбыли?

— На половинных началах с Алояном!

— И из тридцати пяти процентов с Тамарой из галантерейного магазинчика?

Погребинский усмехнулся.

— У вас есть ее показания?

— Допустим! — ответил Линьков.

— Вот когда у вас будет точный подсчет, тогда и сверим! — сказал Погребинский.

— Ну что же, подождем! — согласился Линьков. — Мы не спешим, Погребинский, а вам надо бы поспешить очиститься от скверны. Вы ведь не новичок, знаете что почем. Так зачем же вам все это? Подумайте хорошенько, подумайте.

Дело по совхозу «Воронки» вел следователь Ольховиков Виктор Иванович. Начальник следственного отдела, представляя его Прищепову, сказал, что он следователь терпеливый, настойчивый, но подобных дел ему вести не приходилось.

— В общем-то дело довольно типичное, — заметил Прищепов. — Я не говорю — распространенное, нет, но схема его не нова. В совхозах и колхозах, после того как был разрешен подсобный промысел, время от времени объявляются этакие команды. Обычно это люди приезжие, у которых вдруг возникает желание «поработать» в сельском хозяйстве. Подсобный цех выпускает какую-то продукцию. Налаживается несложное оборудование, начинается выпуск, устанавливаются прямые связи с торгующими организациями. Вот тут-то и завязывается узелок. В торгующих организациях находят жуликов, согласных на сбыт неучтенной продукции. План выполняется. Все, что сверх плана, реализуется через те же торговые точки, что и плановая продукция. Здесь и начинаются некоторые тонкости — среди дельцов есть люди весьма опытные, они заранее подстилают солому, чтобы было мягче падать, и очень точно ведут учет сырья и оплату труда. Кооператив организовать они не хотят, чтобы иметь больший доход и не выплачивать налога.

Так вот, если оказывается, что эти дельцы не использовали для производства неучтенной продукции ни грамма сырья, принадлежащего предприятию, с рабочими расплачивались не через кассу предприятия, а из своего кармана, это не считается хищением государственного имущества. А квалифицируется как частнопредпринимательская деятельность. Стало быть, главной задачей для следствия является разрешение вопроса — имело ли место хищение сырья и заработной платы в совхозе.

— Учтем, — ответил Ольховиков. — Ваши товарищи проделали в Ленинграде интересную работу. Согласно справкам торгующих организаций, полистирол в открытую продажу не поступал.

— Здесь тоже есть нюансы, — заметил Прищепов. — Сырье могло быть похищено не только в совхозе, но и где-то на стороне. Об этом, кстати, есть у Горина.

— Приобретение имущества, добытого заведомо преступным путем?

— Я обращаю ваше внимание, Виктор Иванович, на наиболее сложные моменты. В совхоз мы послали опытного работника...

Из Ленинграда доставили Погребинского и Павла Горина. Вся группа расследования собралась у Ольховикова. Прищепову надо было возвращаться в Ленинград, но пришел протокол допроса Погребинского, и он решил задержаться.

— Отец Погребинского много лет был «цеховиком». Прямо, династия какая-то получается, — пошутил Прищепов. — Меня удивляет, что Погребинский мог взять Горина. Его жизнь начиналась совсем иначе. И семья там очень хорошая. Мать и отец — уважаемые люди.

— Начиналась иначе! — согласился Степанов. — А кончилось чем? Один из ленинградских дельцов предложил взятку, чтобы закрыли дело Горина и Погребинского. Стало быть, и Горин стал своим в этой команде? А вот Погребинский будто бы начал давать показания по существу!

— И к тому же охотно идет навстречу следствию?

— А куда ему деваться? Он ведь понимает, что в деле замешано много лиц. Очные ставки, документы, свидетели.

Прищепов недоверчиво покачал головой.

— Пойдет навстречу следствию? Да нет, скорее будет выискивать, куда ему удобнее дело повести. Подсказки будут, не больше.

— Со мной это не пройдет! — пообещал Ольховиков.

— Держаться настороже он вас заставит! Может, нам вместе и поговорить с ним?

Ольховиков выразил сомнение:

— Маловато еще материала, но посмотрим, как будет вести себя этот шутник-самоучка.

Ввели Погребинского.

На этот раз он вошел без обычной улыбки, глаз не поднимал, мельком окинул присутствующих и сел около столика. Потом еще раз оглядел присутствующих. Вздохнул.

Видно было, что он нервничает, что чувствует себя не в своей тарелке. Он как-то сник, вид у него был жалкий. Дружки по тюрьме часто твердили ему о неоспоримом преимуществе «непризнанки»: молчать — значит заставить себя уважать, значит водить следствие за нос, путать, вести по ложному следу. Ни в коем случае ни в чем не признаваться, стараться выплыть.

Карачаев учил его другому: «Бери все на себя, никого не замазывай. Тем, кто останется на свободе — нож острый, что ты в заключении. Не из любви к тебе, из любви к себе они станут делать все, чтобы тебя освободить. Не освободят, так посылки будут слать, о твоих близких позаботятся».

Был и третий путь, который Погребинский уже попробовал в своем первом деле: молчал, на других не показывал и себя не защищал. И что же? Вся тяжесть вины пала на него.

Допрос у Линькова подал ему надежду: всю тяжесть можно переложить на Павла. Его почему-то не было жалко — уж очень он чистенький какой-то, такой весь из себя интеллигентик столичный. И рисует, и на фоно играет, и в политике петрит... Тьфу! Сам захотел легкой наживы, вот пусть и расплачивается...

— Скажите, Погребинский, — начал Прищепов, — неужели ваш отец не успел вас предостеречь? Он же был профессионалом в этих делах! Или, может, он был недогадлив?

Погребинский взглянул на него, опустил глаза. Без обычной ухмылочки сказал:

— Предостерегал! Не велел даже!

— Верю! Представьте себе, Погребинский, верю!

— Не с моим, говорил он, характером, такие дела делать! Откровенный у меня характер! Скажите мне, гражданин начальник, по старой памяти, что меня ждет?

— Память вам изменяет, Погребинский! Я никогда не говорил вам, что вас ждет! Это суд решит. А вот ваш следователь, товарищ Ольховиков Виктор Иванович.

Погребинский взглянул на Ольховикова.

— А в Ленинграде?

— Разве он вам представился следователем? — спросил Ольховиков.

— Нет, но я думал...

— Вы опытный человек, Погребинский. С вами разговаривал оперативный работник. Следствие только начинается. Уголовное дело возбуждено по статье девяносто второй.

Ольховиков открыл Уголовный кодекс на нужной странице и протянул Погребинскому.

— Ознакомьтесь!

Погребинский хорошо знал статью, но на всякий случай пробежал ее еще раз глазами. Отрицательно мотнул головой.

— Никак не получается, гражданин следователь! Мы не воровали ни брошек, ни ягодок, ни жучков, ни червячков, мы сами их изготавливали...

— Вот и помогите нам разобраться, докажите, что сами изготовили, что похищали.

— Я всегда готов идти навстречу следствию! Вот и гражданин начальник подтвердит, что я ничего не утаиваю.

— Да, когда речь идет о других, — ответил Прищепов. — Хотелось бы вам задать пару вопросов по одному старому делу. Мы тут получили интересный материал из Москвы.

— Чего же по старому, когда тут новое? По старому я все рассказал! Даже в совхоз приезжали.

— Знаю, — согласился Прищепов. — Следствие по делу вашего отца закончено. Разобрались в Москве и с его подпольной деятельностью. Трагическая смерть вашего отца помогла тем, кто вместе с ним совершал хищения, тем, кто выпускал неучтенные вещички и их реализовывал. Та же схема, Погребинский, как и у вас с Гориным. Ваш отец отдал Лотошину четверть миллиона. А куда спрятали остальные деньги?

— Ни копейки не видел я из этих денег!

— Тем не менее ваш отец оперировал крупными суммами. Очень крупными. Непонятно, зачем вам при таких деньгах понадобился подсобный цех?

— Потому и понадобился, что я этих денег не видел! Не пойму я вас, вы что, не верите?

— Стало быть, деньги у вашей тетушки, с нее и будем спрашивать! Второй вопрос потруднее, Погребинский. Хотим составить представление о вас как о человеке. Не более.

— Какой же тогда смысл отвечать, гражданин начальник?

— Торгуетесь? — спросил Ольховиков.

Погребинский замолчал. Очень ему не хотелось менять показания, которые дал Линькову.

Прищепов подвинул к себе протокол допроса.

— Вы знакомили Лотошина с отцом?

— Знакомил!

— Каким образом тот мог догадаться, что ваш отец в состоянии собрать такую огромную сумму денег?

— Я же говорил! Отец мог попросить денег у сестры!

— Да вы же сами, Погребинский, не верите своим сочинениям.

— Отец меня на трамвайных билетах учитывал! Откуда мне знать, как он добывал деньги?

— Лотошин пока молчит! А вот будет ли он молчать и дальше? Вы многим рискуете, Погребинский, уходя сегодня от ответа.

— Я вам ответил, гражданин начальник. Я рассказал все, что знал...

— Ваш знакомый вступает в сговор с убийцами отца, а вы остаетесь в стороне?

— Я убийствами никогда не занимался...

— Знаете, чем интересовался на допросе Лотошин? Жив ли Гарик, то есть вы, Погребинский! Следователь ответил, что жив. «Ну так его все равно убьют! — говорит. — Это уж я точно говорю, убьют, никуда не денется». За что он вас так не любит?

— За откровенность на следствии.

— Только ли за это? С тяжелым сердцем я расстаюсь с вами, Погребинский. Учтите, все, что вскроется по делу отца без вас, против вас и обернется! Подумайте, хорошенько подумайте. Ведь есть над чем.

Степанов побывал в совхозе «Воронки». На основе анализа документов подсобного цеха стало ясно, что здесь, под прикрытием совхоза, создавалась подпольная продукция.

По тому, как велся учет в подобных цехах, Степанов сумел составить представление о преступниках, об их работе, о том, как скрывали следы своей деятельности.

В совхозе «Воронки» Степанов обнаружил акты на списание переработанного сырья, подписанные лицами, зависимыми в служебном отношении от Горина и Погребинского. Как выяснилось, далеко не всегда точно взвешивались отходы, которые не уничтожались, а отвозились на свалку. Количество списанного сырья было значительным, его, безусловно, достало бы для изготовления внушительных партий левой продукции.

Обнаружились нарушения и в начислении зарплаты. Наряды учитывались на глазок — лишь бы к концу месяца вывести сумму, оговоренную при приеме рабочих в цех. Да, здесь были возможности для финансовых авантюр!..

Допросы свидетелей дали, к сожалению, немного: никто из рабочих цеха не знал ничего точно — правильно ли учитывалась произведенная продукция, соответствовало ли количество списанного сырья тому, что было записано в акте.

Пока Степанов работал в совхозе, отдел Прищепова в Ленинграде установил, какое количество неучтенных изделий было реализовано через галантерейные магазины. То, что не успели продать, по сигналу Бегуна уничтожили.

Ольховиков столкнулся с разногласиями в показаниях Горина и Погребинского. Последний продолжал говорить то же, что и у Линькова: Горин экономил полистирол на ягодах, латунь — за счет списания остатков.

