Эндрю Гросс

Одиночка

Недавние сообщения в прессе, а также сведения, полученные из разведывательных источников, указывают на то, что Германия, по всей вероятности, будет готова применить новое мощное оружие в период между ноябрем и январем 1944 года. Это оружие, скорее всего, представляет собой урановую бомбу. Нет необходимости описывать возможные последствия, если данная информация подтвердится.

Нельзя исключать, что у немцев уже есть либо к концу года будет в наличии достаточно материала, чтобы создать большое количество «изделий», которые они применят одновременно против Англии, России и Соединенных Штатов. В случае подобного развития событий какие-либо ответные шаги будут неактуальны. В особенно тяжелом положении окажется Великобритания. Однако, если в течение ближайших недель мы значительно ускорим работы по урановой программе, у нас появится шанс нанести контрудар и не потерпеть поражение в войне.

Из письма участников Манхэттенского проекта физиков Эдварда Теллера и Ганса Бете Роберту Оппенгеймеру, 21 августа 1943 года.

Пролог

Пожилые согбенные люди в больничных халатах с портативными капельницами в сопровождении медсестер с трудом передвигались по коридорам гериатрического отделения госпиталя Администрации по делам ветеранов в пригороде Чикаго. В одноместную палату вошла элегантная моложавая женщина лет пятидесяти пяти. На ней был короткий клетчатый жакет «Барберри» и оливковый плащ с капюшоном, волосы собраны на затылке в хвост.

Отец сидел в кресле. Он уменьшился в размерах и еще больше постарел за те два месяца, что прошли после похорон. Она впервые заметила, как впали у него щеки и проступили кости черепа. Только густые волосы нисколько не поредели, хоть и приобрели серебристый оттенок. Ноги его были укутаны одеялом. Он смотрел телевизор, Си-Эн-Эн. От этого уж никуда не деться. Даже во время матча бостонских «Кабс» на День благодарения, когда собирались все внуки, отец просил переключиться на новости. «Просто чтобы знать, что происходит! Ну что в этом такого?» Но сегодня он не видел новостей, просто смотрел в пространство пустым взглядом.

Она заметила, что у него дрожит рука.

— Пап?

— Смотрите, кто пришел! — его сиделка отложила книгу и встала.

Он слегка повернулся — правое ухо стало хуже слышать.

Дочь!

Она улыбнулась сиделке, полной темнокожей женщине, находившейся рядом с ним практически круглосуточно. Его лицо осветилось счастливой улыбкой.

— Натали!

— Пап, я же обещала тебе, что приду. — Она наклонилась, обняла его и поцеловала в щеку.

— Я тебя ждал.

— Так уж и ждал?

— Конечно. А что тут еще делать?

Она перевела взгляд на полку у кровати.

Наградная табличка Ассоциации юристов Северного Иллинойса «Человек года», которая раньше висела на стене в его кабинете. Фотография его и мамы на фоне Великой Китайской стены. Джупитер, штат Флорида, фото одиннадцатиметровой яхты «Гаттерас», выставленной теперь на продажу. Снимки внуков, в том числе ее мальчиков — Люка и Джареда.

Все, что она положила на эту полку месяц назад, когда была здесь в прошлый раз. Воспоминания об активной и счастливой жизни.

— Грег обещал подойти немного попозже. Он сейчас занят.

Ее муж. Занят какими-то муторными юридическими процедурами по оформлению старого дома в Хайленд-Парке и имущества ее матери.

— Занят? Чем он тут может быть занят?

— Да так, всякими формальностями. Не волнуйся, пап! Мы обо всем позаботимся.

Он послушно кивнул.

— Хорошо. — Еще год назад он напялил бы очки и просмотрел каждый документ, каждый счет.

Она ласково потрепала его по густым волосам.

— Ну что ж, восемьдесят восемь, да? А ты еще хоть куда!

— Для старика ничего. — Он пожал плечами и улыбнулся костлявой улыбкой. — Но марафоны уже не бегаю.

— Ну, может, на следующий год? — Она сжала его руку. — Как у него дела? — обратилась она к сиделке. — Надеюсь, ведет себя хорошо?

— О, он всегда ведет себя хорошо! — засмеялась та. — Но с тех пор, как умерла его жена, он мало разговаривает. Много спит. Мы прогуливаемся по отделению, у него тут есть друзья, которых мы навещаем. Но в основном сидит вот так, как сейчас. Смотрит телевизор. Новости, ну и бейсбол.

— По правде говоря, он никогда не был особо разговорчивым, — заметила дочь. — Если только речь не шла о работе. Или об игре «Кабс». Он любит «Кабс». При этом надо учесть, что он вообще ничего не знал о бейсболе, когда приехал сюда. Пап, когда это было? Лет сто пятнадцать назад?

— Я не могу от них отказаться, — улыбнулся он.

— Еще бы. Послушай, а ты хочешь пройтись со мной? — Она наклонилась и взяла его за трясущуюся руку. — Я расскажу тебе о Люке. Он поступил в Северо-западный университет, где ты, пап, учился. Он способный мальчик. И бойкий. Как и ты…

Он озабоченно нахмурился:

— Скажи ему, чтобы опасался деревенских парней из Мичигана. Они здоровенные. И задираются… Они, знаешь… — Он как будто хотел еще что-то добавить, что-то важное, но откинулся назад, кивнул и уставился в пространство. Его взгляд затуманился.

Дочь погладила его по щеке.

— Пап, о чем ты все время думаешь? Мне так хочется, чтобы ты со мною поделился.

— Вероятно, у него не слишком много мыслей, с тех пор как… — сиделка не закончила мысль, не желая лишний раз поминать покойную жену. — Я не вполне уверена, что он теперь может уследить за их ходом.

— Могу, — он вдруг очнулся. — Прекрасно могу. — Он обернулся к дочери. — Просто я теперь действительно иногда кое-что забываю. А где мама? — Он оглядел палату, будто бы ожидая увидеть ее в кресле. — Почему ее нет?

— Мамы нет, пап. Она умерла. Помнишь?

— Ах да, умерла! — Он кивнул, продолжая смотреть перед собой невидящим взором. — Иногда я путаюсь.

— Он всегда был таким энергичным, — обратилась дочь к сиделке, — хотя в нем всегда ощущалась печаль, причину которой мы никогда не могли понять до конца. Мы считали, это оттого, что вся его семья погибла в Польше во время войны. Он так и не узнал, как это произошло. Мы хотели что-нибудь о них выяснить, ведь есть же архивы, но он был против. Ведь правда, пап?

Отец молча кивнул, его левая рука все еще тряслась.

— Смотри, у меня для тебя кое-что есть, — она достала из сумочки пластиковый пакет. Там лежало то, что должно было ему понравиться: журнал «Экономист», несколько новых фотографий внуков, плитка шоколада. — Мы кое-что нашли, когда прибирались в доме. Старые мамины вещицы, которые она запрятала подальше, на чердак. Вот, смотри.

Она достала из пакета сигарную коробку и открыла ее. Там лежало несколько старых фотографий. На одной из них — ее родители во время Второй мировой войны. Двое высокопоставленных военных вручали им медаль. Кроме того, в коробке был старый паспорт, воинские документы, первая страница нот одного из концертов Моцарта, разорванная пополам, а потом склеенная, белая шахматная ладья и маленькая потертая черно-белая фотография сидящей в лодке хорошенькой блондинки — на ней была белая фуражка с загнутым вверх козырьком.

На мгновение взгляд отца ожил.

— И еще — вот это, — она достала бархатный мешочек и вынула оттуда медаль. Бронзовый крест с орлом на сине-красной ленте. Мешочек был пыльный, его явно спрятали в коробку очень давно. Натали вложила медаль отцу в руку. — Пап, ведь это не обычная медаль, это крест «За выдающиеся заслуги».

Старик лишь на мгновение взглянул на него и отвернулся. Стало понятно, что он его не радует.

— Его ведь дают за особый героизм. Мальчики проверили. Ты никогда не рассказывал, что делал во время войны в Польше. Только то, что был…

Она умолкла на полуслове. Когда речь заходила об ужасах лагерей, отец неизменно отворачивался или выходил из комнаты. Он много лет не носил рубашек с короткими рукавами и никому не показывал свой номер.

— Послушай, — она протянула ему фото с военными. — Мы ничего об этом не знали. Как же так? Ведь ты был героем!

— Я не был героем, — он покачал головой. — Ты просто не знаешь.

— Так расскажи мне. Мы давно хотим об этом узнать. Пожалуйста!

Старик открыл было рот, будто собираясь наконец что-то произнести, но затем замотал головой и снова уставился в невидимую точку перед собой.

— Ведь если бы ты не совершил ничего героического, тебе бы не вручили эту медаль? — Она указала на фотографию хорошенькой женщины в лодке. — А это кто? Твоя родственница? Из Польши?

— Нет, не родственница…

Старик взял в руки разорванный листок с нотами и вгляделся в него. В его глазах что-то промелькнуло — может быть, тень улыбки, что-то давно позабытое.

— Многие из них ведут себя так, — вставила сиделка. — Не хотят вспоминать, что там было. Держат внутри до самого…

— Долли… — пробормотал старик.

— Долли? — дочь тронула его за руку.

— Сокращенно от польского doleczki, что значит «ямочки на щеках», — его лицо осветило подобие улыбки. — Она так прекрасно играла.

— Кто, пап? Пожалуйста, расскажи, кто она такая? И как ты заработал вот это? — она заставила его сжать в руке медаль. — Нет никакого смысла держать это в себе и дальше.

Отец тяжело вздохнул — казалось, выдохнул из себя весь воздух. Наконец он посмотрел в глаза дочери.

— Ты и в правду хочешь это знать?

— Хочу, — она села возле него. — Мы все хотим.

Старик кивнул.

— Ну, тогда, наверное, время пришло. — Он снова взглянул на фотографию. Воспоминания, погребенные глубоко-глубоко. — Да, мне есть что рассказать. Но если ты хочешь знать все, история начинается не с нее. — Он положил карточку. — История начинается с двух человек в польском лесу.

— Двух человек… И что они делали? — подбодрила его дочь.

— Они бежали, — старик посмотрел куда-то в сторону. На сей раз его взгляд вовсе не был пустым. — Бежали от смерти…

Часть первая

Глава 1

Апрель 1944 года

Собаки приближались, их лай раздавался совсем рядом.

Продираясь сквозь темную лесную чащу, двое беглецов старались держаться поближе к берегу Вислы. До границы со Словакией оставалось несколько километров. Изможденные до крайности, они передвигались из последних сил. От них разило, как от диких зверей. Одежда свисала грязными лохмотьями, грубые деревянные башмаки, непригодные для этих густых зарослей, давно пришлось скинуть.

Погоня, похоже, подходила к концу.

— Hier, Sie sind hier! — слышались позади крики немецких солдат. Сюда, они здесь!

Сбежавшие заключенные сначала трое суток хоронились среди штабелей бревен поблизости от обнесенного колючей проволокой лагерного периметра. Чтобы сбить со следа собак, они использовали настойку табака на керосине. Порой тяжелые шаги охранников раздавались так близко, что казалось, их вот-вот обнаружат и поволокут на расправу, на страшную смерть, мысль о которой приводила в ужас даже этих бывалых лагерников.

С наступлением третьей ночи они выбрались из убежища. Приходилось идти под покровом темноты, питаться тем, что удавалось стащить на фермах, попадавшихся по пути: сырой картошкой, репой, кабачками. Беглецы набрасывались на еду, словно звери. Все что угодно было лучше прогорклой баланды, на которой они едва выживали последние два года. Их рвало — желудки с непривычки отвергали твердую пищу. Накануне Альфред подвернул ступню и теперь еле передвигался.

Но их засекли. Голоса охранников и собачий лай звучали все громче, всего в паре сотен метров.

— Hier entlang! — Сюда! Они здесь!

— Альфред, давай, скорей, — умолял своего товарища беглец помоложе, — нельзя останавливаться!

— Я больше не могу, не могу! — внезапно хромой споткнулся и покатился вниз к воде. Ноги его были ободраны и кровоточили. Он сел, не в состоянии пошевелиться. — Я спекся. — Крики солдат приближались. — Какой смысл? Все кончено.

В его голосе звучала обреченность. Оба понимали, что побег не удался. Они проиграли. Все усилия оказались напрасными, через несколько минут их настигнут.

— Альфред, мы должны идти, — уговаривал молодой. Он спустился к реке и принялся поднимать раненого товарища. Несмотря на крайнюю худобу, тот показался ему неподъемным грузом.

— Рудольф, я не могу. Нет смысла, — Альфред сидел не двигаясь, сил у него больше не было. — Иди один. Вот, возьми, — он протянул ему сверток, который нес с собой. Это были доказательства, которые они должны были передать на свободу: списки имен, даты, схемы — неопровержимые свидетельства чудовищных преступлений, о которых мир должен был наконец узнать. — Беги. Я им скажу, что ты ушел несколько часов назад. У тебя будет немного времени.

— Нет, — Рудольф не оставлял попыток поднять товарища. — После того, как ты поклялся, что не сдохнешь в том аду, ты позволишь себе умереть здесь?

Но ему уже был знаком этот взгляд: в лагере Рудольф сотни раз видел его — у тех, кто сдался. Тысячи раз.

Иногда умереть проще, чем продолжать бороться.

Альфред лежал, тяжело дыша, со слабой улыбкой на губах.

— Теперь ступай.

Внезапно в чаще, в нескольких метрах от них, раздался звук взведенного курка.

Они замерли.

Оба вмиг осознали, что это конец. Их обнаружили. Их сердца бешено заколотились.

Из темноты к ним вышли двое мужчин в гражданском, вооруженные винтовками, лица были вымазаны сажей. Не военные. Возможно, местные крестьяне. Может быть, те, кто выдал их немцам.

— Партизаны? — спросил Рудольф, цепляясь за последнюю надежду.

Какое-то время мужчины молчали, один лишь передернул затвор. Потом второй, что покрупнее, с бородой и в поношенном охотничьем картузе, кивнул.

— Пожалуйста, помогите нам! — взмолился Рудольф по-польски. — Мы из лагеря.

— Из лагеря? — мужчина с недоумением разглядывал полосатые робы беглецов.

— Вот смотрите, — Рудольф протянул руку и показал выжженные на ней цифры. — Аушвиц.

Собачий лай раздавался уже совсем близко, в считанных метрах. Бородач в картузе оглянулся на шум погони и кивнул:

— Бери своего друга. Пошли.

Глава 2

Начало мая

Вашингтон, округ Колумбия

Впервые в жизни капитан Питер Стросс оказался в одной компании со столь высокопоставленными людьми. Стросс предвидел, что, когда он изложит им свой план, они захотят встретиться с ним еще не раз.

Утро понедельника начиналось с дождя. Настроение собравшихся в Овальном кабинете Белого дома было под стать свинцовым тучам, обложившим небо за окнами. Новость о побеге двух заключенных, Рудольфа Врбы и Альфреда Вецлера, достигла ближнего круга президента Рузвельта через несколько дней после того, как те пересекли польско-словацкую границу.

Будучи евреем и одним из самых младших по возрасту, но не по служебному положению, оперативников в Управлении Стратегических Служб Билла Донована, Стросс знал, что слухи о лагерях смерти — а не обычных исправительно-трудовых лагерях — появились еще в 1942 году. Именно тогда от европейских еврейских организаций поступили первые сведения об уничтожении 100 000 евреев из гетто Варшавы и Лодзи. Но двое бежавших из Освенцима заключенных поведали о том, что видели своими глазами, в доказательство они принесли похищенные из лагеря документы с именами, цифрами, описанием поставленного на поток конвейера массового уничтожения. И все самые страшные опасения подтвердились.

За овальным столом сидели президент Рузвельт, военный министр Генри Стимсон, министр финансов Генри Моргентау, глава разведки и начальник Управления Стратегических Служб (УСС) Уильям Донован и его сотрудник капитан Стросс. Участники совещания обдумывали поступившую информацию, пытаясь оценить ее значение. Было очевидно, и это тревожило больше всего, что концлагерь стремительно расширялся и темпы уничтожения людей в газовых камерах нарастали. Еженедельно там убивали тысячи и тысячи людей.

— И это лишь один из многих лагерей смерти, — угрюмо произнес Моргентау, сам еврей, выходец из влиятельной семьи нью-йоркских банкиров. Это благодаря ему донесение о спасшихся заключенных попало прямо на стол к президенту. — Есть данные о десятках лагерей, где сразу после прибытия в газовых камерах умерщвляются целые семьи. Да что там семьи, целые города.

— Что мы можем предпринять, джентльмены? — Рузвельт озабоченно посмотрел на сидевших за столом. Шел третий год кровопролитной войны, скоро должна была начаться высадка союзников в Европе, кроме того, ему предстояло решить, баллотироваться ли на четвертый срок, да и тяжелая болезнь прогрессировала. Все это сказывалось на президенте, но голос его был по-прежнему тверд. — Мы не можем спокойно наблюдать за этими преступлениями.

— Еврейский конгресс и Комитет по делам беженцев призывают нас уничтожить лагерь с воздуха, — высказался министр финансов. — Мы больше не имеем права сидеть сложа руки.

— И чего мы этим добьемся? — поинтересовался Генри Стимсон. Он служил в двух предыдущих администрациях, потом вышел в отставку, но вернулся, чтобы работать в правительстве Рузвельта в качестве военного министра. — Кроме того, что от бомбежек погибнут невинные заключенные. Наши бомбардировщики с трудом дотянут до цели и обратно при полной боевой загрузке. Мы понесем значительные потери — накануне предстоящих событий, когда на счету каждая машина.

Был май 1944 года, и среди коллег Стросса ходили слухи о последних приготовлениях к наступлению в Европе.

— Можно хотя бы нарушить их планы, — не сдавался Моргентау. — Разбомбить железнодорожные пути, по которым туда доставляют заключенных. По крайней мере, это замедлит скорость истребления людей.

— Бомбардировщики будут по ночам летать над Европой и наносить точечные удары по железнодорожным путям? И сколько, вы говорите, там еще лагерей? — Стимсон не скрывал скептицизма. — Я считаю, господин президент, самое лучшее, что мы можем сделать для этих несчастных, так это как можно скорее начать наступление и освободить их. Плохо подготовленные рейды их точно не спасут, таково мое мнение.

Президент тяжело вздохнул и снял очки в стальной оправе. Глубокие морщины вокруг глаз свидетельствовали о незавидной судьбе человека, вынужденного учитывать разнонаправленные интересы. У Рузвельта было много друзей среди евреев, и все они взывали к решительным мерам. В его администрации вообще работало беспрецедентное количество представителей этой нации. Будучи человеком гуманным и сострадательным, всегда готовым встать на защиту простых людей, он был потрясен зверствами, о которых говорилось в донесении, лежавшем у него на столе. За все время войны ему не сообщали ничего более ужасающего, даже когда речь шла о трагических потерях американских войск на Тихом океане или о морских конвоях, затонувших на пути в Британию.

Но Рузвельт был реалистом. Он понимал, что военный министр прав, слишком многое поставлено на карту. К тому же, если он пойдет на четвертый срок, ему придется считаться с влиятельным антиеврейским лобби, которое вряд ли одобрит гибель солдат, целенаправленно посланных спасать еврейское население.

— Генри, я знаю, как вам тяжело, — он положил руку на плечо министра финансов. — Нам всем сейчас нелегко, поверьте. Но вернемся к тому, ради чего мы тут собрались, джентльмены. Спецоперация. Как она называется? «Сом»? — он повернулся к начальнику УСС бригадному генералу Доновану. — Билл, доложите, есть ли надежда на ее успешное завершение?

Цель операции «Сом», возглавляемой Строссом и известной лишь немногим избранным, заключалась в том, чтобы тайно вывезти из Европы одного человека — польского еврея, чья роль в благоприятном исходе войны, по словам советников Рузвельта, могла оказаться решающей.

Еще в 1942 году стало известно, что в Варшаве некоторые обладатели латиноамериканских паспортов смогли воспользоваться особыми привилегиями и покинуть Европу. За несколько месяцев сотни польских и голландских евреев получили поддельные парагвайские и сальвадорские паспорта. Часть из них, оказавшись во Франции, была интернирована в центр временного содержания в деревушке Виттель, пока немецкие власти проверяли их бумаги. Однако как бы немцы ни сомневались в подлинности этих документов, они не могли позволить себе вызвать недовольство нейтральных латиноамериканских государств, чьи авторитарные правители в целом симпатизировали гитлеровскому режиму. Как и почему беженцы смогли получить паспорта, которые антифашисты приобрели в парагвайском и сальвадорском посольствах в Берне, оставалось неясным. Также никто не знал, каким образом американские агенты умудрились передать эти документы объекту спецоперации, проходившему под кодовым именем «Сом», и членам его семьи. Поначалу казалось, что вывезти объект из Европы будет вполне возможно. Дважды готовили транспорт — из Голландии и из Франции. Но каждый раз немцы блокировали его выезд, а три месяца назад информатор выдал нацистам истинное происхождение сомнительных документов, и судьбы всех виттельских евреев, включая человека, интересовавшего американцев, оказались под угрозой.

— Боюсь, что мы упираемся в тупик, господин президент, — сообщил Донован. — Мы даже не уверены, там ли он.

— А если и там, то жив ли, — добавил военный министр Стимсон. — У нас нет никаких разведданных. Агенты, передавшие ему документы, были отправлены в нацистские тюрьмы.

— Мне докладывали, что этот человек нам нужен, и любой ценой, — президент обернулся к военному министру. — Это так?

— Совершенно верно, — кивнул Стимсон. — В Роттердаме мы были почти у цели, даже транспорт организовали. А теперь… — Он сокрушенно покачал головой, потом взял ручку, подошел к висевшей рядом со столом карте Европы и ткнул в какую-то точку.

Это был польский город Освенцим.

— Освенцим? — Рузвельт надел очки.

— Так по-польски называется Аушвиц, господин президент, — пояснил военный министр. — Он и является, в свете полученного донесения, предметом нашего совещания.

— Понимаю, — кивнул президент. — Значит, он теперь один из пяти миллионов евреев, лишенных дома, имени и документов.

— И мы не знаем, что за участь их ожидает, — с горечью прокомментировал Моргентау.

— Никому из нас не дано предвидеть свою судьбу, джентльмены, — Рузвельт оттолкнул инвалидное кресло от стола. — Таким образом, вы констатируете, что мы сделали все возможное, чтобы найти и вывезти этого человека, но нам это не удалось. Итак, операция провалена.

Он объехал вокруг стола. Какое-то время все молчали.

— Возможно, еще не совсем, — начальник УСС подался вперед. — Мой коллега капитан Стросс внимательно изучил ситуацию и считает, что у нас есть еще один, последний шанс…

— Последний шанс? — президент перевел взгляд на молодого офицера.

— Так точно, господин президент.

На вид капитану было около тридцати, но он уже начал лысеть. Сын кантора и выпускник юридического факультета Колумбийского университета, Стросс, как докладывали Рузвельту, считался перспективным офицером.

— Хорошо, я вас внимательно слушаю, — сказал президент.

Прочистив горло, Стросс взглянул еще раз на своего начальника и открыл папку.

— Изложите президенту свой план, капитан, — кивнул Донован.

Глава 3

Январь, четырьмя месяцами ранее

Виттель, оккупированная Франция, Центр для интернированных лиц

— Папа, папа, просыпайтесь! Они пришли!

Студеный утренний воздух пронзали свистки охранников. Доктор Альфред Мендль лежал на узкой койке. Одной рукой он обнимал жену Марту, защищая ее от январского холода. Над ними стояла взволнованная и напуганная Люси, их дочь. Она только что отошла от окна, которое было занавешено одеялом. Рассчитанная на четверых комната, где жили теперь семнадцать человек, никак не подходила для девушки, отметившей накануне свой двадцать второй день рождения. Люди, спавшие на кишевших вшами матрасах среди нагромождения чемоданов и узлов со скудными пожитками, начали потихоньку вылезать из-под одеял и пальто. Всем было ясно: что-то должно произойти.

— Папа, ну взгляни же!

По коридору громыхали сапоги, французские полицаи колотили в двери дубинками.

— Подъем! Вставайте, вы, ленивые жиды! Все, у кого есть иностранные паспорта, собирают вещи и спускаются! Вы уезжаете!

У Альфреда забилось сердце. Неужели спустя восемь тяжелых месяцев это наконец-то случится?

Он вскочил с койки как был, в помятых твидовых брюках и шерстяной фуфайке. Чтобы не замерзнуть по ночам, они месяцами не снимали с себя все имевшиеся теплые вещи, стирая их изредка, как придется. Альфред чуть не споткнулся о семейство, расположившееся на полу рядом — раз в месяц они менялись спальными местами.

— Все, у кого есть иностранные паспорта, с вещами на выход! — заорал появившийся в дверях полицейский в черном мундире.

— Марта, вставай! Собирайся. Может быть, сегодня мы наконец уедем! — в его голосе вновь зазвучала надежда, столько раз ускользавшая от них за этот год.

Обитатели комнаты зашевелились, перешептываясь между собой. Свет едва пробивался в щель между висевшими на окне одеялами и подоконником. Центр для интернированных лиц в Виттеле на северо-востоке Франции представлял собой четыре шестиэтажных гостиничных здания, выстроившихся в каре и образовавших большой внутренний двор. «Четыре звезды», — шутили местные обитатели. Комплекс был обнесен тремя рядами колючей проволоки и охранялся немецкими патрулями. Здесь содержались тысячи людей: политические заключенные, граждане нейтральных и враждебных стран, которых немцы рассчитывали обменять. Евреи, главным образом из Польши и Голландии, ожидавшие из Берлина решения своей судьбы, жили в отдельном помещении. Зашедший сюда французский полицай пробирался среди лежавших вповалку людей, орудуя дубинкой направо и налево.

— Что, оглохли? Всем встать и собраться! Быстро, быстро! Что копаетесь? Вы уезжаете!

Он раздавал тычки замешкавшимся и носком сапога открывал крышки чемоданов.

— Куда нас везут? — спрашивали на польском, идише и ломаном французском обитатели комнаты, лихорадочно собирая вещи.

— Узнаете, пошевеливайтесь. Мое дело маленькое. Да не забывайте документы. Вам все скажут внизу!

— Возьмите документы! — Альфред с воодушевлением посмотрел на жену и дочь. Неужели их час настал? Они так долго этого ждали! Путешествие началось восемь трудных месяцев назад, когда в Варшаве человек из посольства Парагвая вручил Альфреду поддельные документы, подтверждавшие, что он, будучи гражданином этой латиноамериканской страны, работает преподавателем в Львовском университете. Сначала через Словакию и Австрию они добрались до швейцарской границы, однако там их завернули обратно. Тогда они попытались доехать до Голландии через Францию на поезде. Им даже удалось попасть на пирс в Роттердаме, где они должны были сесть на грузовое судно «Принц Эуген», шедшее до Стокгольма. Билеты уже были на руках, но их опять не выпустили, заявив, что документы необходимо подтвердить. И пока еврейские организации в Швейцарии и представители американского и британского правительств оспаривали их задержание и пытались надавить на латиноамериканцев, чтобы те подтвердили подлинность документов, профессор и его семья оставались в Виттельском центре в полной неопределенности.

Они попали в водоворот дипломатического хаоса: им постоянно обещали, что их вопрос вот-вот будет рассмотрен. День за днем МИД Германии и латиноамериканские посольства работали, но никак не могли решить их судьбу. Для подстраховки Альфред, его жена и дочь даже выучили испанский язык. Разумеется, они понимали, что их документы не стоили даже бумаги, на которой были напечатаны. Альфред родился в Варшаве, в Праге и Геттингене работал бок о бок с выдающимися учеными-ядерщиками, а затем преподавал физику электромагнитных излучений в Львовском университете. До тех пор, пока год назад его не лишили поста и все его дипломы не были уничтожены и сожжены. Марта была родом из захваченной теперь немцами Праги, но уже давно получила польское подданство. Они отдавали себе отчет в том, что только благодаря этим, пусть и подозрительным, паспортам их до сих пор не отослали в места, откуда никто не возвращался. Альфред принял эти документы от неизвестных ему людей вместе с обещанием, что они помогут его семье добраться до Америки, где его ждали бывшие коллеги, Энрико Ферми и Лео Силард. Несмотря на все испытания, которые выпали на их долю за эти месяцы, остаться дома было бы неизмеримо хуже. До Альфреда доходили слухи о чистках в Львовском университете, подобных тем, что прошли ранее в Варшаве и Кракове. Оставшихся коллег профессора расстреляли, выкинули на улицу или угнали вместе с семьями неизвестно куда.

Берите документы, — талдычил полицай. Это хороший знак или плохой? Альфред терялся в догадках. Тем временем исполненные надеждой и тревогой люди вокруг приходили в движение. А вдруг и правда все прояснилось и они смогут уехать?

Дня не проходило, чтобы он не мечтал о том, как передаст плоды своего труда людям доброй воли, а не этим нацистам.

— Дорогая, пойдем скорей! — Альфред помог жене собрать вещи в чемодан. Марта очень ослабла за последнее время. В ноябре она подхватила простуду, которая так и засела у нее в груди. За время их скитаний она состарилась лет на десять.

Им пришлось оставить все свое добро — фарфоровую посуду, коллекцию антикварных аптекарских флаконов, все его награды — всё, что имело ценность, за исключением нескольких фотографий и, конечно, его работ. Все это они распихали по сумкам, потому что на сборы у них были всего сутки.

— Люси, торопись! — Альфред сунул бумаги в портфель к книгам, которые ему удалось прихватить с собой. Он мог пожертвовать одеждой, дипломами, фотографиями родителей, любыми дорогими ему вещами. Даже лучшей парой ботинок. Но работа — это святое. Его формулы и выводы. Их надо было спасти во что бы то ни стало. Когда-нибудь это оценят. Он поспешно затолкал бумаги в портфель и защелкнул замок. — Марта, Люси, нам пора!

Те, кто оставались, желали им доброго пути, прощаясь с отъезжавшими, как прощаются с отпущенными на волю сокамерниками.

— До встречи в лучшей жизни, — говорили они, будто предчувствуя, что путь отъезжающих не будет усеян розами. За месяцы, проведенные вместе здесь, в жуткой тесноте, они как будто сроднились.

— Бог в помощь! Прощайте!

Оказавшись за дверью, Альфред, Марта и Люси влились в поток людей, двигавшихся по коридорам во внутренний двор. Матери и отцы вели за руки детей, сыновья и дочери помогали пожилым родителям спускаться по лестницам, оберегая от натиска толпы. На улице, дрожа на зимнем ветру, люди тихо переговаривались и строили догадки о том, что ждет их впереди. Те, кто оставался, смотрели на них сверху, сгрудившись у перил.

— Папа, что с нами будет? — спросила Люси, тревожно глядя на вооруженных немецких охранников.

— Не знаю, — ответил Альфред, глядя вокруг.

Если бы затевалось что-нибудь недоброе, немцев было бы больше. Люди жались друг к другу на ветру — торговцы, учителя, бухгалтеры, раввины — все в длинных шерстяных пальто и фетровых шляпах.

Раздались свистки, и к толпе беженцев вышел капитан французской полиции в сопровождении немецкого офицера. Капитан приказал всем построиться в очередь и держать документы наготове. Альфреда встревожило, что немец был одет в серую офицерскую шинель с нашивками Абвера — секретной разведслужбы.

Профессор, его жена и дочь, подхватив чемоданы, присоединились к очереди.

Французский капитан двигался от семьи к семье, внимательно изучая документы и всматриваясь в лица их обладателей. Одним он приказывал оставаться на месте, других отсылал на противоположную сторону двора. Повсюду стояли вооруженные охранники. Псы заходились лаем и рвались с поводков, нагоняя страх на детей и взрослых.

— Я была бы рада уехать из этого места, все равно куда, — произнесла Марта.

— Да, — согласился Альфред. По настрою солдат он уже заподозрил, что творится что-то нехорошее. Охранники стояли, низко надвинув на лоб фуражки, и не выпускали из рук оружия. Они не вступали в контакт, не проявляли дружелюбия.

Тех, кто не понимал по-французски, отсылали в сторону без всяких объяснений. Одна пара, судя по всему венгры, начала громко возмущаться на своем языке, когда французский полицай попытался их подтолкнуть и пинком распахнул их чемодан, из которого вывалились религиозные атрибуты. Венгры бросились их подбирать с таким рвением, как будто это были купюры по тысяче злотых. Старик с длинной седой бородой, по виду раввин, упорно продолжал совать полицаю свои документы, пока тот в раздражении не вырвал их из его рук и не швырнул старику в лицо.

Нет, подумал Альфред, тут что-то неладно.

Капитан и его немецкий коллега продолжали досматривать очередь. Усмиряя беженцев, солдаты и охранники действовали довольно грубо.

— Не беспокойтесь, нас проверяли уже множество раз. Мы точно должны пройти, — уверял Альфред жену и дочь.

Но, по мере того как после очередной проверки, сопровождаемой возмущением и протестами, все новых и новых людей отсылали под охрану вооруженных солдат, чувство тревоги нарастало.

За оградой с шипением остановился поезд.

— Вот видите, нас увезут отсюда, — Альфред старался говорить с оптимизмом.

Наконец, очередь дошла и до них.

— Документы, — бесстрастно произнес капитан. Альфред протянул паспорта, согласно которым он и его семья находились под защитой парагвайского правительства и последние несколько лет временно проживали в Польше.

— Мы так давно мечтаем вернуться домой, — признался Альфред капитану, перейдя на французский. Капитан никак не отреагировал на слова профессора, он лишь переводил взгляд с документов на лица стоявших перед ним людей. За последние восемь месяцев эта процедура повторялась бессчетное количество раз, но под пристально-холодным взглядом абверовского офицера, стоявшего, скрестив руки, за спиной у капитана, Альфреду стало не по себе.

— Сеньорита, вам понравилась Франция? — спросил капитан Люси на довольно сносном испанском.

— Si, месье, — ответила она, и Альфред явственно услышал в ее голосе страх. Неудивительно. — Но я бы хотела вернуться домой.

— Разумеется, — отреагировал капитан и повернулся к Альфреду. — Здесь написано, что вы профессор?

— Да. Занимаюсь физикой электромагнитных излучений.

— А где вам выдали эти документы, месье?

— Простите? Где нам выдали документы? — растерянно переспросил Альфред и внутри у него все похолодело. — Мы получили их в Варшаве, от парагвайского посольства. Уверяю вас, они действительны. Вот, посмотрите сюда… — и он попытался указать офицеру на штампы и подписи в паспорте.

— Боюсь, эти документы поддельные, — заявил капитан.

— Прошу прощения?

— Они ничего не стоят. Такие же ненастоящие, как и ваш испанский, мадемуазель. Никто из вас… — он повысил голос, чтобы его услышали все находившиеся на площади. — Никто из вас больше не находится под защитой парагвайского или сальвадорского правительств. Установлено, что все эти визы и паспорта недействительны. Вы все являетесь пленниками французского правительства, которое, учитывая вашу ситуацию, обязано выдать вас германским властям.

В толпе ахнули, послышалось: «Боже, только не это!» Некоторые начали переглядываться и спрашивать друг у друга: «Что он сказал? Недействительны?»

И тут, к ужасу Альфреда, французский капитан принялся рвать его паспорт в клочья. Их единственная надежда на спасение, то, что сохраняло им жизнь долгие месяцы скитаний, рассыпалось у ног профессора в прах.

— Вы трое, идите туда, к остальным, — капитан оттолкнул их и перешел к следующим в очереди.

— Что вы наделали?! — Альфред нагнулся, чтобы поднять обрывки паспорта. — Посмотрите, эти документы настоящие, — он взял офицера за рукав, протягивая титульную страницу. — Их проверяли неоднократно. Посмотрите сюда. Мы граждане Парагвая, мы хотим вернуться домой. Мы требуем права на транзит!

— Вам нужен транзит? — произнес немец. — Будьте уверены, вам его предоставят.

Два охранника автоматами отогнали профессора и его семью от очереди.

— Берите вещи! Идите туда! — им указали на толпу владельцев латиноамериканских паспортов, оцепленную охраной.

Рассерженные и не готовые подчиняться люди кричали и размахивали паспортами. После восьми месяцев ожидания в заточении их вдруг лишили надежды вырваться на свободу. Они все глубже осознавали полную безнадежность своего положения. Французский офицер на нескольких языках объявил, что на сбор вещей и погрузку в поезд, ожидавший за воротами лагеря, им дается пять минут.

— Куда вы нас везете?! — завопила испуганная женщина. Все эти месяцы по лагерю, словно чума, ползли зловещие слухи о местах, откуда не возвращались…

— На побережье, — хохотнул один из французских полицаев. — На юг Франции. Куда же еще? Разве не туда вы все так стремитесь попасть?

— Мы приготовили для вас экспресс. Не беспокойтесь, — фыркнул другой. — Латиноамериканские аристократы поедут первым классом.

Паника охватила толпу со скоростью лесного пожара. Некоторые отказывались подчиняться. Старый раввин с седой бородой и его жена протестующе уселись на чемоданы. Кто-то набросился на охранников. Теперь, когда всем стало ясно истинное значение происходящего и толпа вышла из-под контроля, охранники пошли в наступление и стали оттеснять людей к воротам лагеря, словно овец.

— Держитесь вместе! — крикнул Альфред вцепившимся в чемоданы Марте и Люси. На какой-то момент хлынувший к воротам людской поток разделил их. Толпа наседала, люди ругались, в возмущении потрясая в воздухе своими бесполезными документами. Охранники продолжали теснить их, орудуя прикладами винтовок как палками для скота. Седобородый раввин и его жена продолжали сидеть на месте. Стоявший над ними немецкий охранник орал: «Aussen! Вон! Встать сейчас же!». Тут и там вспыхивали драки, кровь лилась по разбитым прикладами лицам. Несколько стариков упали на землю, и обезумевшая толпа пошла прямо по ним, невзирая на отчаянные крики и призывы тех, кто пытался помочь несчастным.

Выбора не было. Кто с молитвой, кто с рыданиями, один за другим люди подхватывали свои пожитки, дубинками и прикладами полицаи гнали их к воротам. Повиновались все, кроме старого раввина и его жены. Охранники, внедряясь в толпу, пинали чемоданы: «Это ваше? Забирайте!». Объятые страхом, предчувствуя наихудшее, стеная и крича, люди продвигались к воротам Виттеля, как скот. Псы лаяли и рвались с поводков.

— Папа, что происходит? — спросила испуганная Люси.

— Иди сюда, не отставай, — ответил Альфред, прижимая к себе чемоданы и портфель. — Может, нас отвезут в другой лагерь для интернированных. Ничего, бывало и хуже, — он старался успокоить ее, но сам теперь уже не сомневался: это конец. У них не было документов. Марта больна. Впервые за восемь месяцев они вышли за ворота лагеря.

На путях стоял товарный состав. Сначала они не поняли, что это и был их поезд. Неожиданно лязг открывающихся дверей вагонов заставил всех вздрогнуть. Французские охранники остались позади. Вдоль путей, к ужасу беженцев, стояли только немецкие солдаты.

— А вот и ваши роскошные вагоны! — загоготал один из них. — О, позвольте вам помочь! — Он с размаху ударил какого-то мужчину прикладом по голове. — Полезайте внутрь!

Поначалу люди недоумевали и пытались сопротивляться. Это же вагоны для свиней, а не для людей! Но раздались две короткие очереди и, обернувшись, все увидели, что старый раввин и его жена лежат в луже крови около своих чемоданов.

— Боже мой, они нас всех поубивают! — завопила женщина в толпе.

И все рванулись к вагонам. Они карабкались, подталкивая молодых и старых, таща за собой свои пожитки. Стоило кому-нибудь замешкаться с неподъемным чемоданом или остановиться, чтобы сначала погрузить вещи, их отбирали и отбрасывали в сторону. Одежда, фотографии, туалетные принадлежности валялись по всей платформе.

— Нет! Это мое! — кричала женщина.

— Залезай! Залезай! Они тебе не понадобятся, — охранник подтолкнул ее внутрь вагона.

— Здесь нет сидений! — ахнул кто-то. Альфред помог Марте и Люси, сзади подсадили его самого. Вагон уже был полон, но людей продолжали заталкивать, и через несколько минут в нем было не продохнуть.

— Места нет! Места нет! Пожалуйста, — взмолилась женщина, — мы все тут задохнемся!

Но люди все прибывали.

— Пожалуйста, я не хочу уезжать! — надсаживался мужчина, перекрывая вопли толпы.

— Давай, ты что, хочешь сдохнуть, как те на площади?! — орал ему другой, оглядываясь на раввина и его жену, лежавших посреди двора.

— Моя дочь! Там моя дочь! Софи! — звала женщина.

— Мамочка! — отвечала ей откуда-то издалека девушка, оттесненная толпой к другому вагону.

Охранники продолжали загружать несчастных, пока в вагоне не стало невыносимо тесно.

Наконец двери захлопнулись.

Воцарилась полная темнота. Только сквозь косые щели в дверях пробивались тонкие полосы света. В кромешной тьме слышались всхлипы. Потом все смолкло. Такое молчание наступает, когда никто не понимает, что будет дальше. Невозможно было пошевелиться, даже двинуть рукой или вздохнуть поглубже. Смрад от восьмидесяти немытых тел, набитых в вагон, в котором с трудом поместились бы сорок, был почти нестерпимым.

Они стояли, прислушиваясь к крикам и плачу снаружи, пока не раздался свисток и поезд не тронулся с места. И тогда те, кто был в вагоне, снова начали всхлипывать, рыдать и молиться. Они так и стояли в темноте, прислонившись друг к другу. В углу им оставили два ведра: одно с водой, которой вряд ли хватило бы на всех, а другое — пустое. Альфред сразу понял его предназначение.

Поезд набирал скорость.

— Альфред, куда нас везут? — едва слышно спросила Марта.

— Не знаю, — он нащупал ее руки и сжал в своих. — Но, по крайней мере, мы вместе.

Глава 4

Когда товарный состав тронулся, полковник Мартин Франке отошел от железнодорожного полотна. Все закончилось. Евреев погрузили и отправили. Обман всплыл, и у них не осталось никакой защиты. Ему всего-то надо было подвесить приманку и набраться терпения: рано или поздно кто-то должен был клюнуть. Эти евреи готовы продать своих же за чечевичную похлебку. Он смотрел, как последний вагон с мерным перестуком удалялся в неизвестность. Туда, где им уже не помогут ни паспорта, ни визы.

— Капитан! — обратился Франке к французскому полицейскому, чьи люди уже расчищали двор, освобождая его от пары трупов — пришлось устроить показательный урок этим упрямцам — и мусора. — Отличная работа.

От тех, кого увозил товарный поезд, скоро не останется и следа.

— Разрешите, полковник, — французский офицер наклонился, чтобы собрать с земли рассыпавшиеся документы. — Они что, действительно были…

— О чем вы? Говорите ясней, — Франке посмотрел на француза.

— Они на самом деле поддельные? Паспорта? Они не настоящие?

Франке взял у него перепачканный документ. Должно быть, сами же евреи и затоптали его, торопясь залезть в вагоны.

— Какое это имеет значение? — пожал он плечами. — Их все равно никто не собирался выпускать.

— Простите, полковник…

— Проследите, чтобы все до единого документы были собраны. Это для наших архивов, — произнес Франке, не отвечая на вопрос.

— Слушаюсь! — капитан отдал честь и удалился.

Дул холодный ветер, и Франке поглубже запахнул тяжелую серую шинель. Он потратил на дорогу сюда два дня. Да, это вам не Париж! Здесь не зайдешь в оживленное теплое кафе, где можно посидеть с бутылочкой старого медока и потискать француженку-барменшу, усадив ее к себе на колени. Отнюдь. Вместо этого ему приходится заниматься отправкой кучки ничтожных испуганных евреев в тюремный лагерь, затерянный посреди гребаной лесной глуши. И дня не проходило, чтобы он не вспоминал с тоской свое прежнее назначение. Всего лишь год назад он служил в германском атташате в Лиссабоне. Завидная должность, на которой можно было переждать войну, посещая приемы на крыше отеля «Тиволи» и оттачивая дипломатические навыки. При определенном везении через годик его бы назначили старшим атташе, а там, при любом исходе войны, уже можно было бы торговать влиянием: взятки, продажа выездных виз, похищенные из дворцов и припрятанные предметы искусства…

Но его потаскушка-секретарша Лена, которая ни черта не умела печатать, зато трахалась с половиной дипмиссии, оказалась британской шпионкой и свалила в Лондон со списком половины абверовских агентов в Лиссабоне и блокнотом с кодами контактов. Она разоблачила половину агентуры в Европе и Британии. Впавший в немилость Франке был переведен в Варшаву. В отдел диверсий, подделки документов и нелегальных контактов с меньшинствами. Здесь подавали только вареную еду, а рыбу вылавливали в сраной канализации. Не говоря о холоде, который пронизывал до костей и оставался там навсегда. По сравнению с Варшавой Лиссабон казался курортом на юге Франции. В довершение ко всему, его жена, чья семья владела процветающим металлургическим заводом в Штутгарте, что позволяло ему спать на роскошных льняных простынях и есть черную икру, в то время как на столе его родителей и мясо было деликатесом, — написала, что уходит от него.

Но все же, решил Франке, холод предпочтительней капсулы с цианистым калием. Так что теперь его вклад в дело войны заключался в том, что он стал заплечных дел мастером. Он муштровал своих осведомителей, искореняя очаги сопротивления на польской границе, и выуживал евреев, упрямо прятавшихся в арийском секторе. Это было значительно ниже его уровня компетентности, однако именно через его осведомителей удалось выявить предателя — поверенного из парагвайского посольства, который выдавал нелегальные документы.

Франке принадлежал к той породе людей, которые на пути к цели не останавливаются ни перед чем. Когда-то он служил детективом в Эссене и был не каким-нибудь заискивающим перед начальством подхалимом, жадным до внимания прессы, а спецом, который переворачивал каждый камень, ползая на коленях, чтобы не пропустить ни единой улики. Такие, как он, всегда держали нос по ветру в ожидании возможности вновь подняться на ноги. А иначе придется прозябать в этой богом забытой дыре до окончания войны. Или еще хуже — его вообще могли услать на восточный фронт, где того и гляди пристрелят свои же за то, что будет принуждать их к противостоянию наступающим русским ордам. В эти дни Франке жаждал одного — случая вновь доказать свою ценность берлинскому начальству.

И сегодня день был удачный. Его агенты в Варшаве завербовали осведомителя, сдавшего своих. След тянулся из варшавского гетто прямиком в посольства Парагвая и Сальвадора. Двести сорок евреев. Учитывая общую картину, это была капля в море, но эти 240 человек вызывали особый интерес американского и британского правительств, а Берлин отчаянно нуждался в доказательстве дипломатической аферы, чтобы оправдать нарушение суверенитета двух латиноамериканских государств и разрешить щекотливую ситуацию. Его несомненно ждет поощрение из центра, может быть, даже одобрительный кивок Канариса, который признает поспешность его удаления из Лиссабона. А, может, даже самого рейхсмаршала. Они не смогут его проигнорировать.

Для Франке, выросшего в Эссене, где выплавляли чугун, все было просто — надо только идти по следу и не бояться запачкать руки. Именно в этом и состояла проблема всех этих снобов из Абвера. Они слишком много времени тратили на приемы и флирт с женами больших начальников и не могли отличить бармена от осведомителя. А Франке готов рискнуть всем ради достижения цели.

Но все же теперь ему предстояло тащиться в Варшаву и как-то пережить оставшиеся два зимних месяца. Еще одна подобная удача, и им придется предложить ему прежнюю должность. На сей раз, может, это будет Женева… А вдруг, Париж?..

Товарный поезд скрылся из виду, последний дымок растаял за поворотом. Его миссия здесь завершилась. Франке посмотрел на бумагу, оставленную французским капитаном. Это была страничка визы с фотографией. Для еврейки она была красивой. Лет, наверное, двенадцати, с косичками и счастливой улыбкой. Он прочитал имя: Елена Цайтман. Цайтман. Да без разницы, подумал Франке, аккуратно сложил страничку и убрал ее в карман. Он не знал точно, куда их отправили. Вроде бы в какой-то трудовой лагерь в Польше. Но он знал наверняка, что, куда бы ни уносил ее этот поезд, ни виза, ни паспорт ей больше не понадобятся.

Глава 5

Январь, на следующий день

Сидя у себя в кабинете в штаб-квартире УСС в Вашингтоне, Питер Стросс читал телеграмму от представителя Всемирного конгресса беженцев из швейцарского Берна. И чувствовал, как его накрывает чувство безысходности.

В телеграмме говорилось о судьбе гражданских лиц, находившихся в центре для интернированных на северо-востоке Франции, в Виттеле. Будучи обладателями латиноамериканских паспортов, они ожидали выезда из Европы.

Тех самых паспортов, которыми он так интересовался и которые помог достать. Телеграмма гласила:

С сожалением сообщаю, что в дипломатической защите для этих заявителей окончательно отказано. Документы объявлены полученными незаконно. Все держатели оных задержаны и помещены в опломбированные вагоны. Пункт назначения: трудовой лагерь на юге Польши. Мы полагаем, их повезут в городок под названием Освенцим.

Стросс перечитал телеграмму и сердце его упало. Потрачен целый год. Год он тщательно все планировал, устраивал передачу документов человеку, который был им так нужен, затем всю семью вывозили из Польши через оккупированные территории. Тайно организовали транспорт. Целый год убеждали правительство Парагвая не поддаваться на давление со стороны Германии и не сдавать их.

Все усилия оказались напрасными.

Все держатели оных задержаны и помещены в опломбированные вагоны. Пункт назначения: трудовой лагерь на юге Польши.

Стросс отложил телеграмму. Операция «Сом» окончена.

Сын кантора, он легко мог цитировать Тору наизусть, но сейчас пустота в его душе показалась совершенно бездонной. Брат его отца до сих пор оставался в Вене, и они не имели ни малейшего представления о том, какая участь постигла дядю и его семью. В каком-то смысле Стросс поставил в зависимость от успеха этой операции всю свою веру в положительный исход этой войны.

И вот все рухнуло.

— Ответ будет, сэр? — молодой лейтенант, доставивший депешу, все еще стоял в ожидании.

— Нет, — подавленно покачал головой Стросс. — Ответа не будет.

Он снял очки в металлической оправе и принялся протирать стекла.

— Так значит, все кончено? Двести сорок человек… — констатировал помощник, знавший об операции только это. — Мне жаль, сэр.

— Двести сорок жизней, — подтвердил Стросс. — Без сомнения, каждая из них достойна спасения. Но одна была исключительна важна.

Глава 6

Четыре дня спустя

Спустя трое мучительных суток, проведенных в битком набитом зловонном вагоне, они наконец услышали шипение выпускаемого пара и лязг тормозов. Поезд остановился.

— Где мы? — спрашивали люди друг друга. Была ночь. — Что-нибудь видно?

Какое-то время они не двигались, прислушиваясь к крикам немцев и лаю собак.

— Я слышал, что они спускают собак прямо на вновь прибывших, и те кидаются на всех подряд, — произнес кто-то.

Замолчите, — одернула его женщина. — Вы пугаете детей.

Внезапно послышался лязг отодвигаемых запоров, двери вагона распахнулись. Внутрь хлынули холодный воздух и слепящий свет.

— Rauss, rauss! Все на выход, вылезайте! Schneller, быстрей! — солдаты в серых шинелях начали дубинками выгонять людей наружу. — Быстро! Не задерживаться! Строиться на платформе с вещами!

Когда Альфред, Марта и Люси вылезали из вагона, кутаясь в пальто на резком ветру и жмурясь от слепящих огней, они ощущали, как страх пульсирует в висках.

За время пути в их вагоне умерло, по крайней мере, четверо. Больная старушка, беременная женщина и еще двое младенцев. Раза два Альфред боялся, что Марта не выдержит: в этой давке клокотание у нее в груди было слышно особенно отчетливо. Ели они только то, чем готовы были поделиться те, у кого оказались с собой запасы пищи. Их мучила жажда — в горле пересохло и горело. Воду давали всего один раз в день.

— Ты помнишь наш медовый месяц в Италии? — Альфред пытался подбодрить Марту. — Помнишь, как ты сердилась на меня?

— Ты тогда купил билеты в третий класс, — отвечала она едва слышно.

— У меня не было денег. Я еще не получил преподавательскую должность, — объяснял он Люси под стук колес. — Если подумать, это было не так уж плохо, учитывая наше нынешнее положение, — заметил он со смехом.

— Твой отец всегда умел извлечь урок из любой неудачи. — Марта слабо улыбнулась дочери.

Она опускала голову на плечо мужа и кашляла. Так они коротали время в дороге.

На платформе со всех сторон раздавались крики и собачий лай, ярко горели огни. Поодаль стояли автоматчики. Охранники в черной форме пронзительно свистели в свистки и сгоняли всех в строй.

— Сюда! Сюда! Вещи с собой не брать! О них позаботятся.

Французские охранники в Виттеле, которых за проведенные там месяцы Альфред успел возненавидеть, по сравнению с этими казались милыми и безобидными.

— Не теряйтесь, — он поддерживал Марту, оберегая ее от толкотни. — Ну, хотя бы мы больше не в этом жутком поезде. — Смотри, — он указал на вывеску, изогнувшуюся над воротами.

— Папа, что там написано? — спросила Люси. Надпись была по-немецки.

— «Труд освобождает». Ну вот, Марта, тебе надо быть сильной. Мы будем работать, а значит, будем в безопасности. Вот увидишь.

Марта закашлялась, кивнула, от чьего-то толчка сзади чемодан выпал из ее рук.

— Подожди, я тебе помогу, — Альфред взял ее чемодан.

Те, кто уже выбрался из вагонов, в нерешительности жались друг к другу, держали детей, успокаивали стариков. Все уже знали о подобных ужасных местах, откуда никто никогда не возвращался. Вдруг неожиданно для всех заиграл оркестр. Как такое возможно? Это был Шуберт. Альфред точно помнил, он слышал это произведение в Праге, в концертном зале «Рудольфинум».

— Это Шуберт, концерт для скрипки до мажор, — подтвердил кто-то из стоявших рядом.

— Смотри, у них тут даже оркестр есть, — Альфред обнял жену. — Что скажешь, Люси? Не так уж все и плохо. — Он старался говорить бодрым тоном.

— Сюда! Сюда! — подталкивали их солдаты в черной эсэсовской форме. — Женщины и дети, стройтесь здесь. Все мужчины, даже отцы, — солдат указал в другом направлении, — вы туда. Не волнуйтесь, это для прохождения формальностей. После вы все опять воссоединитесь.

— Нам все равно надо держаться друг друга, — сказал Альфред Марте, взяв оба их чемодана и зажав подмышкой свой портфель.

— Эй, ты! — толкнул его эсэсовец в черной фуражке. — Женщины и дети — налево. Ты — сюда.

— Meine frau ist nicht gut, — взмолился Альфред. — Ей плохо. Ей нужен уход.

— Не волнуйся, о ней хорошо позаботятся. Вы скоро увидитесь. Все будут счастливы. Только оставьте свои вещи.

На платформе росла гора чемоданов и тюков с вещами. Все выглядело так, как будто туристическая группа готовилась к отправке в путешествие.

— Но как же мы их потом найдем? — спросила женщина в меховой накидке. — Как же потом отличить, что кому принадлежит?

— Не волнуйтесь, все будет устроено, — вежливо улыбнулся ей немецкий офицер. — А сейчас идите, быстро, скорей-скорей… Вы двое тоже поторапливайтесь.

Посреди мечущихся людей, лающих собак и подгонявших толпу солдат Альфред заметил горстку одетых в сине-серые полосатые робы и шапочки мужчин, сновавших туда-сюда: они подбирали оставленный багаж и рюкзаки и бросали их в растущую кучу. Пришибленные и тощие, они избегали смотреть в глаза вновь прибывшим. Один доходяга все-таки встретился взглядом с Альфредом. Его изможденное потемневшее лицо, обритая голова, провалившиеся безжизненные глаза красноречивее любых слов говорили о том, что все здесь было далеко не таким радужным, как представлялось.

— Женщины и дети идут сюда! Быстро! Schneller! — рявкнул немец, хватая Марту и Люси за руки и отталкивая их прочь. Через мгновение Альфред уже не мог различить их в толпе.

— Марта! Люси! — Альфред звал изо всех сил.

— Альфред! — отозвалась Марта, но ее голос утонул в общем гуле.

— Папа! — кричала Люси. — Я здесь!

Альфред бросил чемоданы и попытался пробраться к ним. Страх нарастал в его сердце, по мере того как их отталкивали друг от друга все дальше. — Прошу вас, я должен быть с женой и дочерью. Я…

— Не беспокойтесь, с ними все будет в порядке. Вы скоро их увидите, — заверил его эсэсовский офицер и указал в противоположном направлении. — Вы идите туда.

— Мы скоро будем вместе! — закричал Альфред им вслед. — Держитесь! Я вас найду!

— Люблю тебя, Альфред! — крикнула Марта. Через темное море людей он успел перехватить ее последний, полный мольбы взгляд. В ее глазах была обреченность, какой он не видел никогда прежде.

Он улыбнулся и помахал жене, в то время как его сердце наполнилось печалью и ужасным предчувствием того, что больше он их не увидит.

— Я тоже люблю вас!

Они скрылись из виду.

Многие из стоявших на платформе со слезами на глазах прощались с близкими и давали последние наставления и обещания: «Береги себя!», «Мы скоро увидимся», «Позаботься о нашем сыне», — просили они друг друга. «Не волнуйся, я позабочусь о нем».

Альфред прижимал к груди портфель. Один из заключенных в полосатой форме ухватился за него и потянул на себя.

— Нет! — Альфред крепче прижал портфель к себе. — Тут мои книги. Мои формулы.

— Не сопротивляйтесь, — пробормотал заключенный. — Они вас пристрелят.

— Нет, я не отдам, — упрямо повторял Альфред.

— Не беспокойся, старик, твои формулы здесь не понадобятся, — подошедшего к ним немецкого офицера эта сцена забавляла. — Здесь нужна только одна формула, и, уверяю тебя, ты ее быстро выучишь.

— Я ученый-физик. Это мои работы. Труд всей жизни, герр оберштурмфюрер, — обратился к нему Альфред.

— Вот какой у тебя теперь труд, — ответил офицер, указывая на заключенных, которые продолжали стаскивать в кучи тюки и чемоданы. Офицер попытался отнять портфель у Альфреда. — Будешь хорошо трудиться, может, протянешь подольше. Ты неплохо говоришь по-немецки, иди-ка ты вон туда, — и он махнул в сторону колонны молодых людей.

— Пожалуйста, не надо, — продолжал упорствовать Альфред.

В мгновение ока вежливость офицера превратилась в нечто совершенно противоположное.

— Ты что, не слышал меня, жид! — он потянулся к кобуре и извлек оттуда люгер. — Или ты хочешь еще укоротить свою жизнь?

— Дайте сюда, — попросил заключенный, и в глазах его мелькнуло предостережение.

Альфред увидел, как яростно сверкнули глаза офицера и набухли жилы у него на шее. Он понял, что еще пара секунд сопротивления и он упадет прямо на эти рельсы, разделив судьбу старого раввина и его жены, расстрелянных в Виттеле. Он должен выжить ради Марты и Люси. Он должен увидеться с ними.

Он неохотно выпустил из рук портфель.

— А теперь пошел. Нам еще пригодится твой немецкий.

Дунув в свисток, офицер направился дальше.

Альфред наблюдал за тем, как заключенный забросил его портфель на самую верхушку вещевой горы. К его ужасу, защелка открылась, и страницы с уравнениями, формулами, его научными статьями — плоды тяжелого двадцатилетнего труда — медленно выползали из портфеля и рассыпались по сумкам, рюкзакам, детским игрушкам и куклам, а потом стали исчезать под новыми чемоданами и пожитками — словно тела, сброшенные в братскую могилу, поверх которых кидали следующих, следующих…

Знали бы они, что они делают…

Ему выдали тюремную робу и велели идти переодеваться в приемник. Ему показалось, что во всеобщем хоре рыданий и прощаний, доносившемся с платформы, он слышит свое имя. Он обернулся, в его сердце затеплилась надежда. Марта!

Но это звали кого-то другого. Он в последний раз всмотрелся в толпу, ища своих девочек. Но их не было видно. И его затянуло в поток. Двадцать восемь лет, подумал он. Почти каждый день они провели вместе. Она перепечатывала на машинке все его труды, перед выступлениями он читал ей свои доклады, и она поправляла синтаксис, последовательность фраз. Пекла ему пироги, а он каждый четверг, по дороге из университета домой, заходил на рынок на площади Короля Станислава и покупал ей цветы.

При мысли о том, что он больше ее не увидит, его охватила паника. Никого не увидит. Они все здесь умрут. Он молился за них. Впереди колонна, в которой он шел, разделялась надвое. Он понимал, что в одной колонне его ждет смерть, а в другой — жизнь. Время страхов и молитв прошло.

Глава 7

Конец апреля, три месяца спустя

Лиссабон

К зданию лиссабонского аэропорта подъехал черный «опель». Спасаясь от дождя, Питер Стросс поспешил сесть на заднее сиденье.

Под плащом на нем был спортивный пиджак и фланелевые брюки, порядком измятые после двухчасового перелета из Лондона. За годы войны Лиссабон превратился в процветающий центр торговли, так что Стросса легко было принять за предпринимателя, прибывшего с целью заработать на продаже стали или продуктов, а может, на покупке португальского вольфрама.

— Капитан Стросс, — водитель-швейцарец, работавший на Комитет беженцев, поприветствовал его и принял чемодан и кожаный портфель. — Я знаю, что ваш путь был долгим. Может быть, хотите заехать в гостиницу и освежиться?

— Благодарю, — ответил Стросс. Прилетев в Лондон вечерним дипломатическим рейсом, он двое суток вел переговоры по телефону и телеграфу, устраивая совещание, ради которого прибыл. — Если не возражаете, я бы предпочел начать как можно скорее.

— Очень хорошо, — водитель поставил портфель Стросса на переднее сиденье и сел за руль. — Все уже ждут. Вы раньше бывали в Эшториле?

Сорок минут спустя они достигли побережья и прибыли в роскошный город-курорт, где в ожидании выездных виз члены отрешенных от власти европейских королевских домов, одетые в вечерние костюмы, в компании английских и немецких шпионов делали ставки в шикарном казино.

Машина остановилась перед высокими чугунными воротами. Двухэтажная оштукатуренная вилла с черепичной крышей и окнами, выходившими на море, 114, руа ду Маре. Она могла бы принадлежать какому-нибудь богатому португальскому семейству, предпочитавшему уединение и приятный вид на море, но это была летняя резиденция католического архиепископа Лиссабона. Высокие стены и удобное местоположение, подальше от шпионских страстей и шумных толп отдыхающих, делало этот дом идеальным местом для совещания, задуманного Строссом.

Ворота распахнулись, и «опель» въехал во двор, в центре которого располагался фонтан во флорентийском стиле. Им навстречу вышел невысокий мужчина с эспаньолкой в хорошо сшитом костюме. Он представился Рикардо Оливой из Международного комитета по беженцам и через крытую галерею со сводчатыми потолками сопроводил Стросса внутрь. В просторной гостиной с огромным камином и свечами в канделябре Стросса ожидала группа мужчин. Первым его приветствовал помощник архиепископа, лысеющий мужчина лет пятидесяти в черной сутане и с распятием на цепи, монсиньор Корреа.

— Спасибо, что организовали эту встречу, — Стросс пожал священнослужителю руку. — И, пожалуйста, передайте его преосвященству благодарность от моего правительства за возможность приватно собраться в его доме.

— Приватность — последнее наше оружие в эти дни, — кивнул прелат. — Но мы возлагаем надежды на то, что злодеяния вскоре предадут гласности, и они станут достоянием мировой общественности. Есть вещи более насущные, чем политический или религиозный нейтралитет. Даже в разгар войны.

— Мы разделяем ваши надежды, — ответил Стросс.

Он обошел гостиную и познакомился с представителями различных организаций по делам беженцев, прибывших из Берна и Стокгольма. Двух бородатых ортодоксальных раввинов, которые не понимали по-английски, Стросс приветствовал на иврите традиционным «шалом, ребе». Наконец его представили Александру Кацнеру из Всемирного еврейского конгресса, о его усилиях по спасению еврейского населения на оккупированных территориях было хорошо известно в Штатах. Все они встретили Стросса с большим воодушевлением.

— Мы очень рады, что вы приехали, — тепло приветствовал его Кацнер. — Пора открыть всему миру то, что мы наблюдаем уже давно.

— Ваш президент должен узнать, с чем мы столкнулись. И остановить это, — высказался один из представителей комитета по делам беженцев.

— Пожалуйста, господа, позвольте нашему гостю сперва перевести дух и сориентироваться. Не хотите ли чего-нибудь съесть, капитан? — монсиньор Корреа взял Стросса за локоть. — Вы проделали неблизкий путь.

Стросс поблагодарил священнослужителя, но вежливо отказался:

— Я бы приступил к делу незамедлительно, если не возражаете.

— Разумеется. Я вас понимаю. Прошу пройти сюда, — Корреа открыл двойные двери и провел Стросса в прилегающую парадную столовую. — Они ожидают вас здесь.

За деревянным столом, центр которого украшали два огромных золоченых канделябра, сидели Рудольф Врба и Альфред Вецлер.

Оба бывших заключенных выглядели утомленными и исхудавшими, костюмы висели на них мешками. Прошло всего несколько недель с момента их побега, и волосы на бритых головах только-только начали отрастать. Стросс видел их фотографии и узнал Вецлера по усам. Его товарищ, Врба, курил и явно нервничал. Он остался сидеть, когда участники совещания стали заходить в столовую.

В качестве переводчика с чешского выступил представитель Чешского комитета по делам беженцев. Стросс начал с того, что пожал руки и поздравил бывших заключенных, совершивших дерзкий побег.

— Вы продемонстрировали невероятное мужество. Весь мир у вас в большом долгу.

Перед Строссом поставили чашку черного кофе и кусковой сахар.

Выслушав переводчика, беглецы оживились и закивали.

— Это полный отчет, — Кацнер из еврейского агентства пододвинул к Строссу внушительную стопку документов. — Но я полагаю, вам известно основное его содержание. Происходящее уже давно не является тайной. Все присутствующие здесь хотят знать, почему вы до сих пор не отреагировали на все это. Ведь речь идет не о войне, которую нацисты развязали против нас. Это истребление.

— Я военный, а не дипломат, — начал Стросс. — Но хочу заверить вас, что президент осведомлен о сложившейся ситуации.

— Вы ведь тоже еврей? — поинтересовался представитель шведского комитета беженцев.

— Да, — подтвердил Стросс.

— Тогда вы понимаете это лучше, чем кто бы то ни было. Тысячи людей погибают ежедневно. Так почему же ваше правительство ничего не предпринимает?

— Правительство США волнует судьба всех, кому угрожает нацистский режим, — произнес Стросс, хотя каждое слово комом застревало у него в горле и звучало неубедительно. Было ясно, что собравшиеся воспринимают визит Стросса как знак того, что скоро будут предприняты военные действия. В Соединенных Штатах проживала самая большая еврейская диаспора за пределами Европы, и именно США должны нанести ракетные или бомбовые удары по железнодорожным коммуникациям. С этим визитом ожила надежда на долгожданную помощь союзников.

Но Стросс прибыл в Европу по другой причине.

Кивнув с почти очевидным сожалением, он повернулся к двум бывшим заключенным.

— Я хотел бы показать вам одну фотографию, — обратился он к ним через переводчика. Стросс достал из портфеля папку, извлек оттуда снимок восемь на десять и пододвинул его к Рудольфу Врбе. Тот лишь покосился на карточку. — Вы узнаете этого человека?

Пока говорил переводчик, лицо Рудольфа оставалось непроницаемым.

— Он вам знаком? Вы могли встретить его в лагере, — продолжал Стросс.

Бывший заключенный медленно взял со стола снимок профессора Мендля.

У Врбы были темные волосы, приплюснутый нос и резко очерченные низкие брови. Приподнятый уголок рта придавал его лицу выражение почти ехидное. Он внимательно вглядывался в снимок. В конце концов Рудольф поднял взгляд на Стросса.

— Извините, — произнес он по-английски и отрицательно покачал головой.

Стросс испытал горечь разочарования. Это была его последняя надежда. И не только его. На кону был целый год работы. Он передал снимок Вецлеру. У того были кустистые брови и высокий лоб, что придавало его лицу более интеллигентное выражение. Вецлер долго изучал фотографию, но затем отложил ее, неопределенно пожав плечами.

— Прошу вас, — убеждал его Стросс. — Посмотрите еще раз. Это важно.

Вецлер едва взглянул на снимок и потянулся за сигаретами, лежавшими на столе. Стросс не мог не заметить синеватые цифры у него на предплечье. Вецлер закурил и, не отрывая взгляда от капитана, произнес довольно длинную фразу по-чешски.

— Мистер Вецлер желает знать, почему этот человек заслуживает большего внимания, чем все остальные, — спросил переводчик. — Ежедневно умирают сотни ни в чем не повинных людей. Женщины, дети. Как только они прибывают, у них отнимают все вещи и посылают в газовые камеры. Они все хорошие люди, — Вецлер говорил быстро, переводчик едва за ним поспевал. — Они все жили достойно. И кто такой этот человек, что вы ради него приехали сюда и пытаетесь его разыскать?

Бывший заключенный придвинул фотографию назад Строссу, ожидая разъяснений.

— Я не могу сказать, — ответил Стросс, глядя собеседнику в глаза, — но это очень важно. Я понимаю вашу позицию. И я донесу ее до высших эшелонов моего правительства. Я вам обещаю.

Бывший лагерник хмыкнул, сдунув пепел из пепельницы. Быстро посмотрел на своего товарища, как будто между ними был молчаливый договор. Стросс, подождав с минуту, убрал фотографию профессора в портфель.

Внезапно Рудольф Врба неохотно кивнул и произнес на плохом английском:

— Он там. Ваш человек. Вернее, был там два месяца назад. Но каждый день умирают сотни людей. Так что точно сказать нельзя…

Стросс почувствовал, как к нему возвращается вера в успех. Он там! Ради этих слов он пересек океан!

— Вы в этом уверены? — спросил он чеха. — Там же тысячи лиц. И он наверняка изменился. Все меняются.

Строссу было мало одних воспоминаний. Ему нужно подтверждение. Что-то более определенное.

— Он ведь какой-то профессор, да? По крайней мере, так его называли, — вспомнил Врба.

Стросс почувствовал, как кровь стучит в висках.

— Да, именно.

— Помимо этого, конечно, НП седьмой.

— НП седьмой? — не понял Стросс. Он записал номер в блокнот. — Что это значит?

— Нижний правый зуб, семерка. Я изучал стоматологию на родине. Однажды он ко мне приходил. У него был абсцесс, — Врба неожиданно улыбнулся. — В лагере я никогда не присматривался к лицам. Но зубы-то я всегда запоминаю.

Глава 8

В тот вечер Стросс спустился в бар своего небольшого отеля, расположенного на темной боковой улочке, в стороне от шумного веселья курортной жизни и от «Паласио ду Эшторил», где в баре с панелями красного дерева бурлила светская жизнь, а немецкие и английские шпионы пили коньяк, подмечая каждого входящего гостя.

Кроме Стросса в баре была еще пара, обжимавшаяся в дальнем углу за бокалом апероля.

Здесь он не привлекал нежелательного внимания, и никто из служащих отеля не смог бы ненароком заглянуть в его бумаги. Стросс перечитал телекс, который только что послал в Вашингтон.

Он должен был поступить прямиком на личный номер генерала Донована. В сообщении описывались подробности поездки: встречи с клиентами, зависшие заказы, запрос в министерство природных ресурсов. Текст, разумеется, был выдуманный, для отвода глаз.

И только последняя строчка содержала послание.

— Вы и не собирались нам помогать? — констатировал Александр Кацнер, после того как Врба и Вецлер все рассказали и стало ясно, зачем Стросс приехал из Америки.

Нет. Я не могу вам помочь.

Стросс все детство и юность учил Тору. Его родственники по отцу до сих пор оставались где-то в Европе. Он вспомнил цифры, выжженные на предплечье у Вецлера. Если бы только было принято решение бомбить эти чертовы лагеря — он был готов сам сесть в бомбардировщик!

К нему приблизился бармен.

— Скотч. Самый лучший, — заказал Стросс. Обычно он не пил, но сегодня, представляя себе, какую реакцию вызовет его сообщение у Донована, он решил, что будет уместно это отметить.

Ежедневно умирают сотни ни в чем не повинных людей, — сказал ему Вецлер. — И почему именно этот человек заслуживает вашего особого внимания?

— Неужели вы сами этого не понимаете? Вы ведь еврей, — укорял его другой представитель комитета беженцев.

Да все он понимал! И от этого ему было невыразимо больно.

Но у него была иная цель.

Бармен принес скотч. Стросс выпил залпом, и ему сразу полегчало. Он улыбнулся, представляя, как за три тысячи миль отсюда его начальник читает депешу.

Он заказал еще скотча.

Абсцесс… Стросс усмехнулся и покачал головой. По крайней мере, теперь подтвердилось его местонахождение. Правда, оно больше похоже на ад. Оставалось лишь поехать и забрать его оттуда.

Рыбалка здесь хорошая, заканчивалось сообщение Стросса. Готовьте людей. Сом в пруду.

Глава 9

Начало мая, две недели спустя

Вашингтон, округ Колумбия Совещание в Белом доме

Президент Рузвельт, Стимсон, Моргентау и Донован

Рузвельт пристально смотрел на Стросса, разложившего на столе свои бумаги:

— Капитан, мы говорим о человеке, который находится в Аушвице… Вы сказали, что есть другой путь?

— Так точно, — Стросс оглянулся на своего начальника. Донован кивнул, чтобы капитан продолжал. — Мы не можем его выкупить. Мы больше не можем его обменять. В таком случае, — Стросс прочистил горло, — мы просто его вывезем.

Повисло молчание.

— Вывезем? — переспросил Моргентау, решив, что ослышался. — Хотите сказать, что мы вот так приедем и заберем его? Из лагеря смерти, который охраняет тысяча немцев? В оккупированной Польше?

Стросс почувствовал сомнение в его голосе. Это было самое ответственное выступление в его жизни. И, может статься, самое последнее, — пришло ему в голову. Он повернулся к министру финансов, ближайшему соратнику президента, осознавая, что этого человека ему необходимо убедить в первую очередь, и ответил:

— Да, сэр, именно это я и предлагаю.

Скептицизм присутствующих нарастал, поэтому Стросс обратился к Генри Стимсону:

— Господин министр, вы ведь говорили, что этот человек вам очень нужен?

Тот недовольно кивнул.

— Он преподавал физику электромагнитных излучений в Львовском университете. Один из двух основных экспертов в этой области в мире, — министр обратился к президенту. — Наши люди там на Западе уверяют, что без него наше отставание продолжится.

Стросс впервые услышал выражение «там на Западе», но он сразу понял, что речь идет о чем-то чрезвычайно важном. В разведсообществе циркулировали слухи о том, что вот-вот появится новое сверхмощное оружие.

— Вы сказали, он один из двух?.. — Рузвельт, не отрываясь, смотрел на Стимсона.

— Так точно. Господин президент, по сведениям генерала Гровса, — вмешался глава разведки, — он единственный, кто в данный момент не работает на немцев на производящем тяжелую воду заводе в Веморке, в Норвегии, — пояснил Донован.

При помощи тяжелой воды из Веморка нацисты проводили эксперименты по обогащению урана. Завод был встроен прямо в скальную породу на берегу отдаленного горного озера и находился под усиленной охраной. Два года назад группа британских и норвежских диверсантов проникла на это предприятие и вывела его из строя на целый год. Сейчас никто не знал, удалось ли немцам полностью восстановить производство. Тайные эксперименты по созданию управляемой ядерной цепной реакции, способной лечь в основу оружия невиданной доселе мощности, проводились по обе стороны Атлантики. В США, в лаборатории Лос-Аламоса в штате Нью-Мексико («там, на Западе») их возглавлял выдающийся физик Роберт Оппенгеймер, военным руководителем проекта был назначен бригадный генерал Лесли Гровс. Из присутствующих только Рузвельт и военный министр были в курсе того, что поставлено на карту и что исход этой гонки определит победителя в войне.

— В таком случае, — капитан Стросс обвел взглядом всех собравшихся, — вот что мы собираемся предпринять.

— Ты есть вы говорите о рейде на вражескую территорию? — уточнил президент. — Высадить десант, обезвредить охрану, разыскать его и просто увезти оттуда?

— Нет, господин президент, — возразил капитан. Он достал из папки схему лагеря, составленную Вецлером и Врбой. — О рейде речь не идет, так как лагерь находится под усиленной охраной. Кроме того, вокруг расположены дополнительные войсковые подразделения. Силой ничего не добиться, по крайней мере с наскока. Там тысячи заключенных. По моим сведениям, их идентифицируют по номерам, даже не по именам. В Лиссабоне я видел такие номера на руках у беглецов.

Рузвельт болезненно поморщился и обратился к Доновану:

— Так в чем же состоит ваш план?

— Мы засылаем одиночку, — глава УСС взял схему, нарисованную бывшими лагерниками. — Выбросим его в соседнем районе. Мы уже связались с партизанами, они помогут провезти его в лагерь. Затем за семьдесят два часа он должен будет разыскать объект, и вдвоем они оттуда выберутся.

— Хотите послать одиночку? Но как же ему там найти иголку в стоге сена? — возразил Генри Стимсон. — Если он вообще еще жив.

— Согласен, — Донован озабоченно кивнул. — Очень много «если». Шансов не густо. Но, насколько я понимаю, не заполучить этого человека намного хуже.

— Одиночка, — произнес Моргентау, рассуждая вслух. — Кто согласится на такое? Всем известно, какие там творятся зверства. А если его поймают или ему не удастся выбраться — это же чистое самоубийство! Будьте уверены, генерал Донован, его непременно поймают. И что тогда? — он повернулся к Рузвельту. — Ведь это поставит под угрозу все наши переговоры. Сейчас у Эйхмана мы можем выкупить тысячи еврейских заключенных. Вы даже не можете послать туда профессионала: он будет там как бельмо на глазу. Немцы его вмиг раскусят. К тому же он должен владеть языками, иметь соответствующую внешность…

— Мы полагаем, что у нас есть подходящий кандидат, — вмешался Питер Стросс. Он достал из папки фотографию и передал ее по кругу.

На ней был молодой человек лет двадцати со смуглым угрюмым семитским лицом и темными глазами.

— Он не оперативник. Служит в штабе разведки здесь, в Вашингтоне, в настоящее время занимается расшифровкой донесений из Германии и Польши. Его зовут Блюм. Натан Блюм.

— Еврей? — уточнил Моргентау, разглядывая фотографию.

— Так точно.

Стимсон посмотрел на капитана УСС со скепсисом:

— Вы собираетесь внедрить клерка-переводчика в концлагерь на территории врага и возложить на него выполнение миссии, жизненно важной для исхода войны? Вы с ума сошли? — Военный министр считал рискованными многие предложения разведслужб и не скрывал этого.

— Но он не простой переводчик, — пояснил Стросс. — В 1941 году, подвергая себя смертельной опасности, он вывез из краковского гетто в Швецию ценный религиозный манускрипт. Приехав в Штаты, он проучился год в Северо-западном университете, где завоевал титул чемпиона по боксу в легком весе, после этого поступил на службу в армию. Свободно владеет четырьмя языками, включая польский и немецкий.

— И вы уверены, что он согласится? — Рузвельт взглянул на снимок и протянул его Строссу. — Принять участие в охоте за призраком? Вновь оказаться там, откуда он бежал с риском для жизни?

— Велика вероятность, что согласится, — высказался генерал Донован. — Он уже просил послать его на сложное задание.

— О, это уж точно сложное задание, — фыркнул Стимсон.

— Есть еще одно обстоятельство.

— Какое? — Рузвельт посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Немцы расстреляли всю его семью через полгода после его переезда в Штаты, — Донован глядел президенту прямо в глаза. — Те, кто его знают, говорят, что он винит в этом себя.

Глава 10

На следующий день

Штаб-квартира УСС, Вашингтон, округ Колумбия

Натан Блюм сидел за одним из двенадцати столов в подвальном помещении здания «С» в штаб-квартире УСС в Вашингтоне. Перед ним лежала стопка донесений, полученных от партизан, действовавших на территории Польши и Украины. Донесения были на польском, русском и украинском языках, некоторые предстояло сначала расшифровать. Блюм, как младший аналитик, должен был перевести поступившие документы и, в соответствии с их приоритетностью, передать начальству. Его отдел именовался «ЕП-5»: европейское подполье, пятерка обозначала Польшу. Отдел отвечал за контакты и координацию партизанской активности в регионе.

Тем утром из Лондона в запечатанном пакете были доставлены фотографии крупных обломков, подобранных партизанами у реки Буг недалеко от городка Семятище в восточной Польше. Двумя неделями ранее было перехвачено сообщение о том, что два ведущих немецких ученых из секретной ракетной лаборатории в Пенемюнде направляются в этот район Польши, где немцы, со всей очевидностью, устроили испытательный полигон. Теперь Блюм мог сложить два и два. За пару дней до этого партизаны сообщали о вспышке, замеченной в небе ранним утром недалеко от Семятище, потом огненный шар спикировал на землю. Скорее всего, это было неудачное испытание секретного оружия. Таким образом, на снимках были не обычные обломки, а, возможно, результат испытания управляемых ракет, о которых ходило много слухов. Их разрабатывали, чтобы применить против Англии. Сами обломки пока оставались у польских партизан, ожидая отправки в Англию, где их изучат эксперты — в рамках операции «Мост».

Снимки, которые сейчас держал в руках Блюм, могли стать самым важным прорывом разведки за всю войну.

Несмотря на свои двадцать три года, Блюм был основным координатором контактов с Армией Крайовой — польской группой сопротивления, осуществлявшей диверсии и нападения в глубоком тылу немцев на направлении Восточного фронта, трещавшего по швам. Однако, сидя за столом в душном подвале, он жаждал настоящих действий. Всего три года назад он изучал экономику в университете родного Кракова и, чтобы порадовать матушку, играл на фортепиано Листа и Шопена, хотя ему больше нравилась современная музыка: Фэтс Уоллер и другой американский джаз, завоевывавший Европу со скоростью лесного пожара. Он неплохо играл, хотя до младшей сестры Лизы ему было далеко: все говорили, что однажды она будет играть на своем кларнете в национальном оркестре. Отец Блюма владел находившимся на улице Святого Флориана лучшим в Кракове ателье шляп. Они торговали великолепными фетровыми шляпами, борсалино и Федорами, даже маленькими твидовыми альпийскими шапочками, столь популярными среди австрийцев и немцев. Они даже шили штреймели. Шляпы не знают границ, говаривал его отец. До прихода нацистов они жили не в Еврейском квартале, а в просторной квартире на улице Гродзка около Мариацкого костела. Клиентами его отца были деловые люди, чиновники, профессора, раввины и даже члены королевских семей. Их жизнь была в музыке, в творчестве и друзьях из разных слоев польского общества. Они говорили на польском, а не на идише, и не соблюдали кошер.

Его матушка любила рассказывать историю о том, как гостившая у них однажды тетя Роза попросила ее: «Я знаю, что тебе все равно, но могла бы ты хотя бы положить разные ножи для мяса и масла?»

На что матушка ответила: «Но разве ты не в курсе, дорогая тетя, что мясо жарят на масле?».

У бедной тети аж кровь отлила от щек.

Но это происходило до того, как в 1941 году все лавки и мастерские, принадлежавшие евреям, ликвидировали, а людей, независимо от религиозных убеждений, переселили в гетто.

В университете Блюм вступил в политическое движение свободной молодежи. Он даже участвовал в издании антифашистских листовок. Затем в октябре было объявлено, что евреи больше не могут учиться в университете. Магазин его отца разграбили, повесив на дверях большую желтую звезду, а их всех заставили носить специальные нарукавные повязки и нашивки. Два поколения подряд их семья продавала лучшие в городе шляпы, и теперь, через шестьдесят лет, им пришлось закрыться. Переехав в гетто, они поселились в тесной запущенной квартирке на улице Юзефа вместе в двоюродными родственниками Херцлихами — двенадцать человек в четырех комнатушках. Блюм стал курьером подполья: он доставлял почту, передавал сообщения от семьи к семье, иногда брал на сохранение деньги; он доставал продукты, лекарства и даже оружие. Его университетский друг Яков Эпштейн, выросший в этом районе, показал Натану подземные коммуникации и туннели, тайные проходы между домами и места, где можно было спрятаться, если что. Он мог ориентироваться в церковных подземельях и на чердаках домов не хуже любого местного воришки. Если бы его поймали с контрабандой, его бы ждала смерть, а родных — суровая расправа. У Блюма было невинное лицо, но под маской доверчивого паренька таилась большая решимость.

Однажды, спасаясь от ареста во время рейда, он спрятался под набитым солдатами немецким военным грузовиком и, выкатившись из-под него в последний момент, успел скрыться за мусорными баками. В другой раз его остановили, когда он проносил под подкладкой рюкзака деньги и письма. Он предъявил фальшивый паспорт на имя рабочего с сахарной фабрики, находившейся за пределами гетто.

— Ты выглядишь слишком молодо для рабочего, — скептически заметил охранник.

— Но я же не управляющий, — отреагировал Блюм, ничем не выдав своего страха. — Я всего лишь уборщик.

Его пропустили.

Был случай, когда он убегал по крышам, а в него стреляли. К счастью, пуля всего лишь царапнула руку, но матушка лечила эту царапину, как будто смертельную рану.

Весной 1941 года гетто закрыли, и отношение к евреям стало еще хуже. Слухи о расправах в Лодзи и Варшаве только усиливали ощущение опасности, висевшее в атмосфере. Говорили о массовых депортациях в места, откуда никто не возвращался. С лица отца не сходило выражение глубокой печали. Все нажитое трудом двух поколений у них отняли. Многолетние клиенты из числа чиновников, знакомые из богатейших семей Кракова даже не отвечали на его письма. Однажды Эпштейна, друга Блюма, арестовали и увезли из квартиры в Силезский дом, где находилось гестапо. Больше о нем никто не слышал. Мать умоляла Натана остановиться — его арест был лишь вопросом времени. Как-то раз к его отцу пришел раввин Моргенштейн. В главной синагоге Кракова хранился очень ценный Талмуд, датированный двенадцатым веком, с собственноручными комментариями ученика великого кодификатора Торы Маймонида. Старейшины храма постановили во что бы то ни стало сохранить священное писание. Его нужно было вывезти и доставить в безопасное место. И кто подходил на эту опасную роль больше всего?

Блюм.

Как же Натану не хотелось покидать родителей и сестру, которая всегда была его лучшим другом! Слухи о надвигающейся депортации становились все более настойчивыми. Кто позаботится о его семье? Кто лучше него защитит их? Некоторые из его товарищей собирались остаться в гетто и оказать сопротивление.

Но отец Блюма говорил, что этот Талмуд — величайшая из всех европейских реликвий. А что ожидало Натана, останься он в гетто? То же, что и Якова, увезенного в гестапо. Смерть. Рано или поздно это случится, убеждал его отец. «И что тогда будет с твоей матерью?» Или же его депортируют. И чего он дожидается? «Так у тебя, по крайней мере, появится надежда выжить». У подполья была возможность вывезти Натана на север. Сначала он поедет в грузовике с молоком, потом поплывет по Висле на барже до Гдыни, а там доберется морем до Швеции. Быть избранным для такой миссии — это великая честь, сказал отец. В конце концов Натан сдался и согласился ехать — фактически, против своей воли. Через месяц он вручил бережно закутанный манускрипт еврейскому комитету беженцев в Стокгольме. Двоюродный дядя по матери, живший в Чикаго, оплатил переезд Натана в Америку. Таким образом Блюм, которому едва исполнилось двадцать лет, не знавший ни слова по-английски, но полтора года успешно скрывавшийся от немцев, оказался по другую сторону Атлантического океана.

Английский он выучил быстро — по кинофильмам и с помощью родственников, у него был талант к языкам. В следующем году Натана приняли в Северо-западный университет, где в течение года он продолжал изучать свою прежнюю специальность. А потом пришло известие, что в качестве наказания за убитого офицера немцы нагрянули в гетто, выстроили на площади всех жильцов дома, в котором жила семья Блюма, в том числе его отца, мать и сестру, и всех расстреляли. Его родственники Херцлихи тоже погибли. Немцы называли это «сорок за одного». Сорок бесполезных еврейских жизней за каждого убитого немца. В тайно вывезенном из гетто письме говорилось, что окровавленное тело его отца вместе с несколькими другими расстрелянными повесили на площади, где оно разлагалось, не захороненное, в назидание окружающим. Исидор Блюм был достойным человеком, больше всего на свете, после своей семьи, он любил подбирать идеальные шляпы для всех, включая немцев и австрийцев. А бедная Лиза, про которую все говорили, что она станет солисткой национального оркестра Польши! Она даже не разбиралась в политике. Ей было дело только до Моцарта и нот. Блюм был безутешен. Ее будет ему не хватать как никого.

Натан только и думал о том, что, будь он там, он не позволил бы родным выйти из дома. Он увидел бы, как подъезжают грузовики, и придумал бы способ сбежать: сотни раз во время комендантского часа он пользовался лазом, который вел в подвал, откуда можно было добраться до сквера, ведущего к фабрике, где шили рубашки, а дальше на Львовскую улицу. А если немцы уже вошли в здание, можно уйти по крышам и через Герцеля, дом 10, по пожарной лестнице спуститься в сквер. Если бы только он был там, он бы ни за что не выпустил их на площадь! Он видел, что немцы творили с людьми, когда хотели подвергнуть их наказанию для всеобщей острастки.

Узнав о смерти родных, Блюм потерял всякий интерес к учебе. Он оказался в чужой стране, изучал ненужные ему предметы на иностранном языке. Все, кто был ему дорог, погибли. После нападения на Перл-Харбор все подряд студенты начали записываться в армию. В надежде вернуться в Польшу и отомстить ненавистным шкопи, немецким свиньям, Блюм тоже пошел на военную службу. Его направили в разведку, так как он владел языками. Большая честь, объяснили ему — самый достойный способ воевать за победу.

Но прошел год, а он все еще сидел здесь.

Стало известно, что молодых солдат, в основном евреев из Германии, набирали в учебку в Форт-Ричи на западе Мэриленда. Их готовили к участию в высадке (которая, как все знали, скоро должна была произойти), чтобы использовать для допросов немецких пленных и установления контактов с партизанами. Блюм уже подал рапорт о переводе, но пока что ему приходилось просиживать тут в подвале, оттачивая навыки, которым он был обучен в детстве. Перевести и проштамповать документы и передать их дальше по инстанции. Там, в Европе, он хотя бы мог отплатить за смерть родных. Он ни на один день не мог отделаться от мысли, что он сам уехал, а его близкие остались и погибли. Пока война не кончилась, Блюм хотел успеть сделать нечто существенное, хотел отомстить. Иначе до конца жизни его так и будут преследовать образы погибшей семьи. Он все надоедал начальству с просьбами, пока ему наконец не ответили, что его рапорт находится на рассмотрении. Решение будет со дня на день.

Но в то утро…

Он сложил снимки ракетных обломков в конверт, пометил как «важное» и отправил начальству. Вниманию капитана Грира. В душе он гордился тем, что именно его соотечественники-поляки, рискуя жизнью, обнаружили и добыли обломки ракет. Он был уверен, что знающие люди «частым гребнем» пройдутся по этим трофеям. И он начал просматривать остальные донесения. Из Пилявы, Лодзи. Передвижения войск на украинской границе. Подрыв моста через Буг, блокировавший отход немцев. Пожары в Варшаве. Понадобилось время, чтобы поляки наконец собрались и оказали сопротивление врагу.

Он вспомнил тот день, когда родители провожали его в долгий путь.

— Я не хочу уезжать, — повторял он. — Я нужен вам здесь. Кто же позаботится о вас?

— Господь позаботится, — отвечал его нерелигиозный отец. — Господь всегда приглядывает за правильными людьми, — и он подмигнул сыну с видом заговорщика. — Особенно если они носят правильные шляпы.

Отец снял шляпу, которую носил еще дед, и надел ее на Нагана, стряхнув с фетра пылинки и поправив ее, чтобы правильно сидела. Отец всегда говорил, что о человеке лучше всего судить по тому, какую он выбирает шляпу.

— Он пока еще нас не оставил, Натан, — Исидор похлопал сына по плечу. — А теперь пойдем. Ребе нас ждет. Скоро комендантский час. — Он остановился и долгим взглядом посмотрел на Натана.

— Что?

— В следующий раз, когда я тебя увижу, ты успеешь отрастить бороду, — и глаза его слегка затуманились. — Но для меня ты и сейчас уже взрослый мужчина.

Они обнялись, и Блюм вдруг понял, что больше он свою семью не увидит никогда.

— Блюм!

Он вернулся в действительность. Около его стола возник дежурный офицер Слоун, рыжеволосый и широкоплечий, игравший в футбольной команде Виргинского университета.

— Да, сэр, — вскочил Блюм.

— Сделай перерыв. Тебя ожидают в главном здании.

— В главном здании? — Там располагалось начальство. Блюм только однажды побывал там: в день прибытия его вызвали в административный офис, чтобы разъяснить его обязанности и подписать документы о допуске к конфиденциальной информации. Он почувствовал прилив адреналина. — В отдел кадров? — спросил он в надежде, что его вопрос о зачислении в Форт-Ричи наконец решился.

— Не совсем, — загадочно подмигнул дежурный. — Тебя хочет видеть Главный.

— Главный? — Блюм подумал, что это такая шутка, и почему-то оглянулся. — Меня?

— Сделай умное лицо, лейтенант. — Рыжий здоровяк кивнул и кинул Блюму фуражку. — Сам генерал Донован.

Глава 11

С фуражкой наперевес Блюм проследовал за девушкой младшим лейтенантом через анфиладу кабинетов третьего этажа, мимо столов с секретарями и стрекочущих телексов.

— Ожидайте здесь, — девушка, постучав, приоткрыла дверь углового кабинета. — Лейтенант Блюм прибыл, сэр.

— Пусть заходит, — последовал ответ.

Все еще не веря своим глазам, Блюм шагнул на красный ковер, застилавший пол огромного кабинета. По сторонам массивного дубового стола — американский и союзнические флаги, на стене — портрет президента Рузвельта.

Бригадный генерал Уильям Донован, которого он видел всего пару раз, когда приходил сюда, да еще однажды, когда тот, проходя мимо Блюма, остановился пожать ему руку, встал из-за стола. Это был седой человек среднего роста, с широкой грудью, крупным ирландским носом, волевым боксерским подбородком и глубоко посаженными глазами. Всем было известно, что за доблесть, проявленную в прошлой войне, он получил кличку Дикий Билл и был награжден медалью Почета.

Из-за длинного стола для заседаний поднялся второй офицер — невысокий, худощавый, с тонкими губами. Несмотря на молодость, его темные волосы начинали редеть.

Блюм даже не мог предположить, как получилось, что человек, ответственный за всю разведдеятельность Соединенных Штатов Америки, знал о его существовании.

— Лейтенант Блюм, не так ли? — Донован вышел из-за стола.

— Сэр, — Блюм нерешительно шагнул навстречу генералу, борясь с искушением обернуться назад и убедиться, что там не стоит другой офицер с таким же именем, как у него.

— Вы лейтенант Натан Блюм, ЕП-5, четвертый отдел? — уточнил глава УСС, видя сомнения Блюма. — Я не ошибся?

— Так точно, сэр. Это я.

— В таком случае вольно, лейтенант. Прошу, садитесь, — генерал Донован указал на стоявший рядом стул и сам сел на председательское место. — Хотите кофе?

— Да, пожалуйста, — Блюм на не слушающихся ногах подошел к стулу и сел.

— Вы какой предпочитаете, лейтенант? — спросил Главный. Секретарь внес поднос и поставил его на дальнем конце большого стола.

— Черный, сэр.

— Я тоже. С юности себе не отказываю. Есть многое, что может создать проблемы старому ирландцу, но кофе, пока ты можешь его пить, не входит в этот список.

И хотя в Блюма стреляли, когда ему еще не было и двадцати, и он проходил через немецкие посты после комендантского часа, где его запросто могли пристрелить на месте, никогда он не испытывал такого волнения, как сейчас, когда к нему обращался человек, командовавший всей разведсетью Америки. Натан поедал глазами внушительную обстановку кабинета.

— Вы можете расслабиться, лейтенант. Мне доложили, что вы весьма успешно справляетесь со службой. Это капитан Стросс, — он кивнул в сторону худого смуглого офицера. — Он отвечает за ряд операций в моем ведомстве. Я слышал, что вы подали рапорт о переводе на курсы для молодых людей еврейского происхождения из Европы, которые организуются в Форт-Ричи.

— Так точно, сэр, — подтвердил Блюм. Он все еще испытывал неуверенность, обращаясь к старшим по званию на новом для него английском языке. — Я очень рад служить здесь, сэр. Но я думаю, что… Что принесу больше пользы…

— Нет нужды объясняться, — прервал его генерал. — Они там делают хорошее дело, и вы, я уверен, им очень бы пригодились.

— Благодарю вас, сэр.

Секретарь разлил кофе.

— Дело в том, что мы с капитаном Строссом тоже кое-что затеваем. Я беседовал с вашими командирами, и мне доложили, что вы стремитесь, как бы это сформулировать получше, сделать нечто большее. Это так?

— Да, сэр. Совершенно верно, — ответил Блюм, чувствуя, как сердце его учащенно забилось.

— Но ты уже делаешь очень важное дело, сынок. Мне докладывают, что ты один из наших самых талантливых переводчиков. Это уже большой вклад в общее дело, — одобрительно кивнул генерал. — Я читал некоторые твои рапорты.

— Вы очень добры, сэр, — Блюм испытал прилив гордости за свою работу. Его оценил сам Дикий Билл Донован!

— Так вот, капитан докладывал мне про твою семью. В Польше.

Блюм посмотрел на капитана, до сих пор не проронившего ни слова. Он предположил, что мотивы вызова к начальству находятся в его личном деле.

— Так точно. Их казнили в моем родном Кракове, — произнес он, стараясь подавить эмоции. — В гетто убили гестаповского офицера. В наказание за это они вывели на площадь всех жильцов дома, где жила моя семья, и расстреляли прямо на площади. Они назвали эту акцию «сорок за одного».

— Да, — угрюмо проговорил генерал. — Мне это известно. Прими мои соболезнования. Мой отец тоже умер, не дожив до старости, — добавил он. — Хотя и от естественных причин. Но это тяжелое бремя, особенно для юноши в твоем возрасте… — Он поднял чашку и отпил кофе.

— С ними была моя сестра, — сказал Блюм. — Она была кларнетисткой. Очень хорошей. Все говорили, что однажды ее примут в Национальный польский оркестр. Но все это было давно. В другой жизни. В любом случае спасибо, сэр.

Донован поставил чашку и посмотрел на Блюма. Натану казалось, что генерал видит его насквозь своими глубоко посаженными ирландскими глазами. Более того, генерал будто примеривался к нему. В помпезной обстановке кабинета — огромного письменного стола, длинного стола для заседаний, всех этих регалий и государственных флагов, Натан чувствовал себя карликом.

— Я вижу, ты доехал до Америки, — продолжил генерал.

— Да, сэр, — подтвердил Блюм. Он начинал понимать, что этот разговор отнюдь не касается его перевода в учебку. — Но мне помогли. Я добрался до Гдыни с помощью Армии Крайовой. Дальше на север…

— Ар-мия Край-ова, — Донован повторял польские слова как какой-нибудь исконный техасец, пытающийся говорить по-испански. Блюм видел такое в кино.

— Это переводится как Отечественная Армия. Польское подполье. Оттуда шведские дипломаты организовали мне транзит до Стокгольма. А в Чикаго у меня есть двоюродный брат, который устроил мой приезд сюда.

— Я знаком с деятельностью Армии Крайовой, лейтенант, — сообщил ему глава УСС.

— Разумеется, сэр, — согласился Блюм.

— Так почему же именно ты? — Донован откинулся назад. Его грудь украшали многочисленные орденские ленты. — Множество молодых людей вроде тебя стремились соскочить с поезда.

— Соскочить с поезда? — переспросил Блюм, глядя на генерала. — Простите, я не понимаю вас.

— Это такое выражение. Оно означает уехать из города. И быстро. Так говорят в одном вестерне.

— Мне тоже нравятся вестерны, но этот я не смотрел, — Блюм видел, что генерал ждет от него ответа. — Меня попросили доставить одну очень важную посылку. Исторический манускрипт. Талмуд из нашей синагоги. Это свод правил и толкований Торы, — на этот раз Донован лишь улыбнулся и посмотрел на капитана, демонстрируя, что он в курсе, что такое Талмуд. — Он был написан в двенадцатом веке очень известным раввином. Для протокола, сэр, — я не хотел.

— Чего ты не хотел? — уточнил глава УСС.

— Я не хотел уезжать, я хотел остаться и быть полезным там. Защищать семью.

— Получив такой шанс, было бы самоубийством им не воспользоваться. Ты теперь это понимаешь, не так ли?

— Да, я это знаю, — Блюм бросил взгляд на продолжавшего хранить молчание капитана Стросса. Интересно, он тоже еврей? — Но в любом случае это не повлияло бы на мой выбор. Речь шла о моей семье. Я уверен, вы меня понимаете.

— Конечно. Я отлично тебя понимаю. Тем не менее, судя по всему, у тебя крепкие нервы. В твоем личном деле написано, что ты успешно справлялся с работой связного, когда жил в Кракове. Это требует немалого мужества. У тебя крепкие нервы, сынок?

Под пристальным взглядом генерала Блюм просто пожал плечами. Про себя неудобно говорить подобные вещи.

— С тех пор как пришли нацисты, в моей жизни возникали ситуации, когда я делал то, что от меня требовалось, сэр.

— Да, я знаю, что ты имеешь в виду, — кивнул Донован. — Каждому из нас приходится проявлять себя. Порой мы даже не подозреваем, на что мы способны.

Всем было известно, что Главный в одиночку сдерживал пулеметную точку немцев и, получив несколько ранений, спас свое подразделение.

Полистав личное дело Блюма, генерал отложил его в сторону.

— Тебе выпало пройти через испытания. Мы готовы предоставить тебе шанс, о котором ты просил, сынок. Если, конечно, ты согласишься…

— Какой шанс, сэр? — спросил Блюм, не сводя глаз с генерала. У него было ощущение, что он что-то недопонял.

— Сделать нечто большее. Ты же об этом просил, лейтенант? — Глава УСС отхлебнул кофе и поставил чашку на стол. — Как ты сам сказал, сделать то, что требуется.

Глава 12

Им принесли еще кофе, и капитан Стросс изложил суть задания, ради которого вызвали Блюма. Теперь Натан не сомневался, что он был евреем, скорее всего из Германии.

Начал капитан издалека.

— Вам известно, лейтенант, насколько опасно сегодня евреям оставаться в Польше. Просить человека, которому удалось избежать смертельной угрозы и уехать оттуда с риском для жизни, начав все с чистого листа в новой стране, просить его вернуться, принеся себя в жертву ради приютившей его страны, а может быть, даже ради всего человечества… — Стросс прочистил горло и посмотрел на Блюма. — Само собой разумеется, если вы сочтете, что то, о чем мы просим, выше ваших сил, никаких негативных последствий не будет.

И Донован, и Стросс не спускали с Блюма глаз. В кабинете повисла пауза.

— Вы хотите, чтобы я вернулся… обратно? — произнес Блюм, когда до него наконец дошел смысл сказанного.

— Не просто вернулись обратно. — Капитан взял папку, обошел вокруг стола и сел рядом с Блюмом. — Нам нужно, чтобы вы кое-кого нашли. В Польше. И привезли его сюда.

— Из Польши? — Блюм продолжал недоверчиво глазеть на капитана. — Вы представляете, насколько это трудно?

Капитан кивнул.

— Боюсь, наш план еще более сложный для исполнения, чем вы пока можете представить. — Он набрал в грудь воздуха и открыл папку. — Вам приходилось слышать о трудовых лагерях?

— Конечно, я о них слышал. Но, при всем уважении, капитан, они только так называются. Говорят, что те, кто туда попадают, исчезают навсегда. Семьи, целые города. На самом деле, это лагеря смерти, — заключил Блюм. — И нам обоим это известно.

Капитан только кивнул. Донован продолжал смотреть на Натана. И тогда до него дошел истинный смысл их предложения.

— Вы хотите отправить меня обратно в Польшу, в один из этих… концлагерей? — спросил он.

— В лагерь под названием Аушвиц, — вступил в разговор Донован. — Настоящее название города — Освенцим, я полагаю. Ты о нем что-нибудь слышал?

Блюм кивнул. Когда случается что-то поистине чудовищное, об этом лучше не говорить вслух. Повсюду в еврейских анклавах шептались о том, что творилось в тех местах, — там царили смерть и ужас, в голове не укладывалось, что такое вообще может происходить.

— Да, слышал.

— Нам нужен человек, который знаком со страной, говорит на местном языке и который, — Стросс посмотрел на Блюма, — не будет выделяться.

— Не будет выделяться? — переспросил Блюм, все еще не уверенный, что понимает, о чем его просят.

— Вот что мы предлагаем, лейтенант, — Дикий Билл Донован подался вперед и посмотрел прямо в глаза Блюму. — Мы внедряем тебя непосредственно в лагерь, и ты вывозишь оттуда нужного нам человека.

— В лагерь? — изумленный Блюм не мог оторвать взгляда от генерала. — Кого вывожу?

— Правомерный вопрос, — Стросс перехватил у генерала инициативу. — Но, боюсь, этой информацией мы пока поделиться не можем. — Он извлек из папки крупномасштабную карту местности, где находился лагерь. — Мы сбросим вас с самолета. Ночью. Вот в этой точке, — он ткнул пальцем в карту. — Это в тридцати пяти километрах от лагеря. Натан, вы когда-нибудь прыгали с парашютом? В вашем деле это не отражено.

— С самолета? Нет, не прыгал, — Блюм покачал головой. — Только с вышки.

— Неважно. Мы вас обучим. Вам придется прыгнуть всего один раз. Внизу вас встретят партизаны. Это мы устроим. Мы сможем забросить вас в лагерь с бригадой строителей, которые ежедневно заезжают туда на поденные работы. Эта часть плана не вызывает проблем.

— Вы уверены? — спросил Блюм. Со слов Стросса получалось, что забросить его в лагерь не сложней, чем совершить прогулку по чикагской железной дороге: садитесь на линию «О» до Озерной улицы, потом пересаживаетесь на Южную линию до Гарфилда, затем…

— Как ты сам догадываешься, — Донован наклонился вперед, и на губах его мелькнула ироничная улыбка, — проблема не в том, чтобы попасть в лагерь.

— Ну да, конечно, — улыбнулся Блюм в ответ. — А вы знаете, как мне оттуда выбраться? И вывести этого человека? И вернуться обратно?

Он судорожно пытался оценить риски. Добраться до Польши будет непросто. Так глубоко в тыл врага. Прыжок с парашютом приводил его в ужас. А что, если ему не удастся встретиться с партизанами? Он же заблудится там. В полном одиночестве. Даже попав в лагерь, как он сможет найти этого человека? А вдруг немцы его раскусят? Это верная гибель.

— Да, — с уверенностью сказал Стросс. — Мы знаем, как это сделать.