Горин утверждал, что полистирол доставлен в совхоз Погребинским. Тот заверял, что с сырьем все в порядке, все на законных основаниях. Обнаруженные акты на списание совхозного сырья и отходов выглядели неубедительно. На все вопросы относительно этого Погребинский и Горин отвечали уклончиво, неуверенно. Да и что они могли сказать: что акты составлялись в спешке, что было много дел, поэтому до оформления бумаг как следует руки не дошли? Но кто мог поверить этому!

Погребинский охотно и много рассказывал о роли Алояна в организации дела, не щадил он и Диану, утверждая, что вдохновителем и руководителем Павла является она. «Да, да. Эта роскошная дамочка, — смаковал Погребинский, — очень хотела, да нет, просто жаждала роскошной жизни. Она обожает, чтобы все не как у всех, понимаете? Очень любит отличаться. Во всем. Шмотки, штукатурка, духи, видео, машина, выпивон чтоб был на уровне, сигареты там разные... В общем запросы у бабочки — прямо Мерилин Монро или, допустим, Джина какая-нибудь Лоллобриджида. И миллионера ей подавай. Все мечтает о вилле перед океаном да о бассейне с голубой водицей. А тут Паша возьми да подвернись: весь такой чистенький-аккуратненький, одеколоном от него пахнет хорошим, да к тому же лепит и рисует. И родителей не простеньких имеет. Все такие они начитанные, интеллигентные. Может, из аристократов, не знаю, не интересовался. Мне-то, сами понимаете, все одно. Это Дианочка у нас страсть как любит всяких таких и еще непременно побогаче, побогаче...»

...Павел не отрицал участия в деле Алояна, но обозначал его как лицо второстепенное, прямое отношение к делу не имеющее, утверждал, что на его решение заняться подпольным бизнесом жена никакого воздействия не оказывала.

...Диана на допросе старалась держаться уверенно.

— Я выходила замуж за художника, а не за дельца, — заявила она. — Сами прикиньте, какой мне резон было бы менять умелого дельца Алояна на горе-дельца Горина. Я как раз бежала от всяких там подпольных дел, но, на беду, Павел попал под влияние моего бывшего мужа, тайком от меня занял у него крупную сумму денег и, не видя перспектив расплатиться честным способом, пустился на аферы. Я ничего, повторяю, ничего не ведала. Я бы отговорила. Боюсь, что Алоян с умыслом увлекал моего мужа в свои дела, избрав такой способ мести из ревности. Да, да, у меня есть основания так говорить. Смешно искать в этом объяснении какие-либо попытки с моей стороны оправдываться. Ко всему этому галантерейному делу я и рукой не прикоснулась, не то чтобы участвовать, я не из таких, это, по-моему, видно. А уберечь Павла... Но я же говорю, что раньше ничего не знала...

Он виноват, пусть несет наказание по заслугам, мне лишь остается смириться. Что ж, буду нести свой крест. Мне не везет в замужестве. Второй раз так ошибиться, так разочароваться... — Диана даже умудрилась извлечь из себя слезу. Да, лучше всего у этой женщины получалось прикидываться.

...Через несколько дней Павлу дали прочесть показания жены: Ольховиков решил, что так будет правильнее.

— Бедная, бедная девочка, — горько усмехнулся Павел, — второй раз так крупно ошиблась, так горько разочаровалась. Спасибо тебе за все, Диана...

Случай в электричке

Крупная овчарка с черными лоснящимися боками и рыжей грудью резвилась на тихой дачной улице, радуясь недавно выпавшему пушистому снегу. Пес то мордой закапывался в сугроб так, что видны были только уши, то принимался кувыркаться, вызывая добродушные укоры пожилого хозяина:

— Харви! Ну что ты как дитя малое? Угомонись, сколько можно?

Харви, отлично зная, что хозяин ворчит понарошку, еще больше разошелся и с громким задорным лаем умчался вперед, туда, где улочка заканчивалась оврагом, заросшим краснотальником.

Через минуту-другую раздался надрывно-тревожный собачий лай.

Было ясно: внизу что-то произошло. Неуклюже спустившись в овраг, хозяин увидел припорошенное снегом человеческое тело. Подошел ближе — женщина. Пес принялся лизать ее окровавленное лицо. Стало быть — жива!

Не раздумывая скинув полушубок, хозяин укрыл женщину и побежал за помощью. Однако прошел, по крайней мере, час, пока удалось известить милицию.

На место происшествия выехала оперативная группа во главе с дежурным следователем прокуратуры. Пострадавшая была взята машиной «скорой помощи». У девушки оказалось ножевое ранение в спину и множественные порезы рук и лица. Осмотр оврага, где была найдена пострадавшая, сначала не дал ключа к раскрытию преступления, поскольку выпал обильный снег. Похоже, что в овраг, до появления там собаки и ее хозяина, никто не спускался. По кромке обрыва пролегала пешеходная дорожка, ее тоже замело, правда не сильно. Удалось разглядеть, что до метели по дорожке проехали нагруженные сани. На обрыве след саней прерывался. Можно было предположить, что женщину привезли откуда-то, сбросили в овраг, а сани обратно унесли на руках. Явно заранее обдуманное сокрытие следов преступления. Осмотр близлежащих дач ничего не дал. Установили: пострадавшую зовут Валентиной Чернышевой, она студентка. Ее родители утром того же дня заявили в милицию, что их дочь не вернулась домой.

Из рассказа выяснилось, что обычно дочь после лекций и занятий в читальном зале возвращалась электричкой 23.15. В Наро-Фоминск, где Валентину встречали отец или брат, она прибывала в 24.20. Почему, зачем девушка сошла на другой станции в такое позднее время, никто из ее родных и знакомых не знал и предположить не мог.

Следователем по делу Валентины Чернышевой районная прокуратура назначила Татьяну Ивановну Ломакову.

Ломакова еще раз съездила на место происшествия, побывала в овраге, обошла его по пешеходной тропке. Поселок утопал в снегу, однако на некоторых дачах люди жили постоянно. Но, к сожалению, никто из них ничего не видел.

Медицинская экспертиза установила, что на руках и на лице Чернышевой имелись порезы от осколков стекла. Можно было предположить, что порезы возникли, когда Чернышева выбросилась (или ее выбросили) из окна какой-то дачи. Характерные повреждения одежды потерпевшей наводили на мысль о попытке изнасилования.

Татьяна Ивановна дала работникам РОВД поручение выяснить: не было ли в день происшествия разбито окно на какой-либо даче, не приобретались ли за это время в местных хозяйственных магазинах или на базе стройматериалов стекла, не нанимал ли кто местных стекольщиков вставлять окна?

Была и вторая версия — электричка. Та, что отходит из Москвы в 23.15. По читательскому абонементу в институте, где училась Чернышева, не составило труда установить, что накануне она, как обычно, занималась в библиотеке до десяти вечера. Это подтверждали и читатели, знавшие ее, и работники библиотеки.

Ломакова отправилась в линейное отделение милиции московского вокзала. Начальник отделения вызвал оперуполномоченного Долгушина.

— Лейтенант Долгушин по вашему приказанию явился, — четко, по-военному отрапортовал, войдя в кабинет начальника, невысокий, кряжистый парень, с широким, слегка приплюснутым носом на круглом лице и ярко-голубыми глазами.

— Вот товарищ следователь просил помочь, — сказал начальник и, сославшись на занятость, вышел из кабинета.

Ломакова и Долгушин были ровесники.

— Давно служите? — спросила она.

— Полгода. — Долгушин застенчиво улыбнулся. — Как говорится, еще салага.

— Я тоже, можно считать, салага! — сказала Ломакова и засмеялась. — В прошлом году университет окончила. Так что прошу помощи.

— Чем могу служить? — став серьезным, насупил белесые брови Долгушин.

Ломакова объяснила, что одной ей, вероятно, не разобраться, почему девушка сошла не на своей станции, кто ее зазвал в дачный поселок (в такой поздний час!), не было ли совершено на нее нападение в вагоне и не сопровождал ли ее кто-либо из Москвы?

— Только бы вам, Петр Петрович, — сказала Ломакова, — не показалась ваша задача бессмысленной. У меня есть две версии: обе будто бы надежны, но в то же время шатки. Если экспертиза не ошиблась и порезы у Чернышевой от выбитого стекла — обязательно найдется дом, где было разбито окно. Как только мы его найдем, уверена, отыщем и преступников. Ну, а если стекло не оконное, а какое-нибудь другое? Разбитое стекло, стекло внутренней двери, да мало ли вариантов, сами знаете! Ваша задача сложнее: как установить, кто сопровождал в вагоне Чернышеву или кто ее встретил на остановке? Похоже, она просто неразрешима...

— Не сказал бы! — возразил Долгушин. — Пострадавшая возвращалась всегда одним и тем же поездом... У каждого поезда есть свои постоянные пассажиры... Есть и у нас несколько примелькавшихся личностей! Будем искать...

Долгушин взял с собой стажера и отправился рейсом 23.15 до Наро-Фоминска. Они прошли по вагонам, расспрашивая пассажиров, кто из них этим же поездом возвращался из Москвы 22 декабря. Таких нашлось немало. Долгушин записывал их адреса, успел кое о чем расспросить. Но каких-либо обнадеживающих показаний в этот вечер он не получил.

Три раза кряду он проехал от Москвы до Наро-Фоминска. На третий день нашелся наро-фоминский житель, который возвращался 22 декабря той самой электричкой и по фотографии опознал Чернышеву.

— Славная такая девчушка! Мы ехали с ней в одном вагоне. Я ее и раньше встречал в электричке, потому и обратил на нее внимание.

Народу в вагоне было немного, человек десять, — рассказывал пассажир, — с Чернышевой ехали двое молодых людей. Думается, они были знакомы — вошли вместе и будто бы переговаривались... Она села у окна, рядом с ней сел один, другой — напротив. Когда они выходили, произошла какая-то заминка, словно она не хотела выходить, а ее уговаривали. Молодые люди поднялись раньше, один из них наклонился над ней, потом поднялась и она. Она оглянулась. Мне не понравился ее взгляд. Эх, если бы я знал тогда! Казалось, она была испугана. Но девушка отвернулась и пошла к выходу. По-моему, парень взял ее под руку... Я их видел в окно, идущих по платформе.

Долгушин спросил свидетеля, узнает ли он молодых людей по фотографии. Тот ответил неуверенно: не очень-то к ним приглядывался.

Но тут вдруг его словно осенило. Он вспомнил, что тем же поездом возвращался из Москвы еще один житель Наро-Фоминска. Они даже слегка знакомы, ибо частенько оказывались в этот поздний час попутчиками. Здоровались, иногда беседовали. Но вот ни имени, ни адреса не знает.

Долгушин предложил свидетелю пройти по всему составу, в надежде увидеть этого человека. Нет, на этот раз в поезде его не оказалось. Условились, что ежедневно Долгушин будет приходить к рейсу 23.15 и ждать нарофоминца у последнего вагона.

Уже было далеко за полночь, когда Долгушин со стажером возвращались в Москву. Неожиданно в дверях их вагона показалась испуганная девушка:

— Милиция! Там человека убивают!

Не раздумывая, они бросились на помощь. В соседнем вагоне на полу корчится от боли какой-то парень в щегольской куртке, а рядом, в яростной схватке, сцепились двое, в руке у одного из них холодно поблескивало лезвие финки. Секунды понадобились Долгушину и его напарнику, чтобы разоружить и утихомирить дерущихся.

Все трое парней и девушка, оказавшаяся единственной свидетельницей, были доставлены в отделение.

Долгушин вызвал свидетельницу. Она, нерешительно остановившись на пороге, внимательно поглядела в лицо Долгушину и неожиданно сказала:

— Петр Петрович, это вы? Не узнаете меня?

Он вгляделся и, узнав ее, заулыбался:

— Наташа? Снегирева? Вот так встреча!

— Узнали! — улыбнулась девушка. — А ведь лет семь прошло, как вы из Брединки уехали. Думала, не узнаете. Вы тогда десятый кончали, а я в четвертый перешла...

— Что и говорить, изменилась ты здорово! — усмехнулся Долгушин, восхищенно оглядывая крупную, ясноглазую девушку с огромной, толщиной в руку, косой. — Уж больно хорошо ты на наших школьных концертах на скрипке играла. Не бросила?

— Нет, учусь на первом курсе консерватории, — улыбнулась Наташа.

— Как родители?

— Папа умер, а мама по-прежнему работает врачом в нашей больнице, — тихо ответила Наташа. И начала рассказывать о себе...

В школе ее считали «не от мира сего», какой-то странной. Еще в первом классе учительница пения поразилась безукоризненности ее музыкального слуха и порекомендовала матери, Елене Викторовне, обязательно учить девочку музыке.

Сама Елена Викторовна в школьные годы училась игре на скрипке. Ничего особенного из этого не вышло, но дешевенькая, фабричной работы, скрипка сохранилась.

— Если уж учиться музыке, пусть попробует на скрипке! — решила Елена Викторовна.

Первые уроки она дала сама. Ее знаний оказалось достаточно, чтобы угадать, что у дочери более выражены способности к музыке, чем когда-то были у нее самой. В Брединке никто не играл на скрипке, а о том, чтобы зазвать учителя из столицы, и говорить было нечего. К счастью, вскоре выяснилось, что в соседнем селе, где находилась действующая церковь, священник довольно хорошо играл на скрипке.

Не такое-то это простое дело обратиться с такой просьбой к сельскому священнику. Не смешно ли учить девочку музыке у попа, не смешно ли, по понятиям, которые существовали на селе, — учить музыке семилетнего ребенка, да еще на таком сложном и редком инструменте?

Но мать видела, как загораются у девчушки глаза, когда она слушает музыку.

Священник — Николай Федорович Теремецкий — выслушал Елену Викторовну с немалым удивлением.

— Какой же я учитель музыки? На это нужны профессиональные навыки... Пришлось мне однажды руководить церковным хором. Но это нечто иное...

И почему скрипка? — добавил он. — Есть инструменты проще. Скрипка — это что-то высшее в музыке, ее голос не предназначен для грубых и неясных звуков, для нынешних раздерганных ритмов. Скрипка — это почти орга́н. И даже сложнее органа. У хорошей скрипки поет не струна, поет дерево, солнце поет.

— Я когда-то сама училась на скрипке. Но неудачно! Быть может, не одарена способностями, а быть может, оказалась ленива?

Теремецкий провел своих неожиданных гостей в дом. Стены оклеены обоями, над тахтой ковер, в красном углу киот с потемневшими иконами. Еще был высокий пузатый комод, на котором лежал футляр со скрипкой.

Сколько Теремецкому лет? Елена Викторовна не бралась определить. За семьдесят, конечно. Сухонький, он, казалось, остановился в своем старении на долгие годы. Старческие пальцы сохранили необыкновенную живость и нежность, ибо касаться струн, перебегать по ним нужно было не только быстро, но иногда и чуть заметным касанием. Он сыграл не простые вещи, нежные, тонкие, поэтические и печальные. Видимо, встреча с маленькой девочкой вызвала какие-то далекие воспоминания. Он изредка поглядывал на нее и заметил волнение в больших голубых глазенках. Кончив играть, он спросил у Наташи:

— Тебе нравится?

У девочки в глазах стояли слезы.

— Ты почему плачешь? — спросил старик.

— Мне жалко, что они умерли!

— Кто умер?

— Они...

Старик некоторое время молча смотрел на девочку.

— Ты хотела бы сама сыграть о НИХ?

Девочка кивнула.

Старик протянул ей скрипку, так непохожую на ту, на которой учила ее мать. Звучала она иначе, и мать не учила столь сложным пассажам. Казалось, не было никакой возможности у девочки воспроизвести, хотя бы в упрощенном варианте, мотив той вещи, которую исполнил старик. Смычок коснулся струн, несколько раз девочка пробежала пальцами по грифу и уловила мотив, повторив его незатейливо, упрощенно, но повторила.

— Я не смогу стать учителем вашей дочери! — сказал Теремецкий. — Грешно возложить на себя такую ответственность. Я могу лишь дать ей первые уроки, пробудить у нее любовь к скрипке... Вам надо искать ей настоящего учителя. Для вас нет большей задачи в жизни!

Старик скромничал. Для первых шагов в музыке он оказался превосходным учителем. Быть может, он что-то и знал о методике преподавания или постарался узнать, когда получил такую ученицу.

Для возраста в семь, восемь, девять лет важно не испортить руку, не отвратить от скрипки и дать нужное направление для выработки вкуса. Со всеми этими тремя задачами старик справился.

Когда Наташе исполнилось одиннадцать и она перешла в пятый класс, наступил момент решающего выбора. Продолжать любительские музыкальные уроки или целенаправленно готовиться к поступлению в консерваторию.

...И вот представился случай встретиться с профессором консерватории. Елена Викторовна относилась к предстоящей встрече спокойно. Наташа нервничала — она остро переживала любое испытание. Но больше всех волновался Теремецкий. Он напутствовал Наташу так, будто бы ему самому предстояло держать экзамен. Повторили все, что она должна будет исполнить завтра. Старик уложил скрипку в тяжелый красного дерева футляр и протянул его Елене Викторовне.

— Возьмите... Девочка привыкла к инструменту, к его звучанию. От этого многое зависит. Я думаю, что у профессора есть скрипки не менее чудесные, но даст ли он их Наташе? И звук у них будет другой. Мне кажется, по нежности звука этой скрипке нет равных! — Он печально улыбнулся. — Делал ее почти триста лет тому назад итальянский мастер из Кремоны Лаурентис Сториони... Возьмите, девочка должна играть у специалиста именно на этой скрипке, а не на другой.

— Это же драгоценность! Нет, нет, спасибо огромное, — запротестовала Елена Викторовна. — Мы побоимся везти ее в электричке туда и обратно. А вдруг что-то случится?

Старик вздохнул.

— Да поймите же, это живое создание, это инструмент с душой, с голосом, он сделан не для того, чтобы лежать на комоде... И ничего не случится, уверяю вас, уверяю.

Наташа впервые оказалась в Москве. В другой раз эта долгожданная встреча взволновала бы ее, обрадовала, но сейчас... Наташа так нервничала перед встречей с профессором Дашкевичем, что почти и не видела города, все слилось в какой-то туманный и общий силуэт, хотя день был ясный, солнечный. Запомнила козырек крыльца над тротуаром, широкие ступени лестницы, зеркала в бесшумном лифте, дверь, обитую черной кожей, бронзовую табличку с именем профессора на двери, огромные светлые окна в просторных комнатах. Рояль, на стенах скрипки, множество скрипок, смычки, пюпитры для нот. Когда тебе одиннадцать лет, все люди, которым за сорок, кажутся стариками. Но все же профессор показался Наташе слишком молодым: ни бороды, ни усов, а ей представлялось, что к званию профессор — это как бы обязательное приложение.

Он окинул быстрым взглядом Наташу и сказал:

— Отдохни, отдышись!

Наташа открыла замки футляра и вынула скрипку. Профессор, увидев инструмент, чуть прищурился и уже не сводил с него глаз.

Если бы Наташа была способна что-либо видеть, когда начинала играть, она заметила бы, как в его глазах погасла ирония, как ее сменили сначала удивление, а затем какое-то беспокойство. Профессор следил за каждым ее новым тактом, опасаясь, что она ошибется, сфальшивит.

...Наташа опустила смычок.

Профессор обратился к Елене Викторовне:

— Я увидел в руках вашей дочери скрипку Лаурентиса Сториони и испугался! Иногда лишь обладание таким инструментом возбуждает у родителей необоснованные надежды, что их ребенок может стать скрипачом. Мои опасения рассеяны! Ваша дочь бесспорно одарена. У кого и где она училась?

— У сельского священника!

— Хм! Какие только неожиданности не подбрасывает нам жизнь! Священник! М-мда, подумайте только, сельский священник!

— Он сказал, что Наташа первая его ученица.

— Ну, он отлично справился, вернее сказать, они вдвоем справились с первыми задачами. Если вы хотели спросить меня, стоит ли вашей дочери учиться, мой ответ таков: не только стоит, но необходимо! Не-об-хо-ди-мо! Девочка — мало сказать — способная.

Елена Викторовна решилась. Она перебралась в областной центр. Наташа поступила в музыкальную школу и каждую неделю ездила в Москву, к профессору на занятия.

Незаметно пробежали школьные годы, после десятилетки Наташа поступила в консерваторию. И первое, что она сделала, написала благодарственное письмо Теремецкому. Тут же пришел ответ с поздравлением и глубочайшей просьбой повидаться с ним.

Наташа собралась к Теремецкому, но ее и Елену Викторовну позвали в правление колхоза. В кабинете у председателя сидел Теремецкий, председатель явно чувствовал себя стесненно.

Председатель колхоза — человек веселый. Без шутки фразы не скажет, а тут начал скованно, видимо, сильно его стесняло присутствие священника.

— Собрались мы сегодня, друзья мои, по несколько необычному поводу!

Он окинул взглядом собравшихся и откашлялся.

— Мы с радостью поздравим Наташу Снегиреву с поступлением в Московскую консерваторию... Это большая радость и для нас. Она здесь родилась, и, если ей суждено прославить родной край, во всем мире будут знать, что есть на русской земле село Брединка. А сегодня мы должны поблагодарить ее первого учителя.

Теремецкий наклонился и извлек из-под стола знакомый Наташе футляр красного дерева. Поставил его на стол, щелкнул застежками и открыл.

У Наташи замерло сердце, как в крутом падении, она почувствовала, что вот-вот брызнут из глаз слезы. Догадалась, не веря еще, что это возможно.

Председатель таинственно улыбался.

— Я хотел бы, — начал старик едва слышно. — Я хотел бы... — Он передохнул и повторил: — Я хотел бы тут торжественно подарить эту скрипку моей ученице. Уверен, что она станет гордостью России. Возьмите, Наташа!

— Наташа, это слишком дорогой подарок! — воскликнула Елена Викторовна. — Ой, да как же, это ведь не шутка, это ведь целое состояние! Разве можно такие подарки? Девочке?

Старик протестующе поднял руку.

На дне футляра лежал конверт с надписью: «Наталье Алексеевне Снегиревой».

Наташа поспешила прочесть:

«Дорогая Наташа!

Мне не хотелось бы выглядеть смешным в чьих-либо глазах, особенно в Ваших. Только надежда на Ваш милый нрав побудила меня оставить Вам нечто подобное завещанию.