— Но ты должен понимать: как только окажешься там, тебе не на кого будет положиться, — твердо сказал генерал Донован. — Мы сошьем для тебя рабочую куртку, которую можно будет вывернуть и превратить в лагерную робу. Мы не знаем точно, где именно в лагере находится этот человек. Откровенно говоря, мы даже не уверены, что он до сих пор жив. Ему пятьдесят семь лет, и у него проблемы со здоровьем. Он может выглядеть на все семьдесят семь. И, насколько нам известно, — Главный постучал крупным указательным пальцем по столу и скривился в ухмылке, — речь идет не о прогулке по парку.

— Да, я кое-что слышал, — согласился Блюм. — Можно закурить?

— Пожалуйста, — генерал Донован потянулся за пепельницей и придвинул ее к Блюму. Натан достал пачку «Лаки Страйк», вытряхнул из нее сигарету и закурил.

Стросс положил на стол рукописную карту.

— Это план лагеря.

Двойной ряд колючей проволоки, несколько сторожевых вышек. Десятки бараков, в которых, судя по всему, жили заключенные, все пронумерованы. Рядом обозначен женский лагерь. Блюм не мог оторвать глаз от прямоугольника, подписанного «Крематорий».

— Мы знаем, что месяц назад он был там. Знаем, как вас туда забросить и вытащить обратно. От вас нужно, чтобы вы разыскали его. У нас есть план отхода, который должен сработать. Мы также снабдим вас именами людей, заключенных и даже охранников, на которых можно, в случае надобности, положиться. Но все нужно сделать за семьдесят два часа, и связи никакой не будет. Самолет прилетит в заранее условленное место и только один раз. Он сможет оставаться на земле несколько минут, потом он должен улететь. Вы должны быть там.

— А если я не успею? — Блюм посмотрел на обоих.

— Не успеешь — останешься безо всякой поддержки, — Донован скрестил пальцы, — это враждебная территория. Пропустишь рейс, обратного билета не будет, сынок.

— Семьдесят два часа… — Блюм пытался прикинуть свои перспективы, ни одна из них не радовала. — А если я все-таки его найду, вы уверены, что он пойдет со мной?

— По правде сказать, лейтенант, — Стросс откинулся на спинку стула, — одному богу известно, что происходит внутри лагеря. Мы не знаем, здоров ли он. Мы даже не уверены, что он до сих пор жив.

— И все же вы готовы пойти на такой риск? И заслать меня туда?

Стросс посмотрел на Донована.

— Да, готовы.

— И вы даже не можете сказать мне, что это за человек? И почему он так важен для вас?

— Боюсь, не можем, — ответил Донован. — Пока не можем. Но мы покажем тебе его фотографию. И конечно, назовем его имя.

Блюм стряхнул пепел в пепельницу.

— Ради этого человека я буду рисковать своей жизнью, а вы даже не скажете мне, чем он занимается?

— Да, вы все правильно поняли, лейтенант, — кивнул капитан.

Глядя на карту, Блюм обдумывал ситуацию. Он действительно владел языками и подходил внешне. Он, как выразился Стросс, «не будет выделяться». И у него уже есть опыт побегов. Но как он найдет этого человека? И как выберется сам? Он потеряется там. Вся его семья погибла. Многие из его друзей, скорее всего, тоже умерли. У него никого и ничего там не осталось.

— Как вы все это узнали? — спросил Блюм. — Я имею в виду схему лагеря, как туда попасть, связи с партизанским подпольем?

Стросс достал из папки два снимка.

— На прошлой неделе я ездил в Португалию и встречался с этими людьми. Месяц назад они бежали из Аушвица. Первые, кому это удалось.

— Вот это Рудольф Врба, — капитан положил фото на стол, — а это — Альфред Вецлер. Они из Чехии. От них я узнал схему лагеря, распорядок дня, что находится вокруг лагеря, имена заключенных, которые могут помочь, и охранников, которых можно подкупить. Это их схема. Она отражает ситуацию месячной давности. Это должно сработать, Натан.

Блюм рассматривал схему лагеря: двойной ряд колючей проволоки и вышки с охранниками. Наконец его взгляд остановился на прямоугольном бараке:

— А что ваши беглецы говорили про то, что происходит здесь?

Он ткнул пальцем в прямоугольник, обозначенный как «Крематорий».

Стросс помолчал, потом бросил взгляд на своего начальника и кивнул несколько напряженно:

— Вы уверены, что хотите знать ответ на этот вопрос?

— Вы же просите меня рискнуть жизнью и вернуться туда, откуда мне повезло сбежать, чтобы найти человека, о котором вы мне ничего не сообщаете. Я должен, как это у вас говорится, — он повернулся к Доновану, — найти иголку в стоге сена? Да, я хочу знать, что происходит в этом здании, — Блюм снова ткнул пальцем в «Крематорий». — Я думаю, что справедливо будет сказать мне, что меня ждет, если я там окажусь и что-нибудь пойдет не по вашему плану.

— Я не имел в виду нашу операцию, лейтенант, — Стросс опять глянул на Донована. — Я полагаю, — он прокашлялся, — вы ведь еврей. Там находятся газовые камеры, — он облизнул пересохшие губы. — Там массово убивают людей. Тысячами. Десятками тысяч. Даже больше. Потом их тела сжигают. Здесь находятся печи, — и капитан указал на здание, о котором спросил Блюм. — То, что вы сейчас от меня услышали, является строго конфиденциальным и не может быть передано никому — ни военным, ни гражданским, — и Стросс очень строго посмотрел Блюму в глаза.

Блюм почувствовал, как у него упало сердце. Печи. Он откинулся назад. Кровь отлила у него от лица, к горлу подступила тошнота. Газовые камеры. Он набрал полную грудь воздуха и попытался изгнать из себя все то, что ему сказал Стросс. Тысячи. Десятки тысяч. Даже больше. Ходили разговоры о беспрецедентных массовых убийствах. Но все уповали на то, что это лишь слухи. Теперь он понимал, что все это происходило на самом деле. За стиснутыми зубами и бесстрастным выражением лица капитана Стросса он разглядел нечто большее: печаль и боль, и решимость.

— Bisse yid? — спросил Блюм на идише. — Вы еврей?

Стросс помолчал секунду, потом кивнул:

— Да.

— А этот человек?.. — Он снова показал пальцем на схему. — Это ведь не спасет никого из них, тех, кто уже там?..

— Увы, ни одного, — капитан покачал головой, и Натан понял, что капитан уже задавал себе этот вопрос.

Блюм опустил голову, как будто услышал трагическую новость о смерти близкого родственника, и сгорбился на стуле:

— Людей убивают в газовых камерах… Человек, о котором вы мне ничего не говорите… Всего семьдесят два часа на то, чтобы найти его и не упустить шанс вернуться обратно, — Натан повернулся к Доновану. — Простите, генерал, но вы — жесткий переговорщик.

— Да, — усмехнулся глава УСС. — Но, боюсь, это еще не все. Ответ нам нужен срочно.

— Могу я узнать, насколько срочно? — Натан потушил сигарету.

— Завтра, — Донован встал.

— Завтра? — у Блюма от удивления глаза полезли на лоб.

Главный подошел и, улыбнувшись, положил руку Натану на плечо:

— Кажется, это ты, лейтенант, выражал готовность сделать нечто большее?

— Так точно, — Блюм тоже поднялся.

— Ты отлично служишь своей новой родине, сынок, — произнес генерал. — Я думаю, что твой перевод в Форт-Ричи вот-вот будет одобрен, если ты этого захочешь, — он протянул Блюму руку. — Ты только представь, как важна для нас эта операция.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Блюм. Рукопожатие генерала было твердым и сильным. — Но у меня остался еще один вопрос.

— Конечно, спрашивай, — генерал все еще удерживал его руку.

— Этот человек. Если вы его вытащите. В конечном итоге это спасет жизни людей или наоборот, приведет к их смерти?

— В конечном итоге, — повторил генерал, и его глубоко посаженные глаза затуманились, — боюсь, произойдет и то, и другое.

Блюм кивнул и, взяв со стола фуражку, шагнул к двери.

— Благодарю вас, сэр.

Потом он неожиданно остановился и, подталкиваемый не то смелостью, не то безрассудством — в этом он разберется позже, — сказал:

— Еще одно, сэр.

Донован уже сидел за столом и читал рапорт. Собиравший свои бумаги Стросс поднял голову.

— Да, разумеется.

— Вы ведь так и не объяснили мне, каков будет план отхода.

Глава 13

Той ночью, когда все на базе уже спали, Блюм вышел через задний выход из офицерской казармы покурить. Издалека доносились раскаты грома.

Если бы его вызвали на совещание в корпус А, чтобы подтвердить перевод в Форт-Ричи, он бы отпраздновал это походом в кино: на базе давали «Иметь и не иметь», новый фильм по роману Хэмингуэя с Хамфри Богартом и Лорен Бэколл в главных ролях. Или встретился бы с той миленькой кузиной соседа из Чикаго, которая работала в отделе косметики магазина «Вудворт и Лотроп». Она была симпатичная, веселая и напоминала ему сестру. А еще, в отличие от многих офицеров в подразделении, ничего не имела против его европейского акцента.

Но Натан остался в казарме. Его обуревали чувства, схожие с теми, что он испытывал в ночь перед побегом из Кракова, когда сердце подсказывало ему, что он прощается с родными навсегда. Что его поставили перед выбором, который не поддавался логическому анализу, не существовало способа оценить его однозначно. Но Блюм понимал, что выбор этот он все равно должен сделать.

В конечном итоге это спасет жизни людей или наоборот, приведет к их смерти?

И то, и другое, сказал генерал Донован.

Ночь была теплой. Она напомнила ему такие же теплые ночи дома, когда влажный воздух можно было намазывать на хлеб с джемом вместо масла, как говорила его матушка.

Какой выбор будет правильным? Это спасет людей или погубит их? Какие критерии здесь можно применить? Вот о чем спросил бы его отец. Он явственно слышал спокойный голос отца, который задает вопрос генералу.

А что сказал бы ребе Лейтнер? Он что-то припоминал из Мишны, собрания бесчисленных постулатов иудейской веры, которые вдалбливали в него с детства в полутемных комнатах, в то время как его собственные мысли рвались за окошко к более приятным вещам: к футболу с ребятами в парке Красинских, или к субботнему гусю, которого мама зажарит к его приходу. Перловый суп, треугольные пельмени креплах и компот из яблок и слив…

Пидйон швуим — так это называется на иврите.

Выкуп пленных.

Блюм затянулся сигаретой и вспомнил, как старый раввин однажды спросил его: что будет, если заплатить выкуп за человека, которого держат в заложниках? Спасет это жизни людей или убьет их? Или принесет только новые трудности и страдания? «Нельзя сказать, что делается на благо, если думать только о ближайшем будущем. Ты понял меня, Натан?» — ребе обошел стол. Да, жизнь человека будет спасена, признал он. Это так. «Но ведь потом других людей возьмут в заложники и также потребуют за них выкуп. И те деньги, которые должны были пойти на храм, а были потрачены на выкуп, не послужат ли они падению храма? Конечно, если бы речь шла о твоем сыне или брате, — ребе пожал плечами, — ответ был бы не таким однозначным».

Если Блюм сделает то, о чем просят Стросс и Донован, он будет не столько выкупать жизнь другого человека, сколько предлагать взамен свою. В каком-то смысле он и есть выкуп. Он с улыбкой представил себе старого раввина, который бормочет, задумчиво поглаживая бороду: «Как еще ты узнаешь, платить или не платить за заложника, если ты не ответишь на этот вопрос?» Спасаешь ты этим людей или убиваешь? Забыв о том, чья жизнь поставлена на карту: твоего брата или незнакомого тебе человека… Только так можно было дать ответ.

С тех пор, как ему исполнилось семнадцать и нацисты вошли в Краков, простых ответов не было.

Он напомнил себе, что его родители и сестра лишились жизни ради того, чтобы он оказался здесь. Вместо него могли бы отправить кого-нибудь другого: Перельмана, например, или Пинкаса Шрайва. Они не хуже Блюма научились бегать от немцев. Но почему их не выбрали? Блюм припомнил огонек надежды, мелькнувший в печальных глазах отца во время их последнего прощания. Надежда угасала, потому что оба они понимали, что их пути расходятся, как ветви большого дерева.

И теперь, размышлял Блюм, ему предстояло вернуться обратно ради цели, которая несет скорее смерть, чем надежду. Ради человека, знакомого ему только по имени и по портрету, чье истинное предназначение Блюм, может, так никогда и не узнает. Все это обесценивало его жертву, его отъезд из Кракова. Правда, по словам отца, его миссия была «великой честью». Что, если он положит жизнь там же, где они отдали свои ради его спасения?

Как принять правильное решение? Он пытался найти ответ в суровых глазах генерала. Ты можешь себе представить, насколько это важно для нас… Такой же взгляд был у отца, когда они виделись в последний раз. Но, с другой стороны: Мы даже не уверены, жив ли он.

У операции было слишком мало шансов на успех. Он отчетливо читал это в угрюмых взглядах Стросса и Донована. Оба они очень хорошо понимали, на что обрекают Блюма.

Он потянулся за бумажником и достал фотокарточку. Они с Лизой сидят на подоконнике на даче в Мазурии. Лизе исполнилось четырнадцать, он только начал бриться.

Вспомнил, как они сидели, свесив ноги, на площадке пожарной лестницы в их тесной квартирке на улице Юзефа.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — призналась она.

— Я и сам не хочу уезжать, — он качнул ногой.

— Тогда не надо, — она умоляюще посмотрела на брата. — Скажи папе, что ты раздумал.

Когда ему было шесть, а Лизе — три, отец взял с него обещание защищать сестру всегда и везде. Он выставил ее, еще совсем малышку, в открытое окно четвертого этажа и крикнул: «Я выкину ее из окна, если ты не поклянешься защищать ее!»

— Клянусь! Клянусь! — завопил Натан, забыв, что под окном был широкий карниз и Лизе ничего не угрожало.

— Я должен ехать, — ответил он. — Это очень важно для храма. С тобой все будет хорошо. Я велел Хаиму позаботиться о тебе, если что.

— Вайсману? Да он идиот, — Лиза презрительно фыркнула.

Ну да, Хаим был напыщенным хвастуном. Но ему не хуже, чем другим, были известны все входы и выходы из гетто, и он всегда находил повод поинтересоваться, как Лиза.

— И все-таки, если начнутся неприятности, ты должна последовать за ним, — Натан посмотрел ей прямо в глаза. — Даже если мама и папа останутся. Это очень важно, Лиза. Ты должна дать мне слово.

Она глянула вниз, на продавца овощей, толкавшего тележку по двору.

— Ты должна дать мне слово, — повторил Натан.

— Ну, хорошо, хорошо, — согласилась она наконец.

Блюм пристально смотрел на сестру.

— Даю честное слово.

— Так-то лучше, — улыбнулся Блюм.

Они посидели молча, потом Лиза спросила:

— Как ты думаешь, мы еще когда-нибудь увидимся?

— Обязательно. Клянусь своей жизнью, — ответил он.

— Увидим. Я не столько беспокоюсь за нас, папа всегда найдет выход, сколько за тебя. Америка — это ведь совершенно другая страна. Ты даже языка не знаешь.

— Это неправда. Я могу сказать: «Руки вверх!» — он изобразил ковбоя из вестерна, сложив пальцы в револьвер и нажав на воображаемый курок.

— Натан, зачем ты дразнишься! Ладно, у меня есть кое-что. Жди здесь, — она слезла с подоконника, ушла в комнату и через минуту вернулась с нотной страницей. Это были ноты до-мажорного концерта Моцарта для кларнета — одного из ее самых любимых произведений. Сестра исполняла его на прошлогоднем выпускном концерте в консерватории. Она вырвала титульную страницу.

— Лиза, не надо!

Сложила ее вдоль и разорвала на две половинки.

— Вот, смотри, — сложила одну половинку до маленького квадратика. — Ты сохранишь свою половинку, а я — свою. Когда мы опять встретимся, мы их сложим вместе. Вот так, — и она развернула квадратик и соединила две части страницы воедино. — Это будет наш пакт, согласен? Ты ведь не потеряешь ее?

— Да я скорей с жизнью расстанусь! — пошутил он.

— Лучше пусть этого не будет, — сестра пристально посмотрела на него. В ее темных глазах стояла тревога и страх неизвестности, нависшей над ними. — Я тоже клянусь! — она обхватила его шею обеими руками. — Я буду по тебе скучать!

— Я тоже, Ямочки!

Она не отпускала его.

— Что бы ни произошло, не прекращай заниматься музыкой. Это твое предназначение. Не позволяй его у тебя отобрать.

— Я не позволю, — она дрожала от страха.

— И помни, если начнется заваруха…

— Да, я иду за Хаимом, — она кивнула, уткнувшись головой ему в грудь. — Как ты сказал.

Блюм достал сложенный нотный листок, который носил с собой все эти три года. «Вольфганг Ама… — было написано наверху. — Концерт для…»

Дальше следовали начальные ноты концерта.

Он закрыл глаза и представил, как Лиза прижимает к себе листок, а в нее летят пули… Он был уверен, что именно так оно и было.

Мимо него быстрым шагом прошли двое рядовых. Блюм поднялся. Оба отдали ему честь: «Сэр!». Он отсалютовал в ответ.

Я думаю, что твой перевод в Форт-Ричи вот-вот будет одобрен, — сказал ему Донован, — если ты так решишь.

Он вспомнил, как на бар мицве в Кракове говорил об алие. Каждый еврей дает обещание однажды вернуться в Святую землю, хотя мало кто его выполняет. Так что, быть может, в этом и заключается его алия? В память о родителях и их гибели. Его наследие. Только это будет не Иерусалим, не Святая земля, а лагерь смерти, затерянный в лесах южной Польши…

Его земля обетованная.

Найти этого человека.

Без обратного билета.

Он сложил Лизин листок и убрал его обратно в бумажник, к фотографии сестры, которую всегда носил с собой. Затушив сигарету, Блюм подобрал фуражку. Пришлось чуть помедлить, прежде чем он смог вернуться в казарму — каждый раз, когда он вспоминал о сестре, на глаза наворачивались слезы.

Через несколько месяцев после того, как он узнал об ужасной участи Лизы, ему сообщили, что в то самое утро, спасаясь от немцев, Хаим Вайсман упал с крыши и погиб.

В тот момент, когда грузовик с немцами въехал во двор дома, и они с криками «Schnell!» начали выгонять всех из квартир, она, должно быть, медлила в ожидании Хаима, потому что дала обещание брату. Спряталась на лестнице. Она надеялась, что тот придет, но немцы обнаружили ее и поволокли вниз по ступенькам.

Он придет, придет, — повторяла она про себя. — Натан так сказал.

Она продолжала ждать, пока их не выстроили в ряд и не открыли огонь.

Глава 14

На следующее утро до начала смены Блюм направился в главное здание и спросил, где найти капитана Стросса. Кабинет помощника Донована оказался тускло освещенным тесным закутком в конце коридора на третьем этаже. Пару секунд он постоял перед дверью, потом снял фуражку и постучал.

Капитан оторвался от карт и донесений и, казалось, был рад появлению Блюма:

— Лейтенант!

Каморка Стросса была полной противоположностью кабинета его начальника. Если не считать редких лучей, проникавших сквозь зашторенное окно, единственным источником света была лампа, стоявшая на стальном столе. Полки на одной стене были сплошь заставлены книгами и папками. На другой висели карты Польши и Европы. На столе Блюм разглядел две фотографии в рамках: темноволосой женщины, скорее всего жены капитана, с двумя маленькими детьми и пожилой пары — мужчины в темном костюме с короткой бородой и женщины в белом платье и шляпке.

Стросс отодвинулся от стола и ждал.

Блюм просто спросил:

— Так когда я уезжаю?

Лицо капитана расплылось в улыбке. Встав, он протянул Натану руку.

— Послезавтра. Для начала в Британию. Сама операция начнется в конце мая — у нас будет целых две недели на подготовку. Вам надо освоиться с местностью и с лагерем. Знать, чего ожидать, когда попадете туда. Придется сбросить пару килограмм. Но при нынешних рационах это не потребует больших усилий.

Блюм улыбнулся.

— Босс будет доволен. Чертовски доволен, — Стросс присел на краешек стола. — Захочет сам вас поблагодарить. Он сегодня на Холме. Покажите мне, пожалуйста, свои руки.

— Руки? — Блюм удивленно повиновался.

Кивнув, Стросс повернул левую руку Натана ладонью вверх.

— Надеюсь, у вас нет проблем с уколами.

— С уколами? — Натан покачал головой. — Нет. А что?

— Так, ничего. Потом объясню. Я понимаю, что события разворачиваются слишком стремительно. Вы хотели бы кого-то проинформировать о своем отъезде?

— Вы имеете в виду здесь, в США? Ну, может, друга. Больше никого. Может быть, еще кузена и его жену в Чикаго. Это они перевезли меня сюда.

— Давайте договоримся, что истинная цель вашего путешествия останется между нами. Как насчет того, что вы получили перевод? Теперь многие меняют место службы. Нет нужды вдаваться в подробности.

— Понимаю.

— Да, и вот еще что, — Стросс потянулся через стол и извлек из папки фотографию. — Не вижу причин, почему бы вам не увидеть вот это.

На снимке был мужчина средних лет, должно быть, пятидесяти с чем-то. Тяжелое, но приятное лицо, обвислые щеки, очки в металлической оправе, седеющие волосы зачесаны набок.

— Вот ваш человек, — сказал капитан. — Сейчас он, наверное, выглядит несколько иначе.

Блюм рассматривал фотографию.

— Не переживайте, к моменту отъезда каждая морщинка на этом лице навсегда врежется в вашу память.

— Как его зовут? — поинтересовался Блюм. Лицо у незнакомца было добрым, но взгляд был внимательным и серьезным. На носу сбоку — родинка. Кто же он такой, думал Блюм, и что он такого знает, если ради его спасения нужно рискнуть своей жизнью?

— Его зовут Мендль. Альфред Мендль. Профессор из Львова. Боюсь, это все, что я могу сообщить о нем на данном этапе.

— Мендль… — повторил вслух Блюм. — А чем он занимается?

— Физикой электромагнитных излучений. Знаете что-нибудь об этом?

— Ну, яблоко падает на землю, если его уронить.

Стросс улыбнулся.

— Я примерно на этом же уровне. Но многие очень умные люди считают, что этот Мендль незаменим. И его надо заполучить любой ценой. Натан, — я надеюсь, что могу вас так называть, учитывая, что в ближайшие две недели мы будем работать бок о бок, — вы должны знать, что эта операция инициирована на самом верху. И не только в этом здании, вы меня понимаете. Все, что я имею право сказать вам, — вы сослужите нашей стране большую службу, согласившись выполнить эту миссию.

— Спасибо, сэр, — кивнул Блюм, ощутив прилив гордости.

— Вчера вы спросили, еврей ли я, — Стросс сел за стол и посмотрел на Натана. — Так вот, мой отец — кантор, — он пододвинул к Блюму фотографию в рамке, изображавшую мужчину в темном костюме и его жену. — Он служит в Бруклине в храме Бет-Шалом. И все его вечно пытают: почему?.. Почему мы бездействуем? Всем известно, что в Европе творятся ужасные злодеяния. Мы не бездействуем, повторяю я ему, но в глубине души знаю, что это не ответ. Ответом будет поскорей покончить с этой безумной войной и свергнуть нацистов. И то, в чем вы согласились участвовать, поможет этого добиться — как ничто другое. Поверьте моему слову. Позвольте… — Стросс протянул руку и с виноватой улыбкой взял со стола снимок Мендля. — Он у меня пока единственный. Не переживайте, до отъезда вы успеете выучить каждую пору на этом лице. Я проинформирую вашего старшего офицера. Полагаю, кто-нибудь сможет вас заменить?

— Моховицкий, — предложил Блюм. — Он из ЕП-4. Хороший специалист.

— В таком случае, — капитан УСС поднялся с места.

Блюм тоже встал.

— Если вы не против, — капитан снял очки, — я хотел бы у вас кое-что спросить.

— Что именно?

— Я думаю мы оба ясно представляем, с каким риском сопряжено это задание. К тому же мы с генералом были не слишком убедительны…

— Вы хотите знать, почему я согласился?

— Да. И учтите, я сам мгновенно подписался бы, если бы моя кандидатура подошла для этого.

Блюм невесело улыбнулся. Он окинул взглядом полки с книгами. Среди толстых папок и скоросшивателей он заметил несколько томов на иврите.

— Я вижу тут Талмуд. А есть у вас Мишна!

Мишна Санхедрин, один из наиболее ранних сводов еврейских законов из Письменной Торы. Сын кантора должен был начать его изучение с первых классов школы.

— Должна быть где-то здесь, — неопределенно кивнул капитан.

— Глава четвертая, стих пятый, — сказал Блюм. — Лучшего объяснения у меня нет.

— Глава четвертая, стих пятый. Я поищу. Что-нибудь еще?

— Нет, сэр.

Стросс отдал честь. Блюм тоже ответил по форме.

— Хотя есть одна вещь, — Блюм уже подошел к двери. — Я кое-чего боюсь.

— Надеюсь, не замкнутых пространств? — ухмыльнулся капитан. — Там, куда мы вас отправляем, местами будет довольно тесно.

— Нет, — улыбнулся Блюм. — Я боюсь высоты.

После ухода лейтенанта Стросс еще долго сидел за столом. Операция «Сом» снова в разработке! Он взбодрился, начал было звонить генералу, чтобы доложить новость, представляя, как тот обрадуется, но вдруг передумал и положил трубку. Встав из-за стола, он подошел к стеллажам, стал искать упомянутый Блюмом том и обнаружил его на самой нижней полке. То, что он вообще здесь нашелся, было удивительно. За последние три года Стросс был в синагоге лишь на Йом Киппур, и то скорее чтобы порадовать отца. Окончив юридический факультет и поступив на военную службу, он отдалился от религии. Отец очень расстроился. Когда сын покидал отчий дом, он вручил ему все эти тома.

Когда-нибудь ты вернешься, сказал отец. Вот увидишь.

Мишна Санхедрин.

Стросс снял с полки книгу в синем кожаном переплете, вернулся к столу и начал ее листать. Глава четвертая, стих пятый.

Это была история Адама. Какой-то неизвестный Строссу школяр оставил свои заметки на полях, отчеркнув отдельные места красным.

Начав читать абзац, который имел в виду Блюм, он не сдержал улыбки.

Он точно знал, о чем пойдет речь. Эту истину ему внушили в школе одной из самых первых. Он подумал о Блюме, о его родных. Они все погибли. Но Блюм чувствовал себя в ответе за них. То, что он собирался сделать, было очень смелым поступком, но не тогда, когда ты все потерял. Все, кроме одного. И это у него осталось. И только это имело значение.

— Удачи нам всем, — пробормотал себе под нос Стросс.

Он прочитал отрывок, слова которого и так знал наизусть:

Адам был создан в единственном числе для того, чтобы научить нас, что крушение одного человека — это крушение всего мира, а спасение одного — спасение всех: для того, чтобы никто не мог сказать никому: «Отец мой лучше твоего»; чтобы доказать, что, хотя и нет двух одинаковых людей, Господь создал нас всех из одного, адамова, теста; чтобы каждый мог сказать: «Этот мир создан ради меня».

Часть вторая

Глава 15

Апрель

Альфред находился в концлагере уже три месяца. Он жил в блоке 36, где, так же как и остальные двести пятьдесят его обитателей, делил одну койку на двоих с другим заключенным. Морозная польская зима уступила место поздней грязной весне.

В первый же день у него отняли все его книги и записи. Их, скорее всего, сожгли как какой-нибудь кухонный мусор. Если бы они только могли представить… И все же осознание того, что эти чудовища не использовали его труды в своих целях, даже приносило ему некое чувство удовлетворения.

Еще в Виттеле он слышал, что немцы достигли определенных успехов в разделении изотопов. Ему было известно, что над этим работали ученые лаборатории в Хайгерлохе на реке Айах, используя тяжелую воду из Норвегии. Но обогащение урана — это только первая стадия сложного процесса. Сначала из урана надо было выделить плутоний, а затем получить радиоактивный изотоп, известный под названием уран-235, из более тяжелого урана-238, который, насколько было известно Альфреду, Энрико Ферми успешно выделил на циклотроне в Чикаго. Существовало несколько методов получения изотопа, ни один из которых не был пока испытан. Например, путем электромагнитного облучения. Лоренс доказал, что атом в магнитном поле движется по окружности, радиус которой определяется его массой. Более легкий уран-235 будет двигаться по меньшей траектории, чем тяжелый уран-238. Но чтобы выделить таким образом нужное количество изотопов, потребуются годы.

Существовал также метод термодиффузии — когда гексафторид урана циркулирует между охлажденной водой и паром, находящимся под высоким давлением.

Исследования, проведенные Альфредом, показали, что самым эффективным был метод газовой диффузии, в ходе которой требуемые изотопы выделялись при прокачивании урана в газообразном состоянии через пористые мембраны — более легкие молекулы проходят через мембраны быстрее, чем тяжелые. Скорость прохождения газа обратно пропорциональна квадратному корню массы атомного ядра. Рано или поздно все они — и немцы, и американцы, и британцы — столкнутся с одной проблемой. До него доходили слухи о том, что Бору удалось выехать из оккупированной Дании через Лондон в Соединенные Штаты, так что союзники могли объединить свои усилия. Но в мире было всего двое ученых, работавших над этой самой проблемой. Второй, Бергстрем, насколько знал Альфред, сотрудничал с нацистами. Для Бергстрема работа всегда была на первом месте — неважно, кто ее финансировал. И еще выживание. Об успехах американцев Альфреду также было известно.

В бараке, набрасывая при уходящем свете формулы, он думал о том, что ему давно следовало уехать. Все подталкивали его к этому.

— Приезжайте в Копенгаген, — убеждал его Бор. — Будете работать со мной. Марта и Люси будут в безопасности.

Но он считал Львов домом, там была вся их жизнь. Два года по Пакту о ненападении они находились под защитой русских, и все было тихо. Но как только русские ушли, путешествовать по Европе стало невозможно. А однажды к нему в кабинет вломились юнцы в форме со свастикой и объявили, что он больше не профессор университета, а всего лишь «большевистский жид». Они поскидывали книги с полок, расшвыряли бумаги (слава богу, самые важные он всегда держал дома) и вытолкали его из здания на глазах у госпожи Зельдович, проработавшей с ним в лаборатории одиннадцать лет. Но Альфреду еще повезло. Многих его коллег вывели на площадь и расстреляли. Вскоре всех евреев согнали в гетто. Ходили упорные слухи о массовых депортациях в концлагеря.

Потом, пару месяцев спустя, его разыскал представитель парагвайского посольства. Они встретились в кафе на тихой улочке, и тот пообещал: «У нас есть возможности».

Альфред думал о том, как они с Мартой и Люси начнут новую жизнь в Америке. Он сможет заняться преподаванием. В Чикагском университете, где сейчас находился Ферми. Или в Калифорнии, воссоединившись с Бетом и Лоренсом. А может быть, даже с Бором. Все они Нобелевские лауреаты. Как теоретик он, конечно, до них не дотягивал, но как только речь заходила об экспериментах, его работа очень ценилась. И вот чем это кончилось… Альфред угрюмо оглядел барак. Изможденные, словно призраки, люди тащились к своим нарам. Те, кому было еще что обменять, с жадностью курили. Сегодня в его смену умерли двое: одного ждала мгновенная смерть от удара по голове, другой упал от изнеможения, и его пристрелили.

Да, он слишком долго медлил.

Марта умерла. Он чувствовал это сердцем, так же отчетливо, как мог представить себе ее прекрасный образ. Она заболела еще в Виттеле. Пока они ехали на поезде, ей стало еще хуже. Эти животные жалеют миску похлебки для таких больных, как она. Он сам до сих пор оставался жив только потому, что говорил по-немецки, как Volksdeutche, что здесь высоко ценилось.

А Люси, его прелестная нежная Люси!.. Наверняка и ее уже не было в живых. Он поздно женился, и она стала для него неожиданным подарком судьбы — это как открыть атомно-молекулярное учение и теорию происхождения видов одновременно. Некоторое время назад товарищ по бараку узнал от своей жены, что Люси заразилась тифом — здесь это было равносильно смертному приговору.

Альфред чувствовал, как с каждым днем убывают его собственные силы. А зачем ему жить? Какие у него причины продолжать держаться, не умирать? Каждый день исчезали сотни людей, целыми бараками. Охранники утверждали, что их отправляли в другие лагеря. В соседний лагерь в Моновице. «Они там счастливы», — говорили немцы. Но заключенные-то все знали. Тяжелый запах, исходивший от здания с плоской крышей у самого входа в лагерь, был достаточно красноречив. А черный дым, валивший от соседнего Биркенау и тучей висевший над их лагерем, служил ежедневным напоминанием. Это называлось «Химмельштрассе». Дорога в рай.

И каждый скоро пройдет по ней.

Они должны были бы назвать это дорогой смерти.

Пару месяцев назад Альфред начал по частям восстанавливать свои работы, записывая их на клочках бумаги, которые ему удавалось достать. Он прокручивал в голове сотни прогрессий, десять лет исследований, начиная с основ. Скорость диффузии газов, уран-235, уран-238… Он расписывал формулы на оборотах этикеток от продуктов, украденных в пищеблоке, или скомканных списках заключенных, подобранных в снегу. Переписывал бесконечные последовательности формул и уравнений. Делал грубые наброски того, как изотопы проходят различные радиоактивные стадии; прикидывал, какими должны быть мембраны, через которые будут идти газы. Отмечал свои соображения по поводу открывающихся возможностей «устройства», как они его называли, с чисто теоретической точки зрения: устройство, которое заключает в себе беспрецедентную взрывную энергию, выделяемую при цепных реакциях, происходящих во время расщепления атомов. В 1935 году на конференции в Манчестере он впервые обсуждал эту возможность с Силардом. Он восстановил в голове большую часть своих выводов, статей для научных журналов, лекций. Вспомнил свою работу с Отто Ганом и Лизой Мейтнер в Институте Кайзера Вильгельма в Берлине. Все десять лет изысканий, все, что он смог вспомнить, было разложено по полочкам у него в голове. По крайней мере, это помогало не сойти с ума. Свои записи он запихивал в жестянку из-под кофе, которую прятал в полу под койкой, если входили эсэсовские охранники или их капо[1] — зловредный украинец Васько.

Окружающие, должно быть, с жалостью смотрели на старого бормочущего профессора, пребывавшего в своем мире, записывавшего свои бесконечные формулы и доказательства. Чего ради? — усмехались они. Вся эта чепуха все равно скоро умрет вместе с ним.

Но это не было чепухой. Ни единая цифра. Все имело значение. И это надо было сохранить. Жизнь здесь подчинялась бессмысленной и бесполезной схеме: прожить день, поспать и завтра начать все заново. Избегать взглядов охраны и стараться выжить. Schneller. Ускоряйся. Давай быстрей.

Но голова-то продолжала работать. И в этом заключался смысл существования. Даже если это всего лишь доказывало, что его жизнь чего-то да стоит. Или что даже в этом аду все еще оставалась надежда, что среди хаоса есть порядок. Так что каждый день Альфред падал на свою койку, — болели распухшие ноги, натертые грубыми башмаками, — отворачивался от соседа и записывал то, что ему удавалось припомнить. Он хорошо понимал, что в правильных руках эта «чепуха» значила слишком много. Они дорого заплатят за нее. Но с каждым днем он чувствовал, как его воля тает. Из-за его возраста и знания немецкого ему поручали легкие работы, но он не представлял, сколько еще протянет тут. Он знал, что однажды так же спокойно, как многие и многие другие, посмотрит в дуло автомата и сдастся.

— Профессор, — прервал его работу Островский, бывший бухгалтер из Словакии. Он был самым удачливым снабженцем на зоне. — Не желаете ли деликатеса завтра к полднику? Наш повар сильно рисковал, чтобы достать это лакомство.

И Островский протянул Альфреду высохшую сырную корку, обернутую в засаленную тряпицу. Скорее всего, ее стащили из мусорного бака офицерской столовой. Эта корка равнялась здесь банке икры.

— Отдайте ее Франсуа или, может, Вальтеру, — отмахнулся Альфред. Оба, похоже, были на последнем издыхании. — К тому же мне нечего вам предложить взамен.

— Нечего предложить? Да вы шутите, профессор! — отреагировал словак, работая на публику. — Я отдам ее за парочку ваших формул. За целое уравнение я достану вам бифштекс.

Кое-кто из сидевших рядом заключенных ухмыльнулся.

— Е равняется мс квадрат, — ответил Альфред. — Так пойдет? И мне, пожалуйста, средней прожарки.

Окружающие снова засмеялись. Это хорошо, что они еще могли смеяться в этой обстановке, и неважно, что объектом их смеха был он сам.

Внезапно все переменилось: раздались пронзительные свистки, в барак ворвались охранники, громко стуча дубинками по стенам и дверям.

— Все на выход! Из барака, сволочи! Schnell.

У каждого из обитателей барака душа ушла в пятки. Любой свисток, любая неожиданность от немцев — и каждого пронзала мысль, что за ним пришли и это конец.

В бараке появился гауптшарфюрер Шарф, за ним по пятам следовали двое охранников, безжалостный капо Васько замыкал группу. Среди эсэсовцев Шарф выделялся своей жестокостью. Он вел себя так, словно единственной компенсацией за его пребывание в этом жалком лагере было причинение максимально возможных страданий и боли заключенным. Альфред был свидетелем того, как он лично расстрелял двадцать или тридцать человек только за то, что после десяти часов работы кто-то из них выронил лопату, или споткнулся, или отстал, когда Шарф орал свое «Schnell! Schnell!». Васько, уголовник из Смоленска, в лагере превратился в безжалостное чудовище. Он мог забить заключенного на раз-два: сначала наносил удар дубинкой по ногам сзади, а когда зек падал, бил по затылку, чтобы прикончить. Альфред никак не мог поверить, что еврей — неважно, насколько низко он пал — мог так поступать со своими. Рано или поздно всех их ждала смерть, включая капо. Ради чего стоило оттягивать этот момент, издеваясь над другими?

— Aussen! Aussen! — выкрикивали немцы, вон, вон, стуча дубинками по стенам и койкам. — Schnell!

Альфред запихнул свои записки обратно под нары, вернул на место доску, прикрывавшую дырку в полу, и двинулся на выход вместе со всеми.

— Быстрей! Быстрей, грязные твари! — Охранники охаживали заключенных дубинками по бокам. — Бегом! Старик, тебя это тоже касается. Живо!

Несмотря на то, что стоял апрель, воздух по вечерам бывал довольно прохладным. На улице заключенные ежились, пытаясь сохранить тепло, и с тревогой переглядывались. Любое изменение в расписании непременно вызывало у них страх. Они с ужасом ждали приказа строиться и маршировать. Все они знали, куда. Это было делом времени, и они понимали, что рано или поздно их час настанет.

— Строиться! — кричали охранники, подталкивая их дубинками. Все выстроились в шеренгу.

— Ну как вам бифштекс? — тихо спросил Альфред у стоявшего рядом Островского. Словаку пришлось раскрошить сырную корку, высыпать крошки через штаны на землю и затоптать их башмаками.

— Профессор, если честно, жестковат, — ответил словак с заговорщической улыбкой.

Через пару минут стало понятно, что это не конец, а всего лишь проверка. Но тревога не проходила — охранники что-то нашли. Снаружи было слышно, как они потрошат нары, переворачивая кишащие вшами жидкие матрасы, и выстукивают полы в поисках тайников.

— Может, повар проболтался, — прошептал Островский в ухо профессору.

— Не думаю, — ответил Альфред. — Я полагаю, они не еду ищут.

Васько огрел его дубинкой по затылку:

— Тихо!

Через некоторое время из барака послышались крики и возбужденный голос Шарфа. Все замерли. Шарф вынес из барака самодельное лезвие, сделанное из крышки консервной банки. Заключенные резали им крохи украденного хлеба или сыра, которыми им удавалось разжиться.

— Могу я поинтересоваться, чье это? — спросил гауптшарфюрер. Демонстрируя нож, он осуждающим взглядом обвел всю шеренгу. Его воспаленные глазки, плоский нос и тонкие губы делали его похожим на мясника. Все застыли. Никто не проронил ни звука. За провинность одного человека обычно наказывали весь барак. Никто не рискнул бы раздражать взбешенного Шарфа.

— Ну же, говорите! — скомандовал капо Васько, двигаясь между рядами. Он приложил ладонь к уху: — Что, языки проглотили? Мне что-то послышалось? — он обращался с ними как с малыми детьми, отчего они его еще больше ненавидели. Он остановился позади Улли, булочника из Варшавы, одного из друзей Альфреда.

Булочник зажмурил глаза. Это было его лезвие. Он понимал, что для него все кончено.

— НИЧЕГО? — Васько поднял дубинку и ударил Улли по ногам сзади. Тот упал.

— Это только для еды, герр гауптшарфюрер, — взмолился Улли, таким образом признавая свою вину. В его глазах стоял ужас. — Ничего больше. Я клянусь вам.

Кто-то его сдал.

— Только для еды, я правильно расслышал? — переспросил Шарф. Все понимали, что это была издевка. — Ну тогда ладно. Да, Васько? Ну если это только для еды. Только я думаю, настоящий нож больше подходит для разрезания еды. — Шарф говорил откровенно издевательским тоном. Он обошел вокруг Улли. — Булочник, ты согласен, что нож больше подходит?

— Да, герр офицер. Конечно больше.

Им позволялось пользоваться лишь ложками, чтобы хлебать жидкое пойло из переваренной гнилой картошки и, если повезет, ошметка гнилого мяса на дне миски.

— Вы согласны, герр Васько?

— Согласен, герр Шарф, — кивнул украинец. Он был само подобострастие.

— Пожалуйста, — Улли склонил голову, прекрасно понимая, что его ждет. Он поискал взглядом немногих своих друзей, как бы прощаясь с ними.

— Герр гауптшарфюрер, — из барака выбежал охранник, в руках у него была жестяная банка, в которой Альфред прятал свои записи. У несчастного подвело живот. Шарф покачал головой и улыбнулся: не было нужды спрашивать, кому это принадлежало. Он шагнул к Альфреду.

— И что это у нас тут, профессор? — просиял эсэсовец. — Все еще носитесь со своими глупыми фантазиями? Разве мы не объяснили вам, что от них пора отказаться? — он выгреб из банки бумаги и скомкал их. — Для профессора вы какой-то бестолковый. Герр Васько, у вас есть спички?

— Конечно, — ответил тот и протянул Шарфу коробок.

— Да это всего лишь заметки, герр гауптшарфюрер, — взмолился Альфред. — Ерунда. Они важны только для меня.

— Кем вы были раньше, здесь не имеет ни малейшего значения! — закричал эсэсовец. Он поджег спичку и глядел с ледяной улыбкой на Альфреда, пока пламя поглощало бумажки. Он бросил их на землю. Сгорая, они сжимались и потрескивали. — Вы не понимаете? Забудьте, кем вы были. Вы здесь просто рабсила. Чертов номер. Вы живы, пока я этого хочу. Вам понятно?

— Да, герр гауптшарфюрер.

— Я в этом не уверен. Но я вам напомню. СМОТРИТЕ! Он достал свой люгер и приставил к затылку Улли.

— Ты думаешь, я забыл, зачем мы сюда пришли? — Улли опустил голову, зная, что будет дальше. — В следующий раз имейте это в виду, если решитесь прятать оружие! — и Шарф спустил курок. Улли зажмурился и издал стон.

Но пистолет не выстрелил.

Шарф выругался и снова нажал на курок. Снова осечка.

— Твою мать! — он прижал пистолет к голове Улли и все жал и жал на курок. Клинк-клинк-клинк. Но оружие заклинило. Глаза немца налились бешенством. — Ефрейтор, — крикнул он одному из охранников, — дайте мне ваше оружие!

Роттенфюрер направился к нему, на ходу расстегивая кобуру. Но тут Шарфа окликнули от главного здания охраны.

Эсэсовец обернулся.

— Капитан Нихольц, — произнес охранник. — Он ждет вас в комнате охраны. Немедленно.

Все видели, как напряглись жилы на шее у Шарфа. В раздражении он пнул в бок стоявшего на коленях булочника.

— К чему тратить на тебя гребаную пулю? Иди в строй, гниль. Твое время скоро придет и так.

Он ушел. Васько, помахивая дубинкой, фыркнул, ухмыльнулся и, уходя, бросил через плечо:

— До следующего раза, булочник. Я сам с тобой разберусь.

Дрожащий и обделавшийся Улли попытался подняться. Лицо у него было абсолютно белым.

— Добро пожаловать обратно в мир живых, — один за другим люди подходили, чтобы помочь товарищу встать на ноги.

Альфред смотрел на обуглившиеся остатки своих записей, которые постепенно превращались в пепел. Он было шагнул к ним: вдруг что-нибудь еще можно было спасти? Но потом остановился.

Да какой в этом смысл? Шарфу следовало покончить с ними обоими. Каждый день строились новые печи. Людей теперь даже не завозили в лагерь, а прямо с поезда отправляли в Биркенау, и они исчезали навсегда. За одну только прошлую неделю, как ему сказали, — сто тысяч евреев из Венгрии. Всем им предстояло умереть здесь.

Бедняга Улли, может, это и не самый ужасная смерть. Выстрел в голову. Он глядел на тлеющие остатки своих трудов.

Десять лет.

Кто-нибудь может ему объяснить, ради чего стоило откладывать неизбежный конец?

Глава 16

Работа в лагере никогда не прекращалась. Железнодорожные пути прокладывались дальше, прямо до ворот соседнего Биркенау, туда, где непосредственно происходило уничтожение. В две смены, днем и ночью. Всего в трех километрах строился химический завод «ИГ Фарбен». Ходила шутка, что нацисты экономили на транспорте, производя газы на месте.

Каждый день рабочие бригады выстраивались за утренней пищей. Строители, электрики, маляры, землекопы с кирками и лопатами. Людей все время выстраивали и пересчитывали, проверка следовала за проверкой. Потом под бодрящую музыку живого оркестра все маршировали на двенадцатичасовую смену. Тот же оркестр встречал их после работы, когда они, еле волоча ноги, тащили умерших на тачках.

Случались и передышки: несколько минут до начала сбора бригад и после проверки или приема пищи. Или днем, если вас ставили в ночную смену. Попасть в лазарет считалось настоящим отпуском.

Альфреду, учитывая его возраст, поручили чистить офицерские велосипеды. Он тер их и тер, счищая грязь с колес. Через неделю после шмона, устроенного Шарфом, оберштурмфюрер Мейтнер поручил Альфреду сопровождать больного заключенного в лазарет. Там он наткнулся на небольшую группу, наблюдавшую за игрой двух заключенных в шахматы.

Один был средних лет с суровым взглядом и серьезным выражением лица, говорили, что он чемпион лагеря. Другой — совсем мальчишка, на вид не больше шестнадцати лет. Они играли каменными фигурами, условно напоминавшими шахматные, на самодельной картонной доске. Немцы разрешали. Так же как они разрешили, а вернее потребовали, чтобы во время прибытия новых партий заключенных и ухода на работу играл оркестр. Музыка отчасти создавала ощущение нормальной и даже цивилизованной обстановки посреди всеобщего безумия и смерти. Уровень игроков в шахматы был довольно высок, даже охранники время от времени отвлекались, чтобы понаблюдать за игрой. Говорили, что сам доктор Менгеле порой проявлял интерес. Это напоминало гладиаторские бои в Древнем Риме: чем дольше ты оставался в игре, тем больше у тебя появлялось шансов оставаться в живых.

Альфред довел сопровождаемого до места и на обратном пути присоединился к толпе зрителей. Сам он последний раз играл в шахматы еще в университете, но посмотреть было любопытно. Эсэсовцы и узники, жившие в постоянном страхе перед ними, тихо обсуждали между собой ход матча, полностью поглощенные происходящим. После каждого хода старший игрок, явно нервничая, потирал свое рыхлое одутловатое лицо. Его юный оппонент, напротив, нисколько не волновался. И новичку было понятно, что у юнца преимущество. Немцы переговаривались и кивали головами, открыто восхищаясь тем, как молодой расправляется с соперником.

— Вы точно хотите продолжить борьбу? — парень откинулся назад и сцепил руки за затылком.

— Подобная самоуверенность сослужила плохую службу игрокам получше вас, — огрызнулся его оппонент, отклоняя предложенную ничью.

— Смотрите, слон берет коня, и это ставит под угрозу вашу ладью, — указал ему юнец.

— Я не идиот, — буркнул чемпион.

— Не сомневаюсь. Тогда я пойду пешкой на С5, и вы захотите спасти ладью… Я также уверен, что вы видите… — Даже Альфреду было понятно, что следующий ход парня давал ему полный контроль над доской. Исход был неизбежен.

Старший еще раз поскреб свои обвислые щеки, оттягивая развязку, затем спокойно кивнул, признавая поражение, и протянул руку.

— У нас новый чемпион! — закричали в толпе. — Молодой Король Волчек! — вторили другие. Немцы оживленно обсуждали матч, двое из них обменялась купюрами — было заключено пари. Затем охранник, который, судя по всему, поставил не на того, обернулся к толпе:

— Веселье окончено, уроды! Все. Быстро тащите свои задницы на рабочие места. Вы меня слышали? — он замахнулся дубинкой на замешкавшихся, настроение у него было явно испорчено. — Быстро!

Теперь немцы могли вернуться к своей ежедневной рутине — убивать заключенных.

Когда толпа стала расходиться, Альфред заметил привлекательную женщину в платье с набивным рисунком и кардигане. Она даже поаплодировала исходу матча. Эсэсовцы обращались с ней почтительно. Когда все разошлись, незнакомка вернулась в лазарет.

— Красотка, не правда ли? — стоявший рядом лагерник-француз слегка толкнул Альфреда локтем. Красный треугольник на его робе означал, что он был политический.

— Кто она? — спросил Альфред по-французски. — Медсестра? Я ее прежде не видел.

— Не знаю, — француз пожал плечами. — Но она точно любит шахматы. Я не первый раз ее здесь вижу. Умная и красивая — прекрасное сочетание!

— Да, сочетание приятное, — отреагировал Альфред. И загрустил, вспомнив свою дочь Люси.

— Этот парень — нечто, — продолжал болтать француз, пока они шли к баракам. — Он победил всех, с кем играл. Совершенно очевидно, что у него фотографическая память. Он клянется, что помнит каждую свою игру.

— Неужели?

— Я как-то жил с ним в одном бараке. Он там никого не знал, ну, кроме своего кузена из Лодзи или откуда-то еще. Кто-то предложил проверить его память. Он согласился — за пятьдесят злотых с каждого. Мы спросили, где он возьмет две тысячи, если проиграет, на что этот сопляк ответил, мол, не переживайте, я не проиграю. И мы все подписались на это. Мы сообщили ему наши имена и названия городов, где мы родились. Ну, чтобы ему было посложнее. Нас было человек тридцать. — Француз остановился напротив барака. — Это мой блок. Номер двадцать два.

Ну и? — Альфреду не терпелось узнать, чем все закончилось.

Француз пожал плечами.

— Пацан не сделал ни одной ошибки. Каждого назвал, черт его побери. Кое-кто разозлился и наехал на них с кузеном, что, мол, это все подстроено. Но парень пошел дальше. Он повторил, кто из какого города. Просто замечательно, да?

— Да, но мне приходилось встречать немало молодых людей, у которых была память ничем не хуже. Главное найти этому правильное применение.

— Если позволите, чем вы занимаетесь? — поинтересовался заключенный. — Преподаете?

— К несчастью, в данный момент я занимаюсь транспортом, — Альфред указал на велосипедную шину.

— Ну да, здесь мы все обрели новые профессии, — засмеялся француз. — Я был в своем городе мэром.

А как его зовут? — спросил Альфред и, сняв очки, отер пот со лба.

— Кажется, Волчек, — ответил француз, направляясь в свой барак. — Лео. Следите за его игрой, если вам повезет.

Они оба знали, что он имел в виду, сказав «если вам повезет».

— Следите лучше за своими деньгами. Это может стоить вам полсотни злотых.

Глава 17

Неделю спустя Альфред увидел, как парень играет с другим местным чемпионом, Марковым. Лео разыграл староиндийскую защиту и, к восторгу зрителей, победил более опытного соперника в двадцать ходов.

Ему аплодировал даже Марков.

Альфред снова обратил внимание на привлекательную блондинку. Она стояла, облокотившись на перила перед входом в лазарет, и была полностью поглощена игрой. Но, как только матч закончился, она удалилась, сопровождаемая вежливыми поклонами охранников. Должно быть, медсестра. Или новый доктор.

Пока зрители расходились, Альфред протолкался к победителю, чьи карманы были набиты заработанными припасами и сигаретами.

— Могу я с вами переговорить, пан Волчек?

— Со мной? Я вас знаю? — насторожился молодой человек. Подозрительность была здесь естественной реакцией. Все, включая обладателей полосатых роб, либо хоть на какое-то время искали защиты, либо оказывались шпионами.

— Когда я преподавал в университетах Геттингена и Львова, меня называли герр доктор Мендль, — представился Альфред. — Но здесь, я полагаю, можно просто Альфред.

— А меня в Лодзи называли просто Лео, — улыбнулся юноша. — Но здесь я стал Королем Лео.

— Приятно познакомиться, как бы вас ни называли, молодой человек, — отреагировал Альфред. — Ходят слухи о вашей удивительной памяти. И вы, безусловно, знаете толк в шахматах.

— Буду рад, если это поможет мне продержаться тут подольше… Дома в Лодзи я был чемпионом среди юниоров, пока нас не переселили в гетто. Там конкуренция быстро сошла на нет. Шахматы уже не казались столь важным занятием. А вы, профессор, играете?

— Играл в университетские годы, — признался Альфред. — Как вы понимаете, это было довольно давно.

— Ну, здесь все мы почти одного возраста, — философски заметил Лео. — Тут никогда не знаешь, какой день будет последним. В любом случае, герр доктор, был рад. Если не возражаете, боюсь, мне пора…

— Вы так же хороши в точных науках и математике, как в шахматах? — напрямую спросил Альфред. — Раньше говорили: мозги без правильного применения — это как красота без доброты. Пустая трата сил.