Тот, кто родится на свет не с пустой душою, всю жизнь надеется оставить след в людской памяти. Не всегда эти надежды сбываются. Для того чтобы на камне запечатлелись скрижали, нужна сила каменотеса, а каменотес должен иметь еще и воображение. В пустоту канула бы моя жизнь, если бы не случай... Случай ли? Наверное, не случай, а Судьба... «Семь тысяч лет (если верить хронографам), — восклицал Карамзин, — чудесит она в мире и никому еще не изъяснила чудес своих». Думал ли я, выходя из Духовной семинарии, что закончу свою жизнь, возжигая угасающие свечи древней и простой для нашего сложного века Веры, я мучился долгими и беззвучными ночами, что жизнь прожита напрасно.

И вот однажды июньским днем Судьба подвела Вас за руку к моему дому... И если моя протянутая навстречу рука помогла и поможет Вам раскрыть людям свою душу, не зря прожита и моя жизнь.

Скрипку, которую я Вам вручаю, изготовил великий мастер из Кремоны: средства на ее приобретение дал труд русских крепостных. Появилась она в России стараниями русского князя из древнего рода Святославичей. Родоначальником не затерявшейся в веках этой ветви был Михаил, князь Черниговский, причисленный церковью к лику святых за противостояние унижению от ордынского хана и принятую мученическую смерть. У последнего князя этой рюриковской ветви родилась дочь. Единственная — и горбунья. О, какое злосчастие! Что могло бы утешить несчастную? Открылась у нее любовь к музыке, а полюбилась превыше всякой другой — игра на скрипке. Отец привез ей из Италии скрипку нежнейшего голоса.

Не будь девочка-горбунья княжной, она нашла бы утешение в музыке, доставила радость своей скрипкой многим людям, но княжна не могла стать актрисой и ушла в монастырь.

Господи! Как же она играла! Пело исстрадавшееся сердце, стонала душа, стосковавшаяся в стеснительности и горе.

Когда пришел конец монастырям, княжна была уже игуменьей. Она призвала к себе доверенных лиц. Среди них оказался и я. Раздав монахиням драгоценную утварь и вручив им древние образа, она сказала: «Чудотворные образа — это наследие поколений. Сберегите их для того дня, когда будет возрожден монастырь». Мне она доверила скрипку: «Ныне монастырь разрушат, когда же придет час и вернется к людям вера, продай эту скрипку, и так явятся средства вновь построить монастырь...»

Княжны давно не стало. Пресеклись смертью ожидания монахинь.

Осталась скрипка. Для чего? Для восстановления разрушенной Веры? Когда-то Вера нужна была, дабы пробуждать в человеке, едва вышедшем из дикости и младенчества, чувства добрые. И всегда рядом с Верой, в иные времена и враждуя с ней, шло искусство.

Пусть отзовутся в прекрасных звуках Вашей скрипки русская доброта, чистота звенящих родников, тихая песня березовых рощ, шепот и рокот Оки, звонкий переговор сосновых боров и журавлиные клики».

...Долгушин как завороженный слушал рассказ Наташи, пока наконец не спохватился:

— Замучил я вас. Давайте быстренько отвечайте: почему ехали в электричке в столь поздний час? Как оказались свидетельницей драки?

Наташа потупилась:

— Я даю уроки музыки одной девочке. Ее родители пригласили меня в гости на дачу. Там и познакомилась с Максимом. Он тоже студент.

— А фамилия как его?

— Честно говоря, не знаю...

...В этот вечер на подмосковной даче собрались молодые люди, в основном студенты. Среди них выделялся высокий брюнет, изысканно одетый. Это и был Максим. Он по праву считался душой курса — затейник, выдумщик всяких интересных забав, непременный участник самодеятельности, особенно музыкальной. Организовал джаз, занял первое место на шахматном турнире в институте и еще в каком-то студенческом матче. Однокурсники не могли вообразить себе без него ни одного праздничного вечера.

И сейчас он был в центре внимания, сыпал шутками и каламбурами, здорово танцевал. Выйдя в соседнюю комнату, он увидел Наташу.

Максим чутко воспринимал красоту. Наташа ему понравилась. Он сразу понял, что тут нужна деликатность, что обычные его шуточки не будут иметь привычного успеха, и он только уронит себя в ее глазах.

— Разрешите представиться? Максим.

— Наташа.

— Скучаете?

— Нет, я жду, когда найдется попутчик до станции. Одной уже страшновато. Поздно ведь.

...Неслышно падал пушистый снег, одевая бесчисленными блестками ветви старых елей, тропка едва угадывалась. Шагов не слышно. За заборами тоскливо взлаивали собаки, редко, незлобно.

Миновали темный лес, крутой подъем к станции, и вот они на платформе.

Пассажиров мало, всего три пары. Максим и Наташа сели в пустой вагон. Неожиданно вошли два подвыпивших молодца. Один из них уставился помутневшими глазами на Наташу. Он хотел что-то сказать, но не смог, получилось какое-то мычание. Собрав силы, сосредоточившись, он окликнул:

— Серега, глянь!

Тот, кого звали Серегой, оглянулся, и его губы расплылись в длинной, глупой улыбке. Они подошли, опустились на скамейку напротив Максима и Наташи.

— Ай да лапушка! Бросай своего хахаля! Идем с нами!

— Пошли вон! — крикнул Максим, не подумав о том, что за этим последует. Тот, кого назвали Серегой, встал и столкнул его со скамейки. Максим вскочил и с силой дернул хулигана за руку.

— А-а! — раздался возглас второго. Он вмиг оказался рядом. В руке — нож. Максим вспрыгнул на соседнюю скамейку и тычком, неумело, ударил нападающего ногой в грудь. Не так-то сильно и ударил, не подозревая, разумеется, что случайно попал в одно из самых уязвимых мест. Парень осел, не издав ни звука.

— Ты! — раздался вопль Сереги. Максим спрыгнул со скамейки и в ярости вцепился обеими руками ему в горло.

Сергей пытался вырваться и тянул Максима за собой к двери, но, видимо, ослабел, стал задыхаться и беспорядочно размахивал рукой с ножом.

Наташа бросилась за помощью. Остальное Долгушин видел...

В душе он сразу встал на сторону Наташиного спутника — хулиганы в электричках всем достаточно досаждали, чтобы их так возненавидеть, но есть нормы, есть закон! Он пригласил Максима Габера и поинтересовался, достаточно ли хорошо тот себя чувствует, чтобы давать показания.

— Конечно! Пустяки!

Такая легкость обеспокоила Долгушина. Молодой человек явно не понимал, что ему угрожает. Прямо указать на это Долгушин не имел права: один из напавших находился в тяжелом состоянии, опасались за его жизнь. Врач сделал предположение, что тот, кто его ударил, владеет приемами карате.

Вставал вопрос, не нарушил ли Максим допустимый предел самообороны.

— Гражданин Габер, — начал Долгушин, — вы нанесли удар нападавшему в жизненно важный центр. Если бы удар был сильнее — мгновенно могла наступить смерть. В связи с этим у меня к вам вопрос: не занимались ли вы и не занимаетесь ли в секции карате, дзюдо, самбо?

Вмешалась Наташа:

— А если бы его пырнули ножом, с кого бы вы спрашивали?

Долгушин поднял глаза на Наташу — ее вмешательство недопустимо во время допроса. Следовало бы сделать ей замечание, но нет, с ней так не надо.

— Справедливый вопрос, — ответил он. — Но сначала нужно точно установить, доказать, что нападавший был готов применить нож. Врач сообщил, что нападавший очень плох, а смертельный исход — дело серьезное, сами понимаете... Требуется выяснить: не превышен ли предел самообороны? Отсюда и мой вопрос о спортивных секциях. Я советую отвечать правдиво, Максим. Мы ведь все равно выясним. От вас мы должны сейчас слышать только правду.

— Я никогда не занимался ни в одной спортивной секции, кроме шахматной, и ни разу до этого случая не дрался! — воскликнул Максим. — Даже в школе! А жаль, что не занимался карате или дзюдо! Оказывается, это жизненно необходимо!

— Даже если иметь в виду только этот эпизод, то ваше утверждение весьма спорно! — заметил Долгушин...

Когда уходили Наташа и Максим, уже начинало светать. Прощаясь, Долгушин невольно задержал Наташину руку в своей. Ее пальцы неожиданно дрогнули. Долгушин смутился, Наташа почувствовала это, мягко улыбнулась и сказала:

— С добрым утром. Уже утро. Новый день начинается...

Существуют неуправляемые движения души. Почему-то вдруг ему вспомнились строчки Александра Блока: «И невозможное возможно, дорога дальняя легка, когда блеснет в дали дорожной мгновенный взгляд из-под платка...»

Они встретились случайно (столько лет он не видел Наташу!), и встреча эта какая-то нелепая: с показаниями, наводящими вопросами, протоколом.

Впрочем, он ведь успел сказать: «Когда будет ваш первый концерт, не забудьте пригласить! Я ведь как-никак ваш земляк».

А она пообещала: «Непременно».

...На следующий день раздался телефонный звонок, вкрадчивый голос спросил:

— Долгушин? Здравствуйте!

— Здравствуйте! — ответил Долгушин. — Кто говорит?

— Для вас лучше, если вы этого пока не будете знать!

Вступление многообещающее, ничего не скажешь. Долгушин насторожился и дал знак своему коллеге, чтобы тот поднял параллельную трубку.

Незнакомец продолжал:

— Вы человек молодой, поэтому я хотел бы предупредить, что в иных случаях излишнее усердие может сослужить плохую службу. Не усердствуйте! Отнеситесь к моему предупреждению серьезно!

Голос смолк, послышались гудки. Долгушин положил трубку на стол и взглянул на товарища. Тот покачал головой.

— Да, Петр Петрович, вы вышли на верный след!

— Если бы вышел!

— Если и не вышел, то где-то около! Иначе не было бы звонка. Наверняка из автомата: но проверить стоит!

Через несколько минут получили справку, что действительно звонили из автомата. Долгушин тут же пошел к начальнику отдела.

— Ну что же! Наверное, тебя можно поздравить! Но не думай, что очень-то легко мы ухватимся за кончик ниточки! Это твои вагонные поиски! Кто-то тебя засек в вагоне. Стало быть: этот «кто-то» был рядом, когда ты задерживал хулиганов.

У Долгушина появилась надежда встретиться лицом к лицу с преступником. В этот вечер он взял оружие, стажера попросил страховать его — хотелось попытаться вызвать огонь на себя, но именно в этот раз его новый знакомый — нарофоминец встретил своего знакомого попутчика, представил Долгушину.

— Чуяло сердце, что-то не то! Да вот как мы все пришиблены страхом перед шпаной, сидел и не встрепенулся! Шли они из вагона будто бы спокойно, да хари у них были испуганные, то и дело озирались! Она, бедняжка, так пронзительно взглянула на меня, будто на помощь звала. Да не позвала! — говорил попутчик.

— Не могла? — предположил Долгушин.

— Наверное. И на платформе тоже происходило что-то не то! Но там она, видать, уже была полностью в их власти. А пассажиров вышло раз, два и обчелся. Мороз к тому же. Ни одного милиционера на платформе. Наверное, на милиционера и надеялась, когда из вагона шла, как овечка. Бедняжка, девочка совсем, такая молоденькая была...