Парень пожал плечами:

— Боюсь, мое образование пришлось отложить после того, как нас заставили переехать в гетто. Однако, — он лукаво улыбнулся, — я мог бы вам кое-что продемонстрировать, если вам любопытно.

— Почту за честь.

У парня были тонкие черты лица, и, будь у него волосы, он был бы блондином. Живые голубые глаза на вытянутом лице и острый ум. Плюс самоуверенность.

— Сообщите мне дату своего рождения, герр профессор.

— Как я уже говорил, я не молод. И, может быть, слишком стар, чтобы играть с вами в игры. Однако, я родился седьмого октября, если угодно. За четырнадцать лет до окончания века.

— То есть, в 1886 году, так? — мгновенно отреагировал Лео. Он взмахнул руками и поклонился. — Вот видите?

— О да, это впечатляет, — насмешливо ответил Альфред.

— А вы ожидали большего? Ну хорошо… Итак, седьмое октября 1886 года. Так вы сказали?

— К сожалению, — согласился Альфред.

— Дайте подумать, — юноша прикрыл глаза, приложил ко лбу два пальца и безмолвно зашевелил губами, словно производя подсчеты в уме. Потом он открыл глаза и произнес: — Мои поздравления, профессор, вы особенный человек, вы родились в шабат.

У Альфреда отвисла челюсть.

— Я также могу вычислить, что подобное может заявить только один человек из семи, — поддразнил его Лео.

— Первого фокуса было вполне достаточно, — произнес Альфред, безусловно впечатленный.

Парень был прав. Мать Альфреда всегда шутила, что он чудом стал ученым, а не раввином, так как в буквальном смысле родился в синагоге. Он просчитал в уме все эти годы и календари, более пяти десятков, учел високосные годы…

— Да, это удивительно. Позвольте спросить, каким образом вы это делаете? Без бумаги и карандаша, и так быстро?

— Я вывел формулу. Она включает цифровые обозначения каждого дня недели в каждом веке. В любом году даты 4/4, 6/6, 8/8, 10/10 и 12/12 выпадают на один и тот же день. Потом надо учесть високосные года, в вашем случае их было четырнадцать. Так я могу высчитать в уме любой день. Так как насчет правильного применения моих мозгов, профессор? — полюбопытствовал юноша, явно довольный собой.

— Я бы сказал, что это производит сильное впечатление, — неохотно признал Альфред. — Если вы стремитесь работать календарем.

— А вы к чему стремитесь? За то время, что вам здесь отведено.

— Не хотите попробовать кое-что? — Эту задачку на выведение простых чисел Альфред давал только самым сильным из своих студентов. — Я назову число. Запомните его.

Лео посмотрел на него и пожал плечами, готовый принять вызов.

— Не вижу проблемы.

— Оно длинное: 9 007 199 254 740 991. Теперь повторите его.

— И всего-то? — Лео выглядел разочарованным. Он быстро повторил названное Альфредом число. — В чем здесь подвох?

— В какую степень нужно возвести два, чтобы получилось это число?

— Хм, степень двух… — Лео в задумчивости поджал губы. — Это непросто, — он набрал в грудь воздуха, как бы принимая вызов, нахмурил брови, и его взгляд потерял фокус. Он держался рукой за подбородок. — Сколько у меня времени?

— Ну, такому как вы, — улыбнулся Альфред, — не знаю, наверное, хватит двух-трех минут… Сколько вам надо?

— За две-три минуты справлюсь. — И парень принялся производить в уме многочисленные математические действия, бормоча себе под нос, двигая указательным пальцем из стороны в сторону, на манер метронома. Время шло. — Двух, говорите?.. — переспросил он, вид у него при этом был озадаченный. В конце концов он посмотрел на Альфреда, покачал головой и повел плечами. — Я уже объяснял вам, что мне не удалось продолжить образование из-за войны. Дело не в том, что я не могу вычислить решение, просто… Мне нужна бумага и, пожалуй, еще немного времени. Я уверен, что справлюсь.

— Я не сомневаюсь в этом, — Альфред потрепал парня за плечо. — Это неважно, задание сложное. — Охранники уже начали загонять всех обратно на рабочие места. — Мы могли бы еще раз пообщаться? Мне хотелось бы кое-что обсудить.

— Хотите, чтобы я научил вас играть в шахматы, профессор? Сами сказали, много лет прошло. Это будет не так быстро.

— Может быть, это я хочу вас чему-то обучить, — ответил Альфред.

— И что это может быть?

— Физика электромагнитных излучений.

— Электромагнитные излучения? — Лео закатил глаза. — О да, это мне очень пригодится, профессор. Это и еще справка от самого рейхсфюрера Гиммлера — вот что поможет мне продержаться здесь лишний день.

— Не будьте таким воображалой. Применение физики чрезвычайно важно. Так мы можем поговорить еще раз? Как насчет завтра? — настаивал Альфред. Он видел, что у охранников начало портиться настроение, и в ход уже пошли дубинки.

— Боюсь, что шахматы занимают все мое свободное время, — ответил Лео, как бы извиняясь, и повернулся, чтобы уйти. — Но мне доставила удовольствие беседа с вами, профессор. Да, и чтобы не оставалось вопросов… Насчет задачки… — он поднял указательный палец, словно его только что осенило. — Я полагаю, ответ, который вы ожидали услышать, будет два в степени пятьдесят три. Не так ли?

— Простите? — пробормотал Альфред в замешательстве.

— Ваше число, профессор. Разве это не два в пятьдесят третьей степени?

У Альфреда было ощущение, что к его нижней челюсти приделали груз. Он дал юноше всего пару минут. Даже у самых одаренных студентов на вычисления уходило не меньше часа, при этом они исписывали целый блокнот.

— Да, это верно, — во рту у него пересохло. — Точнее будет…

— О, вы правы! — Лео не дал ему закончить. — Как глупо с моей стороны. На самом деле, это два в степени пятьдесят три минус один, — уточнил он с победной улыбкой на лице.

Альфред сморгнул.

— Да, действительно, минус один. — Он прочистил горло и кивнул в ответ, ощутив, что кровь отлила у него от щек.

— Так что да, профессор, давайте встретимся. — Лео отвернулся и помахал рукой, удаляясь.

Альфред так и остался стоять в полном изумлении. Придя в себя, он прищурился.

— А в какой день родились вы? — крикнул он вслед. — Если не возражаете.

— Я-то? — переспросил Лео. — А что? Двадцать второго января. Для ясности, через двадцать восемь лет после начала века.

— Ну да, после начала, — Альфред следовал за Лео, пока тот не растворился в толпе. За годы работы он встречал много способных людей. Одни сделали блестящую научную карьеру. Другие стали адвокатами, предпринимателями или пошли на государственную службу. Но этот… Да, француз был прав: этот парень — нечто. Именно это слово.

И ему было всего лишь шестнадцать лет.

Глава 18

Несколько дней спустя, когда Лео отдыхал после двенадцатичасовой смены, в бараке неожиданно появился ефрейтор Ланге. Несмотря на юный возраст, Лео был приписан к ремонтно-транспортной бригаде, потому что в первый же вечер после прибытия в лагерь он заявил, что его кузен работал в Лодзи механиком, что было правдой. Теперь ему приходилось учиться всему на лету.

— Заключенный Волчек, — Ланге встал около его койки.

— Роттенфюрер! — Лео вскочил, сердце его чуть не выпрыгнуло из груди.

— Надень шапку и иди за мной.

— Куда идти, роттенфюрер? — спросил Лео, стараясь унять страх. Когда тебя называли по имени, это не сулило ничего хорошего.

— Поднимай свою задницу и не задавай вопросов, говнюк. — Капрал стукнул дубинкой по доскам нар. — Иди за мной. Schnell!

Внутри у Лео все сжалось. Он поспешно сунул ноги в башмаки и схватил шапку. Что он сделал не так? Что это могло быть? Им не понравилось, как он выставляет напоказ умение играть в шахматы или свою память? Это можно было интерпретировать как желание возвыситься над другими заключенными, что противоречило тому, чего добивались нацисты, внушая им, что они все никто и ничто. Пока Лео вели к выходу, товарищи по бараку, склонив головы, смотрели на него с сочувствием и затаенным облегчением — в душе каждый радовался, что роттенфюрер пришел не за ним.

— Куда же мы идем, герр роттенфюрер? — спросил Лео с нарастающей тревогой. Ланге был жестоким зверем, готовым по малейшему поводу без колебания избить невинного заключенного до потери сознания. Только вчера Лео наблюдал, как ефрейтор забил заключенного лопатой, спихнул бездыханное тело в яму и стал на него мочиться, с хохотом рассказывая анекдот другим охранникам. Он вел себя так, словно тот человек не был живым существом всего лишь тридцать секунд назад.

— Иди, не рассуждай, — рыкнул эсэсовец, подталкивая Лео дубинкой по направлению к выходу из лагеря.

Сердце Лео трепыхалось где-то в горле. Куда Ланге его вел? Они миновали бараки. Впереди не было ничего хорошего. Черная стена, перед которой расстреливали заключенных. Крематорий с плоской крышей, откуда непрерывно шли клубы серого дыма и запах смерти. Может, его заставят там работать? Забрасывать мертвые обезображенные тела в печи и потом вычищать пепел и остатки костей и черепов? Он слышал про все эти ужасы. И про такую работу. Заключенным приходилось даже жить там.

Или, может, это была она. Его персональная Химмельштрассе. Но если так, он примет свою судьбу с достоинством, убеждал себя Лео. Это все равно должно было скоро произойти. Он жалел только, что так усердно готовился к следующей игре.

Пока он шел, ему вспоминалось долгое путешествие, приведшее его сюда. У его отца была небольшая юридическая практика в Лодзи, и он всегда с гордостью сопровождал своего сына-вундеркинда на турниры по шахматам. Однажды Лео даже пригласили играть в Варшаву. Но отец погиб под трамваем, когда Лео было одиннадцать. Они с матерью и младшей сестрой переехали жить к дяде. Потом пришли нацисты, и стало совсем плохо, их поселили в гетто. Многообещающему будущему Лео был положен конец.

Приятель его дяди предложил отвезти Лео и еще двоих ребят на юг, через Словакию в Венгрию — тамошнее пронацистское правительство еще не начало преследовать евреев. Все согласились с тем, что ему там будет безопасней. Они ехали на большом грузовике, кузов которого был нагружен запчастями и арматурой. Все шло по плану, пока они не остановились у овощного киоска, в тридцати километрах за словацкой границей. На горизонте было чисто, и Лео, спрыгнув с грузовика, пробежал метров тридцать до киоска, чтобы купить в дорогу слив и фиников на те гроши, что у него оставались. В этот момент мимо проезжала машина с немцами. Зеленщик, оценив ситуацию, схватил мальчика за руку и потянул за киоск: «Быстрее, сынок, прячься тут». Немцы осмотрели грузовик, обнаружили двух прятавшихся в кузове юнцов, по виду евреев. Несмотря на мольбы их сопровождающего, всех вывели в поле. Лео видел, как их расстреляли. После чего немцы вернулись к киоску и с удовольствием угостились финиками и персиками, болтая с продавцом. Все это время Лео, скрючившись, с бешено колотящимся сердцем сидел в двух шагах от них.

Когда немцы наконец уехали, зеленщик дал Лео фруктов и куртку. Две недели мальчик полями пробирался на юг. Однажды утром, проснувшись, он увидел над собой двух полицаев в черной униформе. Его привезли на контрольно-пропускной пункт на границе, а потом отправили в концлагерь Майданек, около польского города Люблин. Жестокость тамошних охранников поразила Лео: он и не представлял, что с людьми можно так обращаться. Но мальчику и здесь повезло — на одной койке с ним оказался дальний родственник, который обучил Лео основам лагерного выживания: усердно работай, не высовывайся, не смотри в глаза. Делай все как можно быстрей. Лео похудел и ослаб настолько, что приходилось подсовывать ему за щеки газету, чтобы он не выглядел доходягой, и охрана не сочла его негодным к работе. Он снова начал играть в шахматы. Восемь месяцев назад он угодил в партию заключенных, которых загнали в теплушки и этапировали в Аушвиц. По прибытии их всех вытолкали на перрон и построили в шеренгу. Набирали сто крепких работников. Родственник Лео вытолкнул его вперед, хотя парень был тощ, как палка, и ему было всего пятнадцать.

— Держись меня, — пробормотал кузен. — Любым способом попади в эту очередь.

Люди начали пробиваться вперед, и в сутолоке они потерялись. Эсэсовец отсчитывал добровольцев, Лео оказался девяносто восьмым. Его кузен стоял через три человека после него. Тех, кто не попал, увели в другую сторону, им сказали, что после дезинсекции их отведут в душ. Но, как потом узнал Лео, не прошло и часа, как все они, включая кузена Лео, были мертвы. Из тысячи с лишним людей, приехавших на поезде вместе с Лео, в живых осталось только сто.

Теперь они с Ланге приближались к черной стене, и юноша подумал о том, что его невероятное путешествие подходит к концу. Он вспомнил, как смотрел на него, прощаясь, кузен — с осознанием конца, но очень спокойно. Лео уводили вместе с добровольцами, а кузен оставался. Он знал, что хорошо подготовил своего подопечного.

— Сюда.

Удивительно, но Ланге направил его к дезинсекционным душам, где Лео побывал по прибытии в лагерь. В душевых никого не было. На секунду сердце Лео снова зашлось от страха. Охранник подтолкнул его под душевой рожок и включил воду.

— Мыться, — рявкнул немец и указал на кусок мыла. — Waschen sie sich sauber. Отмыться до чистоты.

Лео ступил под душ, не соображая, что происходит. Но было приятно стоять под ледяной струей, ощущая, как с тела сходит вся грязь. Ланге курил метрах в трех от душевой. Когда Лео закончил и оделся, охранник подтолкнул его дубинкой к выходу:

— Пошли.

Они двинулись дальше и, к удивлению Лео, вышли за ворота лагеря. Ланге обменялся саркастичными репликами с солдатами, стоявшими на часах. Для роттенфюрера сопровождать тощего заключенного было не бог весть какой великой честью, Лео видел, что это злило эсэсовца.

— Куда мы идем, герр роттенфюрер? — опять спросил Лео. С тех пор как год назад его привезли сюда, он ни разу не выходил за пределы лагеря.

— Не задавай вопросов, — прорычал ефрейтор, теряя терпение. — Здесь налево. Шагай.

Теперь юноша был уверен, что чертов сукин сын помыл его, только для того чтобы вывести в чистое поле, расстрелять и потом мочиться на его безжизненное тело. Лео такое уже видел.

Так вот в чем было дело.

Но они миновали рвы и повернули на неизвестную Лео дорогу. Они подошли к трем стоявшим в ряд кирпичным домам и остановились около второго — с фронтоном и красной крышей, каменными ступеньками и корзиной цветов, украшавшей крыльцо.

— Жди здесь, — велел роттенфюрер.

— Где мы?

— Молчи, за умного сойдешь, жиденок, — нацист пихнул Лео дубинкой под колени, заставив поморщиться. — Никто из заключенных здесь никогда не был. Это дом лагеркомманданта Акерманна.

Акерманн. У Лео по спине пробежали мурашки. Заместитель начальника всего лагеря. Что он такого сделал? Почему он здесь? Может, гадал Лео, они хотят его завербовать в осведомители? Он ни за что не согласится. Даже если это будет стоить ему жизни. Среди заключенных не было более презренной категории, чем те, кто нашептывал на ухо нацистам. А может, они собирались проводить над ним какие-нибудь страшные опыты? Лео оглядел дома, лужайки, фруктовые деревья в саду — пастораль посреди ада, который был тут же, за колючей проволокой. Последний дом был побольше. Должно быть, там жил коммандант Хосс. Или зловещий доктор Менгеле собственной персоной, один его вид повергал всех в ужас. Здесь мерзавцы слушали Моцарта и, набравшись, распевали свои песенки, притворяясь при этом, что преступления, которые они совершали днем, — просто сон.

Да, вот что они собирались с ним делать — опыты…

Ланге поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Через несколько секунд она отворилась, и он заговорил с кем-то, кто стоял внутри.

— Поднимайся. Живо, — позвал эсэсовец Лео.

Лео повиновался.

— Иди, — ефрейтор втолкнул его в дверь.

Лео с опаской переступил через порог. Сердце билось учащенно, как будто ему уже ввели какое-то лекарство. Дверь в прихожую была открыта, и он увидел небольшую комнату, украшенную цветами и портретами. Она вела в обставленную со вкусом гостиную. Диван с цветной обивкой, деревянные консоли с фотографиями в рамках, полированный гардероб, подсвечники на стенах.

Даже пианино.

Все здесь говорило о нормальной жизни. Лео вспомнился дом его дяди в Моравии. Совсем не похоже на жилище человека, который организовывал убийство тысяч ни в чем не повинных людей.

Лео несколько раз видел Акерманна в лагере. У него было бесстрастное, зловеще-красивое лицо. Он присутствовал на проверках, сопровождал визитеров по территории, и когда они шли мимо избиваемых до полусмерти людей, продолжал беседу как ни в чем ни бывало.

К Лео приблизился молодой темноволосый охранник.

— Войди. — Он подтолкнул юношу в гостиную. — Шапку сними, жид. Ничего не трогай, — он жестом указал на столик у окна, занавешенного от солнечных лучей цветными портьерами.

На столике Лео увидел шахматную доску с фигурами, расставленными для игры.

Два кресла стояли друг напротив друга.

Глава 19

В глубине дома послышались шаги. Кто-то спускался по ступенькам. У Лео засосало под ложечкой. Акерманн. Раздались голоса, в прихожей молодой охранник, встав по стойке смирно, доложил о прибытии заключенного.

— Спасибо, ефрейтор.

Но это не был голос Акерманна.

В гостиную вошла та самая привлекательная блондинка, которая наблюдала за его игрой в лагере. Поверх синего цветастого платья на ней была надета белая кофта, волосы на затылке собраны в пучок — такой же, как у его матери.

Он считал, что она всего лишь сотрудница лазарета.

А она оказалась женой заместителя начальника лагеря.

— Вы и есть знаменитый Лео? — приветствовала она его на hochdeutch, литературном немецком. Женщина одарила его улыбкой, которая на мгновение показалась ему доброй. Лишь на мгновение.

Лео стоял, сжимая в руках шапку, во рту у него пересохло.

— Он самый, мадам. Но, думаю, не такой уж знаменитый.

— Я — фрау Акерманн, — произнесла она, сделав ему навстречу два шага. Руки она конечно не протянула. Молодой охранник наблюдал за ними от двери. — Мой муж…

— Я знаю, кто ваш муж, — Лео старался говорить уважительно.

— Да, разумеется. Я на это рассчитывала. Вы можете расслабиться. Прошу вас, — и она жестом указала на столик с шахматной доской.

Лео шагнул вперед. Великолепные, ручной работы фигуры.

— Можно? — Лео захотелось рассмотреть их.

— Конечно, — кивнула она. — Непременно.

Фигуры были из алебастра. Молодому человеку не приходилось видеть более гладких и отполированных шахмат. Да еще с такой детализацией. У короля была держава с крестом, на ферзе было длинное платье со складками. Ладьи украшены круглыми башенками, он видел такие только в исторических книгах. Лео взял было одну из фигур, но тут же поставил ее обратно.

— Они очень красивые.

— Эти шахматы принадлежали моему отцу. Он любил поиграть после обеда. За сигарой. На самом деле он весьма прилично играл. Почти всегда выигрывал. Пожалуйста, я хочу, чтобы вы присели.

— Присел? — Лео непонимающе посмотрел на нее. Он видел, что ей так же неловко, как и ему. Заключенный. Хуже того, еврей — в доме у заместителя начальника лагеря. Ланге сказал, что здесь никто из них не бывал. — Вы меня имеете в виду?

— Вы чемпион лагеря или не вы?

Он пожал плечами.

— Наверное, я.

— Тогда садитесь. После отъезда моих братьев отец много лет играл только со мной. — Она указала жестом на кресло. — Я пригласила вас сюда сыграть партию в шахматы.

— Партию в шахматы? — Лео посмотрел на нее, не зная, что ответить.

— Да. Разве не для этого предназначена шахматная доска? Предлагаю вам сразиться со мной.

Он сел. Вовремя, потому что ноги подкосились, и он чуть не рухнул. Сердце бухало в груди, как безумное. Сыграть. С ней. С женой заместителя начальника лагеря. У них дома. Об этом даже никому не расскажешь!

Кто бы мог мечтать о таком?

— Можно мне?.. — спросила она, имея в виду, что хочет играть белыми. Она едва улыбнулась. — В конце концов, вы ведь чемпион. Я видела вас за игрой.

— Да, я вас тоже видел. Ну, конечно, белые ваши. — Лео вытянул руку и придвинулся к столу.

Она подобрала платье и заняла место напротив него.

— Итак, — сказала она и посмотрела ему в глаза.

У Лео закружилась голова:

— Итак.

Она сделала первый ход. Пешка на В4. Слон на В2. Лео сразу же узнал староиндийскую защиту. Начало стремительное. Немногие игроки начинали партию с этого. Лео припомнил знаменитый матч между великим Касабланкой и англичанином Йейтсом и сквозь окутавшую его пелену попытался восстановить ход той игры. Конь на В4 под защитой пешки. Он нервничал. Оцепенел от страха, боялся сделать неправильный ход. Она играла уверенно, быстро. Сердце прямо рвалось из груди. Он должен быть наготове, чтобы не оплошать.

Стоявший у двери молодой охранник бесстрастно наблюдал за ними.

— Неплохо, — произнесла она, довольная тем, как Лео просчитал ее атаку. — Мой отец любил говорить, что тот, кто пробьет староиндийскую защиту, сможет обыграть большинство людей. Вы согласны, герр Волчек?

— Я не знаю, мадам.

— Да, я думаю, вы слишком нервничаете, чтобы соглашаться с чем-либо. Пожалуйста, расслабьтесь. Это всего лишь шахматы. Нас здесь только двое. Вернее, трое. — Она бросила взгляд в сторону молодого охранника, на ее губах промелькнула тень улыбки.

— Да, мадам, — Лео не смог больше ничего из себя выдавить.

В гостиную вошла горничная.

— Хотите кофе? — предложила фрау Акерманн. — Может быть, пирожное или фрукты?

Кофе? Фрукты? Пирожное? Она не могла не увидеть, как Лео непроизвольно сглотнул. В лагере эти роскошества мог себе позволить только человек, готовый истязать себя игрой воображения. Или заплативший невиданную взятку. И то это были бы лишь украденные из пищеблока немецкие объедки.

Облизав губы, Лео отрицательно покачал головой. Он так нервничал, что не мог говорить. Он сделал свой ход. Слон на С5.

— Позже, Гедда, — бросила фрау Акерманн горничной. — Оставьте вазу.

— Слушаюсь, фрау Акерманн, — произнесла горничная и удалилась. Казалось, она нервничала не меньше, чем Лео.

Игра продолжалась. Он смотрел, как она обдумывает ход, прижав палец к губам, а затем быстро передвигает фигуру. Было видно, что отец многому ее научил. Она не поддалась на пару его провокаций, имевших целью принудить ее к невыгодному обмену. Просчитав его замысел, она посмотрела ему в глаза и улыбнулась краешками губ.

— Я довольна, что смогла так долго продержаться, играя с таким мастером, как вы.

Ферзь на F4. Лео прочистил горло и прошелестел:

— Шах.

— Я вижу.

Она была прекрасна. Даже в том, как скромно она выглядела. Юноша прикинул — ей было тридцать с небольшим. Голубые миндалевидные глаза. Она имела привычку в задумчивости прикусывать нижнюю губу, слегка накрашенную красной помадой. Лео смотрел на нее мельком, вскользь, задерживая взгляд лишь на долю секунды, и если их взгляды встречались, он немедленно отводил глаза.

По правде говоря, он впервые в жизни оказался наедине с женщиной.

— Так, давайте посмотрим, — она выдвинула вперед пешку, прикрывая своего короля.

Перед Лео возникла дилемма. Что от него ждали? От жены заместителя начальника лагеря зависело жить ему или умереть. Она могла послать его на смерть щелчком пальцев. Поддаться ей? Она хорошо понимала суть игры, стоило сделать один неверный ход, и этого будет достаточно. Если бы на ее месте был ее муж или кто-нибудь из охранников, он не сомневался, что они расправились бы с евреем, посмевшим оскорбить их. Даже если обида была предвиденной. Но тут речь шла о жене начальника. Голова у него кружилась, словно в вихре, и все его знания о шахматах унеслись куда-то прочь, подхваченные этим вихрем. Он решил устроить проверку: атаковал слоном ферзя, открывшись ее ладье.

— Герр Волчек, — произнесла она, задержавшись после его хода. — Ваш слон?..

Их взгляды встретились. Впервые по-настоящему. Сердце Лео билось в три раза быстрее против обычного. Он боялся, что в тишине гостиной она услышит, как оно грохочет. Боялся, что она догадается о том, что происходит у него в голове.

— Ну разумеется, вы не могли этого не увидеть, — она явно предоставляла ему свободу действий. Чуть сощурилась, как бы извиняясь и одновременно упрекая его: «Опять вы за свое. Ну, не надо».

— Благодарю, мадам.

До конца партии они не разговаривали, просто играли. Она все дольше обдумывала свои ходы. Пару раз Лео позволил себе задержать взгляд на соблазнительных округлостях, очерченных ее платьем. Он не мог не думать о том, что там под ним, представляя себе ее белье — никогда раньше он не видел женское белье, если не считать того, что принадлежало его матери. Плавное изменение изгиба под кофтой — ее грудь…

— Герр Волчек, ваш ход.

— Простите, мадам, — он кашлянул, переставил ладью на А4 и залился румянцем.

Дальше должна была последовать многоходовка, которая закончится не в его пользу, но он не остановился. Ему это будет стоить ладьи. Они быстро разыграли пять ходов комбинации, после которых защита его короля значительно ослабла. Когда она увидела сложившийся расклад, она вновь подозрительно посмотрела на него.

— Мне не следовало поддаваться на провокацию, — признал Лео, пожимая плечами. — Боюсь, играть дальше теперь нет смысла.

Он видел, что она не была уверена, радоваться ей или сердиться.

— Вы очень прилично играете, фрау Акерманн, — Лео положил своего короля. — Ваш отец был достойным учителем.

— Благодарю. Может быть, мы продолжим нашу игру, — она посмотрела ему в глаза. — Если вам повезет.

Повезет. Слово пронзило его. Он точно знал, на что она намекает. И это не имело никакого отношения к шахматам.

— Надеюсь, так и будет, — сказал он.

— И может быть, в следующий раз я обыграю вас по-настоящему, — в ее голосе прозвучало предостережение, а глаза смотрели с понимающей улыбкой. — Пожалуйста, вызовите роттенфюрера, — обратилась фрау Акерманн к охраннику у двери. — Нашему гостю пора идти. Пожалуйста, возьмете вот это с собой, — она завернула в салфетку два сахарных пирожных и яблоко. — Примите мою благодарность. Здесь все это только добавит лишний вес моему мужу.

— Благодарю вас, фрау Акерманн, — Лео поднялся и принял угощение. Когда их ладони соприкоснулись, по его рукам пробежали мурашки.

— Разрешите? — попросил Лео, указывая на крупную сливу, имевшую для него особое значение. С того самого рокового дня, когда они остановились у киоска с фруктами, он не видел ни одной сливы.

— Да, пожалуйста. Проследите, чтобы он добрался обратно без неприятностей, ефрейтор, — обратилась она к Ланге, который как раз вошел в гостиную. — И донес мои гостинцы. Я вас прошу.

— Я прослежу, фрау Акерманн, — Лео видел, как у Ланге ходили желваки под кожей от еле сдерживаемого раздражения. Ему претило провожать Лео с его дарами обратно в барак.

Фрау встала.

— В следующий раз, герр Волчек, вам придется потрудиться за угощение, — она посмотрела на Лео и слегка улыбнулась. — Так просто вы его не получите. Вы поняли меня?

— Да, — Лео опустил голову и улыбнулся в ответ. — Я вас понял.

В следующий раз… Повторял про себя Лео, возвращаясь в лагерь. Это были самые прекрасные слова, произнесенные в его адрес, с тех пор как он попал в это богом оставленное место.

Ему уже казалось, что все не так уж плохо. Несмотря на присутствие подгонявшего его Ланге.

У Лео появился покровитель.

Глава 20

На следующей неделе фрау опять послала за ним. Потом еще раз, несколько дней спустя.

То же повторилось через неделю.

Роттенфюрер Ланге приходил в барак за Лео ближе к вечеру, пока ее муж был на службе. Каждый раз они останавливались в душевых, и Лео мылся. И с каждым разом раздражение охранника, недовольного этим заданием, нарастало.

Они повторяли все тот же маршрут: мимо черной стены, через главные ворота, вдоль железнодорожной платформы, куда прибывали новые заключенные, к кирпичным домам, где в палисадниках уже распускались цветы. На третий раз при появлении Ланге и Лео охранники на воротах лишь качали головами и закатывали глаза. А молодой рядовой СС неизменно наблюдал от дверей гостиной за тем, как Лео и жена заместителя начальника лагеря играли в шахматы. Но больше Лео не поддавался.

Он возвращался в барак и приносил завернутые в салфетку угощения: пирожные, фрукты, даже шоколад, стоивший сотни сигарет. Волчек охотно делился своими трофеями с товарищами по бараку, хотя некоторые из них поговаривали, что он «ловко устроился». Многие называли ее Королевой милосердия — они надеялись, что пока идет игра, ее протекция распространяется не только на Лео, но и на них. Как в сказке про Шахерезаду. Не давай ей заскучать, умоляли они, «пока ты играешь, мы в безопасности».

Но кое-кто считал Лео нацистским прихвостнем. Как мог он хлебать эту мерзость? Она была ничем не лучше их! «Она делит постель с тем самым подонком, который отвечает за ежедневное уничтожение людей!»

— Меня совершенно устраивает то, что приходится делать, — защищался Лео. — Особенно если это на лишний день продлит мою жизнь. И тебе бы следовало поступить так же, Драбик, если бы у тебя хватило ума.

Во время второго матча Лео уже чувствовал себя более расковано. Фрау Акерманн применила одну из традиционных защит, с которой Лео справился без труда. По правде говоря, он мог бы закончить партию в двадцать ходов, но ему нравилось находиться в этом доме — под чарами прекрасной женщины. К тому же подобной привилегии не удостаивался прежде ни один еврей. Ему не хотелось торопить события. Он разменял пару фигур, что привело к борьбе за территорию в финале партии, которую он с легкостью выиграл.

Фрау Акерманн тоже с каждой партией все больше расслаблялась. Она даже перестала обращаться к нему официально по фамилии и называла его просто Лео. По ходу игры она поинтересовалась, где он научился так играть. Рассказала, что сама родилась в Бремене, на севере, там, где традиционно были все самые крупные пивоварни.

— Вы любите пиво, Лео? — спросила фрау. Он был уверен, что она слегка заигрывает с ним. — Пожалуй, вы слишком молоды. Вы, должно быть, никогда и не пробовали хорошего пива.

— Я пил пиво, — ответил Волчек, стараясь выглядеть старше своих лет. На самом деле, он лишь однажды выпил несколько глотков на дне рождения своего отца, незадолго перед тем, как тот погиб. Лео тогда было одиннадцать лет.

У нее были красивые большие глаза. Если она была чем-то довольна, например, когда Лео хвалил ее за удачный ход, или ей удавалось угадать его замысел и она грамотно парировала, ее лицо озарялось улыбкой. Но он не мог не заметить, что она была печальна. Эта молодая женщина напоминала птицу, привыкшую жить в клетке, но мечтавшую о свободе. Или кого-то, чья жизнь не оправдала ожиданий. Он представлял себе, что при других обстоятельствах она могла быть очаровательной, остроумной и кокетливой. Воображение рисовало ее на вечеринке с бокалом шампанского в красном струящемся платье. К четвертому визиту он начал осознавать, что именно его прихода фрау Акерманн ждала более всего — игра освобождала ее от того ужаса, частью которого она являлась.

В пятый раз они встретились теплым летним днем, она была без кофты, воротничок платья был расстегнут на пуговицу ниже, чем обычно, и соблазнительно скользил по ее груди. Между ходами Лео мысленно пытался проникнуть дальше, вглубь едва обозначенной ложбинки. Но когда Лео наклонился чуть ближе, она перехватила его взгляд.

— Ваш ход, герр Волчек, — произнесла она с легким укором.

— Да. Конечно, — он прочистил горло. — Прошу прощения.

Ему было неловко от внезапно возникавшего напряжения, которое он ощущал в штанах. Это происходило во время игры и по ночам в бараке. Но она была женой заместителя начальника лагеря. В ее глазах он был не более чем ничтожным евреем, и жить ему оставалось недолго. Лео всего лишь развлекал ее. Он знал, что после его ухода она приказывала горничной протирать фигуры, которых он касался.

И все же в их пятую встречу он увидел, что фрау рада ему. Она, должно быть, подготовилась, потому что попыталась разыграть новый дебют — вариант сицилианской защиты. Это было такое пассивное начало, которое легко переходило в затяжную игру и не укладывалось в рамки его обычной испанской партии. Лео удержался от быстрого обмена пешками и конями, что привело бы к скорому финалу.

В какой-то момент она спросила, откуда он родом.

— Из Лодзи, — и он поднял на нее глаза. — Это в центральной Польше. У нас там тоже варят пиво, — он улыбнулся и отвел взгляд.

— Говорите, польское пиво? Никогда не слышала. Как такое может быть? — Они сделали еще несколько ходов. — А ваш отец? Чем он занимается? — Лео посмотрел на нее. — Если позволите спросить.

— Он был адвокатом, фрау Акерманн. Он представлял интересы людей в небольших сделках.

— А сейчас он?.. — по ее неуверенному тону он понял: она предполагала, что отец либо умер, либо, что еще хуже, находится в лагере.

— Нет, мадам, он умер еще до войны, — Лео сделал ход ладьей, напав на ее коня. Затем добавил: — Думаю, к счастью.

На этот раз она посмотрела ему в глаза. Он впервые упомянул о своей участи и разозлился на себя, потому что почувствовал, как это их разъединило. Она сделала ход конем, игра продолжилась. Лео посмотрел на молодого солдата. Ему было года двадцать два или двадцать три, он был рядовым, и для него охранять жену начальника было блатной работенкой, благодаря которой он мог держаться подальше от всего того «веселья», что происходило в лагере. Немец смотрел не на него, а сквозь, безучастно прищурившись, и Лео не мог не думать о том, скольких его товарищей по лагерю тот лишил жизни. О том, как он разряжал обойму люгера в затылок стоявшего на коленях человека. Или забивал насмерть дубинкой. Или запирал засов на двери «душевой» и посмеивался вместе со своими дружками, пока изнутри доносились крики и мольбы о пощаде. Может, даже ставил пару марок на то, сколько времени они там продержатся. Три минуты? Пять? Восемь?

Наверное, она прочитала его мысли.

— Рядовой, позовите, пожалуйста, Гедду, — попросила она. — Горничную.

— Слушаюсь, фрау Акерманн, — рядовой, щелкнув каблуками, удалился.

Она взяла ферзя и занесла руку на G6, пытаясь объявить шах его королю. Но задержалась, так и не поставив фигуру, и посмотрела на него.

— Я знаю, о чем вы думаете. О чем думал бы любой на вашем месте. Но я не чудовище, каким вы меня, наверное, представляете, Лео. Я изучала экономику в Лейпцигском университете. Когда я познакомилась с Куртом, он был студентом юридического факультета. Таким целеустремленным и решительным, — сказала она. — На юную девушку это производило впечатление…

Какое впечатление? — подумал Лео. Силы? Власти? Он поднял глаза. Она просто буравила его взглядом. И Лео не отвел глаз.

— Только потому что я здесь, что я с… — она опять запнулась, не в силах произнести его имя. — С ним. Это не значит, что я одобряю…

Одобряет что? Ад, происходивший тут же рядом, за воротами, денно и нощно? Ад, за которым надзирал ее муж? Впервые Лео разглядел в ее глазах то, что казалось печалью. Какая-то ранимость проступила вдруг наружу из глубин ее сердца. Казалось, она говорила: Я не знаю, сколько я еще смогу спасать тебя, Лео. Ты ведь понимаешь, что это не может продолжаться вечно…

— Да, фрау Акерманн, — только и смог выдавить Лео. Он взглянул ей в глаза, как бы говоря, что все понимает. Затем перевел взгляд на фигуру, которую она так и не поставила на доску. — Ваш ферзь, фрау…

— Да, конечно, ферзь, — она выбрала именно ту клетку, которую ожидал Лео. — Шах.

В этот момент вошла горничная.

— Гедда, принесите, пожалуйста, фруктов и пирожных.

— Сейчас, фрау Акерманн.

— И, пожалуйста, не забудьте…

Она не успела договорить, потому что на крыльце раздались шаги.

— Кто это? — она обернулась, явно занервничав.

Входная дверь открылась. Сердце Лео прекратило биться.

Лагеркоммандант вернулся домой со службы.

Он встал к ним лицом и снял фуражку. Темные волосы зачесаны назад. Темные глаза и волевая челюсть.

— Курт… — Фрау Акерманн поднялась, нервно одергивая платье.

— Грета, — он улыбнулся жене, но тон его был бесстрастным.

Затем взгляд Акерманна упал на Лео. Тяжелый, как каменная плита. И улыбка — на сей раз ледяная, обжигающая, словно ветер, который задувает в открытую дверь в зимнюю ночь. Он продолжал смотреть на заключенного целую вечность. Лео показалось, что в комнате даже стало темнее.

— Я вижу, у тебя посетитель.

Лео уставился в пол.

— Мы уже заканчивали… — произнесла Грета. — У нас тут размены…

— В таком случае, разумеется… — сказал он, не сводя с Лео глаз, в которых читалось: продолжайте.

Лео окаменел и был не в состоянии удержать фигуру. Он не понимал, что ему делать. Встать в присутствии начальника лагеря, в его гостиной и, ни много ни мало, в компании его жены? Или грохнуться на колени? Но он не мог даже вдохнуть. Поэтому он остался на месте. В горле пересохло.

— Не торопитесь, дорогая, — лагеркоммандант расстегнул верхнюю пуговицу кителя и прошел вглубь дома. Его сапоги гремели по деревянному полу. — Гедда!

— Прошу прощения, — выговорила фрау Акерманн. Она все еще стояла, краска отлила от ее лица. — Я ждала его позже. Боюсь, нам лучше продолжить в другой раз. — Ее щеки вспыхнули, и когда она посмотрела на Лео, он увидел на ее лице смесь сожаления и страха.

— Разумеется, фрау Акерманн, — Лео поднялся вслед за ней. Он принялся было расставлять фигуры по местам. Он был уверен, что это была их последняя игра. Больше его не пригласят.

— Не надо, прошу вас, — фрау Акерманн протянула руку, чтобы остановить его. — На следующей неделе мы продолжим.

Глава 21

Шестью месяцами ранее

Лос-Аламос, штат Нью-Мексико

Высокий нескладный мужчина, одетый в клетчатый пиджак и коричневую шляпу, приблизился к покрытому пылью седану, только что проделавшему полуторачасовой путь от Санта-Фе.

Навстречу ему из машины вылез человек с редеющей седой шевелюрой, покатыми плечами, высоким лбом и печальными глубоко посаженными глазами.

— Бор, — Роберт Оппенгеймер обнял знаменитого датского физика, прибывшего в самый охраняемый в мире научно-исследовательский центр. Здесь работали десятки выдающихся физиков, химиков и математиков, собранных по всему миру для участия в секретном Манхэттенском проекте.

— Роберт, — датчанин тепло пожал руку американцу. В свои пятьдесят восемь Нильс Бор входил в число самых авторитетных физиков-теоретиков в мире, он считался основателем квантовой теории. Перед войной Копенгагенские конференции собирали ведущих ученых в этой области под крышей его университета.

— Надеюсь, эта поездка была легче, чем марш-бросок до Лондона? — пошутил Оппенгеймер, похлопав датчанина по плечу.

Когда началась война, Бор и его семья оставались на родине, в Дании, уверенные в том, что нацисты не посмеют тронуть светило мировой величины, лауреата Нобелевской премии 1922 года. Однако Бор упорно не желал сотрудничать с оккупантами. Три месяца назад, в сентябре, ему сообщили, что его собираются арестовать и отправить в лагерь из-за еврейского происхождения его матери. Для человека его возраста арест был равносилен смертному приговору. В ту ночь Бор и его жена с одним чемоданом на двоих сели в лодку и, лавируя между минами и немецкими патрулями, под покровом ночи бежали через пролив Эресунн в нейтральную Швецию. Два месяца спустя, с парашютом за спиной и буквально теряя сознание от недостатка кислорода, самый знаменитый физик планеты летел в отсеке для бомб на борту британского бомбардировщика, перевозившего почту из Стокгольма в Лондон. После подобного головокружительного побега поездка на форде по петляющей автостраде до сверхсекретной базы в горах Сангре-де-Кристо могла быть приравнена к прогулке по побережью.

— Несопоставимо, если честно, — любезно ответил датчанин.

— Ну, мы все очень рады вашему приезду, — признался Оппенгеймер. — Я полагаю, вас тут ждут встречи со многими старыми друзьями.

Час спустя они собрались за обедом в коттедже Оппенгеймера: Ричард Фейнман, Ганс Бете и великий Энрико Ферми, сидя у камина, рассказывали Нильсу Бору о своих последних достижениях. Бора всегда волновало, каковы будут глобальные последствия создания подобного разрушительного оружия. За стейком он слушал коллег, пытаясь подавить восхищение теоретика достигнутыми ими успехами и чувство нарастающей тревоги. Они действительно делали реальностью то, что еще пару лет назад было предметом абстрактных рассуждений за бокалом коньяка после окончания научной конференции.

Теперь самой большой проблемой было отделение урана-235 от более тяжелого, но более распространенного изотопа — урана-238, в количествах, достаточных для возникновения необходимой серии цепных реакций.

И сделать это надо было как можно скорее — времени оставалось все меньше.

Они все хотели услышать, что думает Бор по поводу того, насколько продвинулся Гейзенберг, работавший на нацистов.

Набросав для Бора схемы на обеденных салфетках и скатертях, они обрисовали три возможных метода разделения изотопов: электромагнитная бомбардировка, термальная и газовая диффузии. Все методы были трудоемкими, требовали массы времени и колоссальных вложений. В Оук-Ридже, в штате Теннесси, на территории в семнадцать гектаров шло строительство огромных циклотронов — серии из пятидесяти восьми смежных зданий с гигантскими диффузионными резервуарами, способными разделять и затем выделять легкий изотоп в газообразном состоянии. Бор пришел в восторг. Это был крупнейший из когда-либо спроектированных и построенных человеком приборов. И самый дорогостоящий.

Но, жаловался Оппенгеймер, им приходилось двигаться путем проб и ошибок. Временами, так как многое делалось впервые в истории, они действовали наощупь. Материалы, из которых изготавливались газовые центрифуги, должны быть невероятно прочными и воздухонепроницаемыми. Малейшая утечка или эрозия могли привести к поломке. Предстояло создать новые строительные материалы. При этом все делалось в кратчайшие сроки, так как они боялись быть обойденными немцами.

В войне победит тот, кто придет первым.

— Что касается газовой диффузии, — продолжал Оппенгеймер, приканчивая кусок пирога с ревенем и закуривая трубку, — мы все больше склоняемся к тому, что это и есть наш путь.

Бор видел во всем этом новую реальность с невообразимыми и непредсказуемыми последствиями. Теллер рассуждал об использовании плутония и создании еще более смертоносных бомб. А что русские? Они ведь тоже над этим работали. Поделились ли мы своими достижениями с ними, нашими союзниками? И если не поделились, то что произойдет, когда они наконец доберутся до подобного оружия? А они доберутся.

— Газовая диффузия? — кивнул Бор.

Оппенгеймер поднес ко рту трубку и затянулся.

— Да. Хотя все это лотерея. Количества ничтожно малы. А Бергстрем, который, как вы помните, является главным специалистом в этом вопросе, работает на Гейзенберга.

— Да-да, Бергстрем… — согласился после долгой паузы Бор. Он похвалил пирог — в Европе подобные деликатесы давно остались в прошлом. И добавил:

— Что касается процесса газовой диффузии. Поляк. Вернее, польский еврей. Помните, раньше он работал с Мейтнер и Ганом? — Бор обратился к Бете, — именно по этой теме. Узковата специализация для такого яркого таланта, если хотите знать.

Все молчали в ожидании. Слишком велика вероятность ошибки. Им нужен был человек, который поможет сократить путь.

— Единственная проблема, — продолжил Бор, положив себе еще кусочек пирога и разочарованно кивнув Оппенгеймеру: — Я боюсь, он так и остался в Европе.

Глава 22

— Лео, — Альфред разыскал юношу во дворе после дневной переклички.

— Рад видеть, что у вас все хорошо, профессор, — приветствовал его юноша. — Вы придумали для меня новые головоломки?

— Пока нет. А ты обдумал то, о чем я тебя просил?

— Имеете в виду вашу затею с физикой? Боюсь, я был слишком занят.

— Полагаю, ты играл в шахматы с новой поклонницей. Мы все наслышаны. Судя по всему, трудности, связанные с чем-то действительно важным, тебе сейчас не по силам. Ты слишком поглощен игрой.

— Шахматы — не более «игра», чем то, что предлагаете вы, профессор. А эта поклонница помогает сохранить жизнь мне и моим товарищам по бараку. Но все-таки, что вы хотели предложить? Вы упомянули физику электромагнитных излучений. Зачем мне ее изучать?

— Не изучать. Давай поговорим в сторонке. Просто выслушай меня. Я все объясню.

— Хорошо. Несколько минут ничего не изменят. Ведите меня, профессор.

Они вошли в барак Альфреда. Его обитатели, растянувшись на нарах, ожидали ужина. Профессор и юноша пробрались через все помещение в санитарный отсек на шесть коек с уборной. Сюда помещали больных с температурой или поносом во избежание распространения инфекций.

— Лео, сядь, пожалуйста.

— Это ваш кабинет, профессор? — Лео присел на пустую койку. — Впечатляет.

— Прошу тебя, я не собираюсь шутить, сынок. При том что я не могу пока объяснить тебе всего, поверь, тебе не приходилось слышать ничего более важного, чем то, что я скажу. Я предлагаю повторить с тобой все мои исследования. Уравнения, формулы, доказательства. Тебе не надо их изучать. Ты просто должен послушать и запомнить все это.

— Запомнить?

— Именно. Запереть на замок в своем уникальном мозгу. Ты сделаешь это, Лео? Я стар и теряю силы, ты же видишь, как у меня выпирают кости. Кто знает, сколько мне еще осталось.

— Кто знает, сколько нам всем тут осталось.

— Но ты молод. У тебя есть шанс выжить. И если ты останешься в живых, то, чему я тебя обучу, будет важнее всех шахматных матчей вместе взятых. Поверь мне. Но это будет нелегко. Потребуется немало времени и сил, чтобы все это усвоить. Даже тебе, можешь не сомневаться. Подробные доказательства и прогрессии, все то, о чем ты никогда в жизни не слышал и ни за что не поймешь, как они связаны друг с другом. Но это жизненно важно. Ты готов на такое пойти?

— Физика?.. — Лео наморщил нос, словно только что узнал, что на обед опять будет репа.

Альфред кивнул:

— И математика. По большей части очень-очень сложная.

— И что я со всем этим сделаю, если мне удастся выжить? Буду преподавать?

— Физика — это не только формулы и уравнения, сынок. Знание физики открывает возможности ее применения, и люди стремятся эти знания получить. Сейчас и на будущее.

— Я не знаю, есть ли у меня будущее, — пожал плечами Лео. — Но на данный момент шахматы кажутся мне более надежным гарантом для будущего, чем все это.

— Ты нужен мне, юноша. И ты нужен миру. Ты готов?

— Миру? Уж не намекаете ли вы, что это поможет выиграть войну? Ну хорошо, — Лео снял шапку. — Допустим, что я попался на крючок. Продолжайте. Испытайте меня, профессор. Урок первый. Ну раз уж мы все равно здесь сидим.

На губах у Альфреда появилась улыбка. Он сел на койку напротив Лео.

— Мы будем много говорить об атомах, друг мой. И различных газах, и о том, что называют изотопами.

— Изотопами?

— Ты что-нибудь знаешь о молекулярной структуре веществ?

— Я учил таблицу химических элементов. В школе.

— Это начало. Так, атомы одного элемента могут иметь различное количество нейтронов. Возможные различные варианты элемента называются изотопами. Например, самый распространенный изотоп водорода вообще не имеет нейтронов. Существует также дейтерий — изотоп водорода с одним нейтроном, и тритий — изотоп с двумя нейтронами.

— Дейтерий… Тритий… — Лео неуверенно моргал, глядя на него. — И я все это должен знать ради спасения человечества?

— Не думай об этом сейчас. И прошу тебя, перестань подшучивать надо мной. Давай начнем с основ. С закона Грэма. Его в прошлом веке сформулировал шотландский химик Томас Грэм. Суть в том, что скорость эффузии газа обратно пропорциональна квадратному корню из плотности или массы газа.

— Эффузии? И что это значит, старик? — закатил глаза Лео.

— Я тебе не старик. Если мы собираемся заниматься, ты можешь обращаться ко мне «профессор». Или «Альфред», если тебе так больше нравится. Я собираюсь объяснять тебе вещи, которые находятся далеко за пределами твоих знаний или воображения. Это такие же занятия, как в любой школе. Есть преподаватель и студент. И все начинается с уважения. С уважения к тем, кто знает больше тебя. Ты меня понимаешь?

На минуту Альфред решил, что парень уже устал от него, что он вот-вот подхватит свою шапку и уйдет. Вернется к шахматам, несомненно доставляющим ему больше удовольствия, пирожных, шоколада и похвал.

Но, к удивлению профессора, Лео остался. После выговора его взгляд перестал быть скучающим, в нем появилось сожаление, а потом — раскаяние и заинтересованность.

— Простите, профессор. Я не хотел показаться грубым. Продолжайте, прошу вас.

Альфред про себя улыбнулся. Если отбросить импульсивность, типичную для юноши, развитого не по годам, этот идеальный мозг был ненасытным инструментом поглощения всех существующих знаний, открытым и готовым наполниться бездонным резервуаром.

— Добро. Вернемся к твоему вопросу, юноша. Эффузия — это скорость прохождения газа через маленькие отверстия, пористые материалы, или мембраны. Согласно закону Грэма, если молекулярная масса одного газа вдвое больше массы другого, он будет проходить через пористый слой, или отверстие величиной с булавочную головку, со скоростью вполовину меньше другого. В этом основополагающий постулат разделения изотопов, у которых одинаковая молекулярная структура, но разный атомный вес.

— Разделение изотопов… Пористые слои… Зачем мне все это знать? — Лео покачал головой. Ему снова стало скучно.

— Пока что постарайся уложить это все в своей голове. Смотри, — Альфред достал кусок мела и припасенный стальной лист. — Важно запомнить, как это выразить с помощью формулы.

Альфред изобразил обратную пропорцию:

— Ты запомнил? — спросил он.

Глядя на формулу, Лео повторил ее про себя.

— Думаю, да.

— Следовательно, инверсия этого уравнения будет следующей, — Альфред рукавом стер старую и написал новую формулу. — А именно: плотность газа прямо пропорциональна его молекулярной массе.

— Ты успеваешь, сынок? — Альфред заметил застывший взгляд юноши.

Лео кивнул, слегка ошарашенно:

— Думаю, да.

— Хорошо, тогда повтори мне формулу, пожалуйста. Так, как я ее записал.

Лео пожал плечами:

— Скорость диффузии газа обратно пропорциональна квадратному корню из его плотности.

— Хорошо. А теперь запиши ее в виде формулы, — Альфред вручил ему мел и жестянку, прикрыв то, что он написал. — В точности, как я ее написал.

Лео немного подумал, выдохнул и написал:

Он повторил формулу Альфреда.

— Отлично. Как насчет обратной формулы, для плотности?

Лео снова задумался на пару секунд и процитировал:

— Плотность газа обратно пропорциональна его молекулярной массе.

— Нет. Не обратно, а прямо пропорциональна, — поправил его Альфред.

— Простите, профессор, — Лео зажмурил глаза.

— Плотность газа прямо пропорциональна его массе. Это точная инверсия первого уравнения. Видишь?

— Хорошо. Извините. Я думаю, я теперь понял, — и Лео написал формулу:

На сей раз правильно. — Прямо пропорциональна. И выражается вот этим символом:

∝

Он начертил спецзнак эффектным росчерком.

— Очень хорошо. При газовой диффузии мы имеем дело с подобным процессом, но только мы работаем с двумя радиоактивными изотопами. С ураном-235, который обладает свойством делиться. Термин «делящийся» означает, что он способен делиться и создавать то, что называется цепной реакцией, если его выделить из его более тяжелого, но не делящегося кузена, урана-238.

— Двести тридцать пять? Двести тридцать восемь? Прошу прощения, профессор, но кажется процесс деления уже происходит у меня в голове.

— Не пытайся понять все сразу. Ты слышал про уран?

— Да. Его символ — U, и кажется, это самый тяжелый элемент в таблице.

— Второй по тяжести. Неважно. Плутоний выделили совсем недавно, скорее всего, он еще не был занесен в таблицу Менделеева, когда ты учился в школе. Уран-235 встречается в урановой руде в соотношении 0,139 к одному, что означает, что он составляет только семь процентов от всего урана. Остальное — это уран-238. Так что он очень редкий. Фокус в том, чтобы отделить этот редкий радиоактивный изотоп, который обладает теми же свойствами, но имеет молекулярную массу, отличную от той, что есть у его более распространенного родственника, урана-238. Чтобы этого достичь, или по крайней мере собрать искомое его количество, нужна не только диффузионная мембрана, но и то единственное производное урана, которое благодаря своей легкоиспаряемости способно породить реакцию. Речь идет о гексафториде урана UP-6, при комнатной температуре он находится в твердом состоянии, но сублимирует, достигая…

— Сублимирует? — взгляд Лео опять начинал терять фокус. — Боюсь, я за вами не поспеваю, профессор.

— Вот, — Альфред взял жестяной лист и записал гораздо более сложное уравнение. — Просто запомни это…

— Это равняется… минуточку, — Альфред прикрыл глаза и принялся производить вычисления в уме. — Одна целая, ноль, ноль, четыре, два, девять, восемь или около того. Где — и это важно, Лео, — СКОРОСТЬ_1 — это скорость эффузии урана-235, а СКОРОСТЬ_2 — эффузия?.. — он вопросительно посмотрел на Лео.

— Урана-238, — подхватил Лео, после секундного колебания.

— Совершенно верно. А М_1 — это молекулярная масса урана-235, соответственно, М_2 — молекулярная масса урана-238. Небольшая разница в весе указывает на разницу в средней скорости их нейтронов. — Он посмотрел на своего ученика: — Это понятно?

— Честно говоря, довольно смутно, профессор.

— Постарайся запомнить. Я понимаю, что для тебя это сейчас звучит как китайская грамота.

— Ну не совсем, — закатил глаза Лео.

— Послушай, тебе не нужно все это понимать. Главное, чтобы ты ухватил суть и заложил уравнения в свой замечательный мозг. — Он провел под уравнениями двойную черту. — Так что посмотри еще раз. Не торопись и запомни их.

Лео еще раз пробежал глазами уравнение и зажмурился.

— Повторишь?

— СКОРОСТЬ_1 относится к СКОРОСТЬ_2 равно корень квадратный из М_2 к М_1… Назвать все цифры, профессор? Одна целая, ноль, ноль, четыре…

— Это необязательно. Любой человек с высшим образованием по математике вычислит это без труда.

— Тогда, СКОРОСТЬ_1 — это скорость эффузии… UF6-235, а СКОРОСТЬ_2 — эффузия UF6-238, М_1 — Лео прижал палец ко лбу, — молекулярная масса урана-235, а М_2, — молекулярная масса 238. И так далее и тому подобное…

— Браво! — похвалил его Альфред, наклонившись вперед и сжав коленку Лео. Профессор закашлялся, и в груди у него заклокотала мокрота.

— Один вопрос, профессор, если позволите…

— Конечно. Спрашивай.

— Я так и не понял, зачем вам надо отделять этот уран-235 от урана-238? И еще, вы сказали «искомое количество». Искомое для чего?

— Давай не будем опережать события, — терпеливо улыбнулся ему Альфред. — Всему свое время, мальчик мой. Всему свое время.

— Так это все? Вы хотели, чтобы я только это запомнил? Это и есть физика, которая спасет человечество?

— Это первый урок, — ответил Альфред. — На сегодня достаточно.

— Первый урок, — Лео вскинул голову чуть воинственно, — первый из?..

— Сотен, мой мальчик. — Альфред похлопал его по плечу. — Сотен. Однако, я должен тебя предупредить, завтра все будет гораздо сложней.

Глава 23

В последующие недели они встречались при любой возможности: утром после проверки, перед ужином. Почти ежедневно, хоть на несколько минут.

Кроме вторников, когда Лео, как правило, вызывали играть в шахматы к жене заместителя начальника лагеря.

— Ты предпочитаешь играть в игры, в то время как у нас так много серьезной работы! — не скрывал недовольства Альфред.

— Эти игры, как вы выражаетесь, однажды могут спасти мне жизнь. И вам тоже, должен вам напомнить. Я каждый раз говорю ей, что ее угощения я делю со своим дядей профессором. Она обещает позаботиться о нас.

— Позаботиться о нас… Я думаю, ты ходишь туда, потому что тебе шестнадцать и тебе нравится пялиться на женскую грудь. Может, я и стар, но не настолько, чтобы не помнить, как это приятно.

— Пожалуй, ради этого тоже, — Лео покраснел, слегка сконфуженный. — И все-таки она добра ко мне. Я вижу, что к происходящему в лагере она относится иначе, чем ее муж. Мне кажется, ей противно то, чем он занимается. Поэтому она и помогает в лазарете.

— Ты так думаешь? Ну-ну. Это она сама тебе рассказала?

— Да, во время игры.

— Мне кажется, что, играя с тобой в шахматы, она просто успокаивает свою совесть, — заметил Альфред. — Ты для нее — освобождение от грехов.

— А вы, я вижу, не просто доктор Мендль, вы еще и доктор Фрейд, — фыркнул Лео.

— В данной ситуации, молодой человек, изучение атома не отличается от изучения мозга. В конечном итоге, она — жена заместителя начальника лагеря, а ты — всего лишь еврей, — он тронул Лео за руку, — с номером на руке. Она присмотрит за тобой, пока не наступит твое время. Потом она о тебе даже не вспомнит.

— Увидим, — бросил Лео. — Но пока что меня вполне устраивают пирожные и шоколад.

— Ну да, ты прав. Посмотрим. — После приступа кашля на губах Альфреда появилась мокрота, и он отер ее рукой. — Пока суд да дело, вернемся к нашим баранам. — С каждым днем его кашель становился все хуже, кости и ребра проступали все сильней. — Извини, что тебе приходится лицезреть не ее, а меня.

— Ну да, зрелище гораздо менее привлекательное. Вот, давайте я накрою вас одеялом, старик. Извините, — он улыбнулся. — Я хотел сказать профессор. — Лео принес одну из тех засаленных тонких холстин, которые нисколько не спасали от холода.

За эти недели Альфред полюбил его. И он видел, что юноша тоже привязался к нему. Хотя в лагере с первого дня приучаешься не проявлять сочувствие к другим людям и не интересоваться их историей. Никогда не знаешь, что произойдет завтра.

— Ничего, — произнес Альфред. Тем не менее он закутался в ветошь и на какой-то момент даже перестал мерзнуть. — Спасибо, мой мальчик.

Как и предупреждал Альфред, материал с каждым днем становился все сложнее. Настало время объяснить Лео так называемые функции Бесселя — понять эти уравнения было равносильным тому, чтобы удержать в голове сразу всю шахматную партию. Даже десяток партий. Причем, как казалось Лео, концентрация должна была быть как при игре с гроссмейстером, Альфред же выкладывал подробные расчеты и цифры с такой легкостью, как будто называл дату своего рождения или домашний адрес.

— Помни, речь идет о высокорадиоактивных материалах, — объяснял он, — которые находятся в процессе перехода из одной стадии в другую, и они диффундируют сквозь ограниченное пространство, в данном случае сквозь цилиндры. Мы должны ввести общее уравнение нейтронной диффузии для этой стадии.

Он написал на обратной стороне медицинской памятки:

— Да… — Лео смотрел на него слегка отупело. — Вижу.

— Ты должен это выучить, Лео. Заучить наизусть. Это азы.

— Я стараюсь, Альфред.

— Лучше старайся. Сконцентрируйся. Целью является, — Альфред кашлянул в холщовую тряпицу, — направить поток нейтронов внутрь цилиндра. Пространственная составляющая плотности нейтронов, обозначенная буквой N, будет функцией от цилиндрических координат (p, o, z), подразумевается, что она сепарабельна и может быть выражена следующим образом.

Он порылся в обрывках бумажек, которые они использовали накануне:

Лео смотрел на него растерянно.

— Ты здесь, сынок?

Парень надул щеки и тяжело выдохнул.

— Вы говорите слишком быстро, Альфред. Я не уверен, что все понял.

— Не уверен? Я считал, что мы вчера с этим разобрались.

— Я знаю. Но это не шахматы, я не совсем понимаю, почему это важно.

— Прямо сейчас это важно, потому что я так говорю. Давай повторим все еще раз. Если не возражаешь, что в данном уравнении обозначает координата о?

— О?..

— Да, строчная «о». О чем ты думаешь, юноша? Мы обсуждали это несколько раз. Это угол между шириной и радиусом цилиндра. А p?

— P?.. P — это, должно быть, его высота, — неуверенно предположил Лео.

— Да. Это высота. Я считал тебя умным. Я считал тебя сообразительным. Ты должен сконцентрироваться, это — легкий материал. Иначе учить придется слишком долго.

— Мы можем прерваться, профессор? У меня голова сейчас лопнет. Да и не понимаю я, к чему все это? Это вы открыли? Эту драгоценную газовую диффузию? Мы все повторяем и повторяем одни и те же скучные темы!

— Потому что ты должен все это выучить, парень. Чтобы от зубов отскакивало. Ты меня понимаешь?

— Да, я вас понимаю! — Лео вскочил с койки. — Понимаю. Понимаю… — Его голова была забита бесконечными цифрами, и его захлестнуло чувство безысходности и бесполезности всех этих усилий. — Может, на сегодня закончим?

Глядя на него, Альфред почувствовал, что зашел слишком далеко. Он дал мальчишке успокоиться, а затем, отложив обрывок бумаги с формулами, объяснил:

— Нет, это открыл не я. На самом деле над этим уже какое-то время работают британцы. Я слышал, что в том же направлении идут ученые Колумбийского университета в Нью-Йорке.

— Так, может, пусть они это и изучают? — предложил Лео.

— Это ведь легко, правда? — кивнул Альфред и откинулся назад. — Я всего лишь проанализировал данные на следующей стадии. Вот смотри, — он снова взял памятку, на которой были расписаны меры профилактики тифа, и набросал на обороте схему. Это была система трубок с длинными цилиндрами, переходившими в более узкие трубки через сеть спиралей и насосов. — Если газообразный уран, гексахлорид-6, а он крайне едкий, прокачивать через некий пористый барьер, более легкие молекулы газа, содержащие обогащенный уран-235, будут преодолевать барьер быстрее, чем более тяжелые молекулы урана-238. Правильно?

Лео кивнул: это ему было понятно.

— Вот что выражает формула. Ты должен зазубрить ее, Лео. И неважно, насколько скучной или сложной она тебе видится. Это основа.

— Основа чего? Кому вообще есть дело до идиотского процесса диффузии? Или, как там правильно — эффузии? — Лео схватил листовку со схемой и, скомкав, швырнул ее в угол. — Знаете, что я сегодня видел? Я видел, как шестерых заключенных вытащили из колонны и заставили лечь на землю. Потом приказали встать, потом лечь, быстрее, быстрее! Потом велели бежать на месте, потом присесть, десять приседаний, встать, лечь, быстро, быстро. Schnell! Schnell! Быстрей! Пока они не попадали один за другим от изнеможения. И когда они пытались перевести дух, их просто прикончили дубинками. Последний, весь красный, едва мог поднимать ноги, а охранники гоготали над ним, как над марионеткой из кукольного театра. Потом его тоже забили. Так скажите мне, как им помог ваш закон Грэма?

Альфред молча смотрел на Лео.

— А вы слышали, что два дня назад ночью весь сорок шестой барак выгнали на улицу и увели, и больше никто их не видел? Спасли их ваши цилиндры и уравнения диффузии? А скоро придут за нами. Вы глупец, если верите, что немцы оставят хоть одного из нас в живых. Мы все здесь умрем! И вы, и я. Так что какая разница, строчная «p» или прописная, уран-235 или 238? У меня голова пухнет, Альфред. Мы каждый день занимаемся. Повторяем все опять и опять. А зачем? Вы вбиваете эти штуки мне в голову и даже не говорите, в чем их смысл.

Альфред кивнул. Он откинулся к стене и понимающе вздохнул.

— В них великий смысл, мой мальчик. Ты прав, я, скорее всего, умру здесь, но ты… В войне произошел перелом. Это очевидно следует из слов недавно прибывших заключенных. На востоке немцы разбиты в пух и прах. Вот-вот начнется наступление союзников. Это видно по охранникам — в их глазах растет тревога. Однажды ты сможешь выйти отсюда, я дам тебе имена людей, к которым надо будет обратиться. Уважаемых людей. То, что я пишу тебе на этих клочках бумаги и на оборотах этикеток от консервов, стоит намного больше, чем все золотые зубы, которые немцы выдрали у нас. В тысячи раз больше.

— Знаю, вы это все время твердите. Но почему?

Профессор нагнулся, поднял с пола брошенную Лео листовку со схемой и расправил ее.

— Прямо сейчас в лабораториях Британии, США и даже Германии ведущие ученые, по сравнению с которыми я выгляжу тупой коровой, бьются над этими же вопросами.

— Тогда зачем вы им? — не отставал Лео. — И все эти формулы, что вы в меня вдалбливаете?

— В конечном итоге, они обойдутся и без меня, — покачал головой Альфред. — Но я уже знаю одну вещь. А именно, как собрать достаточно большую массу урана и не упустить вторичные нейтроны с поверхности материала. Может, тебе это кажется несущественным, потому что перед тобой нет доски, и ты не можешь двигать фигуры, но будь уверен, тот, кто первым поймет этот процесс, тот и выиграет войну. И никакие пушки, танки и самолеты их не остановят.

— Процесс эффузии? — Лео скосился на профессора. — Или, как там правильно? Диффузии?

— Диффузии, — улыбнувшись, кивнул Альфред.

— Альфред, вы все время повторяете про достаточные количества. Эти количества должны быть достаточны для чего?

На этот раз Альфред посмотрел на него взглядом старшего, который сейчас откроет юноше нечто, после чего тот станет мужчиной.

— Однажды ты спросил меня, для чего нужно отделять уран-235 от урана-238.

— Теперь я понимаю, что речь идет о некоем способе укрощения энергии, — произнес Лео. — Может быть, источнике энергии? Двигателе? Для танка или для корабля.

— Да, но, боюсь, для гораздо более мощного устройства невероятной разрушительной силы.

— Вы имеете в виду бомбу? — У Лео расширились глаза.

Альфред откинулся назад и улыбнулся, сдаваясь.

— О ее части, да. Более мощной из всех, что когда-либо производились. Это как тысяча бомб, Лео. В одной.

— Тысяча бомб? — Лео посмотрел на схему, нарисованную профессором. — И все это отсюда, из диффузии?

Альфред виновато кивнул.

— Мой друг Бор постулировал, что если бомбардировать небольшое количество чистого урана-235 медленными нейтронами, этого будет достаточно, чтобы начать цепную реакцию, которая разрушит всю его лабораторию, все здание, и все, что его окружает на километры вокруг. Если ты сможешь выделить изотоп, Лео. И в достаточном количестве, — покачал он головой. — Вот ответ, мальчик.

Лео присел. Лицо профессора было торжественно бледным, и взгляд Лео стал серьезным:

— Простите. Простите меня, профессор, за то, что я скомкал ваш рисунок.

— Ничего. Такое случается между коллегами, время от времени. Послушай, я знаю, что это очень трудно. Я понимаю, что твоя голова переполнена вещами, которые я не объяснил тебе до конца. Я не сомневаюсь, что ты предпочел бы играть в шахматы все свое свободное время, сколько бы у тебя его не было. Бесспорно, твоя новая соперница гораздо привлекательней меня.

Лео улыбнулся и покраснел.

— Но кому я должен передать всю эту вашу информацию? Если мне удастся выбраться отсюда…

— Ученым, — сказал профессор. — Знаменитым ученым. Они захотят ознакомиться с ней. Может, в Британии. Или даже в Америке.

— В Америке? — с изумлением переспросил Лео. — Это мечты, профессор.

— Да, мечты. Но поверь, это перестанет быть мечтами, когда они узнают, что именно ты собираешься им сообщить. Ты будешь им нужен. Будешь, будешь.

Некоторое время они сидели молча, глядя на схему, нарисованную профессором. Лео пытался осознать услышанное. Бомба. Равная тысяче бомб. Более мощная и разрушительная, чем все, когда-либо созданное человечеством. Да, подобная новость превращает мальчика в мужчину.

Затем Лео взглянул на Альфреда и произнес без запинки:

— Плотность нейтрона для координат «p» строчное, «o» строчное, «z» строчное равна нейтрон «p» строчное умножить на «p» строчное, умножить на нейтрон «o» строчное, умножить на «о» строчное, умножить на нейтрон «z» строчное, умножить на «z» строчное, где «p» — радиус цилиндра, «o» — угол между диаметром и радиусом, а «z» — высота цилиндра.

— Идеально, — у Альфреда загорелись глаза, и он даже зааплодировал.

— Видите, я же умный, — добавил Лео.

— Да, ты умный, — Альфред вновь закашлялся, и внутри у него все хрипело.

— Вы больны. Я отведу вас в лазарет.

— Это всего лишь простуда. Если в лазарете я не поправлюсь за пару дней, сам знаешь, куда меня отправят — в трубу.

— А если вы тут не поправитесь за пару дней, то некому будет передавать ваши теории и формулы, — развил тему Лео.

— Да, ты прав, пожалуй, — согласился Альфред.

Они еще немного посидели. Мысли Лео путались от услышанного. Потом он объявил:

— Мы вместе выйдем отсюда, — он посмотрел Альфреду в глаза. — Вот увидите. Вы сами доставите свои формулы и схемы в Америку.

— А вот это уж точно мечты, — Альфред улыбнулся с нежностью.

— Кто-то сказал мне, что одного они у тебя не могут отнять — твои мечты.

— Да, я тоже так считаю, — согласился Альфред.

Лео решительно посмотрел на него:

— Мы выйдем. Вот увидите, — он протянул профессору рисунок. — Я весь внимание.

Глава 24

Он проснулся посреди ночи весь в поту. Он не мог вспомнить, где находится и почему на нем надета эта колючая пижама. Он ощущал дурноту, голова кружилась, живот сводило от спазмов. Он крикнул в темноту: «Марта!» Майская ночь была теплой, но его трясло, как будто стоял январь. «Марта, где ты?»

— Утихни, старик, — прошипел голос с соседней койки.

Кто это? У Альфреда возникло чувство, что кто-то смотрит на него сверху.

— Черт, у него жар, — произнес его товарищ по койке.

— Я так замерз, — сказал Альфред, стуча зубами. — Помогите мне, — позвал он на помощь. — О боже, живот… — Его затошнило.

Кто-то быстро принес ведро из уборной и пока его рвало, внутренности чуть не вывернулись наружу.

— Профессор заболел. Надо его вывести отсюда, — сказал кто-то.

Нет, пожалуйста, не надо. Я еще не готов.

На уровне инстинкта, он понимал, что оказаться в лазарете для него равносильно смерти. Вокруг него нарастала суета: люди подходили, переговаривались, ругались.

— Простите, — пробормотал Альфред, — где Марта?

— Твоя жена умерла, старик, — ответили ему.

Да, так и есть. Она умерла. И Люси тоже. Они обе мертвы.

— Заверните его в одеяло и отнесите в дальний угол, — произнес чей-то голос. Это Островский, снабженец. — Утром отправим его в лазарет.

— Если доживет до утра, — буркнул другой.

— Держись, старик, — это был Улли, булочник.

Он почувствовал, как его подняли. Альфреду казалось, что он смотрит на происходящее сверху. Три человека понесли его, завернутого, в дальнюю часть барака, куда отправляли больных.

Может, все к лучшему. Наверное, пора отступить и сдаться. Марта уже приготовила для него чай с миндальным печеньем и вечернюю газету.

— Все будет хорошо, профессор. Не сдавайтесь, — увещевал его кто-то.

— Боже, он весь горит!

— Ему очень плохо, — услышал Альфред.

— Принесите воды. — Через минуту он ощутил на пересохших губах струйку тепловатой жидкости.

В миг прояснения он ненадолго вырвался из забытья и понял, что с ним случилось. Будучи человеком науки, он все осознал. Здесь это равносильно смертному приговору. Болезнь еще не достигла его внутренних органов. Это хорошо. Однако это пятьдесят на пятьдесят. В лучшем случае. Хотя тут, где никому не было дела до того, выживешь ты или подохнешь, нетрудно предсказать, чем все кончится.

Он не мог умереть. Пока не мог.

Он должен был закончить работу.

Голоса смолкли. Он лежал, свернувшись калачиком, как однажды в детстве, когда, катаясь на коньках по замерзшему горному озеру, на тонком льду он провалился в воду, и отец его вытащил. Все казалось таким реальным: озеро, крепкая хватка отца. Он так в жизни не мерз.

Потом в его сознании всплыло лицо.

Лео.

Нам нужно еще время, — сказал себе Альфред, но произнес это вслух. Если кто-нибудь и услышал его, то наверняка решил, что профессор бредит.

Слишком рано.

Во-первых, нельзя поддаваться жару, — приказал он себе. Не отключайся.

Твой мозг.

Пока он пытался оставаться в сознании, в голове всплыла странная вещь: принцип цепных реакций, сформулированный его другом Полани. Химиком, ну кто бы мог подумать! Как там это было? «Один центр химической реакции создает тысячи молекул, которые случайно встречаются с реактантом и вместо одного формируют два или более центров, каждый из которых в свою очередь способен начать новую цепь реакций…»

Это выражается следующим образом: 1; 2; 4; 8; 16; 32; 64; 128; 256; 512…

Он лежал в бреду, но продолжал вычислять: 1 024; 2 048;4 096; 8 192; 16 384; 32 768; 65 536; 131 072…

Как долго ты можешь продолжать?

262 155; 524 288; 1 048 576; 2 097 152; 4 194 304; 8 388 608; 16 777 216.

Он улыбнулся про себя.

Не время тебе умирать, Альфред. Ты еще многому должен его научить.

Вы еще не обсудили принцип перемещения и твои соображения по поводу состава диффузионной мембраны.

Он был крайне изумлен, когда вселенная чисел и уравнений, сфер и математических доказательств, возникнув из темноты, кружась, нахлынула на него.

Только не сейчас. Прошу. Еще слишком рано, — повторял он себе. — Ты не можешь. Так много еще надо успеть.

Марта, ты должна это увидеть! — удивлялся он. Небо озарялось мириадами чисел и уравнений. — Я скоро буду там. Он прекратил сопротивляться. Тяжесть навалилась и сомкнула его веки.

Только не сейчас, твердил он. Но это так прекрасно!

Глава 25

20 мая

Ипподром «Ньюмаркет», Суффолк, Англия

Рокот пропеллеров и гудение двигателей бомбардировщиков, улетавших, чтобы сбросить груз над материком, были теперь на ипподроме постоянным фоном. Последние двое суток они днем и ночью бомбили побережье Франции и заводы в Германии.

— Ослабляют оборону, — прокомментировал Стросс. — Готовятся к главному.

Предстоящей высадке. Все знали, что она вот-вот должна была начаться.

— Когда? — спросил Блюм.

— Кто ж знает? Скоро, — пожал плечом капитан УСС.

Натан находился в Англии уже десять дней. Их со Строссом поселили в ста двенадцати километрах от Лондона, на территории исторического ипподрома, где некогда проходили две из пяти главных скачек Великобритании. Теперь его занимали Королевские ВВС, тут была база 75-й эскадрильи бомбардировщиков «веллингтон» и «стирлинг». К ним прикомандировали двоих представителей МИ-6, майоров Кендри и Ригса, а также полковника Радзиховского из Армии Крайовой, польского партизанского объединения, руководство которым осуществлялось из Лондона. Радзиховский отвечал за контакты с подпольщиками.

Сидевший на строгой диете Блюм уже похудел на пять килограмм. На его и без того узком лице теперь проступали скулы, челюсть заострилась, как у человека, скудно питающегося раз в день — только чтобы не умереть. Каждый вечер в выделенной ему подальше от основных жилых помещений комнате он осматривал себя в зеркало и видел, как темнеют круги под западающими глазами.

Его учили прыгать с учебной вышки. С ним занимался сержант-майор Королевских ВВС. Но настоящий прыжок был еще впереди.

С ним отрабатывали стрельбу из кольта «Либерейтор» сорок пятого калибра с расстояния в двадцать метров. Освежили его польский: в основном жаргонные и диалектные слова и выражения, подзабытые им за три года. Заучивали новую биографию: теперь его звали Мирек, он был плотником из города Гижицко, из озерного края Мазурия. У Блюма с юности были способности к плотницкому ремеслу, в лагере подобные навыки всегда будут востребованы, заверил его Стросс.

Еще они штудировали карты. Снова и снова. Бесконечно. Это были карты местности, прилегающей к лагерю. Точка высадки в поле недалеко от Вислы, в тридцати пяти километрах от Аушвица. Место, где его должны забрать на обратном пути, — в пятистах метрах на юго-восток. «Об этом можешь не беспокоиться, партизаны тебя туда доставят». Бесконечная зубрежка дорог на случай непредвиденной ситуации. Небольшой замок Райско неподалеку. Безопасное убежище, где можно было схорониться, если все пойдет не по плану.

— Скажешь «placek z wisniami», — проинструктировал его польский разведчик Радзиховский.

— Вишневый пирог?

— Не было времени… — извиняясь, улыбнулся поляк.

— Не важно, — пробурчал, вытряхивая пепел из трубки, британский майор Кендри, обладатель тонких усиков. — Об этом не беспокойся. Если дела на земле пойдут плохо, тебя скорей всего убьют.

Блюм, недолюбливавший Кендри, бесстрастно улыбнулся:

— Я поработаю над этим, сэр.

И снова карты. Карты самого лагеря, нарисованные Врбой и Вецлером. Натан заучивал их до рези в глазах. Каждое строение он помнил наизусть. Ведущие к лагерю пути. Главные ворота. Блоки — бараки, где жили заключенные. Лазарет. По периметру — забор из двойной колючей проволоки под током. Квадратное здание с плоской крышей, о котором он спрашивал Стросса и генерала Донована.

Крематорий.

Карты окружающей лагерь местности.

— Это особенно важно, — все время повторял Стросс. — Ты должен знать эту местность как свои пять пальцев.

Строящийся химический завод «ИГ Фарбен». Новые железнодорожные пути, почти доходящие до ворот соседнего Биркенау. Река и леса вокруг. Они повторяли все детали до тех пор, пока Натан не запомнил их так же, как закоулки родного Кракова.

Ему выдали дело Альфреда Мендля, его объекта. В нем было множество снимков: с научных конференций, из университета, где тот преподавал. У Мендля было приятное лицо, высокий лоб и округлый, мягкий подбородок, седеющие волосы зачесаны на пробор. На левом крыле носа — родинка.

— Он мог очень сильно измениться за это время, так что родинка будет особой приметой, Натан. Ориентируйся на нее. Запомни все.

И он запоминал. Ему сообщили, что Мендль родился в Варшаве. Учился в университетах Варшавы, Геттингена и Кайзера Вильгельма в Берлине. Его учителями были знаменитый Нильс Бор, Отто Ган и Лиза Мейтнер. Он специализировался на физике электромагнитных излучений. Узкая специализация: процесс газовой диффузии. Что бы это могло быть. Жена и дочь Мендля, Марта и Люси, которых этапировали в Аушвиц вместе с профессором, скорее всего, уже мертвы.

Но ему так и не объяснили причину, по которой они так жаждали заполучить профессора. Зачем они засылали туда Натана.

— Это на случай, если тебя поймают, — так объяснил ему Стросс, пожав плечами. Блюм, конечно, понимал истинный смысл его слов.

Поймают и будут пытать, хотел он сказать.

По вечерам, оставаясь один в своей комнатке, Блюм курил и продолжал изучать дело Мендля. Но почему именно он? По территории базы в поисках пищи бродили бездомные коты. Один из них прибился к Блюму. Трехцветный с большими серыми глазами. Он чем-то напоминал кота, который жил у них на улице Гродзка. То был кот Лизы. Им не разрешили взять его с собой в гетто. Как там его звали? Натан попытался вспомнить.

А, ну конечно же, Шуберт.

Блюм скармливал ему объедки и позволял слизывать крем от несъеденных пирожных с пальцев. Кот напоминал ему о той далекой жизни.

— Видишь этого человека? — Блюм показал фото Мендля коту, запрыгнувшему через окно в комнату. Трехцветный мяукал, выпрашивая молока и выгибал спину. — Они хотят, чтобы я нашел его в лагере среди тысяч людей. Может, среди ста тысяч. Безумие, правда? Подозреваю, что даже ты согласишься с этим. А если я не смогу разыскать его, со мной случится то же, что и с тобой, — приговаривал он, почесывая коту спинку. Натан достал кусочек пирога. — Застряну там навеки. Только мне никто не будет давать лакомиться кремом и пирогами, — он снова дал коту облизать свои пальцы.

— Тут на ипподроме, подозреваю, никто на поставил бы на меня, — кот мяукнул. — Вижу, Шуберт, друг мой, ты согласен со мной.

На пятый день Натану показали униформу. Она была сшита на заказ портными, работавшими на МИ-6. Это была свободного покроя рабочая куртка и тонкие штаны, если их вывернуть, они превращались в полосатую лагерную робу. Каждую деталь костюма подробно обсуждали с бежавшими из лагеря Врбой и Вецлером. Натану также выдали пару деревянных башмаков, в которые он едва смог втиснуть свои ноги.

— Неужели маловаты? — поинтересовался Кендри, не вынимая трубку изо рта.

— Ничего, сойдут.

— Но эти будут получше, чем большинство из тех, что носят там. Прыгать ты будешь в нормальных ботинках, но перед тем как отправиться в лагерь, избавься от них.

Не шестой день они собрались в комнате для совещаний, где обычно пилоты проходили инструктаж. Стросс подошел к карте, на которой была набросана схема лагеря и окружающих его объектов.

— Я знаю, что ты хотел бы услышать подробности плана твоей эвакуации, — произнес он с улыбкой.

— Да так, не помешало бы, — улыбнулся в ответ Блюм.

Даже Кендри хмыкнул у него за спиной.

— Нам известно, что для завершения строительства новой железной дороги до Биркенау немцы используют рабочую силу из числа заключенных. — Стросс отметил место на карте. — Биркенау — это фабрика смерти, которая находится прямо по соседству. Туда свозят венгерских евреев, их уничтожают сразу по прибытии. Тысячами. В газовых камерах.

— Тысячами… — Эта цифра ударила Натана словно молотом по голове, и он выругался про себя: — Pieprzyc! Твою мать!

— Ежедневно. По нашим сведениям, работы по строительству путей идут круглосуточно. Похоже, время их поджимает, — Стросс набрал воздуха. — Им нужно ускорить процесс уничтожения. Твоя задача попасть в бригаду, которую направят именно туда, на третью ночь твоего пребывания в лагере. Врба и Вецлер уверены, что это не составит труда. Охранника, который обычно надзирает за этими работами, оберфюрера Рауха, можно подкупить. Они утверждают, что это происходит в лагере сплошь и рядом. В ночную смену все стремятся попасть, потому что за нее дают вторую пайку.

— Подкупить? Но чем? — спросил Блюм.

— Об этом позже. Тем временем, важное обстоятельство: в ту самую ночь в ноль часов тридцать минут тамошние партизаны, а они вполне подготовлены и способны на такую акцию, как уверяет меня полковник, организуют нападение на ночную смену из близлежащего леса. Вот здесь, — Стросс указал место на карте. — Вот почему необходимо было запомнить окружающую местность. Когда начнется атака партизан, вы с Мендлем, как мы рассчитываем, побежите не к лесу, а в обратном направлении — к реке. Сюда, — указал Стросс. — Принципиально, чтобы во время неразберихи вы с Мендлем ускользнули именно туда, Натан. Вас встретят и доставят к месту встречи. Самолет сядет ровно в час тридцать. Охрана будет занята несколько минут, пока не прибудет подкрепление, и логично предположить, что те, кто попытаются бежать, направятся к лесу, откуда будут вести огонь партизаны, а вовсе не в сторону реки. В любом случае, засада вас прикроет. Вам все понятно?

Блюм кивнул:

— Думаю, да.

— Разумеется, если тебе не удастся найти Мендля, или он погибнет, или будет не в состоянии бежать, — Стросс пожал плечами, — тогда ты будешь один.

— Я понимаю.

— Таков план. Мы повторим его еще несколько раз, — Стросс присел на краешек стула. — Я уверен, что у тебя есть вопросы.

— Только один, для начала. Я рискую жизнью, полагая, что местные бойцы Армии Крайовой предпримут атаку на лагерь, — сказал Блюм.

— Они предпримут, — ответил польский полковник Радзиховский. — Можете в этом не сомневаться.

— И исходя из того, что охранника можно подкупить, — Блюм повернулся и улыбнулся Строссу.

— Да, — тот дважды постучал указкой по карте. — Именно так. Итак…

В комнате повисло напряженное молчание.

Блюм счел, что он должен спросить:

— Итак, когда я лечу?

Стросс посмотрел на британцев и получил последний одобрительный кивок от польского полковника:

— Двадцать третьего. В день полнолуния. Наилучшая видимость. Она понадобится нам, чтобы определить место высадки. Ты полетишь на новеньком истребителе «Москито». Они легкие, быстрые и в состоянии летать над радарами немцев. До Освенцима полторы тысячи километров по прямой. Но вы полетите над шведским Гетеборгом, затем на юг, через Балтийское море. «Москито» развивает скорость до пятисот километров в час. Учитывая кружной маршрут, вы будете на месте примерно через четыре часа. Мы постараемся отвлечь люфтваффе рейдами наших бомбардировщиков. — Он посмотрел на Блюма так, как смотрит адвокат в суде, после заключительной речи. — Все ясно?

— Значит, двадцать третьего, — подтвердил Блюм, чувствуя, как его бросило в жар.

— Да, — Стросс отложил указку. — Через два дня.

Глава 26

Несмотря на то что утро воскресенья у Блюма было свободным, он поднялся с рассветом — слишком нервничал. Натан опять принялся просматривать документы: карту лагеря, дело Мендля, — хотя все это уже прочно запечатлелось в его голове.

В полдень к нему в казарму явился Шуберт: судя по всему, его возможности разжиться едой в других местах исчерпались. Блюм выкладывал на подоконник крошки из своего пайка, когда в дверь постучали.

На пороге стоял Стросс.

— Прости за беспокойство, Натан, — произнес он. Блюм никак не мог понять, что выражает его лицо. Он держался скованно и явно испытывал нерешительность. С ним пришел Кендри, хладнокровный британец. Блюм не доверял ему.

— Не возражаешь, если мы присядем?

— Прошу, — предложил Блюм, сдвигая в сторону свои вещи и бумаги, лежавшие на другой койке. Кендри занял место у окна и достал трубку.

— Вот что, — Стросс вяло улыбнулся. — Завтра вечером ты улетаешь. — Он глянул на документы и снимки на кровати. — Ты готов?

— Думаю, да, сэр.

— Все запомнил?

— Как будто я там родился, — улыбнулся ему Блюм.

— Да, — Стросс улыбнулся в ответ. — Разумеется. Осталось еще решить пару вопросов. Ты будешь рад услышать, что мы получили окончательное подтверждение от людей на месте. Они готовы тебя принять. Погода тоже не подвела, — он снял фуражку. — Однако есть еще одна вещь.

— В чем дело, сэр?

Вперед выступил британец, пуская дым из своей трубки.

— Кое-что нас беспокоит, лейтенант. И это не входило в программу подготовки.

— Что именно? — Натан остался сидеть, не спуская с обоих глаз.

— Вопрос в том, лейтенант, сможешь ли ты совершить убийство?

— Могу ли я убивать? — Блюм смотрел на них с неуверенностью. В него стреляли. Несколько раз. Но даже в гетто ему не приходилось никого убивать. — Я солдат, — сказал он. — Конечно я смогу убить, если это понадобится.

— Когда риски так высоки и все поставлено на карту, боюсь, Натан, такой ответ нас не устроит. — Стросс поднялся. — Во время операции может возникнуть ситуация, когда это будет неизбежно. Когда от этого будет зависеть твоя жизнь и успех всей операции. И у тебя не будет времени решать, сможешь ты или не сможешь.

— Тогда я убью. Можете на меня положиться, — твердо заявил Блюм, глядя на них обоих.

— В таком случае, докажи это, — и Кендри, расстегнув кобуру, достал браунинг.

Блюм смотрел на него в замешательстве.

— Каким образом?

— Я вижу ты тут кое с кем подружился, — проговорил британец, улыбаясь Шуберту, сидевшему на подоконнике. Он протянул палец, и животное, подставив ему свой бок, начало выгибаться и тереться о него.

— Да, я кажется вам уже рассказывал, — ответил Блюм. — Он…

Британец посмотрел на него.

Внезапно до Блюма дошло, чего от него ожидали.

— Это что, серьезно? — он покачал головой. Британец продолжал смотреть на него. — Но это всего лишь невинное животное. Он мой друг.

— Отныне у тебя нет друзей, — объяснил майор. — И больше не существует таких понятий, как виновный или невинный. Только те, кто стоит между тобой и твоей целью. Так что я говорю абсолютно серьезно, — он взвел курок и протянул браунинг Блюму. — Мы оба не шутим. Докажи нам.

Блюм растерялся. Он повернулся к Строссу, но капитан не проявил сочувствия. Он лишь пожал плечами.

— К сожалению, Натан, мы не можем оставаться в неопределенности. Слишком многое поставлено на карту.

Ошеломленный Блюм уставился на пистолет. Он не мог выполнить то, о чем они его просили.

— Есть же разница, — выдавил он. Шуберт спрыгнул с подоконника на кровать. Нацисты были убийцами. Они убивали невинных людей, убили его родителей и сестру. Многих его друзей. Он мог уболтать немецких охранников, чтобы они пропустили его через посты, когда карманы у него были набиты лекарствами. Он пересек Польшу со священным писанием, спрятанным в вещах. Его тайком провозили на шведском грузовом судне, где в случае обнаружения его ждала неминуемая смерть. Но такое… Всему есть предел. И это было уже за гранью. Кот спрыгнул на пол и терся о кровать.

Он станет таким же, как они.

— Ты думаешь, когда ты будешь выполнять задание, тебе не придется столкнуться с чем-то подобным? — спросил Стросс.

Кендри так и стоял, протягивая ему пистолет.

У Блюма возникло ощущение, что в него вонзили острый нож. Все, что имело для него ценность, всякая связь с его прежней жизнью, родителями и сестрой, все то, что отделяло его от варваров, убивших его родных, было уничтожено раз и навсегда.

Ты же сам хотел сделать нечто большее…

— Если ты не в состоянии, тогда операция будет отменена, Натан, — умыл руки Стросс.

Шуберт двинулся через комнату. Беги. Давай. Прошу тебя… Молил про себя Блюм. Кот остановился у двери и посмотрел на Блюма, ожидая, что его погладят или угостят чем-нибудь, потом мяукнул.

Блюм взял пистолет.

— Прости меня, — произнес он и шагнул навстречу коту.

Он опустил пистолет и нажал курок. Выстрел прозвучал громко, оружие дернулось в руке у Натана. Кот завалился набок. Блюм продолжал стоять неподвижно, чувствуя, как стыд и опустошение сжигают его изнутри. С этого момента что-то изменилось в нем навсегда — он оказался по ту сторону добра и зла.

— Возьмите, — Блюм протянул Кендри пистолет.

Стросс подошел к Натану и положил руку ему на плечо.

— Прости, я знаю, чего это тебе стоило. Но мы должны были убедиться.

— Я понимаю, — кивнул Блюм.

— И поверь, — добавил Кендри, застегивая кобуру. — Это не самое худшее из того, что тебе придется делать, чтобы выполнить задание.

Глава 27

В день отъезда Блюма вызвали в штаб связи для телефонного разговора.

Стросс отвел его в отдельную кабину с радиоприемником и наушниками.

Натан предположил, что это Донован решил пожелать ему удачи или, может быть, звонит кто-то из его новой чикагской родни. Но когда звонивший заговорил, сквозь треск статического электричества и радиопомехи он услышал голос, хорошо знакомый по торжественным речам и «беседам с населением».

Это был президент Соединенных Штатов.

— Я говорю с лейтенантом Блюмом? — спросил Рузвельт.

— Так точно, сэр, — Блюм автоматически подскочил на ноги, как будто великий человек не находился за океаном. — Господин Президент, — в горле у него пересохло.

— Я хотел сказать, что я осведомлен о вашей миссии, лейтенант. Звоню, чтобы пожелать вам удачи.

— Благодарю вас, сэр, — сглотнув, ответил Блюм. — Я польщен, что вы в курсе операции.

— В курсе? — усмехнулся президент. — Да это, черт возьми, мой приказ.

Блюм испытал прилив гордости. Он посмотрел на Стросса, лицо его вспыхнуло румянцем.

— Я знаю, каковы риски, — продолжил президент, — и чем вы пожертвовали ради этой операции. Мы в долгу перед вами, молодой человек. Но не подведите нас. Вы даже не можете представить, как много зависит от вашего успеха.

— Я не подведу, — грудь Блюма распирало от гордости. — Сэр.

— Хорошо. В таком случае мне остается только сказать: С Богом! И пусть Господь оберегает вас. Многие здесь уверяли меня, что мы выбрали правильную кандидатуру.

— Честь имею, сэр, — повторил Блюм.

— Тогда я буду ждать новостей о вашем благополучном и успешном возвращении, — завершил беседу президент. — Удачи, молодой человек.

Блюм услышал гудок, и приемник сигнализировал об окончании связи. Но несмотря на это, Блюм набрал в грудь воздуха и вымолвил:

— Спасибо, сэр.

Перед вылетом Блюму выдали еще две вещи.

Во-первых, наличные. Пятьсот фунтов стерлингов.

— Они понадобятся тебе, чтобы расплачиваться с охранниками. Тебе зашьют их под подкладку куртки, — пояснил Стросс. — И кое-что еще.

Он кинул Блюму небольшой синий мешочек. Открыв его, Блюм чуть не лишился дара речи.

В мешочке был бриллиант.

Приличных размеров. Блюму не доводилось видеть такие камни, даже на пальцах роскошных женщин, которые захаживали в магазин его отца, сопровождая своих состоятельных мужей. Каратов восемь, прикинул Блюм.

— Десять. Я вижу ты пытаешься угадать, — уточнил Стросс. — Почти идеального качества. Стоит кругленькую сумму. Это на случай непредвиденных обстоятельств, — подмигнул ему капитан. — Вдруг тебе придется выпутываться из серьезной беды. Это получше наличных или золота, и перевозить проще. Ты ведь знаешь, в каком месте это надо спрятать? Прямо в… — Стросс пошловато ухмыльнулся.

— А! Да, я понял, — ответил Блюм, покраснев.

— Распорядись им по-умному. И смотри, не забудь его там.

— Нет, я не забуду. Конечно, не забуду, — Блюм прочистил горло.

— Пока что все это останется у меня, если не возражаешь, — Стросс протянул руку. — Для сохранности, до твоего отъезда. Да, и вот еще что, — он порылся в кармане. — Не знаю, как лучше тебе сказать. Ты отправляешься в жуткое место. Я даже сам не представляю, с чем тебе там придется столкнуться. Особенно если вдруг все сорвется, — он разжал ладонь — на ней лежала пластиковая коробочка с двумя красными капсулами.

Блюм внимательно посмотрел на них, потом на Стросса — их предназначение было ему понятно.

— Мгновенное действие, практически безболезненно, как мне сказали. Я поверил на слово, — деланно улыбнулся Стросс, — на себе не проверял. Их зашьют тебе под ворот куртки. Если даже руки у тебя будут связаны, ты сможешь дотянуться до них, — и Стросс прижал челюсть к плечу. — Кусаешь. В общем, сам разберешься. Официальная позиция такова: мы тебя спасать не будем, и разумеется, чем меньше известно, тем лучше.

— Разумеется, — подтвердил Блюм, сглотнув.

— Между нами, — Стросс защелкнул контейнер и положил его обратно в карман, — это может оказаться наилучшим исходом с случае твоей поимки. Ты меня понимаешь.

— Да, — ответил Блюм.

Стросс поджал губы.

— Ну, вроде я все сказал.

Блюм посмотрел на него и улыбнулся.

— Если только… — Стросс положил руку ему на плечо. — Мазлтоф, полагаю. — Капитан тепло улыбался. — Мы с генералом Донованом бесконечно уважаем тебя за то, что ты делаешь…

— А шейнем данк, — отреагировал, улыбаясь, Блюм. Большое спасибо.

— Да, а шейнем данк, — поддержал его капитан. — Давненько я не слышал этих слов.

И они пожали друг другу руки.

В дверь постучали.

— О, еще одна последняя деталь, — спохватился Стросс.

В комнату вошел невысокий коренастый мужчина в форме гражданской обороны с металлическим чемоданчиком в руках.

— Капитан, — мужчина перевел взгляд на Блюма. — Лейтенант.

Он поставил чемоданчик и достал оттуда машинку для стрижки.

— Распрощайся со своей шевелюрой, на время, — пошутил Стросс.

Блюм сел и, пока его плечи прикрывали простынкой, спросил:

— До войны вы работали парикмахером?

— Не совсем, сэр, — признался британец, включая машинку.

Он остриг Блюма наголо. Темные пряди волос падали к ногам Натана. Когда все было кончено, из зеркала на Блюма смотрело лицо с темными ввалившимися глазами и остро выступающими скулами. Он и в самом деле выглядел как тот, кем станет через сутки: заключенным. Сердце щемило от возложенной на него ответственности. На поляка. Человека без званий и положения. Бежавшего из мира тьмы всего три года назад.

Стросс вмешался в его мысли:

— Еще одна деталь. Теперь действительно последняя.

Он кивнул британцу, который, вернувшись к своему чемоданчику, извлек оттуда иглу для нанесения татуировки. Подключив прибор, он окунул иглу в синеватые чернила:

— Вот чем я занимался до войны, — сообщил он Блюму.

Стросс протянул ему номер из шести цифр. Инструмент завибрировал.

— Сэр, позвольте вашу левую руку, — обратился британец к Блюму.

Глава 28

Варшава

Полковник Мартин Франке сидел за столом у себя в разведуправлении на улице Шуха в Варшаве. Его адъютант лейтенант Ферштедер поставил перед ним утренний kaffee. Не разбавленную жижу, которую поляки пытались приукрасить сахаром и сливками, а немецкий кофе. Крепкий. Черный. От Даллмайера из Мюнхена. Франке просматривал пачку полученных за ночь сообщений. Частично это были раскодированные шифровки, другие были перехвачены по открытым каналам радио. С ВВС. Те, которые вызывали у него интерес, Франке откладывал в лоток «А». Остальные поступали в лоток «Б» и архивировались. Настоящая работа разведчика заключалась не в том, чтобы распивать коктейли в барах Эшторила или делать ставки в казино. Тут требовалась тщательность. И перепроверка. А кроме того, важна интуиция. Хорошее чутье.

Это чутье стоило всех коктейлей в Лиссабоне.

И второе правило: все должно быть запротоколировано.

С тех пор как он побывал в Виттеле, прошло четыре месяца, и его желание восстановить свой прежний статус только укрепилось. Война шла не так, как хотелось бы. Любому дураку это было понятно. Красная Армия наступала, приближаясь к границе Польши. Бои шли на подступах к Львову. Поляки уже поднимали голову и начинали доставлять неприятности. И всем известно, что вторжение союзников неминуемо. Нормандия или Кале — это лишь вопрос места.

Гетто Варшавы было сожжено и уничтожено. Последних евреев, кроме тех, кому удалось укрыться в арийском секторе, или казнили, или увезли в места, откуда никто не возвращался. Его теперешняя задача состояла в том, чтобы отловить попрятавшихся и тех, кто жил по поддельным паспортам. А также вычислить пособников польских партизан, швырнуть их в подвалы тюрьмы Павяк, где гестаповские умельцы кромсали их на ломти, пока они не начинали говорить. Или, в редких случаях, не начинали. При том и другом исходе их свозили в Катланский лес, где расстреливали, прислонив к дереву.

Лес был настолько пропитан кровью, что говорят, там росла трава красного цвета.

Франке понимал, что это была работа для полицейских. Для Ordnungspolizei, полиции порядка. Не разведки.

Он получил всего лишь письмо от нового куратора из Берлина бригадефюрера СС Шелленберга с благодарностью за «полезный вклад» в дело о выявлении владельцев фальшивых паспортов в Виттеле.

Полезный вклад? Да он выдал им двести сорок евреев.

Пока идиоты проигрывали войну, ему не давали возможности действовать.

Попивая kaffee, Франке изучал скопившиеся за день телеграммы и донесения разведки. По большей части их текст был понятен только тем, кому они предназначались: «Туфли Лили доставлены. Можете забрать их в любое удобное время». «Оскар сообщает вам, что урок по виолончели назначен на следующую неделю, в то же время». «Яни с нетерпением ждет встречи с вами. Но в этот раз она просит принести красную, а не голубую шляпку». В каждом сообщении был тайный смысл. В задачу Франке входило отобрать те, что имели отношение к деятельности партизан, которые все больше досаждали на фронте и в Варшаве, и выследить их.

Взять, к примеру, вот это… Франке еще раз перечитал объявление, которое он отложил накануне.

Большинство людей не обратили бы на него никакого внимания. Оно было передано по ВВС перед программой «Вечер в филармонии». В нем упоминался охотник за трюфелями, направлявшийся в Польшу. Там говорилось: «В этом сезоне их особенно много в березовых рощах».

В березовых рощах?

— Что такое трюфели? — поинтересовался адъютант Ферштедер, раскладывая документы из лотков «А» и «Б».

— Это вроде грибов, только они намного дороже, — пояснил Франке. — Они растут в корнях деревьев. В Италии, — добавил он, — не в Польше. И это довольно любопытно. И собирают их осенью. Их ищут с помощью свиней.

— Свиней?

— Свиней и собак, — кивнул Франке. Вот оно: сообщение, на которое никто и не обратит внимания.

— А кто такой этот охотник за трюфелями? — спросил Ферштедер. — И зачем он едет в Польшу?

— Да еще весной, — добавил Франке.

— Вот именно.

— Хороший вопрос, — Франке допил кофе. — И еще: кто здесь свинья?

При мысли о трюфелях желудок Франке начал поднывать: в него давно не попадало ничего кроме картошки, капусты и сарделек. Полковник понимал, что игра велась на полутонах. И тут он ощутил, что нащупал реальную нить, словно эти мерзавцы были уже у него в руках.

— Оставить или положить в архив? — осведомился адъютант, решая, в какой лоток определить сообщение.

— Оставьте, пожалуй. По крайней мере, пока оставьте, — об этом охотнике за трюфелями они еще услышат, предположил он.

У него был нюх на такие вещи. А это донесение прямо вызывало зуд.

И Франке положил его в лоток «А».

Глава 29

«Де Хевилленд Москито» летел над территорией Польши на высоте четыре с половиной тысячи метров. Блюм, сидевший внутри истребителя, пытался справиться с волнением.

Он глянул на руку, все еще саднившую от татуировки. А22327. Номер Рудольфа Врбы. Хотя он и соответствует реально существующему номеру, вряд ли это что-то изменит. В случае разоблачения его допросят и тут же расстреляют как шпиона. И никакие номера в мире его не спасут.

И никакие бриллианты.

Самолет то поднимался, то снижался, вдалеке гремели зенитки. Союзники бомбили Дрезден, чтобы отвлечь артиллерию и авиацию немцев. Звучало все это довольно устрашающе, особенно учитывая, что ждало его впереди. Самолет бросало вниз-вверх — чтобы удержаться, он схватился за навесную перемычку.

Натан вспоминал свой недавний разговор с президентом Рузвельтом. О том, как много было поставлено на карту, как все в него верили. Гордость переполняла его. Он, польский еврей из краковского гетто, говорил через океан с самым могущественным человеком в мире. Если бы только его родители узнали об этом. Они бы никогда не поверили. И Лиза. Она бы закатила глаза и сказала: «Нос не задирай. Через минуту тебя могут пристрелить. Или приземлишься на грузовик с нацистами. И к чему тогда твой разговор с президентом?»

Блюм улыбнулся, напомнив себе, зачем он здесь, и вновь попытался взять себя в руки. Самолет попал в зону турбулентности, и его затрясло. На секунду Блюму показалось, что болты, скреплявшие фюзеляж, готовы отвалиться. Он глянул на часы. Еще несколько минут. А потом…

Потом прыжок. При мысли об этом у него засосало под ложечкой.

— Готовьсь! — крикнул из кабины второй пилот. — Снижаемся до двух тысяч метров.

Блюм поднял вверх большие пальцы, но внутри у него все тряслось. Если бы в этом богом забытом месте было хоть какое-нибудь освещение, все увидели бы, что он бледен как полотно.

— Ты прыгаешь с высоты триста шестьдесят метров, через шесть минут.

— Я готов, — ответил Блюм, хотя в его теле не было ни одной клеточки, которая бы не напряглась от одной мысли о предстоящем. Он повторил план «Б». Если партизан на месте не окажется, он должен будет отыскать Райско, в восьми километрах на востоке. Там есть безопасное убежище. Он припомнил пароль: «placek z wisniami». Вишневый пирог.

Карты при нем. Компас. Деньги. Кольт-1911 в кобуре на ремне. Он проверил и перепроверил парашют. Пять секунд, напомнил он себе. Это отсчет до того момента, когда надо дергать за шнур. Он постарался не думать о том, что произойдет, если он все загубит и упадет. Что тогда? Не подведите нас, лейтенант.

— Две минуты! — второй пилот пробрался к нему в задний отсек. — Двигаемся к люку.

Внутри у Блюма все похолодело.

Он проверил свой рюкзак, подошел и пристегнул вытяжной фал. Закрепил ремешок шлема.

— Мы вернемся за тобой через семьдесят два часа, — сказал летчик. — В час тридцать ночи. Рядом с основной дорогой есть расчищенное поле. В пятистах метрах от места высадки.

Блюм кивнул. Он повторял это сотни раз. Это накрепко запечатлелось у него в мозгу. Хотя это было необязательно, ведь туда его доставят партизаны.

— Помни, мы будем ждать тебя только две минуты. И все. Потом мы начнем уносить оттуда ноги на всех парах. Так что лучше не опаздывай.

— Я понял.

— И чего бы тебе это ни стоило, ты здорово справляешься, — он хлопнул Блюма по спине. — Удачи тебе во всем!

— Спасибо.