— И на вас всех надеялась! — не удержался от упрека Долгушин.

Нового свидетеля пригласили в отделение милиции, где с его помощью сделали фотороботы разыскиваемых.

Утром у Долгушина раздался телефонный звонок. Тот же голос произнес:

— Тебя предупреждали, ты не слушал. Пеняй теперь на себя!

Он тут же проверил, откуда звонили. Так и есть, опять из автомата.

В тот же день в поселковую больницу, где прежде лежала пострадавшая, зашел молодой человек. Чернышеву перевезли в Москву, милицейский пост был снят, но персонал больницы предупредили: если кто-либо спросит, где больная, ни в коем случае ничего о ней не сообщать. Молодой человек обратился к медсестре с просьбой указать, в какой палате лежит Чернышева. Пришел он, дескать, из института, товарищ по курсу.

Разговор происходил в помещении регистратуры. Медсестра несла карточки с историями болезни в поликлинику при больнице. Регистратор высунулась из окна:

— Давайте ваш документ, я выпишу вам пропуск.

Молодой человек шагнул к окошку. Лицо расплылось в улыбке, но в глазах, как потом уверяла регистратор, было что-то страшное.

— Да кто же с собой паспорт в больницу берет?

— А вы не паспорт! Хотя бы студенческий билет...

— Не захватил! — жалко улыбнулся посетитель и быстрым шагом вышел.

Медсестра и регистратор подошли к окну. Молодой человек торопливо уходил, почти убегал и все время оглядывался. Сразу позвонили в отделение милиции.

Следующий день также оказался богат событиями. Утром медсестру остановил на дороге другой неизвестный молодой человек и, угрожая, потребовал, чтобы она назвала адрес больницы, куда перевели Чернышеву.

Девушка не растерялась, назвала первую пришедшую ей в голову больницу.

...Следователь Татьяна Ивановна Ломакова получила сообщение от участкового из дачного поселка, что наутро после происшествия двое молодых людей приобрели в хозмаге оконные стекла. Одного из них продавец опознал по предъявленному фотороботу...

...Когда немец подошел к Брединке, председателю колхоза Валентине Долгушиной, проводившей мужа на фронт, пришлось самой решать судьбу односельчан — по ее приказу подожгли хлебные поля, чтобы не достались немцу, но огонь перекинулся на дома.

Едва за околицей послышался гул немецких машин, все оставшиеся жители села ушли в чащобу. Там, сентябрьской ночью, где-то на переходе из одного болота в другое, у Валентины Долгушиной начались родовые схватки. Бабы приняли сына, наутро окрестили его Петром. Пусть растет таким же твердым и надежным, таким же честным, ровным и спокойным, как и отец, и дед — Петры.

Говорят, жизнь прожить — не поле перейти. В войну иное поле перейти труднее, чем жизнь прожить. Нелегко скитаться по лесам и болотам матери с четырьмя детишками: старшему пять, дочурке четыре годика, двухлетний и грудной. В те дни по лесам бродило множество разного люда: окруженцы, искавшие тропки мимо немецких застав, погорельцы. На дороги выходить смерти подобно: день и ночь по ним двигались немецкие танки, грузовики, реже шли пешком солдаты.

Мужской силы на всех брединковцев, — однорукий Сашка, дьячков сын. Без правой руки, да и в годах, к пятидесяти подступило. За грамотность да за беспомощность он служил в колхозе счетоводом.

В молодости был бо́ек, ухажорист, а потом как-то вдруг постарел, остался лишь остер на язык.

О партизанах не было еще слуха, хотя догадывались, что не все этак-то, как они, бродят без цели, по лесам. Дни стояли теплые, а ночью выпадала холодная роса, на зорях пронизывал холодный ветерок с болот и озер. Олень смочил копыто — тепла не ждать. Что делать? Куда податься? Об этом только и думали, только и говорили.

— Хоть на погорелье возвертаться! — вырвалось у Валентины.

— Нет! На погорелье нельзя! — возразил Сашка. — Близко от дороги, немец не даст покою! Собирайте, бабоньки, своих детишков, и я с ними пойду в город. К попу! Он — хороший знакомый нашего батюшки из соседнего прихода. Как-нибудь устроит! Думается, что немец не тронет священство... И вам налегке бродить по лесам лучше, покойнее. Наступит время — тошно станет немцу! Глядите, сколько народу с винтовками в лесах! Соберутся бить немца, ей-богу! Ну и вам занятие найдется в таком общем деле.

Казалось Валентине Долгушиной, что старшим ее деткам в городе возле священника благополучнее будет, чем с ней в лесу. Отпустила их с Сашкой — сохранить им жизнь, а повернулось наоборот.

Что стряслось с Сашкой и с детьми, оставшимися у священника, так до конца не дознались.

Поначалу как будто бы немецкие власти не препятствовали батюшке служить службы. Сашка без посвящения в сан пристроился дьячком, благо от отца получил некоторое представление об этом.

Однажды жители городка проснулись от необычного шума — горела церковь, горели поповский дом и подворье. Все сгорело до углей, остался лишь остов русской печи...

Каменные стены зияли оконными провалами. Немцы согнали в церковь всех детишек, которых приютил поп, самого попа, дьячка Сашку, кого-то еще из жителей городка, полили каменные плиты в церкви бензином и всех сожгли. Истолковали это как месть партизанам.

К первой зиме многие из деревенских растеклись кто куда: к родне в дальние деревни, кто к городу прибился, остались в лесу лишь несколько солдаток, а с ними и Валентина Долгушина с сыном Петром на руках.

По первым зазимкам, ранним в том году, обосновались в глухом урочище далеко от проезжих дорог, за болотами, за лесными завалами. Сохранили трех коров, в заброшенных погорельцами полях собрали немного картошки.

Печурку в зимнике сложили из камней, дымоход прорыли в земле. Топили ночью, чтобы немцы не увидели дым.

О том, что происходило на русской земле, не ведали.

— Не может того быть, — говорила убежденно Валентина, — чтобы немец до весны проканителился. Придут наши...

Пришли. Но совсем не так, как ожидалось.

Утром по морозцу Валентина спустилась к роднику за водой. Набрала ведерко, выпрямилась, а тут из кустов бесшумно вышли двое. Сразу и не поймешь кто. По одежде — не лесные бродяги: в комбинезонах, на ногах сапоги, на головах кожаные шлемы, на поясах гирлянды лимонок, на груди автоматы, похожие на укороченные винтовки с круглыми черными дисками.

— Не хотите ли водицы испить? — спросила Валентина, угадывая в незнакомцах своих, русских.

Тот, что постарше, назвавшийся потом Григорием Матвеевичем, подошел первым, сделал несколько глотков и закашлялся, будто зубы заломило. За ним приложился другой, тот, что помоложе.

— Дымом пахнет! — сказал Григорий Матвеевич. — По дыму и нашли. Что за люди здесь спасаются, хозяйка?

— Погорельцы мы! — ответила Валентина. — Одиннадцать душ. Перезимовать бы...

Старший еще раз приложился к ведерку, попил, воду выплеснул и, встав на колени у родника, набрал новой.

— Пойдем, хозяюшка! Спасибо за приветливость, спасибо за родниковую водичку! Куда отнести?

— Сами-то вы откуда? — спросила Валентина.

— Зла мы вам, бабочки, не сделаем, коли вы на нас зла не измыслите! Поглядеть же, как вы тут обустроились, крайне любопытно!

Хочешь не хочешь, а от провожатых не отказаться. Привела к землянке. Женщины одна за другой вышли навстречу, с затаенным страхом поглядывая на пришельцев.

— Вот и вся наша семья! — молвила Валентина.

— И малыш общий? — спросил старший, углядев на руках одной из женщин укутанного в обрывки овчины маленького.

— Мальчик или девочка?

— Мальчик! — ответили чуть не все разом.

— Коли с пеленок партизанит, на роду, стало быть, написано, быть ему заступником для всех угнетенных и обиженных! Вот что, бабоньки! Коли правду вы сказали, что нет с вами мужиков, народ вы для нас с Мишей, — старший указал на своего почти юного спутника, — не опасный! И мы вам не опасны! Ныне война, а мы на земле, покуда занятой вражескими войсками. Потому не обижайтесь, ежели произведем некоторую проверку. Миша, огляди все!

Миша слазил в землянку, где расположились бабенки, заглянул в землянку, где стояли коровы, обошел стог с сеном.

— Так точно, Григорий Матвеевич! Мужских следов не обнаружено!

— Чегой-то вы мужиков опасаетесь? — спросила та, что побойчее.

— Мужик ныне всякий! — пояснил Григорий Матвеевич. — Есть, которые с винтовкой в руках бьются насмерть с врагом, есть которые бродят по лесам и ищут, как бы в лесах собраться и бить немца, а есть и такие, что готовы отца и мать отдать врагу, лишь бы свою жизнь спасти.

При своих Валентина осмелела.

— А вы, мужички, каковы?

— Словам не очень-то надо веры придавать! Само собой все разъяснится! Я тут с вами побуду, а Миша кой за чем сходит. Неподалеку...

Миша принес мешки с разной, плотно упакованной снедью. Угостили хозяек давно не виданными консервами, шоколадом.

Наутро Григорий Матвеевич вместе с Валентиной установили по карте местонахождение землянки.

— Вот что, председатель, — начал Григорий Матвеевич, — ныне должностям доверия нет! А тебе как не поверить, когда с младенцем на руках. О том, что скажу, до времени со своими молчок! Спрошу-ка сначала: как ты нас с Михаилом понимаешь? Говори не таясь!

Валентина не так-то была проста, как могла показаться с виду. Передумано за ночь всякое, и хотя будто бы и сходилось на одном, однако осторожность еще никому и никогда не помешала.

— Летчики небось... Самолет сгорел, а вы к своим добираетесь!

— Хорошо, что за дезертиров не приняла. И на том спасибо! В одном верна твоя догадка. Упали мы сюда с неба, не пеши добирались. Известно ли тебе, что немец под Москвой стоит? Трудно поверить! Сказал бы мне об этом кто в начале войны, не поверил бы! Москвы мы ему не сдадим, но и дальше пятиться некуда! Там наши товарищи из последних сил бьются, а нам поручено здесь, в лесах, немца бить, но, чтобы бить здесь врага, надобно собирать в отряды всех тех, кто хочет бить врага, кто умеет держать винтовку в руках, а того, кто не умеет, — научим! Короче: надобно создать партизанский отряд! В том и надеюсь на твою помощь, председатель!

Не скоро то дело, но Григорий Матвеевич терпелив, осторожен. Из солдат-окруженцев, из оставшихся местных мужиков собрал отряд.

Всякое случалось на партизанских путях-дорогах: и стужа, и голодуха, и стрельба, и смерть.

Брединковцы вернулись на свое пепелище лишь летом сорок четвертого года. Пришли не только те, кто за все эти годы не отбился от Валентины Долгушиной, подтянулись и уцелевшие в скитаниях по деревням. О родных, мужьях, об отцах и детях, что ушли на фронт, — ни слуху ни духу. Да и как в бродячей жизни получить весточку?