— Держись покрепче, — и летчик открыл внешний люк. Внутрь хлынул поток холодного воздуха.

— Гляди вниз, вон туда, — летчик указал в темноту.

Прямо под ними на земле горящими огнями был выложен крест.

— Это твоя цель. Ветер нормальный. Мы опустились ниже трехсот шестидесяти метров. Это будет нетрудно. Думаю, тебе не впервой.

Блюм мотнул головой:

— Прыгал только на тренировке. С вышки.

— С вышки? — пилот закатил глаза. — Ну, это почти то же самое. — Он затянул потуже ремешок на шлеме у Блюма. — Просто вдохни поглубже и прыгай на цель. Не успеешь опомниться… — Самолет тряхнуло, как будто он стремился сбросить Блюма с себя, и Натану пришлось ухватиться за поручень, чтобы не выпасть.

Считай до пяти, напомнил себе Блюм, потом дергай. В груди у него бил молот.

— Готов, пора. Мы почти над целью. — Холодный ветер хлестал в лицо.

— Помни, — летчик положил руку на спину Блюму, — Семьдесят два часа. — Он оглянулся, чтобы уточнить местонахождение, удерживая Блюма за лямки. — Все, прыгай!

Сердце Блюма взмыло в небо, но ноги прилипли к полу самолета. Он увидел, как горящий крест приближается снизу. Они были практически над ним.

— Прыгай! Давай! Вперед! — кричал летчик.

Он схватил Блюма за плечевые ремни и буквально вытолкнул его в темноту. Блюм зажмурился и заорал. Было очень холодно и абсолютно темно. Он не ожидал, что будет так быстро падать. Один, два… Он слышал удаляющийся гул самолета. Ветер задувал в лицо и крутил его. Три… четыре!

Пять!

Он задержал дыхание и дернул за шнур. И с облегчением ощутил, как лифт, в котором он летел вниз, резко притормозил. На долю секунды ему показалось, что он выскользнул из парашюта и летит сам по себе. Его обуял ужас.

Потом он открыл глаза.

Все было в порядке. Он парил. В кромешной темноте. Сердце колотилось уже не так бешено. Его отнесло в сторону от цели, ему не приземлиться рядом с горящим крестом. Однако он был недалеко.

Натана кольнула тревожная мысль: а что, если партизаны предали его? Что, если его ожидают не друзья, а полный грузовик немецких солдат? Темные верхушки деревьев стремительно приближались. Ну вот и все.

Держись…

Он подлетел к земле быстрее, чем рассчитывал. От удара чуть не выбило дух.

Огней поблизости не наблюдалось.

Первое, что он сделал, это вытащил кольт. Рядом с ним росли густые кусты, стояла абсолютная тишина. Натан собрал парашют. Он ожидал, что к нему навстречу устремятся люди, а вокруг не было ни души, ни звука. Слева он приметил дерево — на юге, согласно компасу у него на запястье. Он скомкал парашют и двинулся в сторону укрытия. Под деревом, встав на колени, Блюм принялся рыть яму. К счастью обильные весенние дожди хорошо размягчили землю. Он спрятал парашют, прикрыв его слоем листьев и валежника.

Он по-прежнему слышал, как бьется его сердце.

Наконец до него дошло, что он в Польше.

Блюм не представлял, что его ждет. Партизаны или немцы? Он осторожно вышел из леса. Никого. На такое он не рассчитывал. Во что он ввязался? — спрашивал он себя. А что, если так никто и не появится? Он останется совсем один. На оккупированной территории. Да он…

Позади хрустнула ветка. Блюм застыл в ожидании. Здесь кто-то был. Он стоял не шевелясь, по виску стекала капля пота. Натан поднял пистолет и положил палец на курок. Очень скоро, подумал он, ему предстоит узнать, на что он способен. Тут раздался щелчок. На этот раз за соседними деревьями. Он надеялся, что это были друзья, а не враги.

И снова щелчок. Он уже понял, что это за звук.

Звук вскидываемого ружья. Чьего?

Блюм положил палец на курок.

И тут он услышал шепот. Говорили по-польски — слава богу.

— Lubisz trufle? Вам нравятся трюфели?

— Tak, — прошептал в ответ Блюм. Да. — Но не так, как свеклу.

— Да, ты проделал неблизкий путь, — из темноты выступили двое. — За свеклой.

Мужчина и девушка. Мужчина с ружьем был одет в охотничью куртку и шляпу. На девушке была вязаная кофта, из-под кепки торчали светлые хвостики. Она держала пистолет-пулемет «Блыскавица».

— Witaj w domu, przyjaciel, — произнес партизан с широкой улыбкой и тепло потрепал Блюма по плечу. — Добро пожаловать домой, друг.

Глава 30

Они сели в грузовик и окружными проселочными дорогами, не включая фар, отправились в путь.

— Что будет дальше? — спросил Блюм.

— Дальше? Ты переночуешь, — ответил сидевший за рулем мужчина в охотничьей шляпе. — Сколько там осталось до утра. В Бжезинке. В пятнадцати километрах к северу. А завтра мы пристроим тебя на работы в лагерь.

— Как вас зовут?

— Юзеф, — ответил водитель. — А это моя племяшка Аня.

Девушка даже в мужской одежде выглядела довольно привлекательно. На вид ей было около двадцати. Она улыбалась.

— Что такого смешного? — спросил Блюм у Юзефа.

— Моя племянница думает, что ты не очень-то похож на диверсанта. Мы ожидали кого-нибудь, как сказать, ну, покрепче, — хмыкнул Юзеф. — Такого, знаешь, боевика.

— Можете передать своей племяннице, что она и сама не тянет на настоящего солдата, — огрызнулся Блюм. Не то чтобы его польский нуждался в переводе.

Аня из кузова захихикала.

— Имей в виду, если мы попадем в передрягу, ты будешь рад, что она с нами, — примирительно сказал Юзеф. — Она убила больше немцев, чем взрослые мужики в два раза старше ее. Мордашка симпатичная, а нервы стальные.

— Но вы правы, я не диверсант, — согласился Блюм. — Если бы я выглядел как типичный диверсант, как бы я слился с толпой в лагере?

— Справедливо замечено, — кивнул Юзеф.

Проехав по ухабистой дороге через поле, грузовик свернул в кромешную темноту. В какой-то момент Юзеф остановил машину, Аня, соскочив на землю, отворила ворота, и, подождав, когда они проедут, закрыла их. Дальше они двигались с включенными фарами.

— Ты точно знаешь, зачем ты суешься туда? — Юзеф бросил взгляд на Блюма. — Ну, туда, куда ты едешь?

— Не знаю, — пожал плечами Блюм. — Посмотрим.

— Нас ждут пироги и тушеная капуста. Оставайся. Через три дня мы тебя доставим обратно. — Юзеф глянул на Блюма и подмигнул. — Чего мудрить?

— Это была бы пустая трата керосина и времени на планирование, — ответил Блюм и показал Юзефу, как его пиджак выворачивается и превращается в лагерную куртку.

— Ну, планирование — это бесплатно, а вот керосин… — Юзеф срезал через кусты и выехал на мощеную дорогу. — Ты прав, не стоит разбрасываться. И знаешь, тебе повезло, хозяйка все равно готовить не умеет, — он опять подмигнул Блюму.

Аня засмеялась:

— Он прав. Галушки у нее твердые, как камни. Если на пол уронишь, вмятина останется.

— Да, признаю, — засмеялся Юзеф, — но… черт! — он присмотрелся. — Так, что это?!

Из темноты перед ними возникли железнодорожные пути и патрульная машина с двумя немцами.

— Какого хрена они здесь оказались?

На форме патрульных Блюм разглядел орла со свастикой.

— Айнзацгруппа, — Юзеф обернулся к Ане. — Плохие ребята. Охотятся за евреями. — Он замедлили ход и достал с пола бутылку водки. — Притворись, что ты пьян. И уберите оружие. Мы просто едем со дня рожденья моего двоюродного брата из Райского. Если нас попросят выйти из машины, — он посмотрел на Блюма и кивнул в сторону его пистолета, — ты знаешь, что надо делать.

Блюм кивнул. Сердце у него заколотилось. Он надвинул кепку поглубже на глаза.

Аня кинула оружие под покрывало, но Блюм услышал, как она взвела курок пистолета.

— Как только они пошевелятся, — прошептала она себе под нос, — для них все будет кончено.

— Не дергайся, дочка, — предостерег ее Юзеф. — Мы должны оберегать нашего гостя. Мертвые немцы доставляют неприятности.

Юзеф остановил грузовик. Один из охранников выскочил из машины и подошел к грузовику. Судя по нашивкам, унтер-офицер, понял Блюм. Он также заметил две эсэсовских молнии на петлице.

— Вечер добрый, унтершарфюрер, — приветствовал его Юзеф, протягивая початую бутылку водки. — Я понимаю, что, может, рановато, но примите в подарок от семейства Лушков с дня рожденья.

— Убери свою выпивку. Куда это вы направляетесь в такую темень? — эсэсовец обратился к нему по-немецки. — Вы слыхали о комендантском часе?

— Туда, в Бжезинку. Да, я знаю, что уже поздно, унтер-офицер. Мы были у моего кузена, в Райском. Уверяю вас, спиртное лилось рекой. Остался бы там ночевать, но я должен к утру уже испечь хлеб. Первым делом. Так что я…

— Ты пекарь? — немец заглянул внутрь грузовика и подозрительно рассмотрел сидевших внутри.

— Если я не встану в пять к печи, вся деревня останется без завтрака, — объяснил Юзеф. — И у меня больше не будет друзей.

— А это кто? — охранник посветил фонариком на Блюма. — Давай угадаю, мясник?

— Мирек, герр унтер-офицер, — миролюбиво ответил Блюм. — Вообще-то я слесарь. Я говорил брату, что уже поздно возвращаться домой. Но моя сестра, вот она тут сидит, — он кивнул в сторону Ани. — Она ходит в школу, и если она пропустит занятия, то монашки… ну, вы знаете этих монашек… К тому же я отвечаю за нее, и…

— И что? — немец направил фонарик на Аню. — Сейчас уже гребаная ночь! Что, на пекарей и слесарей комендантский час не распространяется?

— Конечно, распространяется, — с готовностью согласился Юзеф. — Но, по правде, здесь в лесах его редко соблюдают.

— Так, что у вас там еще? — немец принялся светить внутрь кабины. По затылку Блюма скатилась капля пота. Рука потянулась к пистолету.

— Ничего, герр унтер-офицер. Только мука.

— Мука? — он продолжал всматриваться в темноту кабины. — Все же я погляжу поближе.

Внезапно раздался звук приближавшегося поезда. Это был не свисток, а лишь стук колес. На путях вспыхнул резкий свет. Второй немец, сидевший в патрульной машине, выскочил и замахал: «Унтершарфюрер!»

Унтер выключил фонарик.

— Ждите здесь.

Оба эсэсовца пошли к блокпосту. Минуту или две спустя мимо прогрохотал поезд. Один их немцев поднял руку и помахал охраннику на крыше головного вагона. Блюм никогда не видел таких поездов. Он был темный с заколоченными и затянутыми колючей проволокой слепыми окнами. С десяток теплушек. Состав направлялся на восток. Он знал, куда именно. И это не был первоклассный экспресс до Варшавы.

— Oswiecim, — буркнул Юзеф, качая головой, и сплюнул в окно. Потом перекрестился.

Внутри у Блюма вскипал гнев. Он мог только представить, какой кошмар творился внутри этих теплушек. Что за участь ждала тех, кто ехал в поезде. Людей там убивают в газовых камерах. Тысячами, говорил ему Стросс. Сколько из них доживут хотя бы до завтра, когда он окажется в лагере?

— Так будет намного быстрее, — пихнул его в бок Юзеф. — Хочешь, я проголосую, и они подкинут тебя.

— Благодарю, — улыбнулся в ответ Блюм. — Мне и тут неплохо.

Через минуту поезд проехал. Один из охранников вернулся обратно в патрульную машину. Унтер-офицер опять подошел к ним.

Блюм сунул руку в карман, нащупывая там кольт.

— Тебе повезло, пекарь, — заявил немец. — Уже поздно, и у нас хорошее настроение. Но имей в виду: еще раз поймаю тебя, улыбаться ты уже не будешь.

— Я вас понял, герр унтершарфюрер. Благодарю вас, — сказал Юзеф. — Вот, возьмите, — и он протянул охраннику хлеб и сыр.

— Убери свой хлеб, — рявкнул немец. — А вот бутылку, — он щелкнул пальцами, — давай-ка…

Юзеф вручил ему водку.

Унтер взял ее и удалился к своей машине.

Блюм наконец вынул руку из кармана и выдохнул.

— Надеюсь, она убьет их, пока они будут дрыхнуть, — проклял немцев Юзеф, заводя мотор грузовика. — Прости, Аня. В следующий раз, когда мы их встретим, сначала будем стрелять, а уж потом предлагать водку.

Они увидели, как унтер показывает добычу своему напарнику в патрульной машине.

И им дали отмашку, чтобы проезжали.

Глава 31

Следующее утро

Германское разведуправление, улица Шуха, Варшава

Мартин Франке пил свой kaffee. Ночью была перехвачена еще одна шифровка.

Из Британии. По радио ВВС. Это было одно из двенадцати объявлений, которые зачитывали перед еженедельным концертом «Знаменитые оркестровые марши».

«Кузену Юзефу. Ты будешь рад услышать, что охотник за трюфелями уже в пути».

Франке понимал, что сообщение могло быть адресовано кому угодно, но всего два дня назад он уже читал подобное.

А вот и он, отметил Франке. Наш охотник за трюфелями.

По совпадению, в то утро на стол Франке легло донесение о самолете, пролетевшем низко над лесами недалеко от городишка Райско. Он никогда не слышал о Райском. Местный фермер видел парашют. Возможно, устанавливали связь с партизанами, предположил Франке. Или, что более вероятно, сбрасывали оружие. А может, готовили диверсию где-то в этом районе. Это теперь часто происходило. Но забрасывать кого-то непосредственно…

У Франке зачесался нос.

— Ферштедер! — вызвал он.

— Герр полковник?

— Принесите мне позавчерашние донесения. Про нашего приятеля, охотника за трюфелями.

— Слушаюсь, господин полковник.

Через минуту молодой лейтенант вернулся с папкой.

— Что находится в Райском? — спросил его Франке.

— В Райском? Немногое, полагаю, — адъютант подошел к огромной карте, висевшей на стене. — Это глушь. Здесь только березовый лес. Но я слышал, там также есть трудовой лагерь, где содержат евреев. Польское название «Освенцим», герр полковник.

Аушвиц… Конечно, Франке о нем знал. Туда отправили евреев из Виттеля. Так же, как и половину варшавских евреев. Никто толком не знал, что там происходило, в этих местах. Кроме того, что никто оттуда не возвращался. Последнее было общеизвестно.

— Что привлекло ваше внимание, полковник? — поинтересовался помощник.

— Birchwood, — произнес Франке по-английски. Березовый лес. — Быстренько, найдите мне предыдущее сообщение.

Ферштедер принялся рыться в папке.

— Кажется, это было во вторник…

— Быстрей, лейтенант, мне это нужно сегодня!

— Вот оно, герр полковник.

Франке вырвал бумагу у него из рук и пальцем пробежался по тексту, пока не обнаружил искомое предложение: В этом сезоне их особенно много в березовых рощах.

Вот что привлекло его внимание.

Кто-то спускался на парашюте… В раздумье Франке поскреб подбородок.

В гребаный березовый лес. Недалеко от Освенцима. Охотник за трюфелями…

Он поднялся и подошел к карте. Зачем кому-то вообще понадобилось туда ехать? В чертову глушь?

И вокруг ничего, кроме березового леса и концлагеря.

Аушвиц. Повторял он про себя.

— Соедините меня с начальством, — велел он лейтенанту. — С генералом Гребнером. Срочно.

— Сию минуту, — лейтенант бросился исполнять приказ.

Франке анализировал факты. Немного притянуто, думал он, но они складывались в единую картину. Если его предчувствие окажется ложным, что это изменит? Он все равно был приговорен оставаться на этой бесполезной должности до конца войны.

Но если он был прав… Причины могли быть самые разные: побег, разведка или даже бомбардировка лагеря.

Если он не ошибется, это может круто изменить его положение.

Охотник за трюфелями… Что делает охотник за трюфелями? — спрашивал он себя, уставившись в карту.

Он копает.

Куда копает?

Зазвонил телефон. Франке вернулся к столу, секунду он собирался с мыслями, затем прочистил горло и поднял трубку:

— Генерал Гребнер…

Он не сомневался: союзники забросили своего человека в Аушвиц.

Глава 32

В восемь часов утра Блюм уже пил кофе на главной площади Бжезинки. Они с Юзефом урвали пару часов сна в лесном домике одного партизана на окраине городка. Как и предупреждала Аня, хлеб, который предложила им жена хозяина, пока они грелись у очага, был такой жесткий, что об него легко можно было сломать зубы.

На площади происходило столпотворение. Блюм насчитал десять немецких солдат и офицера по снабжению, который формировал бригады.

— Эй, ты! подозвал офицер одного работника. — Плотник, говоришь? Иди туда!

Рабочие группировались около грузовиков, которые развезут их по разным точкам. На «ИГ Фарбен» требовались укладчики кирпича и электрики. В Биркенау ждали плотников и грузчиков. Большую часть работ, как сообщали Врба и Вецлер, выполняли заключенные лагерей. Десяти- и двенадцатичасовые смены без перерывов доводили заключенных до крайней степени измождения, физического и морального. Тех, кто падал без сил от истощения и неутолимой жажды, пристреливали на месте.

Однако часть работ требовала определенной квалификации: профессиональных плотников, умелых слесарей и механиков. Каменщиков. Сильных мужчин, каждый из которых способен заменить дюжину недокормленных заключенных. По всем признакам, налицо было существенное расширение фронта работ, чтобы «ускорить процесс уничтожения», как это сформулировал Стросс. В соседнем Биркенау строили новые бараки, подводили пути к воротам. В Аушвице — больницу, где проводились медицинские опыты на заключенных. Немцы платили жалкие гроши, бо́льшую их часть забирали подрядчики. Но любые деньги были кстати, если в разгар войны ты мог купить на них буханку хлеба или тощего каплуна.

— Пойдем, — позвал Юзеф Блюма. — Я договорился насчет тебя. Встань в эту очередь. Ты отправляешься в основной лагерь.

В толпе у старого разбитого грузовика стояло человек двадцать.

Юзеф подошел к крепышу в фланелевой куртке и твидовой кепке, по виду он был тут главный.

— Это мой приятель, о котором я говорил тебе пару дней назад. Он хорошо управляется с молотком.

— Что ты умеешь делать? Кровли? Шпатлевание?

В основном лагере нужны люди.

— Да, — ответил Блюм.

— Ну, — подрядчик окинул взглядом Блюма, не обладавшего ни сложением, ни руками плотника, и произнес не без скептицизма: — Ну, если Юзеф поручился… Предлагаю тебе десять злотых в день.

— Десять?

— Хорошо, двенадцать, но только после того как я увижу, на что ты способен. Пойдет?

Блюм кивнул.

— Садись в машину, — велел подрядчик.

Блюм подтянулся и залез в кузов колымаги. Он был почти полон. Натан нашел свободное местечко около мужика в комбинезоне, курившего трубку.

Подошедший солдат начал пересчитывать сидевших в кузове работяг:

— Eins, zwei, drei… — Блюм наклонился к ботинку. — Эй, ты, поднимись! — Солдат стал считать снова.

Их было восемнадцать. Немец пошел дальше.

— Удачи тебе, друг! — Юзеф ударил по кузову грузовика. — Увидимся в четверг вечером. — Натану почему-то показалось, что себе под нос он пробормотал совсем другое: «Да храни тебя Господь. Сомневаюсь, что мы еще свидимся».

— До четверга, — помахал ему Блюм.

Грузовик тронулся с места. В кабину рядом с водителем запрыгнул немецкий рядовой. Офицер-тыловик и с ним еще несколько солдат ехали позади на полугусеничном вездеходе.

Блюм заметил Юзефа — тот курил, наблюдая, как они отъезжают. Он надвинул кепку на глаза. Когда Натан оглянулся в следующий раз, партизан уже исчез.

В кузове вместе с ним сидели люди разных возрастов. Были мастера со стажем, разменявшие кто пятый, а кто и шестой десяток, не попавшие на войну по возрасту. Грузовик довольно быстро выбрался из города и двинулся по мощеной дороге на юг.

Свой кольт вместе с часами и компасом Блюм оставил у Юзефа. Под подкладкой у него были зашиты деньги, на которые он мог бы купить всех в этом кузове. Грузовик набирал скорость, Блюм смотрел на дорогу. Вдруг взгляд Натана упал на его собственную брючину. Она завернулась и, если приглядеться, можно было увидеть с изнанки полосатую ткань арестантской робы. У Блюма перехватило дыхание.

Не привлекая внимания, он нагнулся и поправил завернувшиеся штаны. Этого никто не заметил. Ехавшие в кузове по большей части молчали. Только парочка местных обсуждала поздние заморозки и не зазеленевшие еще поля. Блюм посмотрел на дорогу. Она была неровной, при каждом ухабе всех сидевших подбрасывало на скамьях. Второй грузовик ехал следом, вездеход с солдатами замыкал колонну в двух десятках метров за второй машиной.

Они проехали знак «ОСВЕНЦИМ 8 КМ».

Сердце Блюма учащенно забилось.

— Первый раз? — спросил мужчина в комбинезоне, как послышалось Блюму, с галицийским акцентом. У него были густые усы и глубоко посаженные глаза, прикрытые козырьком кепки.

— Да.

— Ты откуда?

— Из Мазурии, — ответил Блюм. — Гижицко, недалеко от озера Снярдвы, — он старался говорить невыразительно, чтобы оставаться как можно более незапоминающимся — на обратном пути в кузове его не будет.

— Дам тебе совет, — работяга наклонился к нему поближе, дыхнув табаком. — Заткни нос, когда будем подъезжать. Там вонь невыносимая.

— Спасибо, учту, — кивнул Блюм.

— И чем бы ты ни занимался, не задавай вопросов. Немцы этого терпеть не могут.

— Я тебя понял, — улыбнулся в знак благодарности Блюм. Он посмотрел на свои руки… К его великому ужасу, теперь у него задрался рукав куртки, и две цифры от номера, вытравленного у него на руке, оказались на виду. А2… Если кто-то увидит, ему конец.

Он посмотрел на работягу напротив — тот сидел, прикрыв глаза, и казалось, ничего не заметил. Блюм расслабился. Он поддернул рукав и почувствовал, как сердце восстанавливает свой нормальный ритм.

Он чуть не прокололся. Дважды.

Дорога шла вдоль кромки густого леса. Потом они ехали по берегу реки Солы, куда они с Мендлем должны направиться через шестьдесят с небольшим часов. Спустя десять минут дорога свернула влево, оставив лес и реку позади. Блюм увидел новый знак «РАЙСКО», со стрелкой, указывавшей на восток.

Потом еще один: «ОСВЕНЦИМ 3 КМ».

Этот указывал на запад.

Грузовик дернулся и повернул налево. Теперь они ехали вдоль железнодорожного полотна. Блюм разглядел впереди над деревьями серое облако. Оно повисло там, как туман над бухтой.

Затем воздух наполнился едким запахом, о котором предупреждал его сосед в грузовике. Похоже на серу, подумал Блюм. Или свинец. Только более сладкий. Когда в желудке возник рвотный позыв, он понял, чем это пахнет.

Видя реакцию Блюма, его сосед посмотрел ему в глаза, подмигнул и угрюмо хмыкнул.

Впереди тянулось унылое здание из кирпича, над которым торчала вышка. Несколько вышек. И колючая проволока — насколько хватало глаз. Двойные ряды колючей проволоки, под током. Знаки с надписью «VERBOTTEN!» и нарисованными под ней черепом и костями развешаны через каждые десять метров. Внутри был целый город. Город смерти. Через каждые сто метров — сторожевые вышки с пулеметами на треногах. Железная дорога доходила до самых ворот. Вокруг одни немцы. Эсэсовцы.

Грузовик остановился.

Внутри у Блюма все оборвалось. Он поймал себя на том, что повторяет слова поминальной молитвы «Эль мале Рахамим»: «Эль мале рахамим, шохен ба-ромин…», шептал он про себя.

«О Боже, исполненный милосердия, пребывающий в небесах, даруй истинный покой под сенью присутствия Твоего тому, кто ушел от нас…»

Дальше он не помнил.

Неожиданно послышалась возбужденная перебранка на немецком. Подошедший к грузовику офицер, выразительно жестикулируя, пытался вернуть их обратно на дорогу, приказывая водителю ехать дальше:

— Nicht hier! Nicht hier!

Не сюда! Не сюда!

Сердце Блюма замерло. Он слышал, как офицер кричит «Биркенау» и показывает в другом направлении.

Биркенау находился совсем рядом, но это был, согласно схеме Врбы, отдельный лагерь. А Мендль должен быть здесь. В Аушвице-1. И Блюм во что бы то ни стало тоже должен быть здесь.

Если его увезут в Биркенау, целый день будет потерян. Шансы найти Мендля за три дня и так были ничтожно малы, что уж говорить про два!

Если ему вообще удастся попасть в новую бригаду.

Дерьмо!

Блюм прислушался к спору между подошедшим офицером, польским подрядчиком и офицером-тыловиком, приехавшим с ними из Бжезинки. В кузове никто не проявлял интереса к обсуждению. Работа есть работа, пока за нее платят. Им было наплевать.

В конце концов подрядчик залез обратно, офицер снова замахал в сторону Биркенау — у Блюма упало сердце. Потом он понял, что офицер машет второму грузовику, тому, что ехал за ними. Тот выехал на дорогу и направился к другому лагерю. Их грузовик пропустили к Аушвицу. Он доехал до основных ворот и остановился. Подрядчик снова вылез из кабины, обошел машину и отодвинул засов, державший заднюю стенку кузова.

— Niech wysiadać! Przyjechali! — Давайте вылезайте! Приехали!

— Всем встать в очередь, — инструктировал прибывших эсэсовский офицер, пока они толпились около ворот. — Шаг в сторону, и вас пристрелят. Вопросов не задавать. Понятно?

Работники закивали. Все выстроились в колонну.

— Каждый раз они это повторяют, — прошептал сосед Блюма по грузовику. — Но на твоем месте не я стал бы испытывать их на слабо.

— Меня не надо уговаривать.

Хотя в душе Блюм понимал, что именно это он и сделает. Испытает так, что этим работягам и не снилось! Он оглянулся, пытаясь определить, где проходят железнодорожные пути, ведущие в Биркенау. Лес начинался в полусотне метров. И река…

— Вперед! — скомандовал эсэсовец. Они двинулись вдоль путей к воротам, над которыми по изогнутой железной арке изгибалась надпись: «Arbeit Macht Frei».

Труд освобождает.

Вот именно, освобождает, подумал Блюм. Он снова начал повторять поминальную молитву за души погибших. Мертвые свободны. Мертвые.

И теперь он был одним из них.

Он прошел под изогнутой аркой и оказался в Освенциме.

Глава 33

Лео поднялся по ступенькам дома заместителя начальника лагеря. Роттенфюрер Ланге остался курить снаружи. Это был уже седьмой визит Лео, и охранник отпускал его одного.

Семь недель назад они с фрау Акерманн сыграли первую партию. С тех пор шахматы перестали быть единственной целью его визитов. Она явно привязалась к юноше, с нетерпением ожидая следующей встречи, и он был вынужден признаться, что как бы он ни притворялся, ему тоже хотелось ее увидеть. Победить его она не могла. Это было понятно сразу. И она принимала это, хоть он и позволял ей растягивать партию, которую мог бы выиграть в несколько ходов — чтобы они могли побыть вместе подольше.

За эти недели она научилась рассказывать ему о себе и делиться чувствами. Родители, желая ей счастья, подтолкнули ее к замужеству. Она тосковала по свободе, хотела сделать карьеру, заняться преподаванием, но все это пришлось отложить. Лео не сомневался в том, что она не одобряет те ужасы, что происходили у нее на глазах. Про нее говорили, что она изо всех сил старается облегчить страдания больных в лазарете. Что же до чудовищных опытов, производимых доктором Менгеле, то она лишь однажды произнесла его имя, при этом ее губы сжались и в глазах сверкнуло глубокое презрение. Лео понимал, что, по большому счету, и она находилась здесь взаперти, и она была пленницей, отрезанной от мира — как любой из заключенных.

Пару раз за приоткрывшимся воротничком платья ему доводилось видеть следы насилия. Темную полоску сбоку, на шее. Синяк на руке, когда она передвигала фигуру на доске. Припухшую нижнюю губу. Видя все это, он еще больше ненавидел ее мужа. Он жалел, что не может посочувствовать ей, спросить ее, почему она остается здесь. Этот брак: зачем она мирится с ним? Она ведь могла уехать. Фактически, только она и могла уехать! Все остальные — охранники, заключенные — не имели такой возможности.

Но Лео не решался заговаривать о подобных вещах. Он не мог себе позволить подвергнуть опасности то хрупкое доверие, на котором зиждились их отношения. Волчек оставался бесправным заключенным, и если он ее обидит, его уничтожат по одному ее слову. И все же он не мог даже представить себе, что больше не увидит Грету. Несколько раз она приоткрывала ему свою душу, и ему было понятно то состояние безысходности, в котором она жила. Оставаться рядом с таким чудовищем. Лишиться всех надежд и желаний. Лео желал, чтобы она была счастлива. И свободна. Он видел, что каждый его вторничный визит — это для нее глоток свежего воздуха, хотя она и была взрослой женщиной, а он — еще мальчишка. Свобода. Возможность вылететь ненадолго из клетки. И он боялся, что если он переоценит их близость, дверца захлопнется. Скажет что-нибудь не то, и все закончится. А еще он страшился гнева ее мужа.

— А, герр Волчек. — Войдя в гостиную и увидев его, она приветливо улыбнулась, ее голубые глаза засияли.

— Фрау Акерманн.

Был май. Становилось все теплей. Распустились цветы. На ней было платье с набивным рисунком с открытым верхом, на плечи наброшен легкий белый свитер.

На шее висела тонкая золотая цепочка. В первый раз за все время заключения он ощутил запах духов.

— А где рядовой Хоршулер? — поинтересовался он. Солдат, который обычно безучастно наблюдал от двери за их игрой.

— Полагаю, его послали на очередное задание. Прочесывать леса. Нынче каждая пара рук на учете, как мне показалось, — она посмотрела на него. — А что?

— Да так, ничего, мадам. — Но его радовало, что охранник не будет на него осуждающе пялиться.

— Приступим?

Она выбрала белые и разыграла староиндийское начало. Он ответил вариантом бразильской защиты. Когда она наклонилась, чтобы выдвинуть вперед фигуру, он заметил бретельку ее бюстгальтера. На мгновение цепочка покачалась ровно на том месте, где сходились ее груди.

Его воображение дорисовало остальное.

Через семь или восемь ходов она взяла фигуру, но не поставила ее на доску, как бы отвлекшись.

— На следующей неделе мы не сможем поиграть, — сказала она. — Я еду домой на несколько дней. В Бремен, в гости к родным.

Едет домой. Как же ему хотелось поехать домой!..

— Это замечательно, — кивнул он. — Если бы я только мог… — Он запнулся на полуслове. Если бы только я мог сделать то же самое! Если бы я просто знал, что моя семья еще жива…

— Мне жаль, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Глупо было с моей стороны заговорить об этом. Я всего лишь хотела, чтобы вы знали, что если вас ко мне не вызовут… — она выдвинула вперед слона под защитой коня. — Чтобы вы не подумали, что я больше не хочу вас видеть.

— Лагеркоммандант поедет с вами? — спросил Лео. Он ответил на ее нападение, выдвинув пешку.

— Боюсь, нет, — она также выдвинула пешку. — Коммандант Хосс все еще в Берлине. Так что служба не позволит ему уехать.

— Понимаю, — Лео содрогнулся. Служба уничтожения людей. Ему не давала покоя мысль о том, что с ним может случиться, пока она будет в отъезде. Не будет за ним приглядывать. Что она хотела этим сказать? Что между ними все кончено? Что она была бессильна предотвратить неизбежное?

Затем ни с того ни с сего она вдруг произнесла:

— Ты для меня — единственный луч света в этом богом проклятом мире, — она взглянула на него. — Ты ведь это знаешь?

Он никогда прежде не рассматривал ее так открыто. И никогда не замечал робости в ее бледно-голубых глазах.

— Это единственное, чего я жду с нетерпением. Наших встреч…

Он лишь кивнул. Сердце стучало в грудной клетке, словно метроном на максимальной скорости.

— Фрау, ваш ход, — только и смог выдавить Лео, отводя глаза в сторону. Он замер, боясь оторвать взгляд от доски. Никогда в жизни его сердце не билось так сильно. Он пытался подавить напряжение, нараставшее под бесформенными лагерными штанами, молясь, чтобы оно не стало заметно.

— Да-да, конечно, мой ход, — улыбнулась она.

Шахматы отошли на второй план. Он боялся даже взять фигуру, чтобы случайно не коснуться ее руки. Желания, которым он давал волю лишь по ночам, лежа на койке и надеясь, что его сосед-литовец не проснется в неподходящий момент, теперь прорвались наружу и наполнили его страстью. Лео старался не встречаться с ней взглядом. Он был в растерянности, не зная, что делать.

Когда он наконец осмелился поднять глаза, она смотрела на него.

Он подставился под обмен фигурами, который она приняла. Ходы производились быстро. Четыре, пять ходов, разменянные ладьи, пешки, конь за слона. В какой-то момент в стремительном мелькании ходов их пальцы соприкоснулись. И на этот раз они не отдернули руки.

Их взгляды встретились.

— Ты знаешь, что я не могу защищать тебя вечно, Лео, — в ее голосе не было настойчивости, только печаль. И во взгляде тоже.

— Я знаю, мадам.

— Грета.

Он кивнул, сглотнув.

— Ты можешь так называть меня. Скажи это, Лео.

Он вдохнул. В груди у него бушевала буря. Пришлось собрать все силы, чтобы произнести вслух ее имя. Он произнес едва слышно, одними губами:

— Грета.

— Вот видишь, — улыбнулась она.

Он улыбнулся в ответ. И почувствовал движение в чреслах. Что происходит…

— Гедда! — позвала она горничную, находившуюся в другом конце дома.

Полминуты спустя та показалась в дверях гостиной.

— Фрау Акерманн?

— Сходите в магазин, в город. Я вспомнила, муж просил подать ему вечером мороженое к штруделю.

— Мне кажется, у нас есть мороженое, мадам. Я сейчас…

— Фруктовое мороженое, Гедда. С любым вкусом. Я уверена, вы сделаете правильный выбор.

Горничная помялась, стоя в дверях, затем произнесла:

— Да, мадам.

Партия была окончена. Но они сидели не шевелясь. Они просто ждали. Минуты тянулись, одна за другой… Наконец задняя дверь захлопнулась.

— Полагаю, ты — девственник? — спросила его фрау Акерманн.

Лео сглотнул. Он хотел ответить отрицательно, каждая клетка его тела была охвачена паникой.

— Ну же, Лео, мне ты можешь признаться. Курт — единственный мужчина, с которым я была. Все хорошо.

Он понимал, что ничего более опасного в его жизни еще не было. Даже ответ на этот вопрос таил в себе смертельную угрозу. Если сейчас случайно войдет ее муж или она когда-нибудь проговорится об этом, он будет трупом через секунду после того, как тот расстегнет кобуру.

— Да.

Она поднялась, обошла вокруг стола и встала перед ним. Ее полные груди оказались прямо напротив его глаз, он слышал ее дыхание, видел ее изгибы. Она положила его руку себе на бедра. Глаза ее стали влажными, в них была боль.

— Я хотела бы остановиться, Лео, но я не могу…

— Я знаю.

Широко расставив ноги, она села на кресло напротив. Он больше не мог скрывать купол, поднявшийся на арестантских штанах. Она медленно расстегнула платье. Одна пуговка, вторая…

— Сюда, положи сюда, — прошептала она, взяв его руку. Она положила ее под платье, на бюстгальтер. — Вот так. И сюда…

Она взяла его вторую руку и положила ее себе под юбку, гуда, где было ее белье. Там все было мягким и влажным. Он неотрывно смотрел ей в глаза.

— Разве ты хочешь умереть девственником?

Лео сглотнул. Он почти не мог говорить.

— Нет.

— Ты можешь поцеловать меня, — она приблизила к нему свои губы и засмеялась. — Знаешь, если бы он сейчас вошел, он убил бы нас обоих. Ты готов умереть вместе со мной, Лео?

Он вгляделся в ее прекрасные глаза:

— Да.

— Ты понимаешь, почему я это делаю?

Он не ответил.

— Потому что ты хороший. И еще я хочу, чтобы ты познал это. Хотя бы раз.

Она взобралась на него и посмотрела на его полосатые штаны. Он никогда и не предполагал, что у него будет такая эрекция. Лео вспыхнул и попытался прикрыться.

— Не надо, — она убрала его руку. — Не надо стыдиться. — Ее улыбка подбодрила его. — Доверься мне, Лео… — она положила его руки себе на бедра и начала медленно двигаться. — Сегодня ты уйдешь отсюда самым счастливым человеком. Это не сравнить с яблоком…

Глава 34

Он находился в лагере.

Блюма распределили в бригаду, которая строила дополнительные бараки в основном лагере. Он увидел заключенных. Худые, с запавшими глазами, в мешковатых полосатых робах, кожа у многих покрыта язвами. Они сновали, словно мыши, стараясь оказаться на шаг впереди своих охранников, которые орали и подгоняли их дубинками. Многие выглядели настолько больными и избитыми, что вряд ли у них были шансы дожить до вечера. Никто не смотрел в сторону наемных работников. На помосте посреди главного двора на всеобщее обозрение был выставлен повешенный — с вывернутой шеей он болтался на виселице. Очевидно, что это было сделано в назидание всем остальным. Забивая гвозди и шкуря кровельные балки, Блюм ни на минуту не переставал ощущать приторный запах, доносившийся от соседнего лагеря. Тонкое серое облако, которое собралось, когда они прибыли на место, так и висело в небе. Их убивают в газовых камерах сотнями. Тысячами, — говорил ему Стросс. И вдруг, посреди запредельной жестокости и беспросветных мучений, которым подвергались эти несчастные, Блюм услышал, как где-то играет оркестр.

Каждый просто выполнял приказ и не высовывался.

В полдень бригаду покормили жидкой безвкусной похлебкой: это была вода, в которой плавали картошка и капуста: к ней выдали по куску черствого хлеба. Несколько проходивших мимо заключенных бросали жадные взгляды на это пойло, видимо им оно казалось пиром. Блюм с удовольствием отдал бы свою баланду кому-нибудь из несчастных, но им строго-настрого запрещалось входить в контакт с лагерными. Блюму меньше всего было нужно, чтобы его выгнали. Он прибыл сюда на задание, напоминал он себе, и как бы ему ни было больно все это видеть, он должен стараться делать свою работу как можно лучше и оставаться в тени. Натан натянул кепку пониже на глаза. Охранники не обращали на них никакого внимания. Блюм дожидался удобного момента — в конце дня, когда бригады будут сходиться в одном месте. Это стоило ему драгоценного времени, но уйди он раньше — его отсутствие будет замечено. Немцы непрестанно считали их и пересчитывали, строили всех в шеренги. Когда все вольнонаемные соберутся вместе, если нестыковка и обнаружится, они никогда не узнают, по чьей вине она произошла. Как только он переоденется, найти его в таком огромном лагере будет невозможно.

Забивая стыки, Блюм вглядывался в лицо каждого проходившего мимо обладателя полосатой робы. Он заранее отрепетировал, что будет говорить Мендлю, когда увидит его. Натан предвидел шок и недоверие, которые, без сомнения, испытает тот, услышав: Я пришел за вами, профессор. Но никто из окружающих не подходил под описание. Не говоря уже о возрасте: Блюм понимал, что любой человек пятидесяти семи лет будет выглядеть здесь глубоким стариком. Мы даже не знаем, жив ли он еще, — признался ему Стросс. Вот это будет полный абсурд, подумал Блюм, помогая укладывать и прибивать балки под плоскую крышу, — пройти весь этот путь, рисковать жизнью и, возможно, навсегда остаться в лагере, и все ради покойника. Мертвеца. Человека, который уже никому не сможет помочь. Глядя на обритых, худых как смерть копошащихся существ, больше похожих на тени, чем на людей, Блюм начал подозревать, что такой исход был весьма вероятным.

Солнце клонилось к западу. Он прикинул, что скоро пять и работать им оставалось совсем недолго. Пора выбрать правильный момент для следующего шага.

Через несколько минут весь лагерь пришел в движение. Количество заключенных увеличилось в разы: теперь их были тысячи. Возвращаясь на территорию лагеря через главные ворота, они тащились, еле передвигая ноги, согбенные и изможденные. С интервалом в десять метров шли охранники. Некоторые из них тоже были одеты в полосатые костюмы, но держали в руках дубинки, у некоторых на груди были нашиты зеленые или синие треугольники. Они подгоняли толпу криками и ругательствами — так направляют скот в стойло. Всех возвращавшихся узников выстраивали в шеренги на главном дворе. В тележках везли умерших — скрюченные тела, торчавшие в стороны конечности, разинутые в немом крике рты. Те, кто не дожил до вечера.

Двор заполнялся. Капо и охранники начинали пересчитывать обитателей каждого барака. Отовсюду слышалось монотонное: eins, zwei, drei. Пересчитывали даже мертвых на тележках — заключенные кидали покойников, как бревна. «Десять, одиннадцать, двенадцать…»

Натану стало не по себе.

Подрядчик велел бригаде Блюма сворачиваться к пяти. Еще десять минут.

— Собирайте инструменты и стройтесь, — предупредил он их. После проверки их погрузят обратно на грузовик.

Вот оно. Пора действовать. Блюму пришлось собрать все свое мужество, чтобы совершить самоубийственный поступок. Но он понимал: сейчас или никогда. Это был либо самый героический, либо самый идиотский поступок в его жизни. Но точно самый опасный.

— Proszę — он поднял руку, привлекая внимание подрядчика. Прошу вас.

— В чем дело? — спросил тот, приближаясь к Блюму.

— Надо в туалет, — показал Блюм. Около одного из бараков было отхожее место, которым рабочие могли пользоваться.

— Ну давай, только быстро, — разрешил подрядчик, показывая на часы.

— Я быстро. Спасибо.

Подрядчик вернулся к дальней части недостроенного барака, и Блюм отложил молоток. Некоторое время назад он снял свой пиджак и, скатав его, зашвырнул на дно одного из контейнеров для строительных материалов.

Блюм направился в сторону отхожего места. Охранников поблизости не наблюдалось. Все были заняты построением и пересчетом возвращавшихся в лагерь заключенных. Натан вошел в сортир. При мысли о том, что собирается сделать, он помедлил. Переступи он эту черту, и обратного хода не будет. Задыхаясь от вони, Блюм напомнил себе, зачем он здесь. Почему он оказался в лагере ради человека, которого даже не знал, и ради страны, которую, скорее всего, больше не увидит. Это алия, сказал он себе. Твой обет.

Твоя расплата.

Расплата за то, что он выжил.

Ты не можешь уйти сейчас, Натан.

Блюм содрал с себя куртку, вывернул рукава серо-синей полосатой мешковиной наружу. Он надел робу обратно через голову и наглухо застегнул, скрыв то, что оказалось под ней. Затем скинул деревянные башмаки, в которых был весь день и которые напоминали те, что были на заключенных, и вывернул наизнанку штаны.

Теперь Блюм был одет, как они. Он достал из внутреннего кармана шапочку, каких видел сегодня тысячи, и надел ее на голову.

Оставалось меньше шестидесяти часов на то, чтобы выполнить задание.

Это были последние секунды его свободы. Блюм открыл дверь сортира, выглянул наружу и вдохнул поглубже.

На другом краю двора подрядчик собирал его бригаду. Рядом прошагали двое охранников. Его сердце сжалось, и он закрыл дверь. Выдохнул. Если кто-то не тот увидит, как он выходит отсюда, его игре наступит конец. Пристрелят на месте. Блюм собрался, стер пот, струившийся по вискам, и приказал себе успокоиться. Внутренний голос шептал, что надо переодеться в рабочую форму и вернуться к бригаде. Он пересидит у Юзефа, через двое суток встретит самолет и скажет, что не нашел Мендля. Это ли не самое мудрое, что стоит сделать?

Нет… Он открыл дверь и снова выглянул наружу. На этот раз рядом никого не было. Он вышел, быстро закрыв дверь. Блюм посмотрел в сторону бригады, никому не было до него дела, все складывали инструменты и строились. Двигаясь по стеночке, Натан переместился к дальней стороне сортира, выходившей на колючую проволоку.

Во дворе была большая сутолока: заключенные строились перед своими бараками. Это самоубийство. Тысячи болезненных мужчин стояли в строю и вскидывали руки в перекличке. Тебе отсюда не выбраться. Охранники гавкали им в лицо, словно цепные псы. Все это напоминало тошнотворный адский кошмар, сошедший с картины Босха. Самоубийство. Не подведите нас, сказал Рузвельт.

Давай.

— Was machst du hier? — грубо рявкнули позади него. Что ты здесь делаешь?

Блюм застыл.

Он обернулся. Прямо в него вперился глазами грузный ефрейтор-эсэсовец. На боку у него зловеще болтался кусок веревки с несколькими большими узлами.

— Ты из какого блока? — спросил капрал.

— Zwansig, — прохрипел Блюм, отводя глаза. Согласно полученной информации, украинский капо, надзиравший за двадцатым блоком, считался гуманным — то есть не дубасил заключенных по башке, просто потому что ему так захотелось. Только если была причина. У Блюма заныло сердце. Он не сомневался, что охранник услышит, что происходит у него на душе.

— Тогда проваливай отсюда, жиденок! Если не хочешь, чтобы я наподдал тебе… — немец замахнулся плеткой.

— Нет, господин роттенфюрер, — заискивая, кивнул Блюм. — То есть, да. Спасибо.

— Убирай отсюда свою вонючую задницу!

— Слушаюсь.

Он побежал в сторону бараков, молясь, чтобы его не огрели со спины узловатой плеткой. Он знал, насколько условной здесь была черта, разделявшая жизнь и смерть. Не тот охранник, не в том месте, тот, кто убивал под горячую руку или от скуки, просто выпала не та сторона монетки… И с тобой покончено. Заключенные все прибывали на арену, а охранники все продолжали орать и избивать их, словно взбесившиеся псы.

— Стройся! Проверка. Быстрей. Давай-давай!

Незаметно влившись в огромный поток, Блюм смешался с толпой.

Он пробирался сквозь скопление людей в таких же полосатых робах, пока не оказался возле нужного барака.

— Dwudziesty? — спросил он у одного из стоявших в шеренге мужчин. Двадцатый?

Заключенный даже не посмотрел в его сторону, лишь кивнул:

— Ja, dwudziesty.

Он увидел, как поодаль его бригада, построившись, марширует в сторону ворот и покидает лагерь. Он наблюдал за ними, не представляя, придется ли ему самому снова очутиться за этими воротами…

— Стройся! Стройся! — орали охранники.

Он повторял слова молитвы, которую вспоминал раньше: «Эль мале рахамим, шохен ба-ромин…»

На этот раз за себя.

Так как теперь он оказался в самом центре ада.

Часть третья

Глава 35

Вашингтон, округ Колумбия

Спустившись по ступеням Белого дома, генерал Уильям Донован направился к ожидавшему его черному кадиллаку.

Он уже садился в машину, когда рядом припарковался другой черный седан, на радиаторе которого красовался синий флажок с одной звездой. С такими флажками ездили бригадные генералы. Младший офицер выскочил из седана, чтобы открыть заднюю дверцу.

— Генерал, — приветствовал Донован, узнав коллегу.

— Билл, — генерал вылез из машины и протянул Доновану руку.

Лесли Гровс был назначен военным руководителем сверхсекретного проекта, известного в узких кругах под названием «Манхэттенский». Все лучшие умы, не занятые расшифровкой вражеских шифров, трудились на этот проект. Донован ничего не смыслил в науке, но, судя по повышенному вниманию со стороны Рузвельта и его окружения, а также слухам об огромном бюджете и чрезвычайным мерам предосторожности, было понятно, что в случае успеха этот проект ни много ни мало обеспечит союзникам решающее преимущество в войне.

— Есть минутка, раз уж мы пересеклись? — спросил Гровс.

— Разумеется, — ответил Донован.

— Пройдемся, — предложил Гровс, уводя начальника УСС в сторонку от припаркованных машин и их водителей.

— Надеюсь, мы не собираемся обсуждать, как сыграл во вчерашнем матче Датч Леонард? — пошутил шеф разведки.

— Нет, пожалуй, — улыбнулся Гровс, покачав головой.

Будучи инженером по образованию, Лесли Гровс обладал блестящим умом и талантом руководителя. Он должен был осознать, оценить, определить приоритеты и бюджет поставленных перед ним задач, масштаб которых требовал научных знаний на уровне нобелевского лауреата и опыта серьезного финансиста. Это был крупный мужчина, высокий и широкоплечий, с массивной нижней челюстью.

— Я насчет ученого-физика, о котором мы говорили пару недель назад, Мендля. Слышал, вы пытаетесь определить его местонахождение? — начал генерал.

— Мы его уже обнаружили, — сообщил Донован. — На самом деле мы за ним кое-кого послали.

— На какой стадии находится операция, если, конечно, вы можете делиться со мной этой информацией?

Донован посмотрел в глаза генералу и понял, насколько важен человек, которого они ищут. Но все же операция имела статус сверхсекретной, и в нее были посвящены лишь немногие избранные.

— Я могу только сказать, что он там. На месте. Через двое суток ваш человек либо будет на пути в Вашингтон, либо, боюсь, вам придется обходиться без него.

Гровс озабоченно кивнул. Он отвел Донована еще дальше от посторонних ушей.

— У нас нет времени, Билл. Эта гонка — адская, так бы я ее назвал. Оппенгеймер уверяет меня, что участие этого Мендля сэкономит нам месяцев шесть. Вы понимаете, насколько критичны полгода в вопросе создания нового супероружия? И сколько людей можно спасти?

— Поверьте, мы прилагаем максимум усилий.

— Ну, тогда я услышал все, что надо, — Гровс глянул на часы. — Мне пора. Президент требует, чтобы мы, вояки, являлись вовремя. Это сенаторы и министры могут приходить, когда им удобно.

— Это всегда так. — Глава УСС и руководитель Манхэттенского проекта двинулись обратно. — Лесли, я полагаю, по этой теме идут параллельные исследования?

— По этой теме?..

Донован остановился.

— По теме, которой занимается Мендль.

— По газовой диффузии, — Гровс тоже остановился. — Это процесс разделения урана-238 и более легкого изотопа, урана-235.

— Я никогда не был силен в химии, — пожал плечами Донован.

— Знай я, что мне доведется этим заниматься, я бы сам побольше внимания уделил этому предмету, — ухмыльнулся в ответ Гровс. — Но, по поводу вашего вопроса, да, Билл, мы проводим исследования: в Беркли и в Университете Массачусетса. И делаем успехи. Но, как я уже сказал, это гонка. Немцы тоже не дремлют. — Они возобновили движение. — А что?

— Я бы не хотел давать ложных надежд, — разведчик остановился и посмотрел на своего собеседника, — по поводу перспектив этой операции. Повторюсь, мы заслали человека, его куратор, Стросс, считает, что мы выбрали правильную кандидатуру и у него хороший шанс на успех. Но, по правде говоря, мы никогда особо не надеялись увидеть, как они плывут по Потомаку под белыми парусами. Если вы меня понимаете.

— Понимаю, — угрюмо кивнул руководитель Манхэттенского проекта. — Я отлично вас понимаю.

— И мне очень жаль, — Донован открыл дверцу своей машины, — когда я с ним познакомился, он показался мне перспективным молодым человеком.

Глава 36

В бараке, куда внедрился Блюм, обитало человек триста — по двое-трое на каждую койку.

После переклички он зашел внутрь. Усталые лагерники, вернувшиеся после смены, громко вздыхали и стонали, пристраивая свои изможденные тела на тощих соломенных матрасах и пытаясь подлечить свои волдыри и язвы. Блюм предполагал, что пройдет какое-то время, прежде чем немцы сверят данные проверки со списками умерших накануне.

Он старался дышать пореже, чтобы спастись от зловонного запаха немытых тел и человеческих испражнений. Со всех сторон раздавались жалобы, кашель, люди чесались и пускали газы. Некоторые в оцепенении бормотали себе под нос что-то бессвязное. Еще в Англии его привили от тифа, дизентерии и всех возможных зараз, распространенных в лагере. Однако тут от одной только вони его буквально выворачивало наизнанку. А еще вши. Наконец Натану удалось отыскать койку с одним обитателем.

— Здесь свободно? — спросил он у человека, лежавшего на нарах.

— Новенький? — заключенный посмотрел на Блюма красными воспаленными глазами.

— Да, — ответил Блюм. — Сегодня прибыл.

— Новичкам к задней стене, — мужик с верхней полки указал вглубь барака. — У отхожего места.

Стараясь дышать через раз, Блюм двинулся дальше.

В самом конце барака на верхних нарах растянулись двое. Один из них, великан, обрабатывал гнойные раны на ногах. Другой — худощавый с мелким, как у хорька, лицом и бегающими настороженными глазками. Никто из них не пошелохнулся, чтобы освободить ему место.

— Берег специально для тебя, — сказал мужчина с нижней полки. На голове у него была твидовая кепка, и он был здесь вроде как за старшего. — Предыдущий жилец только вчера помер от тифа.

— Повезло мне, — отреагировал Блюм.

— Вон миска, — Кепка указал на висевшую на кроватной стойке жестянку, грязную и проржавевшую. — На твоем месте я бы привязал ее к себе. Без миски останешься голодным. Такой тут порядок.