По всей деревне стояли обугленные остовы печей и обожженные деревья, и ни одной избы, которая не выгорела бы дотла. Но эту картину Петр мог восстановить и по тому, что видел позже, когда память уже надежно закрепляет увиденное, ибо еще долго они жили в землянках, не имея ни сил, ни средств заново строить избы. То было время великих ожиданий, не только полной победы над врагом и конца войны, но и известий о тех, кто ушел на фронт. Никто не имел вестей от своих, ибо разлучились с ушедшими на фронт, когда те еще не знали, куда им писать, а Брединка исчезла с лица земли.

С Петром Петровичем Долгушиным ушли из деревни двадцать четыре человека, двадцать четыре воина, вернулись двое. Остальных ждали, искали. О Долгушине сообщили, что пропал без вести — непогасшая надежда и продленное ожидание...

Новую избу Валентина Долгушина поставила на прежнем месте. Случилось это за год до того, как Пете пойти в школу. После того, как у них побывал в гостях Григорий Матвеевич, партизанский Батя, Герой Советского Союза.

— Не знаю, жив ли твой отец... Пропал без вести все равно, что не жив, — говорила мать Петру. — Не случись нам повстречать Григория Матвеевича, никому не быть бы живу... Для нас он Батя, для тебя отец!

Валентина ради такой встречи с дорогим гостем собрала общий стол для всех брединковцев.

На берегу Брединки уцелел старинный вяз. На том вязе еще до войны положили тележное колесо для аистов — они прилетали каждый год, их прилет был и весенней радостью, и знаком вечной жизни деревни, несмотря на все невзгоды и бедствия. Под этим вязом расставили столы, забили несколько гусей, поставили несколько чугунков с молодой картошкой, посыпали ее укропом. Нашлись огурцы и помидоры. Наловили рыбы, сварили уху. Нашлось кое-что и выпить.

Григорий Матвеевич подозвал Петра, запустил пальцы в его светлые, как спелая пшеница, волосы.

— Жив, партизанский сынок! Коли тот ужас пережил, теперь тебе дорога, Петруха, открыта... Нет таких порогов, кои ты при желании не переступил бы! Учись, сынок! Расти умным, честным, будь отца своего достоин.

Григорий Матвеевич съездил с Валентиной в областной город, откуда вскоре потянулись подводы с кирпичом, лесом, приехали каменщики и плотники.

На глазах поднимались стены, рубленные из пахучей сосны: запах свежей стружки остался памятным на всю жизнь! Не в песочные куличики играли Петр и его сверстники, а таскали песок с реки и месили цемент, бегали по поручениям плотников.

Поднялась изба в два окна на Брединку, чтоб слышно было, как плещется о камни ее вода, чтобы виден был вяз с гнездом аиста на тележном колесе. Изба — не землянка. Будто и расти стал Петр побыстрее под потолком, а не под накатом.

Заботами Григория Матвеевича поставили в центре деревни школу и медпункт. Председателем колхоза избрали присланного из города фронтовика Снегирева, его жена стала работать фельдшером.

За год до того, как пойти в школу, Петр уже стерег колхозных лошадей в ночном со своим дружком, что был на два года постарше и вернулся из отступа с матерью. Научился сеять из лукошка рожь и пшеницу, руки налегли на поручни сохи, когда переходил в третий класс, а за лето изготовил ему деревенский умелец косу по росту. Косил траву, вслед за бабами пошел с серпом косить рожь. Знал он, когда сеять, когда косить, когда наливаются хлеба спелым зерном, о пастушьем деле и говорить нечего. Умел запрячь лошадь в телегу и в сани, оседлать и расседлать, смазать тележные колеса, знал, как подрубить полозья у саней, как зашить хомут, отбить косу и наточить, чтоб жгла траву, умел на камнях размолоть зерна, замесить тесто и испечь хлеб в русской печке, знал, как найти по запутанным стежкам на снегу залегшего с вечера зайца, и по крикам различал породы уток в ночном небе. Ну а вот в школьных знаниях, быть может, и отставал от городских сверстников, хотя читал много, жадно. Любил книги о военных приключениях.

Учительница заметила его увлечение и предсказала: быть «партизанскому сынку» военным человеком.

Мать надрывалась на колхозной работе, да и не одна она... Во всем недостаток, во всем нужда. Полегчало, когда стали объединять колхозы. Брединку, с ее скудными песчаными землями, соединили с колхозами, имевшими большие угодья. Появились трактора, автомобили. Хватало Петру работы и в поле, и в колхозных мастерских.

Не успел оглянуться, а вот и конец школьной жизни. Взрослый стал.

Осенним призывом ушел на военную службу. Мать надорвалась ожиданием отца, ждать перестала, заменилось одно ожидание другим. Теперь жила весточками от сына.

То были мирные годы, войны шли где-то далеко, в чужих землях, но материнское сердце опасливо, и Валентина очень волновалась, не позовут ли те сраженья и ее сына. Вся жизнь в потерях: муж, трое детишек.

Загрустив, она доставала с полки тетрадь в клетку, вырывала листок и Петиной ручкой, синими чернилами принималась выводить крупные округлые буквы:

«Дорогой Петя, родной мой сынок! Жду не дождусь весточки, каждое твое письмо насквозь прочитываю. Знаю, некогда тебе за службой, но ты уж не забывай. Хотя бы одно словечко: жив и здоров, и мне то словечко что богатырь-трава, что живая вода... А у нас, Петенька, все по-прежнему. Пеструха принесла телку, ее в колхоз забрали. И то ко времени, дома не прокормила бы. Последние клоки сена тяну, а весна холодная. Вот только второй день тепло, зеленеет трава наконец. А еще новость. Привезли тракторные косилки. Теперь с лугом над рекой один тракторист управится за день, что не успевали всей деревней за неделю. Аист наш припозднился нынче с прилетом. Задержала метель в пути. Боюсь, не замерз ли? Грачей много перемерзло...»

Буквы выводила медленно, слово ложилось к слову с оттяжкой.

...В дверь громко и, как ей показалось, весело постучали.

Пока шла открывать, перебрала в уме всех, кто бы мог явиться в такой поздний час. В сенцах у двери вдруг обожгло невероятной догадкой: не Петр ли? И намека в письмах не было, что может приехать на побывку.

Громыхнула щеколда, в сенцы вступил высокий солдат.

— Мама!

Немного доставалось ей радостей, но эта запомнилась на долгие годы.

Петр будто бы даже и вырос, хотя всего-то год не виделись. Низкими, слишком низкими казались ей потолки в рубленной наспех избе. Раздался в плечах, а еще и значки на гимнастерке.

— Как же ты отпросился?

— Не отпрашивался! Это мне за хорошую службу!

Петр развязал вещевой мешок и достал пуховый платок, накинул его матери на плечи.

— Это из шерсти ангорских коз! Теплее не бывает...

— Откуда это? — робко поинтересовалась мать.

— Полевая почта тебе известна, остальное военная тайна. Не пугайся — там не стреляют!

Петр малость приврал. Там, где он служил, случалось, стреляли. Служил он на погранзаставе, отличился при задержании нарушителя, потому и дали ему недолгий отпуск.

Мать ждала, в ожидании все слезы выплакала, поговорить бы, голос его услышать, а вошел — и нет слов. Слов нет, а руки материнские сами знают, что делать.

Из русской печи на ухвате выплыл чугунок, легла на стол начатая коврига ржаного хлеба, из погреба принесла крынку холодного молока.

— Не ждала! Встречу как бы отметить, не знаю!

— С матерью встречу вином не отмечают! — заметил Петр.

— Правду предрекли, — молвила с грустью мать. — Быть тебе военным человеком...

— Это далеко, мама! Еще два года служить!

Знать бы тогда Петру, что побывка была его последним свиданием с матерью. Наверное, чуть больше прибавил бы ласки, чуть дольше не уходил бы от нее. Упрекнуть себя было не в чем. Неделю гостил, один день гулял — вычистил коровник, вывез навоз в огород, разбросал его, вскопал грядки, подправил забор, поменял нижний венец в бане, проконопатил стены. Жалел, что времени не хватило переложить ступеньки на крыльце...

Телеграф принес извещение о смерти матери за несколько часов, а вот добраться до Брединки с горных отрогов хребта — не скорое дело. В долину спустился пешком, это быстрее, чем на коне, до ближайшего аэродрома несколько часов езды на грузовике. Затем перелеты, томительно тянулись часы на аэровокзалах. Успел к самой последней минуте, когда двинулась похоронная процессия на кладбище.

Приехал на похороны и Григорий Матвеевич, генерал МВД. Чтил память своей помощницы в партизанской войне.

— Жизнь таких, как Валентина Долгушина, — говорил он над могилой, — почти неприметна. Нет в ней ни взлетов, ни громких свершений, сама их жизнь — свершение. Это долг перед семьей, перед детьми, это мать всего сущего. Для них каждый час испытание, и как бы оно ни оказалось трудным, трудность эта преодолевается без растерянности, без жалоб. Валентина выполняла свой долг великой труженицы, потому что великий труд посеять зерно, вырастить его и превратить в хлеб...

Негромко ее помянули, а к вечеру все разошлись. Григорий Матвеевич остался с Петром:

— Вот и совсем ты осиротел, партизанский сынок! Как жить дальше надумал? Перед тобой много путей, а выбрать надо один, чтобы не стыдно вспомнить тебе о матери, чтобы не уронить чести ни отца, ни деда...

Петру оставалось служить несколько месяцев. Приглашали его в училище погранвойск, открыт путь в общевойсковое училище, звали в милицейскую школу.

— Так куда же? — поинтересовался Григорий Матвеевич.

— Школа милиции, — твердо ответил Петр.

...С того памятного разговора прошло пять лет. Генерал постоянно интересовался успехами в учебе своего подопечного, радовался, что Петр, кажется, действительно нашел свое призвание в жизни. Исподволь он интересовался и первыми шагами Долгушина на службе.

Утром на вокзале нарофоминцем был опознан один из тех, кто вышел из электрички вместе с Чернышевой. Нарофоминец подозвал милиционера, молодой человек был задержан и доставлен в отделение. Его привели к Долгушину. Он сразу же позвонил Ломаковой. Номер не ответил. Соединился с приемной прокурора. Ему сообщили, что следователь выехала на осмотр места преступления. «Нашли дачу», — понял Долгушин.

Ломакова действительно выехала тотчас же, как только ей сообщили, что найдена дача, в которой было выбито окно. Стекла в окне вставлены, найден и стекольщик.

Участковый встречал Ломакову на платформе. На привокзальной площади их ожидала служебная машина.

Следователь и участковый спустились с платформы, вышли на площадь. Оставалось пройти всего несколько шагов до милицейской машины. Участковый рассказывал, как была найдена дача, они остановились пропустить мимо пассажиров. И вдруг Ломаковой показалось, что в толпе мелькнуло знакомое лицо, почти как на фотороботе. Неужели?

— Видите? — Она потянула за рукав участкового, указав ему на тревожно оглянувшегося парня.

— Стойте здесь. — Участковый нырнул в толпу, мелькнула его форменная шапка и пропала.

Поняв, что дело плохо, парень не стал ждать, пока милиционер подойдет. Он растолкал прохожих и кинулся к автомашине «ГАЗ-69», стоявшей неподалеку. Из выхлопной трубы «газика» вился дымок, значит, мотор работал. Но как только рука парня потянулась к дверце, машина рванула с места.

Он кинулся в помещение вокзала, пробежав сквозь зал ожидания, выскочил на платформу, побежал вдоль нее, виляя между пассажирами.

Участковый спешил за ним, его тревожные свистки насторожили пассажиров, они расступались, но слишком медленно. Впереди конец платформы, далее пути, открытое место. По первому пути к перрону приближался товарный состав. Участковый догадался, что предпримет бандит. Старый прием уголовников — проскочить через пути перед поездом. Пока пройдет состав, будет время далеко уйти от преследователей.

Электровоз миновал участкового. Бандит остановился на краю платформы, изготовившись перемахнуть через рельсы. Участковый разбежался и прыгнул вперед, успев поймать парня и прижать его к доскам настила перрона...

Пока происходили эти события, Долгушин приступил к допросу задержанного молодого человека, назвавшегося Виктором Москалевым.

Восемнадцать лет, весной окончил десятилетку, дальше учиться не пошел, работать тоже не стал. Узкое, бледное лицо, рыжеватого оттенка усики, глаза глубоко посажены, росточком невелик. Свое бездельное существование объяснил тем, что не хотел связываться с работой до призыва на военную службу. Долгушин спросил, с кем Москалев был на даче с 22 на 23 декабря.

Москалев отвечать отказался.

Долгушин показал фоторобот второго преступника. Москалев, отбросив карточку, заявил, что никогда с этим человеком не встречался. Но уверенности в его ответе Петр не уловил.

— Вот что, Москалев, нам известна дача, где совершено покушение на жизнь Чернышевой, где она была тяжело ранена. Как ты будешь себя чувствовать на очной ставке с потерпевшей? Ты или твой дружок приходили в больницу? Зачем вы ее искали? Вот сейчас я позвоню, и сюда выедут медсестра и все те, кто видел тебя в больнице. А потом найдем твоего дружка. Каково будет тогда? На что надеешься? Девушку ударили ножом, изрезали лицо? Ты что же, хотел ей выколоть глаза, чтобы вас никогда не узнала?

— Не я! Не я! — закричал Москалев.

Долгушин мгновенно спросил:

— Кто ударил ножом? Кто?

Москалев закрыл лицо ладонями. Негромко, почти шепотом произнес:

— Он убьет меня!

— Кто убьет?

— Авдонин!

Долгушин попытался вновь соединиться с Ломаковой, еще ничего не зная о том, что произошло на станции. Телефон не отвечал.

Наконец в районную прокуратуру сообщили, что Чернышева пришла в сознание, и врач разрешил ее допросить. Ломакова выехала в больницу — важно было в присутствии понятых произвести опознание задержанных по фотографиям и услышать рассказ о происшедшем.

Как оказалось, Чернышева пришла на вокзал к электричке в 23.15. На платформе к ней подошли двое молодых людей. Поздоровались, затеяли шуточный разговор, явно напрашиваясь на знакомство. Вместе с ней они вошли в вагон. Как будто бы в шутку предложили сойти вместе и послушать уникальные магнитофонные записи на шикарной аппаратуре. Чернышева категорически отказалась.

Один из тех, кто сидел рядом, — по фотографии она опознала Москалева — шепотом сказал:

— Сойдешь с нами! Не думай пикнуть!

Она почувствовала, как бок ей царапнул холодный кончик ножа. Оказалось, Москалев успел прорезать ножом ее пальто. Он приподнял ее под локоть с лавки и подтолкнул к выходу, не убирая ножа. Пассажиры в вагоне подремывали, она выходила, озираясь в отчаянии, — помогли бы, если бы закричала, а тут нож. Надеялась, что на платформе дежурит милиционер, но его не оказалось.

Сошли с платформы. Обошли вокзал сторонкой. Тут парни начали уверять, что не собираются делать ничего дурного, что зазвали ее лишь повеселиться, но вели задворками, по неосвещенным улицам.

Дача показалась ей роскошной. Действительно, включили магнитофон, накрыли на стол, выставили вино. Все подошло к краю, за которым уже ничего нет. Лучше нож, чем та угроза, которая неотвратимо надвигалась. Дали подножку, она упала, на нее навалились, сдирали одежду. Она вырвалась, вскочила на ноги и кинулась к окну. Помнит, что окна были без переплетов, помнит, как выбила стекло и выпрыгнула в снег. Будто бы успела добежать до забора...

Следователь Ломакова, пригласив понятых, предъявила Чернышевой для опознания несколько фотографий. Потерпевшая опознала Авдонина и Москалева, рассказав, как распределялись их роли.

Розыск по делу о нападении на Чернышеву был завершен, все сосредоточилось в руках следователя, работа Петра Долгушина по этому делу закончилась.

Однако вскоре его вызвал следователь прокуратуры Чагов. Этого пожилого человека знали в милиции области. Материалы уголовного дела попали к нему из-за отца Авдонина.

Чагов расспросил Долгушина об угрозах по телефону.

— Вы, Петр Петрович, знакомы с обстоятельствами дела. Мне пока известно меньше, чем вам. Сейчас мы вместе могли бы побеседовать с арестованными.

Но сначала Чагов пригласил отца Авдонина, бывшего работника МВД.

— Николай Николаевич, — начал Чагов, — дело осложнилось... Сын ваш отказывается давать какие-либо показания, а следствие располагает неопровержимыми уликами.

— Нет, мой сын не мог участвовать в таком деле.

— Удар ножом наносил не он. Это точно! Мы уже разобрались, как он пытался помешать расследованию звонками Долгушину, и знаем теперь, что он появлялся возле больницы, где лежала Чернышева. Зачем? Он отказывается отвечать на эти вопросы.

— Вы хотите сказать, что он покрывает убийцу?

Чагов укоризненно покачал головой.

— Товарищ Авдонин, вы же профессионал! Какие-то действия вашего сына, уже известные нам, могут навести на мысль, что им совершены и другие преступления. Это пока не утверждение, а всего лишь подозрение.

— Он не обязан доказывать свою непричастность, это вы должны доказать его причастность...

— Он может помочь следствию, но вместо этого вообще отказывается говорить! Требует вашего присутствия.

— Понимаю, — вздохнул Авдонин. — Но если он не хочет говорить, чем я могу помочь?

— Это он требует вашего присутствия, а не мы!

— Каждый вправе избрать тот метод защиты, который ему кажется лучшим. Он ударил ножом Чернышеву?

— Ударил кто-то один. Их было двое.

— Чернышева видела, кто ударил?

Чагов с упреком взглянул на Авдонина.

— Простите! Я забылся! В моем положении это некорректный вопрос... — смутился тот.

— Некорректный! — согласился Чагов. — Вы готовы к встрече с сыном? Он просил вас присутствовать при его допросе.

Отец кивнул. Доставили Авдонина-сына. Бледный, под глазами черные круги, но переступил порог с вызывающим видом.

С отцом поздоровался кивком, сделал было к нему шаг, но тут же остановился.

Чагов положил на стол несколько листков бумаги и ручку.

— Вы, Авдонин, имели время подумать, поразмыслить. Мы нашли возможным выполнить вашу просьбу и пригласили вашего отца. Думаю, для вас было бы лучше самому дать исчерпывающие показания по делу...

Авдонин посмотрел на отца, тот отвел взгляд. Тогда сын обернулся к Чагову и заявил:

— Ничего писать не буду! Я вас уже предупреждал, что все обвинения в мой адрес от начала до конца — чистой воды провокация. Я хочу, чтобы мое заявление слышал отец. Для этого я и требовал его вызвать. Моему отцу должно быть известно, как в милиции умеют подстроить ложное обвинение. Меня обвиняют в попытке совершить убийство. Скажи им, отец, что это чушь собачья и провокация!

Отец молчал. Авдонин-сын зло взглянул на него.

— Если ты молчишь, то кто же меня защитит?

Ответил Чагов:

— Искренность, полное признание — сейчас в этом ваша защита!

Авдонин усмехнулся.

— Сказочки для детей! Свое бессилие, неумение работать следствие хочет прикрыть признанием обвиняемых! Искренность толкуется как признание всякой чуши в обвинении. Я искренен, гражданин следователь, и еще раз заявляю, что Чернышевой не знаю, никогда знаком с ней не был, никого не убивал! С этой минуты ни вы, никакой другой следователь не услышит от меня ни слова!

— Молчать — ваше право, — заключил Чагов. — Наше дело доказать вину обвиняемого и без его показаний.

Авдонина-младшего увели, отца отпустили.

Следующим на допрос вызвали Москалева. Его заплывшие глазки быстро и беспокойно перебегали с Чагова на Долгушина.

— Что вы можете еще сказать о покушении на Чернышеву? — спросил Чагов.

Москалев стрельнул в него глазками.

— Это смотря что нужно? По обстоятельствам...

— Нужна правда!

Москалев притворно вздохнул.

— Правда? Всю правду кто же знает...

— Где вы находились двадцать второго декабря в двадцать три часа пятнадцать минут?

Арестованный улыбнулся.

— Вы меня не так поняли! Врать я не собираюсь, запираться тоже! Мне известно, что следствие и суд учитывают откровенность! Я только сказал, что всей правды не знаю, стало быть, ее и повернуть можно не только в неправду, но и куда угодно. Это уже на вашей совести, что именно двадцать второго декабря! Я за датами не следил! Как-то однажды мы с Авдониным сели в электричку и поехали на дачу.

— Чья это дача? К кому вы поехали?

Москалев хитро прищурился:

— А вы еще не знаете? Что ж отвечу, дача принадлежит моей родной тетушке. Балует она меня! Кислород, озон, воздух-то там какой! И выпить приятно, и музыку послушать, опять же, холодильник всегда полон и есть где потанцевать... Эх, если бы не это дурное дело!

— Добрая у вас тетушка! Надо полагать, состоятельная женщина?

— Нет, нет! Она не работает в торговле, не подумайте чего худого! Скромный человек. В какой-то конторе ставит чернильные точки. Это вы, конечно, проверите! Заранее говорю — не ворует! Овдовела, дачу унаследовала.

— О тетушке пока достаточно, — заметил Чагов. — Итак, признаете, что двадцать второго декабря сели в электричку с Авдониным. У нас есть показания, что в вагон вы вошли вместе с девушкой, сели с ней рядом, переговаривались. Как и где вы с ней познакомились?

Москалев картинно развел руками:

— Да кто же из нас не знакомился на улице? Вы разве не обратите внимания на красивую девушку? Когда мы вышли на платформу, электричку еще не подали. И тут Авдонюшка вдруг встал как вкопанный! Будто его кто по голове мешком с мукой хватил. «Вот она, — говорит, — королева моего сердца! Я ее давно приметил, да боязно подходить, вдруг от ворот — поворот?» А я ему: что же тут страшного-то? Все надо с шуточкой, легко, не тяжеловесно! Авдонюшка — человек тяжеловесный...

Чагов перебил Москалева:

— Авдонюшка — это Авдонин?

— Ну да. Серьезный парень! Всякий пустяк в трагедию возводит. Будто бы всю жизнь видит сквозь узкую щель, и видит только то, что перед ним, а вширь, в стороны да подалее, ничего не видит! Это и вам ясно станет, когда пообщаетесь! Тут моя вина! Знал за Авдонюшкой тяжкий характер, не надо бы способствовать знакомству. И сам не удержался, очень уж приятная была девушка. Я к ней с шуточкой, с анекдотами. Комплиментов не говорил! Комплименты нужны потом, первое знакомство утяжеляют. Представьте себе, не оборвала! В вагон мы, естественно, сели вместе. Авдонюшка напротив, я рядом.