— Понял. Спасибо. — Блюм ухватился за перекладину и подтянулся на верхнюю полку.

— Сюда ложись, — неприветливо буркнул великан, толкая его к тому краю, что был ближе к отхожему месту. Сортир представлял собой открытую дыру со стульчаком.

— Ты откуда? — спросил его кто-то.

— Из Гижицко, с озера Снярдвы, — ответил Блюм.

— Из Мазурии? Там красиво. Как тебе удалось так долго продержаться?

— Я прятался на ферме, — его просили не вдаваться в подробности по поводу его новой биографии, так как кто-то мог оказаться из тех же краев или знать местного, который мог бы разоблачить Блюма. — Чертов почтальон нас выдал.

— Почтальон? Даже почте нельзя нынче доверять. Ну, что ты нам расскажешь? Как там на воле?

— Да немного, — в планы Блюма не входило привлекать к себе излишнее внимание или становиться популярным. Но все же… — Знаю, что на востоке дела совсем плохи. Русские уже на Украине.

— На Украине! — радостно воскликнул кто-то.

— В Англии союзники готовятся к высадке.

— К высадке? А где?

— На французском побережье. В Кале или Нормандии. Никто точно не знает, но скоро. Так сказали по ВВС. Говорят, это будет самая большая армия в истории.

— Не поспеют, — вздохнул человек с соседней койки. — Будем смотреть правде в глаза, немцы уничтожат нас всех прежде, чем кто-нибудь сюда доберется. А не немцы, так русские. Поверьте мне, я видел, что такое погромы.

— Говорят, теперь идут составы с венграми, — заговорил другой. — Мы слышим, как тысячи людей прибывают днем и ночью. Но их больше не гонят в лагерь. Сразу в расход.

— Об этом я ничего не знаю, — пробормотал Блюм, пожав плечами. Хотя ему было хорошо известно от Стросса, что именно так все и происходило. — Послушайте, помогите мне кто-нибудь. Я пытаюсь кое-кого найти. Мне говорили, что здесь находится мой дядя. Его зовут Мендль. Альфред. Он профессор из Львова. Никто не слышал?

— Мендль? Не припомню, — отозвался Кепка. — Тут по именам никого не запоминают, только в лицо.

— Я знал одного Петра Мендля, — вспомнил другой заключенный. — Но он был из Праги. Торговец рыбой, не совсем профессор. Все равно он давным-давно вылетел в трубу.

— В трубу? — переспросил Блюм.

Послышались горестные смешки.

— Эта вонь снаружи. Ты же не думал, что тут у нас шоколадная фабрика?

— Или от кухни так пахнет, — добавил кто-то. — Хотя на вкус похоже, скоро сам увидишь.

— У меня снимок есть, — Блюм достал маленькую фотографию с загнутыми углами, на которой Мендль был снят по пояс. — Передайте другим. Может, кто признает его.

Снимок переходил от койки к койке. Несколько человек, покачав головой, отдавали его дальше. Другие равнодушно пожимали плечами.

— Что-то знакомое, но недавно точно не видел, — произнес один заключенный, передавая фото соседу.

— Извини, — последний протянул снимок Блюму с нижней койки. — Не так уж много здесь львовских. В любом случае я стараюсь лица не разглядывать.

— Да тут много тысяч людей, — печально покачал головой Кепка. — И состав меняется ежедневно.

— У меня для него важная новость, — объявил Блюм. — Если кто его знает.

— У нас тут у всех новости важные, — усмехнулся кто-то. — К сожалению, ни одну из них не удается доставить.

— Философ, — закатил глаза Кепка.

— На твоем месте — я бы забыл про дядю, — посоветовал ему другой заключенный. — В любом случае его наверняка уже нет в живых.

— У нас у всех есть родственники, — вторил ему сосед. — Ты здесь новенький, еще не осознал ситуацию.

— Заткнитесь вы, мать вашу, — прошипел голос с дальней койки. — Дайте спать.

— Извини, — фотография вернулась к Блюму.

Он положил ее обратно в карман куртки. Великан с его койки уже храпел вовсю. Блюм облокотился на перекладину. Глупо было даже думать, что все разрешится легко, как по мановению руки. Сюда согнали тысячи людей, сотни тысяч, и, как сказал Кепка, состав менялся каждый день. Иголка в стоге сена. Это с самого начала было понятно. В сотне стогов сена. В сотне стогов с брошенной в них горящей спичкой. А часы тикали, и времени оставалось все меньше и меньше. Первый день уже завершился. Оставалось еще два. Ну, конечно, вот так сразу все не разрешится, — увещевал он себя.

Блюм прикрыл глаза. На него навалилась усталость.

— Ты, должно быть, очень близок со своим дядей, — заметил второй сосед по койке, похожий на хорька. — Раз носишь с собой его снимок. — Во взгляде Хорька проскочил огонек подозрительности. Недоверчивая улыбочка.

— Ну да, — ответил Блюм. Та же улыбочка. Блюм осознал, что в спешке повел себя неосмотрительно. — Он мне вообще-то отца заменил.

— Отца… понимаю, — повторил Хорек, отводя взгляд в сторону. — Львов, говоришь, — добавил он после паузы, — а ты вроде сказал, что ты из Мазурии?

У Блюма по спине пробежали мурашки. Его предупреждали, что в лагере кругом стукачи. Как будто ему недостаточно немцев за нос водить, так еще и нужно беспокоиться о тех, кто совсем рядом.

Да, очень неосторожно.

Хорек положил голову на матрас и закрыл глаза.

Блюм расслышал, как вдалеке играет оркестр. Он сел.

— Я слышу музыку.

— Ох уж эти новенькие, — вздохнул кто-то, словно в музыке не было ничего необычного.

— Печи раскаляются, — еще один заключенный перевернулся с боку на бок. — Кто-нибудь, прочитайте молитву.

Молитву… Первый день окончен. Оставалось шестьдесят часов… И ни минутой больше. Помолиться. Блюм глянул на Хорька, который, казалось, уснул. Шестьдесят часов на сотворение чуда.

Если Мендль вообще жив. Блюм наконец закрыл глаза.

Глава 37

Когда фрау Акерманн вернулась, Лео вновь пригласили играть в шахматы. В тот день, как обычно, роттенфюрер Ланге довел Лео до ворот лагеря и тот направился к бараку № 36.

Профессор лежал на своей койке.

— Как вы себя чувствуете? — Лео сел напротив Альфреда.

— Получше, — Альфред сел и выдавил из себя подобие улыбки. — С каждым днем все лучше.

— Вот, смотрите, что я вам принес. Я думаю, вы будете счастливы, — он убрал салфетку и протянул профессору дымящуюся кружку.

— Чай! — лицо Альфреда засветилось. — Это, должно быть, сон. Откуда?

— Ну, как вы думаете, откуда? Конечно, Ланге всю дорогу так и косился в надежде, что я уроню кружку. Но не посмел ничего сделать. Боюсь, он остыл, пока я его нес.

— Не имеет значения, — Альфред сделал глоток и вдохнул благоуханный аромат. — О, это же гвоздика! Я в раю.

— Я говорил, что она позаботится, — с гордостью объявил Лео. — И обо мне, и о вас. — Во взгляде юноши Альфред заметил тень печали и даже покорности. Но не смог понять, откуда они взялись.

— Да, в этом ты оказался прав, мой мальчик.

Она действительно помогла ему.

Он не умер. И это было чудом!

На самом деле это оказался тиф, правда, в легкой форме. Целую неделю Альфред пролежал в лазарете, борясь с болезнью. Двое суток он провалялся в потном оцепенении, пока не спал жар. В бреду ему слышалось, как его зовет Марта, перед его взором проплывали его работы и формулы.

И еще был этот сон, столь странный, что он не мог ничего понять, пока сознание его не прояснилось.

Молодая женщина. Красивая, блондинка около его постели. Она ухаживала за ним. Следила за врачами, требуя, чтобы они его вылечили. «Любой ценой», — настаивала она.

Любой ценой.

Почему?

Потом он узнал, что ему кололи вакцину, предназначенную исключительно для немцев. Ему давали антибиотики, ставили капельницы.

— Вот видите, она стала вашим ангелом-хранителем, — улыбнулся Лео.

— Да, это так, — согласился Альфред. — Я тебе за это очень благодарен. Если можно благодарить за то, что я снова здесь.

Он уже неделю как вернулся в барак. Ему позволили набираться сил, не послав в газовую камеру или на тяжелые работы, как остальных. Ну конечно, он все еще был слаб. Однажды приходила медсестра его проведать. Беспрецедентно. Когда он вернулся в барак, больше всех удивились его товарищи. «Мы чуть не заняли вашу койку». Теперь его называли Лазарем. Выжить после краткого пребывания на том свете — этого еще никому не удавалось.

Лео проведывал его ежедневно.

И всякий раз они находили возможность немного поработать. Альфред видел, как много им еще предстояло пройти и как мало оставалось времени. Каждый день он доставал мелок и чертил формулы на стальной доске.

Альфред поставил чай.

— Это было замечательно. А теперь займемся делом.

— Альфред, в этом нет никакого смысла. Мы все это уже проходили.

— Нет. Мы еще не обсудили схему рассеивания. Тебе известно, что при диффузии все атомы предположительно движутся со скоростью (v), и фундаментальная проблема заключается в том…

— Фундаментальная проблема заключается в том, чтобы вычислить количество атомов, которые проходят через отверстие, или миллион отверстий, за истекшее время, — подхватил Лео мысль профессора, — выраженное дельтой (t). Я правильно излагаю?

— Правильно, — признал Альфред.

— Затем, учитывая, что количество имеющихся атомов равно произведению объема диффузионного цилиндра, умноженного на плотность атомов р строчное (п) плюс прописное N в числителе, прописное V в знаменателе, где N количество атомов в цилиндре, а V — это… ну конечно, объем цилиндра.

— Хорошо, продолжай…

— С удовольствием. Количество атомов равно плотности атомов, помноженной на площадь поверхности цилиндра… затем умноженной на скорость, с которой атомы проходят… — Лео перевел дыхание. Он взял мелок и начертил уравнение на доске. — Ну как? — его глаза лучились от гордости.

— Впечатляет, сынок. Признаю, это было блестяще. Но говорил ли я, — Альфред начал писать на доске, — что не все атомы будут следовать оптимальной траектории, чтобы пройти через цилиндр? Это создает дисперсию. Чтобы это учесть…

— Чтобы это учесть, мы должны умножить указанную выше формулу на вероятность, с которой атом разовьет нужную скорость. Да, мы с вами это проходили, профессор. Я обещаю, — Лео постучал пальцем по лбу, — это все уже здесь.

— Ах да, — кивнул Альфред, признавая, что память подвела его. — Я вспомнил. Но говорил ли я…

— Говорили ли вы, что, следуя этой логике, мы можем взять наши два газа, уран-235 и уран-238, несмотря на разницу в их атомном весе, и определить уровень обогащения, который рассчитывается как… погодите… %(235) = 100 (х/х + 1), где х — это количество атомов урана-235 по отношению к количеству атомов 238? Да, это вы тоже мне объясняли, — Лео положил руку на плечо Альфреду. — Я клянусь, что все усвоил и все помню.

— В таком случае браво! — ответил Альфред с довольной улыбкой. — Значит, мы закончили.

Лео кивнул:

— Да, закончили. Правда, я до сих пор не понимаю, ради чего все это.

— Ты теперь первый в мире эксперт по газовой диффузии. Прими мои поздравления.

— Второй на самом деле.

— Ну, боюсь, скоро ты останешься единственным обладателем этого титула. Я говорил тебе, что есть люди, которые, узнав об этом…

— Да, профессор, вы говорили. Есть люди, которым нужно это узнать. Я все для них сохраню. — Но улыбка Лео погасла, и Альфред вновь увидел на его лице то выражение, которое он заметил прежде, но не смог распознать.

— Что-то тебя тревожит, мой мальчик?

— Ничего. Для меня главное, чтобы у вас все было хорошо. Допивайте…

— Добро, — Альфред отпил из кружки и мечтательно прикрыл глаза. — Не думал я, что придется еще испытать это удовольствие. Спасибо тебе, сынок. Да, не забудь про теорию смещений.

— Как же я могу ее забыть? Она отпечаталась в моей голове, как пешка на исходной позиции.

— Ну в таком случае, я свою миссию выполнил. Наверное, ты теперь захочешь избавиться от меня. Мне больше нечему тебя учить.

— Вы хотите сказать, что в вашем мощном мозгу не осталось ничего, чем вы могли бы со мной поделиться, профессор?

— Ты прав, кое-что еще есть, — ответил Альфред. — Термодиффузия… Это более сложный и не такой продуктивный процесс, — он лукаво глянул на Лео, качая головой. — И тем не менее…

Лео отложил доску и мелок.

— Ну, тогда возьмемся за дело?

— Да, но с тобой что-то происходит. Я вижу. Не притворяйся, мой мальчик. Мы ведь с тобой друзья.

После некоторого замешательства Лео признался:

— Она подарила мне еще кое-что. Помимо чая, — он запустил руку в карман и извлек оттуда нечто, зажав его в кулаке.

Когда он раскрыл ладонь, Альфред увидел шахматную фигуру — довольно изысканную ладью, очень детально выточенную из алебастра.

Лео отдал ладью профессору.

— Думаю, это означает, что наши игры закончились.

— Да, — согласился Альфред и положил ладонь на колено Лео. — Похоже на то.

— А это значит, что… — Лео улыбнулся, на этот раз покорно и печально.

— Это значит, тебе ужасно повезло, что ты научился от меня всему этому, — подмигнув, взбодрил его Альфред. — По крайней мере, ты выйдешь отсюда не с пустой головой.

— Не думаю я, что Любинский, или Марков, или с кем я еще соперничал за шахматной доской, согласятся с тем, что моя голова такая уж пустая.

— А что Любинский или Марков сделали для того, чтобы расширить знания человечества?

— Я еще вот что взял, — признался Лео, доставая помятый снимок. На нем была фрау Акерманн в лодке. Приподнятый козырек морской фуражки подчеркивал ее жизнерадостную улыбку и счастливые глаза. — Я увидел его среди фотографий и, когда она вышла, сунул в карман. Она выглядит такой счастливой.

Альфред понял, что это та самая женщина, которая ухаживала за ним в лазарете.

— Да, согласен.

— Она просто так от меня не откажется, — Лео посмотрел на профессора. — И от вас. Вот увидите.

— Давай не будем опережать события, Лео. Возможно, к этому приложил руку ее муж. Ты ведь знал, что он не был большим поклонником ваших игр. Пока остается надежда, жизнь продолжается. А если жизнь продолжается, всегда есть чему поучиться, не так ли? — Альфред улыбнулся.

— Ну тогда надежда остается, — ответил Лео и, взяв кружку, протянул ее Альфреду.

— За новые знания, — Альфред поднял кружку и допил чай. — В них наша последняя надежда. Ты согласен?

— Давайте пока остановимся на надежде, — притормозил его Лео.

Глава 38

Среда

Легковой «Даймлер» со свастикой и орлом на борту несся по польским дорогам. Его фары пронзали утренний туман.

На заднем сиденье сидел полковник Мартин Франке.

Совсем еще молодой водитель хоть и носил нашивки Абвера на воротничке, всего месяц как выпустился из учебки, или как она там теперь называлась, и с трудом справлялся с машиной. От Варшавы до Освенцима было чуть больше трехсот километров — часа четыре при хорошей погоде по изрезанному колеями шоссе S8, но по этой каше, конечно, дольше.

— Пожалуйста, быстрее, ефрейтор, — нетерпеливо произнес Франке. — Обгоните этот грузовик. — Ехавший впереди автомобиль явно тормозил их.

— Слушаюсь, полковник, — ответил ефрейтор, выжимая педаль газа.

Франке убедил своего начальника, генерала Гребнера, командировать его в лагерь. Был сделан звонок в Берлин, где, как ему сказали, командующий лагерем штандартенфюрер СС Хосс участвовал в совещании с рейсфюрером Гиммлером. За главного в Аушвице оставался штурмбанфюрер Акерманн. Франке счел, что ему лучше заняться этим делом безотлагательно, о соперничестве между руководителями Абвера и СС за благосклонность фюрера было известно всем. Если Франке поставит одного из них в неловкое положение, он почти наверняка будет сослан на восточный фронт.

Но чем больше Франке анализировал ситуацию, тем больше он убеждался, что инстинкты его не подвели. Целью запланированной операции являлся концлагерь. Сообщение «Охотник за трюфелями уже в пути». Донесение о виденном в этом районе самолете и парашютисте. Березовые леса. Район был малонаселенный, никаких военных действий или стратегических объектов.

Кровь в жилах полковника побежала быстрее. Он словно очнулся после долгого сна. Последний год его недооценивали и отодвинули в сторону. Что-то там определенно затевалось. Но откуда? Из Англии, наверное. И что именно? Нападение? Побег? Диверсия?

Ему оставалось лишь узнать, кто и что.

Франке почти физически ощущал, что в случае успеха его позор канет наконец в Лету. За его действиями будет следить сам Гиммлер. А жена примет его обратно, и он получит назад свой статус и уютный schloss в Роттах-Эгерне.

Все зависело от того, сможет ли он поймать этого человека.

Еще три часа.

— Хорошо бы доехать до места сегодня, — прикрикнул он на водителя, притормозившего перед стадом коз, пересекавшим дорогу. Все польские дороги представляют собой коровьи тропы. Водитель принялся громко сигналить.

Франке изнывал. Кто-то точно там был. Он должен его обнаружить, этого человека. Откуда бы он ни появился.

Чертов охотник за трюфелями.

Это было состязание интеллектов, говорил себе Франке. Партия в шахматы.

Ты думаешь, ты один. Ты веришь, что ты спрятался. Но ты ошибаешься.

Ты у меня под колпаком. Мой нос учует тебя, когда мы встретимся.

Так что остались только ты и я.

Глава 39

Блюм открыл глаза еще затемно. Их капо Зинченко уже шел по баракам, громко стуча дубинкой по стенам и нарам.

— Rauss! Rauss! Поднимайтесь и блистайте, пташки мои! Вас ждут чудеса и приключения! Шевелите задницами!

Люди на нарах начинали шевелиться.

— Уже рассвело?

— Можно еще пару минут, ну пожалуйста, Зинченко!

— Вставайте! Вставайте, скоты! — безжалостно орал капо. — Я стараюсь с вами по-хорошему, позволяю вам поспать лишние пять минут, и вот как вы мне отвечаете!

За ночь Блюм просыпался раз десять. Ему удалось поспать не больше часа: пришлось лежать в неудобной позе, урвав себе клочок тонкого засаленного одеяльца, которое они делили на троих и которое не согрело бы и вшей, кишевших в кроватях. Вокруг стоял храп. Его не отпускала тревога за то, что предстояло сделать.

— Рабочие команды начинают через тридцать минут, проверка через пять, — инструктировал капо. Он был мускулистый, с обильной растительностью на лице и в фуражке, это отличало его от обычных заключенных. На груди у него был нашит красный треугольник, это означало, что он был просто уголовником. — Пять минут! Все на выход!

Постепенно барак приходил в движение. Умывание предусмотрено не было. Несколько человек выстроились в очередь к параше.

Блюм слез с нар и отыскал мужчину в твидовой кепке, с которым общался накануне. Тот сворачивал одеяло.

— Мне нужна работа, — сказал Блюм. — Вы можете мне помочь? Что-нибудь в лагере, если возможно. Хотя бы на первые день-два. Я хочу найти дядю.

— Поговори с ним, — Кепка указал на коротышку с набухшими веками. — Он служил адвокатом в Праге, здесь его назначили барачным писарем.

В каждом бараке был писарь, определявший людей на работу, об этом рассказывали Врба и Вецлер.

— Спасибо.

Пробившись через толпу торопившихся заключенных, Блюм подошел к писарю.

— Я новенький. — Он намеревался попросить, чтобы ему дали сутки на поиски дяди.

— Как звать?

— Мирек.

— Номер…?

Блюм показал свою руку. Тот переписал номер в черную записную книжку.

— Есть место у Ростина, как раз для тебя, — угрюмо ухмыльнулся писарь. — Мои поздравления. Эй, тебя только что повысили! — крикнул он кому-то в толпу.

— Алилуйя! — ответили ему.

— Санитарная команда, — пояснил писарь.

— Что надо делать?

— Ростин тебе покажет.

Как объяснили Блюму, его работа состояла в том, чтобы таскать ведра с испражнениями в выгребную яму, находившуюся за воротами лагеря. Ведра не только из их барака, но из бараков 12 и 24. Таким образом Блюм мог заходить в другие здания, когда там были люди.

— Только будь осторожен, — предостерег его писарь. — Если прольешь дерьмо на территории лагеря, скорее всего, схлопочешь пулю в башку. Ростин очень расстроится: ему придется все это убирать.

— В таком случае я буду особо осторожен, — пообещал Блюм.

— И глаза не поднимай. Время от времени кто-нибудь из охраны будет толкать тебя ради развлечения. Если прольешь ведро — молись. Похоже, они считают, что мы даем эту работу тем, кто не стоит того, чтобы его кормить.

— Спасибо. А как же Ростин во всем этом выживает?

— Ростин? — пожал плечами писарь. — Думаю, он почти не ест.

Перед бараками под свистки охраны люди строились в шеренги на проверку. Утро было стылым и сырым, совсем не майским. Все кругом ежились и кутались в тонкие холщовые куртки. Блюм нервничал. Во время переклички его легко могли разоблачить. Держа в руках планшет с истрепанными списками, вперед выступил лейтенант Фишер, блокфюрер СС.

— Порядок вам известен, — рявкнул он. — Построиться по алфавиту. Когда называют ваше имя, делайте шаг вперед.

Все построились в четыре длинных ряда. Фишер приступил:

— Абрамович…

— Здесь, — выкрикнули из заднего ряда.

Охранник лизнул карандаш и сделал пометку в списке.

— Адамчук?

— Да. Здесь.

— Алинески?

Блюм затаился в последнем ряду. Вызывали по фамилиям. Он мог затеряться в толпе, и ему не придется откликаться на свое имя. Вот если бы они пошли по рядам и проверяли всех персонально, и каждому надо было бы называть свое имя, а его имя, Мирек, у них не числилось, вот тут-то пришлось бы выкручиваться.

— Бах?

— Здесь!

— Балчич…

На весь барак ушло почти двадцать минут. Все пространство было заполнено заключенными, стоявшими напротив своих корпусов. Колонны из соседних бараков переходили одна в другую, превращаясь в огромную толпу. Блокфюреры надрывались, выкрикивая имена. Человек, оказавшийся рядом в Блюмом, наклонился к нему и спросил:

— Ты здесь новенький?

— Да, — кивнул Блюм.

— Кто-нибудь рассказал тебе про местные порядки?

— Порядки? Нет еще, — затряс головой Блюм.

— Тогда слушай. Это поможет тебе выжить. Фишер, — человек указал на блокфюрера, который вел проверку, — действует только по инструкции. Не придирается, но и не поможет, если что. Вон тот, — сосед посмотрел на ефрейтора с рыжими волосами и приплюснутым носом, — Фюрст. У него дома больная сестра. Он делает свою работу, но с ним можно договориться, если ты меня понимаешь.

— Имеешь в виду взятки?

Сосед пожал плечами.

— Если тебе есть что предложить. Но ни при каких условиях не попадайся вон тому гаду, — и он махнул в сторону охранника с лицом как у ищейки, толстыми губами и обвислыми веками. — Это Дормуттер. Он бешеный. Здесь он прямо как в раю. Может убивать, кого захочет. Держись от него подальше. Даже не могу пересказать тебе, что он делал с людьми.

— Я понял. Спасибо, — сказал Блюм.

Сосед рассказал ему про других охранников и капо. Настоящих чудовищ, которые могли убить человека просто ради развлечения. И про тех, кто лишь выполнял свою работу. Про тех, кого Блюм должен был избегать, и тех, на кого мог рассчитывать.

— Каждому из нас когда-то объяснили, какие тут порядки, — заключил сосед. — Но теперь ты сам по себе.

После проверки заключенные некоторое время могли, смешавшись в толпу, пообщаться друг другом: переброситься парой слов с соседями, обсудить, что нового, кто умер, а также выменять сигареты и съестное.

Блюм извлек снимок.

— Я ищу дядю, — обратился он к заключенному из соседнего блока. — Его зовут Мендль. Вы его не знаете? Он из Львова.

— Извини, — ответил тот, — но его здесь нет.

Блюм пересек двор и задал этот вопрос другому:

— Я ищу этого человека. Это мой дядя. Его зовут Мендль.

— Я его не знаю. Прости. — В ответ опять отрицательно покачали головой.

Он переходил от группы к группе, вглядываясь в лица окружающих и не спуская глаз с охранников, готовых придраться к любому, кто на них посмотрит.

— Вы не знаете этого человека? Не видели его? Мендль.

— Нет, — раздавалось в ответ снова и снова. — Извини.

— Вот его фотография. Посмотрите, пожалуйста.

— Что-то знакомое, — сказал один, — но ничем не могу тебе помочь. У тебя нет сигарет? А то я подыхаю.

— Он, скорее всего, умер, — пожал плечами другой. — Чего ты так переживаешь-то? У всех здесь есть родные.

— Извините.

Глядя на тысячи людей, скорее мертвых, чем живых, просто пытающихся дожить до конца дня, Блюм начинал опасаться, что безнадежно опоздал. Врба и Вецлер подтвердили, что профессор находился в лагере, но это было в январе. Прошло четыре месяца. Он мог не выдержать холода. Заболеть тифом. Получить дубинкой по голове. Попасть в газовую камеру. Блюм осознавал всю тщетность своих поисков. Не подведите нас, — попросил его президент Рузвельт. Но даже Рузвельту было не под силу контролировать хрупкую грань между жизнью и смертью в этом аду.

У Блюма возникло ощущение, что он проделал весь этот немыслимый путь ради покойника.

Настало время завтрака. Блюм вернулся к своему бараку и встал в очередь, держа наготове жестяную миску. Со вчерашнего дня, когда он съел отвратительный суп, у него не было во рту и маковой росинки. Но эта еда была намного хуже. Он даже не мог понять, из чего ее сварганили: из капусты, картошки? Половник безвкусного пойла с очистками и прогорклым жиром да кусок черствого хлеба. Он посмотрел на товарищей, сгрудившихся у барака и жадно поглощавших пайку.

А что, если я не смогу его найти? — спрашивал себя Блюм. Что тогда?

Что, если он никогда не сможет отсюда выбраться? Ему придется остаться. Сколько он тут протянет?

Сморщившись, он отхлебнул баланды из миски. Потом еще раз втянул в себя пойло, как это делали все вокруг. Ему предстояло еще отработать дневную смену.

Раздались свистки.

— Стройся! Стройся! Жратва окончена.

Все разошлись по рабочим бригадам.

Он услышал, как где-то заиграл оркестр.

Глава 40

— Guten morgen, герр лагеркоммандант! — служащие лагерной администрации вскакивали при его появлении.

— Доброе утро. Продолжайте, — он махал им, направляясь к своему рабочему месту.

На столе его уже ждал кофе. Он сел и начал просматривать утренние сводки. За вчерашний день «обработали» более двадцати одной тысячи. Очень хорошо. На целых 12 процентов сверх нормы. Большинство прибыло в тот же день — и сразу же оприходовано. Ожидаемые сегодня показатели тоже его порадовали. Два состава: один из чешского Терезиенштадта, другой из Венгрии. День и ночь предстояли хлопотные.

У него были четкие суточные квоты, но в отсутствии коменданта Хосса он хотел их превысить. Чтобы показать всем, что может управлять лагерем эффективно и с должной дисциплиной. Как знать, прикидывал лагеркоммандант, может, его начальник как раз сейчас получает повышение? Поездка его в Берлин затянулась неспроста. Может, из-за этого он и задерживается. Важно, чтобы все видели, что, пока его нет, лагерь в надежных руках. Работа продолжается, нормы соблюдаются. То, что здесь происходило, находилось под непосредственным надзором рейхсфюрера Гиммлера и его ближайшего окружения. Если начнутся повышения, он желал, чтобы его имя фигурировало в начале списка.

Сегодня утром ему предстояло решить еще одну проблему, размышлял Акерманн.

Грета.

Его начинало беспокоить, что его супруга так привязалась к шахматисту-еврею, который приходил к ним в дом. Он бы еще мог понять, если бы это произошло раз или два. В этом случае она не выказала бы к нему особого внимания. Но она засыпала парня подарками и просила Акерманна составить ему протекцию. Утром по дороге на службу он решил, что разберется с этим раз и навсегда. Очевидно, это уже стало предметом шуточек персонала. А это подрывало моральный дух. Даже Хосс перед отъездом упомянул об этом, хотя и не напрямую, а так, полушутя за рюмкой шнапса: «Грета, должно быть, теперь играет как гроссмейстер…» И засмеялся. Однако Акерманн понял, что он хотел сказать. Он решит вопрос до возвращения начальника. В конце концов программа «окончательного решения» оставалась в силе, и рейх следовало очищать в организованном порядке, не поддаваясь идиотскому и ложному фаворитизму. Грета должна это понимать. Он мог бы сделать это быстро. Избавиться от всего барака. Никто бы не осудил его за это. Но с женщинами бывает трудно. Вот почему проблема оказалась довольно щекотливой. Он видел, как она здесь несчастна. Уже больше месяца жена не допускала его к себе.

Да, проворчал он себе под нос, это все-таки подрывает моральный дух.

Вошел его адъютант, лейтенант Фромм:

— Извините за беспокойство, господин майор, но у меня для вас сообщение. Из Варшавы.

— Из Варшавы?.. — удивился Акерманн.

— Да, от генерала Гребнера. Из Абвера.

— Из Абвера?.. — глаза Акерманна округлились еще больше. Разведка. Лагерь получал приказы напрямую из Берлина, лично от рейсфюрера Гиммлера. — Какого хрена здесь надо Абверу?

— Сегодня прибывает полковник Франке, — адъютант передал Акерманну телеграмму. — Похоже, у него есть вопросы касательно безопасности.

— Безопасности? Здесь? — лагеркоммандант коротко хмыкнул. — Он, наверное, шутит. Проще прорваться между ног у монашки.

— Тем не менее генерал просит, чтобы в отсутствие комманданта Хосса мы оказали ему всяческое содействие.

— Ну да, содействие, — набычился Акерманн. — Пусть приезжает. — Вот только этого сейчас не хватало — чтобы абверовцы совали свои высокомерные носы в их дела. Когда им нужно выполнять нормы. — Но я с ним возиться не собираюсь. Пусть Кимнер с ним ходит. — Кимнер был счетоводом, он отвечал за различные службы: кухню, лазарет, снабжение. — Мне есть чем заняться сегодня.

Прибывали два состава. Еще двадцать тысяч на обработку. К тому же еще эту проблему с женой решить.

Акерманн знал, что тут нужен особый подход. Его уже раздражало чувство неудовлетворенности. Он должен показать ей, что если это плохо для него и для морального духа, то плохо и для нее тоже.

Да, подумал Акерманн, все это зашло слишком далеко.

Он вернул телеграмму Фромму.

— Доложите мне, когда он приедет.

Глава 41

Блюм вывозил ведра с полужидким дерьмом на тачке и сливал их в выгребную яму, находившуюся прямо за колючей проволокой. Он старался не вдыхать носом. На виду у охранников он двигался быстро, но аккуратно, глаза долу, понимая, что может стать объектом их издевательств. Опорожнив ведра, он обдавал их водой из шланга и нес обратно в бараки.

Большинство заключенных были на работах, но в каждом бараке оставались больные или отдыхающие после ночной смены. Блюм доставал снимок Мендля.

— Я ищу дядю, — повторял он. Вы его не видели?

Всякий раз Натан получал один и тот же отрицательный ответ:

— Нет. Извини.

— Его здесь нет.

Безучастное движение плечами: «Извини. Тут так много народу».

Он уже начал отчаиваться, и тут в 31 бараке лежавший на койке мужчина взял снимок и, посмотрев на него несколько секунд, кивнул:

— Я его знаю. Мендль. Он ведь профессор?

— Да, — сказал Блюм, не веря своим ушам.

— Вроде из Львова.

— Так точно, — подтвердил Блюм. Настроение у него поднялось.

Мужчина покачал головой.

— Я не видел его больше месяца. Слышал, он вроде заболел. — Незнакомец протянул снимок Блюму. — Прости, но я думаю, что он умер.

— Умер, — повторил Натан, пикируя с небес на землю. — Вы уверены?

— Я знаю, что его положили в лазарет. Оттуда мало кто возвращается. Спроси у парня-шахматиста. Он точно знает.

— Шахматиста?

— У чемпиона лагеря. Они играют раз в две недели. Ты их увидишь. За лазаретом. Извини, больше я ничем помочь не могу.

Парень-шахматист. Они играют раз в две недели… Надежда стремительно таяла. У него всего два дня, даже меньше. Я думаю, он умер. Он рисковал всем, прошел весь этот путь, горько размышлял Натан, вытаскивая очередное ведро из-под стульчака, и все это — ради трупа…

Блюм решил порасспрашивать в лазарете. Если профессор там лежал, кто-нибудь должен знать, где он теперь. Но это может вызвать подозрения. Парень-шахматист. Разыскать его не составит особого труда. Но он уже и так привлек к себе внимание, показывая всем и каждому фотографию профессора. Если он начнет ни с того ни с сего искать кого-то еще… Это точно вызовет подозрения.

Но какой у него был выбор?

Он выволакивал за забор очередную пару ведер. Кругом было полно охраны. Здесь он был особенно осторожен, избегая прямых взглядов и стараясь не пролить ни капли. Как назло эти ведра были на редкость тяжелые и полны до краев. Он почувствовал, что один из охранников приглядывается к нему. Только бы пройти мимо…

— Стоять! — голос прогремел прямо сзади.

Блюм встал как вкопанный.

— Куда это ты так спешишь с таким ценным товаром? — с насмешкой поинтересовался вертухай.

Блюм на секунду закрыл глаза, а когда открыл, содрогнулся. Он увидел того самого охранника, про которого ему рассказали во время проверки утром. Дормуттер. Он просто бешеный. Любой ценой не провоцируй его. Его надо избегать.

Фуражка сдвинута набок, глубоко посаженные глаза с обвислыми веками и глумливое превосходство во взгляде.

— На вид тяжелые, — процедил Дормуттер, размахивая толстой дубинкой. Он встал у Блюма за спиной.

— Да, они тяжелые, но это ничего, — ответил Блюм и сделал шаг вперед. — Можно мне продолжить…

— Я скажу тебе, когда будет можно, жиденок! — грозно рявкнул эсэсовец.

— Слушаюсь, — Блюм замер.

— Как зовут?

— Мирек, — ответил Блюм. Язык его почти присох к небу.

— Да, как же они перегрузили этого бедолагу! — Дормуттер говорил громко и с явной издевкой, обращаясь к своим товарищам охранникам. Блюм ощутил удар дубинкой по левой руке. Ведро дернулось. Блюм всеми силами постарался его удержать.

— Гм, — крякнул Дормуттер у него за спиной.

Потом Блюм почувствовал, как его ударили по правой руке. И снова переполненное ведро дернулось вперед. Помня предупреждение писаря, Блюм снова приложил все усилия, чтобы не потерять равновесие. Было понятно, чего добивался охранник.

— Мы не любим, когда проявляют невнимательность и позволяют этим ведрам заполниться до краев. Из-за этого может произойти…

Блюм получил новый удар по левой. На этот раз более сильный. Оба ведра закачались. В ужасе, Блюм напрягся и замер. Ручки впились в его ладони. Ведра становились все тяжелее.

Если прольешь дерьмо на территории лагеря, скорее всего, схлопочешь пулю в башку, — эхом прозвучало в его голове.

— Ты ведь понимаешь, какая будет угроза для здоровья, если это прольется. Ничего хорошего?

— Да, герр фельдфебель, — согласился Блюм. Его пальцы были готовы разжаться.

На этот раз удар пришелся по спине. Ведра колыхнулись. Блюм буквально заклинал ведра не переворачиваться. И снова каким-то образом все обошлось.

— Для ясности, говоря о риске для здоровья, — немец начал тыкать Блюма в поясницу, — я имел в виду твое здоровье, жид. — И он опять ткнул Блюма дубинкой.

Натан понимал, что не выдержит более сильных тычков. Пот струился у него по лбу. В любую секунду мог последовать удар по голове, тогда он упадет, ведра разольются, и все будет кончено.

Сзади последовал новый толчок, ведра закачались, и Натан шагнул вперед. Дерьмо перелилось через край и потекло по стенке. Блюма охватила паника.

Больше удерживать ведра он не мог. Если что, решил Блюм, он не погибнет без сопротивления, как его родные. Их убивал такой же человек, с такой же ненавистью во взгляде. Он развернется и нахлобучит эти ведра охраннику на голову. И пусть будет что будет. Он сжал руки, ожидая очередного тычка. Дерьмо, перелившись через край, повисло на верхней кромке ведра.

Это конец.

— Я всего-то хотел сказать тебе, — гоготнул эсэсовец, — что надо почистить сортир в здании охраны.

— В здании охраны, — повторил Блюм, еле ворочая одеревеневшим языком. — Да, герр фельдфебель.

— Считай, что тебе повезло, — заявил Дормуттер. — У нас сегодня важный гость, и я только что начистил сапоги. А то мне бы пришлось, — немец щелкнул языком, — искать другого жида, чтобы вылизывать дерьмо в здании охраны. Теперь можешь идти.

— Слушаюсь, — кивнул Блюм, делая шаг вперед.

— Запомни, здание охраны. Тебе нужен пропуск, — и он сунул в руку Блюма белую бумажку.

— Благодарю, — Блюм выдохнул с облегчением и поспешил со своими ведрами дальше.

— И вот что, Мирек, у тебя хорошее чувство равновесия, — крикнул эсэсовец ему вслед. — Ты мог бы ходить по проволоке в цирке. В следующей жизни!

Он засмеялся. Ему вторили другие охранники, услышавшие шутку. Дормуттер отвернулся, и Натан поспешил выйти за ворота.

Ноги у него подкашивались. Он поставил полные ведра у края выгребной ямы и выдохнул с облегчением. С трудом разогнув затекшие пальцы, Блюм освободил ведра от содержимого.

Ему хотелось выйти отсюда как можно скорее. Было понятно, что он не сможет выполнить задание. Мендль, судя по всему, был мертв. Теперь Блюму нужно было выбираться самому. Он хотел бы вернуться с человеком, который был им так нужен. Не подведите нас. Вы даже не можете представить, как много зависит от вашего успеха. Но что он мог сделать? Даже если Мендль и был где-то здесь, живой, было ясно, что Блюму не хватит времени все тут обыскать — лагерь был слишком велик. Три дня. Они дали ему всего три дня. Найти иголку в стоге сена. С самого начала… В сотне стогов сена! Эта миссия невыполнима.

Он быстро вернулся в тридцать первый барак и поставил опорожненные ведра на место. Ему предстояло вычистить еще два барака. Но он вовсе не хотел, чтобы Дормуттер увидел его еще раз до того, как он выполнит его приказ. Натан знал, где находится здание охраны. Он помнил его местоположение по схеме Врбы и Вецлера. Часть его твердила: «Пойди и надери эту нацистскую задницу». С божьей помощью, он продержится здесь еще сутки. Дормуттер не сможет проверить его по имени: здесь были тысячи и тысячи заключенных, эсэсовец никогда его не найдет. Так же, как он не смог обнаружить Мендля. Искать другого жида, чтобы вылизывать дерьмо.

Но он пошел.

Пошел, потому что кого-то другого заставят или, может быть, даже убьют из-за этой работы. И еще потому, что ему повезло, а не использовать Божью милость было как-то недостойно.

Здание охраны находилось сразу за воротами, около башни с часами.

— Вон туда, — махнул, не глядя на Блюма, охранник, посмотрев его пропуск.

Это было длинное кирпичное строение с высокой покатой крышей. С одной стороны стояла пара машин — пустой вездеход с военным крестом на двери и немецкая версия джипа. Мимо прошел охранник.

Блюм показал ему свой пропуск:

— Сортир?..

Эсэсовец указал рукой назад: туда.

С другой стороны здания, согнувшись перед стойкой для велосипедов, стоял заключенный и драил велосипедные колеса. Блюм уже собирался завернуть за угол, но тут взгляд его упал на этого заключенного.

Сердце Блюма остановилось.

Этот человек был, несомненно, старше многих. Волосы седые, больше не русые и поредевшие. Но все еще зачесаны набок.

Похудевший, с выступающими скулами. Тень самого себя.

Почти непохожий на человека со снимка, который Блюм носил с собой.

Но когда тот поднял голову, Натан увидел мясистый приплюснутый нос, провисшую линию подбородка — то, что он так четко запомнил. Может ли это быть?.. И затем — нахлынувшее чувство ликования: черная родинка на левом крыле носа. Она и будет для тебя особой приметой, — предупреждал его Стросс.

Особая примета! Блюм возликовал.

Он шагнул вперед:

— Профессор Мендль?

Глава 42

Старик поднял голову.

Для Блюма произошедшее было равносильно миражу в пустыне. Неужели ему показалось? Или он просто так хотел, чтобы это было реальностью? Старик был настолько исхудавшим и болезненным — странно, что его до сих пор не пустили в расход. И как Блюм вообще смог его узнать?

— Мы знакомы? — спросил заключенный.

— Вы профессор Альфред Мендль? Преподаватель из Львовского университета? Вы читали лекции по физике электромагнитных излучений?

Заключенный присмотрелся к Блюму, как будто тот был одним из его бывших студентов.

— Совершенно верно.

Блюм испытал эйфорию. Да, это был он! Исхудавший. С выпиравшими скулами. От него осталась одна только тень. Нечто среднее между человеком и призраком.

Но это был он!

— Не пугайтесь, — Блюм подошел поближе. — И, пожалуйста, не сочтите меня сумасшедшим, после того, что я сейчас скажу, — он оглянулся, нет ли поблизости охраны. — Слава богу, я вас нашел. Я искал вас повсюду.

— Искали меня? — старик непонимающе прищурился.

— Да, — кивнул Блюм, — вас. Вот смотрите, — и он достал из-за пазухи снимок.

Мендль выпрямился и уставился на свое изображение широко раскрытыми глазами. Ничего не поняв, он вернул фотографию Блюму:

— Но почему меня?

— Профессор, это может прозвучать безумно, — Блюм встретился взглядом с Альфредом. — Но это не так. И я могу это доказать, — он старался говорить как можно тише, чтобы никто не мог их подслушать. — Я тайно пробрался в лагерь. Я приехал из Вашингтона, из Америки.

— Из Вашингтона? — теперь профессор разглядывал его с недоверием. — И вы утверждаете, что пробрались сюда? Чего ради?..

— Ради вас, профессор. Чтобы вытащить вас отсюда.

Мендль хмыкнул: этот человек явно был сумасшедшим.

— Вы говорите ерунду, кем бы вы ни были. Выбраться отсюда удалось только двоим людям. Да и то, никто не знает, что с ними стало.

— Это были Вецлер и Врба, — отреагировал Блюм. Профессор удивленно поднял брови. — Смотрите, — Блюм закатал рукав и продемонстрировал предплечье. — Это номер Рудольфа Врбы. А22327. Они спаслись, профессор. Сейчас они живут в Англии. Это они помогли мне попасть сюда.

Мендль взял руку Натана и ошарашенно смотрел то на номер, то на него.

— Я понимаю, как все это звучит. Но я могу доказать каждое слово.

— Да кто же вы, черт возьми, такой, что смогли попасть сюда? Какой-то диверсант? Но вы на такого не похожи. И польский у вас безупречный. Говорите, вы из Вашингтона? Я стар, но не глуп, молодой человек.

— Моя фамилия Блюм. Я поляк. Три года назад я еще жил в Кракове. Всю мою семью расстреляли немцы, я бежал в Соединенные Штаты. Пошел на службу в армию. Месяц назад мне предложили вернуться сюда. Чтобы спасти вас. И привезти в Америку.

— В Америку… — глаза Мендля еще больше округлились. Но потом он лишь улыбнулся и покачал головой. — Оглянись вокруг, сынок. Ты что, не видишь двойных рядов колючей проволоки под током и всех этих охранников? Собираешься вызвать такси, и чтобы его подали к воротам? Ты предлагаешь выбираться отсюда? Каким образом?

— У нас есть план. На путях за пределами лагеря еще ведутся работы?

— Денно и нощно. Ты же чуешь запах печей Биркенау? Двадцать четыре часа в сутки. Чем больше поездов, тем больше топлива для печей.

— Завтра мы вызовемся туда в ночную смену, — едва слышно объяснил Блюм. — Будет налет польских партизан.

— Партизан? Здесь?

— Да, все уже оговорено. За нами прилетит самолет. Тот, который сбросил меня два дня назад. Вы отправитесь в Англию и потом в Америку. Кем бы вы ни были, я могу сказать только, что вы им очень нужны.

— Кем бы я ни был? — профессор не скрывал скепсиса. — Если это какая-то уловка, уверяю вас, я…

— Вас уже пытались вывезти с документами парагвайского посольства. С вами контактировал представитель в Берне. — Блюм пересказывал то, что ему было известно. — Вы добрались до швейцарской границы, потом в Роттердаме должны были сесть на грузовое судно. «Принц Эуген». Так? В конце концов вы оказались во Франции в центре для беженцев в Виттеле.

Недоверие на лице Мендля постепенно сменилось изумлением. Он кивнул. Затем улыбнулся. Он все понял.

— Я обещаю вам, что это никакая не уловка, — Блюм смотрел ему в глаза. — Мне не сказали, чем вы занимались и почему вы им так нужны. Только то, что вас необходимо привезти. Поэтому я здесь. И еще я вам должен передать вот это…

Блюм надорвал подкладку куртки, извлек оттуда сложенный листок бумаги и протянул его Мендлю. Старик глянул на бумагу, все еще недоверчиво, неуверенно развернул ее, не спуская с Блюма настороженных глаз. Он надел очки.

Это было письмо.

Наверху красовалось изображение Белого дома.

Глаза у профессора чуть не выкатились из орбит.

«Профессор Мендль, — тихо, себе под нос начал он читать по-английски. — Вы нужны для фронта. Я могу сообщить вам, что мы почти добились результата. По соображениям безопасности я не могу сказать вам, в чем именно. Но я знаю, что вы меня понимаете. Я пишу вам, чтобы гарантировать, что вы можете довериться этому человеку, Натану Блюму. Он наш посланник. Вы должны приехать сюда и поделиться своими разработками ради свободы и победы в войне. Благодарные американцы нуждаются в вас и ждут вас. Да поможет вам Бог! Ради блага человечества».

— Боже мой! — пробормотал Мендль в полнейшем изумлении.

Подписано Франклином Делано Рузвельтом, Президентом Соединенных Штатов Америки.

Мендль поднял голову и посмотрел на Блюма, лицо его побелело как полотно.

— Как вы это достали?

— Мне его передали. В Англии, перед моим отъездом.

— Эксперименты с тяжелой водой? — Мендль начал складывать два и два. — Американцы уже близки? Должно быть, близки, если послали вас.

— Я что-то слышал, но не знаю подробностей. Мне велели доставить вам это письмо и вывезти вас отсюда.

— Эти мерзавцы уничтожили все мои записи, — в отчаянии Мендль покачал головой. — Дважды! И к тому же, вы видите, что я не в лучшей форме. Я слишком стар, чтобы играть в шпионов.

— Вы должны бежать, — настаивал Блюм. — Я рискую жизнью ради вас. И вот что я сделаю. Я не представляю, что вы там знаете и почему они так хотят заполучить именно вас, но чтобы доставить меня сюда, куча людей поставили свои жизни на карту, профессор. Так что вы должны. Вы обязаны поехать.

Мендль вздохнул и закрыл лицо ладонями.

— Это пока надо убрать, — он сложил письмо, — не дай бог, кто-нибудь увидит… — Он огляделся вокруг опасливо и смущенно, все еще в шоке от происходящего, и засунул письмо за пояс.

— Я хочу спросить вас, профессор, — продолжал Блюм. — Ваша семья?..

Мендль покачал головой:

— Их не стало вскоре после нашего приезда сюда.

— Мне жаль. Моих тоже убили. Значит, вас тут ничего не держит. Я могу поручиться за партизан, они умелые и преданные бойцы. Свою задачу они выполнят.

— А мы-то что должны делать? — саркастически воскликнул профессор. — Бросать лопаты и бежать в лес? Пока нацисты на минуточку отвернутся в другую сторону?

— Нет. Мы не побежим в лес, мы побежим к реке, — ответил Блюм. — В противоположном направлении. Там нас встретят.

— Встретят… — Мендль не скрывал сомнений. — Я боюсь, что с тех пор, как я бегал стометровки, прошло некоторое время. К тому же я только что болел.

— Вокруг начнется суматоха, охранники будут отбивать атаку партизан. Я вас выведу.

— И когда все это произойдет?

— Завтра ночью. После полуночи, — уточнил Блюм. — Я побегу в любом случае, с вами или без вас. Хотя я бы предпочел, чтобы вы присоединились ко мне.

— Говорите, нас будет ждать самолет?

— Он приземлится в двадцати километрах отсюда. Нас туда доставят партизаны.

Мендль на секунду закрыл глаза и задумчиво кивнул:

— Здесь умерли мои Марта и Люси. Часть меня говорит, что и мой путь будет окончен здесь.

— Как по мне, так вы должны как-то отплатить за их гибель. Я вот пытаюсь отплатить за смерть своих. Завтра последний день. Я не знаю, в чем ценность ваших знаний, но они очень нужны союзникам.

— Это все до такой степени невероятно…

— Возможно, профессор. И тем не менее, вы должны пойти со мной.

Из здания охраны, болтая, вышли двое солдат. Они спустились по ступенькам и, продолжая разговаривать, смотрели на Блюма и Мендля.

— Was gibts hier? — спросил один из них. Что происходит?

— Сортир, герр офицер, — Блюм протянул пропуск, — я спрашивал дорогу…

— Ну так иди, — рявкнул солдат. — Не отвлекай старика от работы. Сортир там. Давай, давай. — И они двинулись дальше, возобновив свою беседу. Дойдя до конца здания, они забрались в вездеход. Затарахтел двигатель.

Блюм посмотрел на Мендля.

— Решайтесь, профессор. Мне надо идти. Мне лучше не привлекать внимания…

— Вот что я решил, — казалось, профессор не определился до конца.

— Пожалуйста, мне нужно поскорее вернуться к работе.

— Тогда да! Мой ответ — да, я пойду, — Мендль сжал костлявой ладонью плечо Блюма. — Вы правы, для Марты и Люси время ушло. Но оно не ушло для моих знаний. Я пойду с вами.

Блюм сжал плечо Мендля в ответ.

— Даю вам слово: я выведу вас отсюда. Или умру.

— Но есть одно условие…

— Какое?

— Я пойду не один. Кое-кто должен будет меня сопровождать.

— Боюсь, это невозможно, — закачал головой Блюм.

— Есть один мальчик. По правде говоря, он уже не мальчик. Ему семнадцать.

— Это не обсуждается, — стоял на своем Блюм. — Я с трудом смогу обеспечить защиту вам, а если еще будет парень… Это не конкурс симпатий. Идет война. Правительство США пошло на беспрецедентные меры, чтобы устроить все это.

— Боюсь, это не пожелание, пан Блюм. Это мое условие. Или я не иду. И это не просто какой-то парень, — Мендль запнулся на секунду. — Он мой племянник. Я его не брошу, — во взгляде профессора появилась твердость. — Без него я не пойду.

— Племянник… — Блюм не скрывал тревоги. Это прибавит хлопот. Больше ответственности. Затруднит побег. А если паренька ранят? Что тогда? Профессор останется с ним или пойдет дальше?

— Вы бы оставили свою собственную плоть и кровь, пан Блюм?

Блюм начал смягчаться. Какой у него был выбор? Вопрос Мендля попал в точку.

— Парень умеет хранить секреты?

— Я об этом позабочусь, — пообещал Мендль. — Он замечательный мальчик. Во многих отношениях.

— Мне неважно, какой он, главное, чтобы он не издал ни звука. От этого зависит все.

— Он нас не выдаст, — пообещал Мендль. — Я вам клянусь.

Блюм понимал, что рискует. Он не представлял, как повел бы себя в подобной ситуации капитан Стросс. Но ему не оставили выбора. Он видел решимость в глазах профессора. Без парня Мендль не пойдет. А он был здесь ради этого.

— Ну хорошо. Но никому ни слова. Ни единой душе.

— Вот увидите, он не станет для нас обузой. Даю вам слово.

— Я надеюсь. От этого зависят наши жизни. Но перед отходом я должен с ним познакомиться. В каком вы бараке?

— В тридцать шестом.

— Я — в двадцатом. Нам предстоит попасть в рабочую команду на железную дорогу.

— Я знаю, как это сделать, — кивнул Мендль. — Есть один охранник, Рихтер, он там обычно за главного. И есть знакомый капо. Они всегда ищут желающих. И взятки. Если бы у меня были деньги.

— Об этом могу позаботиться я. Завтра я вас разыщу. Скажитесь больным, — Блюм протянул профессору руку, — я приду к вашему бараку.

Они закрепили договор рукопожатием.

— Знаете, с того дня, как мы покинули Львов, — печально посмотрел на Натана профессор, — мы с Мартой мечтали отправить нашу дочь в Америку. Конечно, как только мы попали в тот поезд, стало понятно, что этой мечте не сбыться никогда. Так что, может, и к лучшему, что их больше нет. Наверное, так судьбе угодно. Если бы хоть одна из них была жива, я бы ни за что не уехал.

— Понимаю, — кивнул Натан.

Глава 43

Абверовский «Даймлер» пропустили через ворота и направили к зданию администрации лагеря. Встречать Мартина Франке вышел красивый смуглый майор СД с волевым лицом.

— Герр полковник, — офицер коротко отсалютовал Франке. — Я лагеркоммандант Акерманн. Исполняю обязанности начальника лагеря во время отъезда комманданта Хосса.