— Много ли народу было в вагоне?

Москалев улыбнулся:

— Гражданин следователь, вы это знаете! Мало было народу, мало!

— Вы, конечно, поинтересовались, как фамилия, как имя этой девушки?

— A-а! Понимаю! Вы нашли ее сумочку на даче... С паспортом!

— Сумочку? — переспросил Долгушин. — Нет! Сумочки мы не нашли!

Москалев будто бы удивился. Вскинул вверх брови и повел взглядом в сторону.

— Хм! Странно! Фамилию мы ее узнали по паспорту... Валентина Ивановна Чернышева. В вагоне она нам сказала, что ее зовут Валей.

Долгушин вспомнил: студенческий билет ее остался в пальто, они его не видели, стало быть, не могли знать, где она училась.

— Ее студенческий билет вы видели?

— Нет! — вырвалось у Москалева, и это было искренне.

Долгушин тут же уточнил:

— Что вообще в сумочке было?

— Денег три рубля, мелочь, паспорт, тетрадь с каким-то конспектом...

— В грабеже вас не обвиняют! — пояснил Чагов. — Однако вернемся к вагону. Вы мирно беседовали, шутили, анекдоты рассказывали... Почему вдруг вам взбрело в голову потихоньку, исподтишка прорезать ей ножом пальто?

— Вы хотите спросить, не сговаривались ли мы заранее затащить ее на дачу и так далее? Нет, не сговаривались! Я не нуждаюсь в этих забавах, гражданин следователь! Я человек веселый, молодой — меня девушки любят!

— Не сговаривались! Так почему же вам понадобилось резать пальто, грозить ножом?

Москалев подался вперед.

— Все шло гладко, гражданин следователь! Но я знал, знал, что возникнут трудности! Обязательно возникнут!

— В чем же? Мне кажется, пока вы говорили правду.

— Трудности есть! — согнав с лица улыбку, вздохнул Москалев. — Я рассказывал о событии вообще. Сейчас я должен показать на товарища... Или, выражаясь вашим языком, — на соучастника! Не товарищ мне Авдонюшка, хоть и ласково я его тут называю.

— Вы что же, намерены торговаться со следствием? — строго спросил Чагов.

— Не надо! Не надо сердиться, гражданин следователь! Почему бы и не поторговаться! Ведь предмет торга не что-нибудь, а свобода! Я за каждый год свободы отдам... Что и говорить, все отдам!

— Торговаться не будем! — оборвал Чагов.

— Жаль! — протянул Москалев. — Вы не будете торговаться, а я все же попробую! Я уже говорил: Авдонюшка человек мрачный и тяжеловесный! Здесь, на следствии, а на суде тем более всплывает, что и как я на него показывал! Вдруг мы с ним попадем потом в одну колонию? Там вы меня защитите от него? Я жизнь люблю, ой как люблю жизнь!

— В одну колонию никак не попадете. Даже если бы попросились, не попали бы.

— Хорошо! — одобрил Москалев. — А теперь у меня еще вопрос: вы, что же, нас обоих меряете на одну мерку?

— Каждому свое! — ответил Долгушин. — Но для того, чтобы получилось это каждому свое, нам нужно знать все в деталях!

— Правильно! Неосторожный я человек! И зачем только разрешил приглашать ее на дачу... Но я не успел воспрепятствовать. Мне это ничего не было нужно! Так что же, и мне на всю катушку?

— Посмотрим, что кому! Подход всегда дифференцирован.

— Я удовлетворен! Говорю! Даю показания вдоль по всей дороге! Были мы слегка под градусами. Точнее говоря, выпили-то поровну, а вот градусы от этого вышли разные!

Москалев вдруг озорно подмигнул.

— Меня жиры спасают! Много в меня влить надо, чтобы хмелел! Авдонюшка человек мрачный, он как канат, скрученный из нервов. Рюмку примет, весь ходуном ходит, от двух рюмок глаза стекленеют, со стакана на людей бросается! Псих! Пьяному Авдонюшке не перечь! Он первый и выговорил приглашение. Ну кто же приглашает барышню в двенадцать часов ночи на чужую дачу? Нет, нет! Она даже особо и не протестовала. Отнеслась просто как к глупости. Ну а почему действительно не пригласить? Вдруг согласится? Она вежливо отказалась! Он один раз сказал, другой и начал звереть!

— Стало быть, вы знали, к чему все это может привести?

— Очень-то и не знал. Я спешил увести их на дачу. Там все и рассосалось бы! Угостил бы Авдонюшку вином, тот и завалился бы дрыхнуть. Ничего и не произошло бы... Все надо было мягко, осторожно. А когда ей предложили вино, она кинулась к двери, вот тут Авдонюшка и озверел!

— Авдонюшка озверел, — уточнил Чагов. — И вы кинулись на нее?

— Ой, не надо, ой, не надо, гражданин следователь! Разве я похож на человека, который может на девушку кинуться? Да и вообще на кого-то кинуться! Я лаской беру! Если он так показывает, то себя выгораживает! Давайте очную ставку! Мог я, конечно, предотвратить, но не сумел! Не успел! Испугался! Она кинулась в окно, выбила раму и прыгнула вниз. Я и моргнуть не успел, за ней Авдонин! Он и догнал ее у калитки...

— Как же она потом оказалась в овраге?

— Авдонюшка вернулся и сказал: «Готова, надо хоронить!» Тут со мной дурно стало. Крови видеть не могу, а у Авдонюшки на ноже кровь. Дурно стало... Потом на санках ее отвезли...

— Когда вы узнали, что она осталась жива?

— Потом, потом... Думалось, что обойдется. И тут Авдонин мне сказал, что жива...

— И что надо ее убить? — уточнил Долгушин.

Москалев загородился руками.

— Нет! Упаси бог! Говорил, что отец поможет закрыть дело, другого не говорил! Только я не очень-то верю, что кто-то замнет это дело!

— Почему так спешно ваша тетушка уехала в отпуск? — спросил Чагов.

Москалев тяжко вздохнул и опустил голову.

— Я упросил! Очень боялся, что она обо всем узнает...

Оставался к Москалеву самый острый вопрос:

— Авдонин действительно пытался воздействовать на ход расследования?

— Через отца?

Чагов не видел нужды скрывать попытки Авдонина и рассказал о телефонном звонке.

— Дурак! — заключил Москалев. — Говорю вам, мрачный характер.

— Вам известно, что Авдонин разыскивал Чернышеву? Зачем?

— Не знаю!

— Был еще один звонок Авдонина из автомата! Тут уже была прямая угроза...

Москалев молчал.

Через несколько дней Москалев «дозрел». Он осунулся, пожелтел, белки глаз покраснели, губы дергались. Он со страхом поглядывал на Чагова, и казалось, вот-вот расплачется.

Рассказ его почти совпадал с показаниями Чернышевой. Оказывается, еще на платформе, когда Авдонин увидел Чернышеву, он обратился к дружку с вопросом, который звучал как предложение: «Поволочем?» Словечко очень расплывчатое, но Москалев признал, что под этим могло подразумеваться и предложение совершить насилие.

Действительно, на даче подножку девушке дал Авдонин, а вот набросились на нее уже вдвоем. После трагедии в обмороке Москалев не валялся, но на Авдонина зло зашипел, что тот «натворил дел». Сам указал, где взять санки, и показал, куда отвезти тело. Утром послал Авдонина за стеклами, но, прежде чем уехать в Москву, устроил нечто похожее на совещание. Авдонин храбрился и уверял, что «отец закроет дело». Москалев оборвал его, сказав, что рассчитывать надо только на себя: «Если вместе сядем, то нам хана. Тебя из дела не выведешь, ты ударил ножом. Вылезать надо обоим из дела. Про милицию не ведаю, а вот дальше поглядим. Есть наметки».

Авдонин еще тогда заявил, что если возьмут, то на следствии он показывать ничего не будет, от всего откажется.

Итак, фигура Москалева обрисовалась в несколько ином свете, чем он сам себя изображал, — это он интересовался, в какой больнице лежит потерпевшая, дал санки отвезти Чернышеву в овраг, на даче его тетки совершилось преступление. И все время намек на деньги, намек на взятку, требование оставить его в стороне...

Авдонин опять отказался давать показания.

— Проведем очные ставки! — предупредил Чагов.

— Давайте! — равнодушно ответил Авдонин.

Он упорно отрицал свое знакомство с соучастником. Очную ставку надо было начинать с опознания Авдонина Москалевым. Авдонина посадили в ряду молодых людей его возраста, пригласили понятых. Москалев сразу, ни мгновения не колеблясь, указал на Авдонина.

— Первый раз вижу этого кубарика! — заявил Авдонин.

— Ну как же ты меня, Авдонюшка, не знаешь? — возмущался тот. — Я вот и твою квартиру описал, и все твои жизненные обстоятельства мне известны! Я твои грехи, Авдонюшка, брать на себя не собираюсь! И то, что ты нож свой выкинул, тебя не спасет!

Авдонин не мигая смотрел на Москалева и очень спокойно заявил:

— Гражданин следователь! Я вам уже сказал, что ни на один из ваших вопросов отвечать не намерен. А сейчас требую: уберите от меня этого уголовника! Я его не знаю, никогда не видел и не хочу видеть!

— Вы утверждали, — обратился к нему Чагов, — что сговора изнасиловать и убить Чернышеву у вас не имелось. Между тем Москалев показывает, что вы еще на платформе произнесли слово «поволочем», как бы предложив ему совершить насилие.

Авдонин вдруг зло взглянул на Москалева:

— Посмотри на меня! В глаза смотри! Ты утверждаешь, что я произнес это слово?

Москалев тут же сник:

— Может быть, и не произнес...

— Еще о чем мы договаривались? — напирал Авдонин.

Москалев молчал.

Перешли к моменту нападения на даче. Зачитано показание Москалева, что Авдонин подсек Чернышеву подножкой и тут же на нее навалился.

— Ты утверждаешь, что именно я навалился на нее? — переспросил Авдонин у Москалева. — А ты не подумал. Москаль, что она вырвалась из твоих рук именно потому, что и я навалился. Я твои руки разнял, я дал ей вырваться. Ты можешь утверждать обратное?

— Я был вне себя! — закричал Москалев. — Авдонина спросите, я орал на него, я с кулаками на него набросился, я задыхался, я уже не помню, что говорил. Санки дал? Дал санки, но разве не потребовал проверить, жива ли? А? А что сказал Авдонин? «После моего удара не оживет!..»

Вечером, возвращаясь домой, Петр подумал, что завтра надо бы собраться и разыскать Наташу. Дело закончено, Ломакова и Чагов скоро передадут материалы в суд, а то начнется новая работа и опять будет некогда. Решено, утром и отправлюсь.

Примечания

1

За хищения в особо крупных размерах в СССР была предусмотрена уголовная ответственность с наказанием вплоть до высшей меры, т. е. смертной казни. Вот о чем думает Гарик. — Прим. Tiger’а.

Content

Саркисян Меружан Григорьевич Случай в электричке

Меружан Саркисян Случай в электричке

Янтарные жуки

Случай в электричке

Примечания