— Майор, — вскинул ладонь Франке. Они пожали друг другу руки.

— Вам пришлось проделать долгий путь, чтобы посетить нас. Сожалею, что комендант не может лично вас приветствовать.

— Прошу прощения, что прибыл срочным порядком. Надеюсь, я не отвлекаю вас от службы. Но у меня дело чрезвычайной важности, и оно касается происходящего у вас в лагере.

— Если Абверу кажется, что дело срочное, — Акерманн улыбнулся, не скрывая сарказма, — тогда любую работу можно отложить. Пройдемте, вы приехали издалека, из самой Варшавы. Обсудим все за чашкой кофе.

Они зашли в администрацию. Пока они усаживались за небольшой стол для совещаний под висевшей на стене картой лагеря, лейтенант Фромм принес им кофе.

— Начальника задержали еще на день в Берлине, он встречается с оберштурмбанфюрером Эйхманом и рейхсфюрером Гиммлером.

— Я так и понял, — ответил Франке, услышав в голосе эсэсовца нотки превосходства. Формально Франке был выше чином, однако политическая конкуренция за доступ к уху фюрера между Абвером, которым руководил Геринг, с одной стороны, и СС, подчинявшейся непосредственно Гиммлеру, с другой, ни для кого не была секретом. Этот Акерманн, рассудил Франке, скорее всего, прибегнет к протекции своего начальства. Но Франке намеревался поставить его на место.

— Так что прошу вас, — произнес Акерманн, взглянув на часы, — я не хочу показаться грубым, но меня ждет много дел.

— В таком случае, сразу к делу. Я предполагаю, что кто-то проник в ваш лагерь, майор.

— Проник в лагерь?

— Да, некто был сброшен с самолета неподалеку отсюда. Возможно, в качестве разведчика, чтобы способствовать освобождению лагеря союзниками. Или с какой-то другой целью, — Франке поставил чашку на стол.

— С какой? — Акерманн откинулся назад и скрестил ноги, всем своим видом демонстрируя скептицизм.

— Может быть, чтобы найти здесь кого-то.

— Никто не может попасть сюда незамеченным, — начальник лагеря смотрел на Франке, недоверчиво щурясь. — И зачем? Вы же видели евреев, которых вывезли из Варшавы. Вы должны иметь представление о том, что здесь происходит. Только полный идиот согласится оказаться здесь по своей воле.

— Может быть, им надо кого-то вывезти, — Франке посмотрел прямо в глубоко посаженные глаза майора.

— Я уверен, вы обратили внимание на меры безопасности при въезде сюда. У нас тут двойная колючая проволока. Под током. Ее круглые сутки патрулируют охранники с собаками. У каждого заключенного есть номер, проверки проводятся ежедневно. Любое въезжающее и выезжающее транспортное средство тщательно обыскивается.

— Да, майор, — открыв портфель, Франке достал оттуда папку. — Я обратил внимание на ваши меры безопасности. Но я не уверен, что вас информировали о самолете, который пролетел на малой высоте в районе Вилковице, в тридцати километрах от лагеря, а также о парашютисте, замеченном в этом районе. Возможно, вступившем в контакт с польским сопротивлением, — он выложил рапорт о доносе фермера. Акерманн медленно его прочитал.

Похоже, он был не в курсе этих событий.

— У вас свои заботы, герр лагеркоммандант. Этой рутиной занимаемся мы, в разведке. Кстати, — Франке выложил следующий документ, — у вас в лесу ведь не растут трюфели, майор?

— Трюфели? Обычно они растут в северной Италии. И во Франции, — добавил Акерманн.

— Так я и думал, — сказал Франке. — Но березовый лес у вас тут имеется?

— Березовый? Да, таких здесь полно, — начальник лагеря с любопытством просмотрел перехваченные Франке объявления об «охотнике за трюфелями» в березовых лесах. Он прочитал их и отложил в сторону. — Но ведь это ничего не доказывает. Этот человек, даже если все так, как вы говорите, может быть где угодно.

— Здесь поблизости есть стратегические объекты?

— Есть лагерь для военнопленных, как часть общего тюремного комплекса. И еще идет строительство завода «ИГ Фарбен».

— Для которого, полагаю, вы поставляете рабочую силу, — закончил Франке.

Акерманн еще раз пролистал отчет и положил его на стол.

— Ну, если он здесь, как вы утверждаете, ему отсюда не выбраться. Здесь в лагерях около трехсот тысяч заключенных, — сказал майор. — В общей сложности.

— Да, и я хочу, чтобы каждого из них проверили, — заявил Франке. — Сегодня же.

— Вы хотите? — Акерманн смерил его взглядом.

— Да. Об этом распорядился генерал Гребнер в Варшаве. — Франке вытащил приказ. — А также рейхсмаршал Геринг…

Акерманн взял бумагу и с нарастающим гневом уставился на приказ, подписанный абверовским генералом.

Лагеркоммандант Акерманн, сообщаю вам, что в виду подозрений о нарушении системы безопасности я обсудил вопрос с вышестоящим начальством в Берлине, и они инструктировали меня…

Не скрывая своего пренебрежения, он дочитал меморандум.

— Герр лагеркоммандант, мы бы не хотели замедлять расследование подрывных действий, которые потенциально могут повлиять на ход войны, из-за межведомственных препирательств, назовем это так. Вы потратите целый день на согласование с вашим начальством, которое в любом случае будет получено. И если я правильно оцениваю ситуацию, вы не захотите быть ответственным за подобную проволочку в отсутствии вашего непосредственного начальства.

Акерманн скорчил недовольную гримасу. Еще раз взглянув на приказ, он положил его на стол и отодвинул от себя подальше. Франке видел, что майор предпочел бы схватить эту бумажку и разорвать ее в клочья. Внезапно он задумался.

— Два дня назад, говорите…

— Да. Утром двадцать третьего.

— Вчера мы пропустили на стройку в основном лагере тридцать одного наемного рабочего. А покинули территорию только тридцать.

У Франке заблестели глаза.

— И вы это не расследовали?

— Охранники предположили, что произошла ошибка. Время от времени это бывает. Но ни один заключенный не пропал. Какой безумец согласится по собственной воле остаться в этой адской дыре, полковник?

— Очень хорошо подготовленный и дерзкий, майор. Я прошу доставить ко мне человека, ответственного за эту рабочую бригаду.

— На это уйдет некоторое время.

Сегодня предстояло проделать огромное количество работы, сверить статистику. Ожидалось два новых поезда с заключенными. А эта погоня за фантазиями только отвлечет личный состав. Бросить все, и ради чего? Здесь, за колючей проволокой, находилось триста тысяч заключенных.

— Боюсь, мне придется обсудить это с коммандантом Хоссом, герр полковник.

— Я повторяю, герр майор, не в ваших интересах афишировать, что подобное ЧП произошло в отсутствии вашего начальника, вы же упорно продолжаете это межведомственное перетягивание каната по поводу того, кто главней…

В СС нет никакого уважения к Абверу, понял Франке. Акерманн очевидно считал себя человеком действия, который не боится замарать руки в дерьме ради фюрера, и неважно, какой кошмар он при этом творит — Франке обратил внимание на стоявший в лагере жуткий запах. Без сомнения, Акерманн считал полковника ретивым клерком, который занимается только перекладыванием бумажек.

И все же Франке понимал: эсэсовец видит, что прижат к стенке.

— Фромм! — лагеркоммандант вызвал адъютанта. Лейтенант, подававший им кофе, вбежал в кабинет.

— Слушаюсь, герр майор. Вызывать капитана Кимнера?

— Нет. Принесите пиджак, который обнаружили сегодня утром. В строительном контейнере.

— Слушаюсь, герр майор.

Франке посмотрел на заместителя начальника лагеря:

— Был обнаружен пиджак?

— Сегодня утром. Он мог попасть сюда откуда угодно, полковник. Он мог там пролежать три дня или неделю.

— К вам кто-то проник, майор! — Франке торжествующе ткнул пальцем в стол, глаза его сверкали. — Он рисковал жизнью, чтобы попасть сюда. Я это знаю. И мы должны узнать, ради чего.

Глава 44

Перед ужином Альфред отправился к сороковому бараку и разыскал Лео. Сидя на койке, тот изучал шахматную позицию на самодельной доске.

— Отойдем, — сказал Альфред. — Я должен показать тебе кое-что важное.

— Я тут вообще-то занят, — ответил юноша. Но старик похоже был сильно взволнован.

— Скорей.

— Вы прямо как натянутая струна, — заметил Лео, пока они шагали в отсек для больных, который находился в глубине барака. — Что происходит?

— Твои молитвы услышаны, — объявил Альфред, широко улыбаясь. — Все, что я тебе скажу, останется исключительно между нами. Ты никому не будешь об этом рассказывать, ни приятелю, ни соседу по койке. И уж точно ни новому партнеру по шахматам. Даешь слово?

— Мое слово? Ну, конечно, — Лео видел горящие глаза профессора. — Говорите, в чем дело.

Альфред сжал его руку:

— Кое-кто прибыл сюда, чтобы спасти нас.

— Сюда?

— Именно. В лагерь.

— А «вытащить нас» — вы имеете в виду…

— Вытащить нас из лагеря. У него есть план.

Лео скривился в подобии улыбки и положил профессору ладонь на лоб.

— У вас снова тиф, профессор? На сей раз вы точно бредите.

Альфред пробуравил Лео взглядом.

— Я похож на больного, Лео?

— По правде — совсем не похожи, в первый раз за несколько недель, — Лео мотнул головой.

— Тогда смотри. Я тебе кое-что покажу. — Мимо них в сортир прошел заключенный. — Иди-ка сюда и говори потише.

— Столько предосторожностей. Это что, шутка какая-то?

Они переместились в дальний уголок, где можно было на некоторое время уединиться.

— Слушай меня, Лео. Кое-кто пробрался в лагерь. Но не просто из-за забора… Он приехал из Вашингтона. Из Америки. За мной! Я понимаю, звучит безумно, но пока ты опять не потащил меня в лазарет… — Альфред достал из кармана штанов сложенный листок бумаги. — Он дал мне вот это.

Лео взял листок.

Альфред накрыл его ладонью.

— Сначала поклянись еще раз, что это останется строго между нами.

— Ну, я же уже обещал, Альфред. Хорошо, будь по-вашему, клянусь.

— Своей семьей.

— Да, своей семьей, — согласился Лео. — Тем, что от нее осталось.

— Тогда читай, — Альфред убрал руку.

Лео медленно развернул бумагу, настороженно поглядывая на друга. По-английски Лео знал лишь пару слов, почерпнутых из вестернов и довоенных фильмов Чарли Чаплина. Но он отметил имя в начале письма: «Профессор Мендль». И был шокирован, увидев на адресе отправителя слова «Соединенные Штаты Америки» и изображение Белого дома в Вашингтоне, где жил американский президент.

Лео посмотрел на профессора, в горле у него пересохло.

— Откуда вы это взяли?

— Читай, мальчик мой. И посмотри, посмотри, кто это подписал, — приговаривал Альфред, тыча пальцем в текст.

Лео пробежал послание взглядом и уставился на подпись, отпечатанную жирным шрифтом внизу.

Франклин Делано Рузвельт

Президент Соединенных Штатов

У Лео перехватило дыхание.

— Это шутка? Если да, то я оценил. Но я не понимаю, зачем вы…

— Это не шутка, юноша. За мной приехали, и у них разработан план побега. И может быть, он сработает. — Взгляд у Альфреда был настолько решительный и сияющий, что Лео наконец перестал сомневаться. — Но есть один интересный момент.

— Момент?

— Да. — Альфред положил руку ему на плечо. — Я хочу, чтобы ты бежал со мной.

— Я?

— Да, ты, сынок, — подтвердил Альфред. — Ты теперь все знаешь. Каждую формулу. И каждую прогрессию, которую я разработал, все, что относится к диффузии. Вот ради чего я обучал тебя все это время. Если, паче чаяния, со мной что-нибудь случится, — он взял Лео за плечи, его взгляд вновь стал целеустремленным и живым, — ты должен стать моим вторым мозгом.

Глава 45

Окрыленный надеждой, Блюм закончил свою работу и вернулся в барак. Он его нашел! Вокруг страдали от усталости и болезней его товарищи по несчастью, но внутри у него все пело.

Он нашел своего человека!

Иголку в сотне стогов. Теперь им оставалось только осуществить побег. Задача не из простых. Было совершенно ясно, что профессор совсем не в той физической форме, чтобы уворачиваться от пуль. Очень повезет, если его возьмут в рабочую команду на железную дорогу. Для этого придется дать взятку. И еще этот парень, племянник Мендля, лишняя забота для Натана. Это только увеличивало риск. Но он понимал, что без парня профессор с ним не пойдет. Вы бы оставили свою собственную плоть и кровь? Так что придется это сделать, чем бы это ни кончилось.

Завтра… Блюм постарался отключиться от стонов и вздохов, которые беспрерывно раздавались в бараке. Целью всех остальных здесь было дотянуть до конца дня, но он не терял надежды к завтрашнему вечеру оказаться далеко отсюда. Натан еще раз повторил в уме план побега. Им надо будет держаться с той стороны, откуда по прямой можно добежать до реки. Было условлено, что в ноль тридцать из леса будет открыт огонь. В суматохе они побегут в противоположном направлении — к реке. Где их встретят партизаны. Если все пойдет хорошо, через сутки он уже совершит величайшее чудо в истории этой войны, а если нет — станет еще одним из многих тысяч безвестных павших героев.

Продержаться бы этот день.

— Ну как? Нашел его? — спросили его снизу. Это был мужчина в твидовой кепке. — Дядю своего?

— Нет, — ответил Блюм. Он уже проявлял неосторожность, и у него не было желания возбуждать подозрения окружающих. — Должно быть, он и вправду умер.

— Ну, по крайней мере, благодаря своей работенке ты получил первоклассную экскурсию по лагерю, — добродушно пошутил Кепка. — Не переживай, многие из нас поимели это удовольствие. Чем ты занимался до войны?

— Моя семья владела шляпным бизнесом, — ответил Блюм. — У отца был магазин и ателье на втором этаже.

— О, шляпы, — Кепка снял свой измятый головной убор и осмотрел его. — Если я вдруг выберусь из этой ямы, может, и мне понадобится новая шляпа.

— Если нам удастся выбраться из этой ямы, вы, может, не захотите расставаться со старой, — подыграл ему Натан. — Это будет ваша счастливая кепка. Но если будете у нас в Гижицко, заходите. Обещаю вам хорошую скидку на новую шляпу.

— Закажу фетровую, — мечтательно произнес Кепка. — С жесткими полями.

— Да, касторовую, — подхватил Блюм. — Они самые лучшие. — Он вспомнил, как отец любил водить его по мастерской. Мастера были в основном мужчины, на специальных машинах они придавали заготовкам форму и нашивали ленты на шляпы. — Проклеить, отпарить, вытянуть…

Внезапно послышались крики и грохот. В бараке появились охранники с дубинками.

— Что происходит? — зашептались встревоженные люди. — Вы что-нибудь видите?

Любое неожиданное вторжение вселяло в заключенных ужас.

— Вам всем повезло, — объявил блокфюрер Мюллер, прохаживаясь между рядами нар. — Завтра к нам приезжает комиссия из Красного Креста, мы хотим, чтобы вы выглядели хорошо. Так что пришло время мыться и чиститься. Оставляйте свои вещи здесь. Вы скоро вернетесь. Давайте, поднимайтесь! Через час вы почувствуете себя на сто процентов лучше.

Но заключенные пребывали в нерешительности и в страхе. Красный Крест? Его здесь никогда не бывало. Может, приезжали один раз в детский лагерь. Многие из них сидели в лагере по нескольку лет. Они нас обманывают. Неужели это конец?

— Вы ведь понимаете, что это значит! Нас всех убьют! — закричал кто-то. — Так было с тридцать четвертым бараком на той неделе. Никто из них не вернулся!

— Ну же, что за глупости, — пытался утихомирить их Мюллер. — Откуда вы взяли эту чушь? Это всего лишь баня. Вы будете не больше мертвыми, чем я. Будете пахнуть намного лучше. И избавитесь от вшей. Разве это плохо? А друзей ваших из тридцать четвертого барака перевели в другой лагерь. Ну же, давайте, давайте! Это для инспекторов из Красного Креста. Всем построиться! Вы же знаете, мне можно доверять.

Один за другим, понимая, что выбора все равно нет, заключенные начали подниматься с нар. Тревога нарастала. Это какая-то уловка? Или они говорят правду? Может, это пресловутый «отбор», свидетелями которого они уже были? Охранники ходили между рядами и колотили дубинками по стойкам. При этом они казались заботливыми няньками, а не безжалостными убийцами, какими их все знали.

— Давайте, вставайте. Не беспокойтесь. Нечего тут волноваться. Пошли.

Мужчина, с которым Блюм беседовал, сдвинул назад свою кепку и пробормотал философски:

— Может, и обойдется…

Блюма терзала тревога. Он должен решить, что делать. Не было сомнений в том, что произойдет дальше, и куда их всех поведут. Он видел отчеты Врбы и Вецлера. И надо же было именно сейчас… Он только что отыскал Мендля. Еще сутки — и их тут не будет. Он соскочил с нар. Посреди хаоса и сутолоки он пытался найти выход. Может, бежать через сортир? Там есть окно. Но потом он увидел, что около сортира стоит Зинченко, уговаривая всех, что ничего страшного не произойдет, таким же успокаивающим тоном, как это делал Мюллер.

— Чепуха, это не «отбор». Встретимся в душевых. Да вы вернетесь обратно еще раньше меня, — говорил он, подталкивая к выходу колебавшихся заключенных. — Вещи не берите. Через час вы вернетесь.

Один только фальшиво-заботливый тон Зинченко выдавал истинное значение происходящего.

Пока все строились, повинуясь приказу, Блюм лихорадочно искал выход. Неужели их настолько подавили, что, когда пробил их час, они готовы были сдаться без сопротивления? Или же попытки оказать сопротивление лишь откладывали неизбежный конец?

— Стройся! Стройся! — подталкивали их охранники. Один заключенный отказался вставать с нар, в отчаянной попытке остаться незамеченным он просто свернулся под одеяльцем. Охранник постучал по его ноге и скинул одеяло дубинкой.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы так боялись маленькой баньки? Давай, не отставай, ты тоже.

— Нет, нет! — вопил заключенный. — Я не хочу в баню. Я останусь здесь, — он вцепился в кроватный столб.

— Ну же, Холечек! — Зинченко поднял заключенного с нар.

— Пожалуйста, пожалуйста, — умолял тот, впившись в рукав капо.

— Иди, — капо втолкнул его в очередь.

Кепка спокойно сложил свое одеяло и оставил его в ногах койки.

Они знают, не сомневался Блюм. Они должны знать. Это не секрет. И все же идут — покорно, как овцы на заклание.

— Мы должны сопротивляться, — высказался кто-то в строю.

— Как? — спросил другой. — Кулаками? У них дубинки, оружие. И потом всегда есть надежда, что на этот раз они не врут. Шансов больше, если не сопротивляться.

— Да, вот моего приятеля Руди реально отвели позавчера в душ. Он вернулся целый и невредимый, — согласился еще один. — Мы должны идти.

— Всем держаться строя и двигаться на выход! — рявкнул блокфюрер Мюллер.

Блюм решил, что у него нет другого выхода, кроме как встать в строй. У дверей стоял офицер, проверявший номера. Повсюду сновали охранники. Сегодня весь состав был тут. Пытаться бежать не было никакого смысла. Куда? Бежать здесь было некуда. Под бдительным наблюдением охраны Блюм медленно приближался к выходу. Настала его очередь засучить рукав:

— Мирек, А22327.

— А22327, да ты ветеран, — офицер посмотрел ему прямо в глаза и записал номер. — Проходи вперед. Приятного душа.

Снаружи заключенные жались друг к другу, ожидая, пока выйдут остальные. Охранники проверяли пустой барак. Блюм огляделся. Несколько солдат в касках стояли, держа автоматы наготове. Побежишь — и тебя уложат за секунду. Солдаты, совсем еще молодые, глядели безучастно, не спуская пальцев с курка.

Если у кого и оставалась надежда, что их поведут мыться перед приездом Красного Креста, то теперь все стало предельно ясно.

Некоторые заключенные начали подвывать от страха.

— Все, теперь в главным воротам! — скомандовал офицер, регистрировавший номера.

Туда, откуда доносился невыносимый запах. С бьющимся сердцем Блюм вглядывался в лица охранников, понимая, что от правильного выбора сейчас зависит жизнь. Он нащупал шов на поясе.

Колонна начала двигаться.

— Нас ведут по Химмельштрассе, — пробормотал кто-то. — По дороге в рай.

Люди в строю читали молитву «Шма Исраэль» и плакали. Некоторые оглядывались в поисках знакомых и повторяли, что этого просто не может быть. «Почему нас? Ведь кругом так много других».

— Почему мы должны умереть? Мы еще можем работать…

Блюм плелся в общем строю. Он поклялся себе, что не уйдет без борьбы. Как его родные. Их просто поставили к стенке. Тоже, наверное, наврали чего-нибудь. Сказали, что ищут кого-то. Отец, должно быть, до самого конца уговаривал маму и сестру Лизу не суетиться — через пару минут они вернутся к себе в квартиру и будут пить чай. Блюм волочил ноги, как все, но взгляд его сканировал окружающих. Должен быть выход. Выход есть всегда. Как в Кракове — по туннелю, по крышам. Всегда что-нибудь найдется, надо только хорошо искать.

И тут он вспомнил.

Шаг за шагом двигаясь вперед, Блюм начал присматриваться к охранникам. Кто? Один из них согласится.

Тот, который его спасет.

Незаметно, под курткой, он разорвал шов на поясе и достал оттуда бриллиант. Сердце стучало, как набат.

Огромный ограненный камень был на ощупь как отполированная ракушка. Десять каратов. Блюм на секунду взглянул на него, чтобы убедиться.

Он стоил целое состояние.

Это лучше, чем наличные, сказал Стросс. На случай, если попадешь в беду.

Хорошо бы камень выручил. Теперь он был единственным шансом Натана.

А ведь сейчас, подумал Блюм с нарастающей паникой, я попал в настоящую беду.

Глава 46

Блюм сжал камень в кулаке.

— Не задерживаться! Продолжать движение! — охранники подталкивали бормочущих и рыдающих людей в спины.

Понимая, что от его выбора зависит жизнь, Блюм пристально разглядывал охранников. Они стояли через каждые десять шагов, вооруженные дубинками и автоматами.

— Давайте, шагайте вперед. Вы будете рады, когда станете чистыми.

Большинство из них Блюм видел впервые — он и пробыл-то здесь всего сутки. Заметил Дормуттера, того, что издевался над ним, когда Блюм нес ведра. Это будет чистое самоубийство, — понимал Блюм. Еще один стоял на воротах, когда Блюм носил ведра с дерьмом в выгребную яму. Мюллер, их блокфюрер. Что про него говорили? Этот действует по инструкции.

Не подходит.

Время шло.

Кто же тогда? Он присматривался в бесстрастным лицам. Если он ошибется, его пристрелят на месте.

Они шли двумя шеренгами, растянувшись на полсотни метров. Ростин, чью работу он сегодня выполнял, был через ряд впереди. В двух рядах позади Блюм увидел человека, который объяснял ему, кто здесь кто. Даже писарь, продержавшийся столько времени, понурив голову тащился впереди.

Теперь их ничто не спасет.

По мере приближения к воротам их колонна сливалась с такой же колонной из женского лагеря.

У женщин были затравленные лица, белые от ужаса.

— Почему мы? — рыдая и ломая руки, кричали многие из них. — Мы не хотим умирать!

— Помогите нам, — просили другие.

— Мы себе не можем помочь, — отвечал им мужчина из строя. — Как мы вам-то поможем?

— Держитесь, — поддержал их Кепка, шедший в нескольких шагах впереди от Блюма. — Что тут скажешь?

С молитвами и стенаниями колонна медленно двигалась дальше.

Блюм заглядывал в глаза каждому охраннику. Кто?

Они приближались к кирпичному зданию с трубами на крыше. И в этот момент Блюм разглядел рыжие волосы и толстый нос обершарфюрера Фюрста, стоявшего в цепи охранников с люгером в руке.

Фюрст.

Тот самый, про которого сказали, что с ним можно договориться.

Это должен быть он.

Внезапно женщина с повязкой на обритой голове выскочила из строя и закричала:

— Я не пойду! — Протестуя, она тряхнула головой и побежала в сторону женского лагеря.

— Вернись в строй! — закричал последовавший за ней охранник.

— Нет, не вернусь, — женщина отказалась исполнять приказ.

— Вернись сейчас же! — потребовал охранник, поднимая автомат.

— Иди назад! Назад! — кричали ей из колонны. — Тебя…

И тут словно до всех внезапно дошло: да какая разница? Через считанные минуты они все будут страдать. Только ее мучения закончатся быстрее. Колонна остановилась, все смотрели на женщину.

— Стоять! — крикнул охранник, лицо его стало багровым. Но женщина не остановилась. — Назад!

Раздалась короткая очередь. Она упала вперед, изношенное платье обагрилось кровью. Она еще цеплялась за жизнь, ползла, задыхаясь, впиваясь ногтями в землю.

— Беги! — кричали ей из толпы. — Беги!

Но охранник выпустил в нее еще одну очередь. На короткое время воцарилась полная тишина.

— Пошли, пошли! Не смотреть! — прикрикнул Мюллер.

Слившиеся колонны приближались к воротам крематория. Времени не оставалось.

Блюм протолкался через толпу поближе к Фюрсту. Обершарфюрер совсем не был похож на человека, которого можно было подкупить. В эсэсовской фуражке, лихо сдвинутой набок, он невозмутимо подгонял заключенных пистолетом. Блюм понимал, что, если он ошибся, его постигнет такая же участь, как и ту женщину. Хотя не пройдет и нескольких минут, и они войдут в здание с плоской крышей, двери за ними закроются, и очень скоро все будут мертвы. Так или иначе. Выбора не было.

Зажав в кулаке драгоценный камень, Блюм шел с той стороны колонны, которая должна была подойти к Фюрсту вплотную. До эсэсовца оставалась пара метров. У Натана была одна попытка. Он молился, чтобы в этих пронзительных жестких глазах мелькнула искорка милосердия. Шаг, еще шаг.

Сейчас или никогда.

С колотящимся сердцем Блюм вырвался из колонны и рванул прямо на ничего не подозревавшего немца.

— Ты! Вернись в строй! — Фюрст отпрянул назад и поднял люгер. Глаза его вспыхнули гневом.

— Не стреляйте! Не стреляйте! Пожалуйста, — взмолился Натан и зашептал по-немецки: — У меня есть кое-что ценное, вытащите меня отсюда. Это бриллиант. Десять карат. — Он показал пальцами размер камня. — Он у меня с собой. Он будет ваш. Только спасите меня. — На секунду их взгляды встретились. — Что скажете?

Сначала Блюм был уверен, что немец нажмет на курок и все будет кончено. Что бы там немец ни прикидывал у себя в голове, вокруг было слишком много людей.

Ему конец.

Но охранник схватил его за грудки, презрительно выкрикнув:

— Как ты меня назвал, мразь? Не смей прикасаться ко мне своими грязными лапами. Сюда иди, — он выдернул Блюма из колонны. — И ты тоже, сучка… — Он прихватил какую-то девушку. — Что ты сказал? Оба на колени! Быстро! — он толкнул их обоих за угол длинного здания. — Обойдетесь без душа!

Как только они оказались за углом, Фюрст вскинул люгер и, швырнув Блюма к стене, сунул дуло ему под челюсть. Девушка начала всхлипывать, уверенная в том, что сейчас ее пристрелят. Ощущая у себя на горле холодный металл, Блюм тоже прощался с жизнью.

Охранник прошипел едва слышно:

— Надеюсь, ты говоришь правду, а иначе я пущу в тебя пулю прямо сейчас. Показывай, живо! Замешкаешься на секунду, и я вышибу тебе мозги!

Блюм понимал, что охранник может забрать камень и тут же пристрелить его. Но тогда при любом раскладе жить ему оставалось считанные минуты.

— Вот, — он разжал кулак и сунул камень под нос Фюрсту. Тот уставился на него. Глаза у немца загорелись. Быстро схватив бриллиант, он запихал его во внутренний карман кителя.

Потом развернул Блюма и приставил люгер ему к затылку.

— Прошу вас, — Блюм стоял лицом к стене, сердце, казалось, бухало где-то в горле. — Я же вам его отдал. Как и обещал. — Он закрыл глаза, ожидая, что вот-вот погрузится во тьму. — Мы же договорились.

— Ты выторговал себе немного времени, — сплюнул немец. — Но не более того. А теперь уматывай отсюда. — Он толкнул Блюма вдоль стены. — На твоем месте я бы летел к первому попавшемуся бараку, пока кое-кто не передумал.

— Спасибо, — Блюм кивнул. Кровь оглушительно стучала в висках. — Я понял. — Тут он увидел девушку. На вид ей было не больше восемнадцати. Симпатичная. Вся белая от страха. Они оба понимали, что собирался сделать Фюрст. Блюм взглянул на немца: — И ее тоже.

— Ее? Да она все равно уже мертва, — проворчал немец. — Не трать свою жалость попусту. Для нее этот путь быстрее.

Девушка, которая, судя по всему, не понимала по-немецки, протянула руки и схватилась за ногу Блюма.

— Пожалуйста, не оставляй меня! Прошу тебя! — выкрикивала она по-польски.

У него оставались наличные. Он мог выкупить ее жизнь. Любая жизнь одинаково ценна, как сказано в Мидраше. Но эти деньги нужны для подкупа завтрашних охранников. Без взятки Мендлю не выбраться. А именно ради этого он здесь находился. И даже сейчас он понимал, что у него считанные секунды на то, чтобы исчезнуть незаметно.

— Прости, — Блюм посмотрел на девушку.

— Нет, не уходи! Пожалуйста… — она отчаянно цеплялась за него, ужас стоял у нее в глазах.

— Отойди от нее, — вмешался немец. — Или умрете оба.

Блюм разжал ее пальцы и кинулся бежать, прячась в тени длинного темного здания, оглянувшись назад лишь раз.

Раздался выстрел. Рыдания девушки прекратились. Потом он услышал еще выстрел.

Этот был якобы в меня, понял Блюм.

— Вонючие гребаные жиды, — громко выругался охранник, обтирая руки. Его слова донеслись до колонны.

Блюм забежал за угол здания. Он никак не мог отдышаться. На другой стороне двора находился четырнадцатый барак. На твоем месте, предупредил его Фюрст, я бы летел к первому попавшемуся бараку.

Натан пересек двор и открыл дверь. У одного из окон сгрудились несколько человек.

— Ты кто? Что случилось?

— Мне нужна койка, — попросил Блюм. Сердце продолжало стучать где-то в гортани. — Я был в двадцатом. Нас повели в газовую камеру. Мне удалось подкупить охранника, — он увидел в окне, как последние из его товарищей по бараку проходят через ворота лагеря.

— Ты можешь спать здесь, — указал ему на пустую койку один из заключенных.

Блюм кивнул, выдохнув весь воздух из легких:

— Спасибо.

— Двадцатый, — прошептал кто-то. — Там ведь был Леви? Он все время носил твидовую кепку.

— Да, — подтвердил Блюм, — он там был.

— Жаль. Он был хорошим человеком. И продержался тут долго.

Весь в липком поту, Блюм залез на койку. Он с трудом удерживал рвотные позывы, при этом ему хотелось разрыдаться от счастья — жив!

— Да не трясись ты, — сказал сосед.

— Извини, я не могу остановиться.

Он вспомнил девушку, которую только что застрелили из-за него. В ушах стояли ее последние мольбы о спасении, перед глазами — ее юное красивое лицо. Для нее этот путь быстрее. Фактически он выкупил свою жизнь ценой ее жизни, хотя, справедливости ради, она все равно умерла бы через несколько минут. Стросс был прав: были вещи похуже, чем убитый кот на полу.

Он лежал на спине с широко открытыми глазами, пытаясь усмирить колотившееся сердце.

Ему было стыдно, что он пожертвовал жизнью другого человека ради спасения своей.

Но он был рад, что жив и может продолжить выполнение задания.

Глава 47

Раннее утро четверга

База ВВС «Ньюмаркет», Англия

Время уже перевалило за полночь, но сон не шел к Питеру Строссу. Даже при том, что за последние двое суток он спал не более часа-двух.

Написав письма жене и детям, он лежал, мучимый ожиданием. Посреди глубокой ночи он прислушивался к гулу эскадрильи «Веллингтонов», возвращавшихся после ночного рейда на Германию. Вчера вечером он считал взлетавшие самолеты: их было тридцать. Они поднимались в воздух с интервалами в двадцать секунд и устремлялись в ночь, чтобы камня на камне не оставить от немецких укреплений на побережье Бретани и разбомбить неприступные твердыни в самом рейхе. Потом считал возвращавшихся. Он представлял, заключая пари с самим собой, что последний привезет на борту Блюма и Мендля, молился, чтобы завтра ночью их доставил «Москито». Стросс был человеком приземленным, но эти последние двое суток он был готов верить во что угодно.

Что ему еще оставалось делать, кроме как сводить себя с ума? Каждый час казался вечностью. Он все думал о том, что они могли упустить и что могло пойти не так. Ночь предоставляла океан возможностей для размышлений, но и с утра, притворяясь, что занят работой, он не мог думать ни о чем другом. В конце концов весь последний год жизни он только и делал, что планировал эту операцию. Он знал распорядок дня Блюма в лагере. Что он сейчас делает? Просыпается? Принимает пищу? Устраивается в рабочую команду на железную дорогу? Нашел ли он тех, кто ему поможет? Шанс был один на миллион. Сработал ли номер Врбы, как они планировали? Или Блюма убил по прихоти какой-нибудь охранник, и они об этом никогда не узнают?

Жив ли вообще Мендль?

Их связная Катя радировала, что Блюм благополучно приземлился и отправился в лагерь. Пока все вроде бы шло по плану. Но дальше все зависело только от него самого. Строссу оставалось лишь ждать. Играть в рулетку с судьбой.

И молиться.

Да, он дошел до того, что начал молиться. Впервые за много лет. Он перечитал строки из Санхедрина, на которые ссылался Блюм: о том, что спасая одну жизнь, спасаешь весь мир. Отец гордился бы им. Как бы он назвал поступок Блюма? «Настоящий акт Киддуш ха-шем», — сказал бы его отец-кантор. Самоотверженный поступок, достойный восхищения.

Стросс улыбнулся. Это так и было. Насколько он знал.

Но у этой фразы было и другое значение, более трагическое. Оно относилось к людям, которые пожертвовали собой ради веры. Это тоже определялось как Киддуш ха-шем. Стросс погрузился в размышления. А что, если скептики были правы и Блюму не выбраться оттуда живым? Что если он послал человека на верную смерть? Сможет ли Стросс с этим жить? После того, как отправил человека на невыполнимое задание? Не придется ли ему однажды признаться своему сыну: «Я никогда не убивал своими руками, но я послал хорошего человека на безумное задание, и он сгинул навсегда»?

И все же с того самого дня, когда Блюм впервые оказался в кабинете у генерала Донована и поинтересовался, как они его вытащат, Стросс понимал, что сделал правильный выбор.

Загудел первый бомбардировщик, возвращавшийся с ночного рейда. Два тридцать. Стросс поднялся с койки и вышел на воздух. На западе он разглядел огни приближавшегося «Веллингтона». Самолет летел ровно, плавно снижаясь, затем прикоснулся к посадочной полосе и, быстро завершив посадку, освободил место следующему бомбардировщику.

А тот следующему.

Накануне он насчитал тридцать улетевших бортов, с каждым новым вернувшимся на базу самолетом он чувствовал облегчение и радость. Вскоре их было уже восемь, потом десять, пятнадцать, двадцать. Они все прибывали.

Наконец, двадцать восьмой, двадцать девятый…

Не отрываясь, он смотрел в небо и ждал. Должен быть еще один.

К приземлившимся самолетам спешили медики и техники. Пилоты выпрыгивали из кабин. Двоих или троих раненых унесли на носилках.

Ну давай же, просил он, не отрывая взгляда от неба, залитого лунным светом. Где ты? Долети!

Мысленно он представил, что это тот самый самолет, на котором возвращаются Блюм и Мендль.

Наконец он услышал гул. Глянув на запад, он увидел, что бортовые огни то взмывают вверх, то падают вниз.

Последняя летающая крепость, подбитая, возвращалась домой. Самолет снижался, из левого двигателя валил черный дым. Давай же, ты, сукин сын. Стросс следил за самолетом, сжав кулаки и затаив дыхание.

Садись!

Бомбардировщик коснулся земли. Стросс облегченно выдохнул. Хорошая примета. Он не был уверен, кого призывал долететь, — Блюма или самолет.

Завтра он будет бежать к самолету, чтобы обнять прилетевших на нем Мендля и Блюма.

Киддуш ха-шем.

Чем бы все ни кончилось, он выбрал правильного человека.

Глава 48

Четверг

Капо появился в блоке, где ночевал Блюм, с первыми лучами света и принялся стучать по доскам:

— Все на выход! Проверка. Не задерживаться! Пошли вон! Быстрее!

Все повскакивали с нар и поспешили к выходу, по пути едва успевая оправиться и протереть глаза. Снаружи уже стояли блокфюреры.

— Всем выстроиться по баракам!

Им велели встать в колонну по четыре человека. Двор заполнили тысячи заключенных — весь лагерь. Все гадали, в чем причина происходящего.

У Блюма возникло нехорошее предчувствие. Какого черта здесь творится?

— Что-то затевается, — заметил заключенный, стоявший рядом с Блюмом. — Такое бывает нечасто.

Холодок ужаса пробежал у Блюма по спине. Он уже дважды обманул смерть. Ему удалось найти Мендля. Нужно было всего лишь затеряться в толпе и дождаться вечера, потом их здесь уже не будет. Он наблюдал за тем, как охранники сгоняли всех в строй с криками «Schnell! Schnell!», как они обыскивали пустые бараки, чтобы убедиться, что там никто не прячется, и ему было яснее ясного, что все это не просто так. Завтрак отложили и рабочие бригады не собирали. Проверяли все бараки. Каждого заключенного. Персонально.

Если отсрочили даже начало рабочего дня, значит, тому точно была причина. Они что-то прознали.

Прошло тридцать, потом сорок минут, заключенные ждали, пока весь лагерь не выстроится рядами на огромном пространстве плаца. Затем к ним вышел темноволосый офицер в парадной форме и сапогах — было очевидно, что он здесь главный.

Начальник лагеря, подумал Блюм.

— Какого хрена сюда приперся Акерманн? — вслух удивился сосед Блюма. Он был невысокий, с густыми бровями и большими ушами, говорил по-чешски.

— И кто это с ним? Ого! У нас важный гость.

— Я не в курсе, — Блюм вытянул шею, чтобы разглядеть происходящее.

Рядом с начальником лагеря стоял полковник в серой форме, застегнутой на все пуговицы.

— Разведка, — пронеслось по рядам, словно лесной пожар. — Из Варшавы. Важняк.

— Разведка?.. — буркнул сосед Натана. — Какого черта здесь делает полковник из разведки? Чего он ищет?

Блюм начинал нервничать. Любое отклонение от обычного режима вызывало у него беспокойство, а уж такая повальная проверка всего лагеря, да еще большая шишка из Абвера… И именно сегодня. Ходит от барака к бараку, останавливается перед каждым заключенным, раппортфюрер записывает имена. Каждый барак прочесывают поименно и по номерам.

На показуху не похоже. Они точно кого-то ищут.

Блюм задрал рукав и уставился на номер, наколотый у него на предплечье. А22327. Это был номер Врбы, но как только они его сверят и поймут, кому он на самом деле принадлежал, разверзнется ад. Игра будет окончена. Они смогут проследить номер до барака, в котором находился Блюм. И вычислят, что Мирек из Гижицко — фальшивая личность и такого заключенного в лагере нет. Потеряв из виду двух офицеров, переходивших от ряда к ряду, он прислушивался к их голосам:

— Бергер, А33546.

— Пешер, Т11345.

— Переводом. Из Терезиенштадта, — пробормотал чех. — Как я.

Блюм встревожился. Стросс предупреждал его, что они не могли обеспечить ему настоящие имя и номер. В тех списках, что привезли с собой Врба и Вецлер, были только умершие.

Проверяющие были уже близко.

Блюму срочно нужно было имя. Имя, которое бы соответствовало реальному лагернику. Это даст Блюму немного времени.

На каждый барак уходило до пятнадцати минут, пока шла проверка, начальник лагеря и важный гость ходили между рядами. Прошло сорок минут. Час. Еще час. Заключенные устали стоять и переминались с ноги на ногу. Проверяющие были у девятого барака. В трех бараках от Блюма. Он настороженно огляделся вокруг.

Время от времени кто-нибудь в строю терял сознание.

Неожиданно стоявший рядом с ним чех наклонился и спросил:

— Это ведь ты вчера появился у нас?

Блюм замер. Он смотрел прямо перед собой, ничего не отвечая.

— Из двадцатого барака? Это ведь ты вчера откупился?

Блюм продолжал молчать, тревожно прислушиваясь к голосам проверяющих:

— Абрамович, А447745.

— Ашков, Т31450.

— Не беспокойся, я для тебя не опасен, — прошептал одними губами чех.

Блюм глянул на запястье. Номер мог его выдать. Имя Мирек не совпадет. Да, какого лешего, ему все равно тут подыхать. Блюм посмотрел на чеха и кивнул:

— Да.

Вероятно, он только что подписал себе смертный приговор.

— Ну, ты опередил на их один шаг, — заметил чех. — Смотри туда, место двадцатого барака сегодня пусто. — Блюм вытянул шею. Действительно, никого из обитателей барака, где он провел две ночи, не было.

— Ты, должно быть, предложил нечто особенное, если тебя отпустили.

Блюм увидел абверовского полковника. Заложив руки за спину, тот останавливался и пристально смотрел на каждого заключенного, называвшего свое имя и номер. Он точно кого-то искал. Одного из многих тысяч, содержавшихся в лагере. Того самого, которого он сразу узнает.

Его.

— Вайс.

— Фербер.

Одного за другим раппортфюрер отмечал их всех у себя на планшете.

Проверяющие приближались. У Блюма душа ушла в пятки.

— Краузе. А487193, — выкрикнул очередной заключенный. Они были у десятого барака. Оставалось два.

— Хохберг. Т14657, — назвался еще один, переведенный из другого лагеря.

Они действовали наверняка. Знали, что он тут. Прячется где-то. И планомерно выслеживали его. Но как?..

Оставался всего один барак.

— Хальберштрам. А606134.

— Ласка. В257991.

Раппортфюрер вместе с офицерами переместились дальше.

— Двенадцатый, — выкрикнул проверяющий.

Этот был барак Блюма.

— Двенадцатый… А что случилось с одиннадцатым? — спросил Блюм своего соседа.

— А одиннадцатого нет, — тот посмотрел на Натана с любопытством.

— Как нет? — Блюм нервно выдохнул. Значит, Мирек. И что дальше? До Блюма было несколько человек.

Полковник вставал перед каждым заключенным. Если чуть наклониться, то его уже можно было разглядеть. Он начинал лысеть. У него были глаза терпеливого и методичного человека, которого не собьешь, такой пойдет до конца.

— Первый ряд, — объявил раппортфюрер.

— Ашкенази, А432191.

— Курцман, — следующий произнес свое имя и предъявил руку с номером.

Капля пота скатилась по шее Блюма. Он еще раз проверил свой номер. Сосед-чех поглядывал на него.

Он информатор? Зачем он задает все эти вопросы? Блюм ведь уже дал ему понять. Он собирается выдать Блюма, когда немцы подойдут к ним?

— Герш. А293447, — громко выкрикнул заключенный.

— Боднер. Т141234, — сказал следующий в ряду.

У Блюма подвело живот. В какой-то момент он подумывал просто шлепнуться на землю, как это сделали несколько заключенных. Может, его отведут в лазарет. Ему и нужно-то выиграть всего день.

— Тебе имя нужно, да? — зашептал, наклонившись к Блюму, сосед.

Блюм промолчал. Как это тип все понял? Почувствовал его страх? Кругом было полным-полно стукачей. Разоблачить, такого, как Блюм, для них было бы королевским подарком. Кого-то, кто откупился от казни накануне вечером. Как теперь казалось Блюму, с тех пор прошла целая вечность. Сейчас важно было только одно: пережить проверку.

— Четвертый ряд, — раппортфюрер подошел к первому человеку, стоявшему в ряду Блюма.

— Лифшиц. А366711, — крикнул тот.

— Хирш. 414311, — сказал следующий.

Осталось человек десять.

Что же делать?

— Да, — кивнул в конце концов Блюм, глянув на соседа с отчаянием, даже с мольбой.

— Фишер, — шепнул тот.

— Фишер?

— Назовись Фишером. Это безопасно. Даю тебе слово.

Начальник лагеря и офицер из Абвера были за несколько человек от Блюма. Каждая клетка его тела была готова взорваться, как перегретый котел.

— Либман. А401123.

— Гальперин. Т27891.

Заключенные протягивали руки для осмотра.

Раппортфюрер стоял за два человека от Натана. Начальник лагеря пробуравил взглядом очередного заключенного, и они двинулись дальше. Полковник держался в шаге позади. Он рассматривал каждого взглядом охотника, готового признать добычу, как только он ее увидит.

— Коблик, — назвался человек, стоявший рядом с Блюмом. — АЗ 17785.

— Семь, восемь, пять, — повторил раппортфюрер и глянул на предплечье, перед тем как внести номер в реестр.

— Да.

И они остановились перед Блюмом.

Сердце Натана перестало биться — словно любой удар мог выдать его.

— Фишер, — сказал он. Во рту пересохло. — А22327. — Он засучил рукав.

— Фишер?… — проверяющий стал искать в списке.

Начальник лагеря и полковник встали прямо напротив него. Блюм не сомневался, что имя выдуманное, и сейчас его разоблачат. Это при том, что его уже наверняка выдало побелевшее лицо и пот, стекавший по шее. Он старался не смотреть на полковника, от внимательного взгляда которого исходил жар, как от яркой лампы, направленной прямо в глаза на полицейском допросе. Он глянул на проверяющего и сглотнул: — «Да».

Оба офицера разглядывали его не больше пары секунд, но они показались Натану часом. И весь этот час он старался держаться изо всех сил. Как будто его могли увидеть насквозь. Он ждал, что они достанут пистолеты и велят ему встать на колени.

— Следующий, — раппортфюрер переместился к соседу Блюма.

— Шетман, — сосед показал руку, — Т376145.

Офицеры последовали за ним.

Секунду назад Блюм ощущал внутри себя туго скрученную пружину. Теперь его отпустило, и он с облегчением выдохнул.

Проверяющие шли дальше, голоса становились менее отчетливыми.

Пока они не отошли на приличное расстояние, Блюм стоял столбом.

Потом послышалось: «Блок тринадцать».

Блюм вдохнул полной грудью и глянул на соседа-чеха, пот застил ему глаза.

— Как вы узнали?

Коротышка улыбнулся и показал жестом на руку Блюма.

— Номер старый, а чернила новые.

Блюм присмотрелся.

— Продержишься здесь столько, сколько я, такие вещи будешь сразу примечать. Я служил полицейским у себя в Жилино. Тебе повезло, что они не обратили на это внимания.

Блюм кивнул.

— Плюс любой, кто пробыл здесь неделю, знает про одиннадцатый блок. Туда людей забирают, но оттуда никто никогда не возвращается. Не дай бог попасть туда.

— Спасибо. — Одиннадцатый. Его уже дважды пронесло.

— Как ты слышал, меня зовут Шетман, — добавил коротышка. — Что бы ты там ни пытался скрыть, я тебя не выдам. Хотя бог знает, что ты мог забыть в этом чертовом аду.

Итак, проверку он прошел. По крайней мере, пока они не сверились с номерами и не обнаружили несовпадение. Тогда… Только бы дотянуть до конца дня. После чего начнется самая опасная часть.

— А кто такой Фишер? — спросил Блюм, наклонившись к Шетману.

Тот пожал плечами.

— Он умер вчера ночью. Их столько помирает, что проходит день или два, прежде чем это попадет в сводки. Но они проследят его до нашего блока. Так что времени у тебя немного.

Блюм поискал глазами полковника и начальника лагеря. Они охотились именно за ним. Он не сомневался. Он только не мог понять, как они узнали. Может, его выдал кто-нибудь из партизан? Сам Юзеф? Но это означало, что весь дальнейший план летит к черту и они отсюда не выберутся.

Нет, решил он, Юзеф не мог предать его. Он же видел, насколько тот решительно настроен.

Однако абверовский полковник был здесь неспроста.

— Дай мне знать, если что понадобится, — предложил коротышка. — Я кое-что могу устроить.

— Спасибо. Обязательно, — Блюм пожал ему руку.

На проверку ушло три часа. Осталось десять.

Десять часов скрываться среди моря людей и не попасться на глаза полковнику из разведки. А потом они с Мендлем будут уже далеко отсюда.

Глава 49

После проверки все разбрелись по своим баракам — завтракать и готовиться к работе. Сквозь толпу Блюм протолкался к тридцать шестому блоку. Он заметил, что Мендль бредет в сторону своего барака. С ним был юноша, лет шестнадцати, судя по всему, он и был тем племянником, о котором шла речь накануне.

— Вы все еще в боевой готовности, профессор? — спросил Блюм, подходя ближе.

Мендль обернулся. Крайнее удивление, выразившееся в первый момент на его лице, быстро сменилось радостным воодушевлением.

— Я так рад, что с вами все в порядке, — он обнял Натана. — Мы слышали про двадцатый блок. Я был уверен, что вы погибли. Как вам удалось выжить?

— Мне повезло, — ответил Блюм. — Попался охранник, чья жадность оказалась сильнее чувства долга.

— Это кто?

— Обершарфюрер Фюрст.

— Правильный выбор. Подкупить палача по дороге на эшафот, — улыбнулся Мендль. — Я восхищен вами.

— Эти три часа, что шла проверка, тоже не сильно походили на прогулку по парку, — добавил Натан.

— Да, что-то определенно происходит. Ох уж эти немцы — проверки, проверки и еще раз проверки. Но, слава богу, мы снова встретились, и вы не пострадали.

— Это тот парень, о котором вы мне говорили?

— Да. Это Лео, — профессор положил руку юноше на плечо. — Лео, это тот человек, про которого я тебе говорил. Теперь ты видишь, что я не сошел с ума. И ты уже получил представление о том, насколько он находчив.

— Я — Блюм, — Натан протянул Лео руку. Парень был совсем юн, едва ли уже начал бриться. — Профессор объяснил условия, на которых мы возьмем тебя с собой?

— Вам не придется со мной возиться, — заверил его Лео.

— Вы увидите, что Лео также весьма находчив и сообразителен, — Мендль постучал себя по лбу. — Но я опасаюсь, что немцы что-то затевают. Подобных повальных проверок не было уже несколько недель. И вот пожалуйста, именно сегодня… Вы заметили приезжего офицера-разведчика?

Блюм кивнул.

— Заметил. Особенно когда он уставился мне прямо в глаза. Я думал, что обделаюсь. Но после полуночи это уже будет не наша проблема. Мы действуем по плану. Встречаемся в девятнадцать тридцать.

— Ночная смена собирается у ворот под часовой башней, — сказал Мендль. — Там, где мы встретились вчера. Одна команда отправится на завод «ИГ Фарбен». Вторая — на железную дорогу в Биркенау. Кто-нибудь обязательно заболеет или умрет, но всегда есть желающие подзаработать лишнюю пайку. Немного денег помогут нам продвинуться в начало очереди.

— Сколько денег нам понадобится? — спросил Блюм.

Лео пожал плечами:

— Уверен, что по двадцать рейхсмарок за голову вполне хватит. Четыре-пять фунтов стерлингов — более чем достаточно.

— Я же вам говорил, парень очень шустрый, — похвалился профессор. — И к тому же знаменит: он чемпион лагеря по шахматам. Не переживайте, он не будет нам обузой.

— А, шахматист, — заметил Блюм. — Да, я про тебя слышал…

— А вы в лагере всего двое суток. Видишь, Лео, слава опережает тебя. Завтра, если все пойдет хорошо, ты вообще станешь тут легендой!

— Что бы ни произошло, — Блюм понизил голос и повернулся спиной к проходившим заключенным, — мы ждем атаку партизан, после чего ты от меня ни на шаг не отходишь. — Блюм проинструктировал Лео. — Моя задача любой ценой вывести профессора. И я буду ее выполнять. Если ты отстанешь или тебя ранят и ты не сможешь идти, мы тебе не поможем.

— Я понял, — кивнул Лео.

— К вам это тоже относится, — Блюм повернулся к профессору. — Если он падает, вы не будете его спасать. — Натан заглянул в глаза Мендлю. — Вы меня ясно поняли, профессор? Иначе мы его не берем.

— Это условие будет нелегко выполнить, — признался Альфред.

— Будем надеяться, что вам не придется выбирать.

— Вы должны согласиться, профессор, я и сам не пойду, если вы не согласитесь, — твердо сказал Лео.

— Ну хорошо, раз мы оба готовы на это, — неохотно согласился Мендль.

— Я готов, — подтвердил Лео.

— Вы оба должны поклясться, — потребовал Блюм.

— Даем слово.

Где-то заиграла музыка. Оркестр. Музыканты сидели за колючей проволокой, около лазарета, на другом конце двора. Их игра служила сигналом к сбору утренней смены. Это была сюита Генделя «Музыка для королевского фейерверка». Увертюра.

— Занавес поднимается, — Мендль с сарказмом посмотрел на товарищей. — В любом случае, нам лучше разойтись. Вы сегодня опять на санитарных работах?

— Полагаю, лучшего прикрытия мне не найти, — сказал смирившийся со своим положением Блюм.

— Итак, мы встречаемся у часовой башни? В девятнадцать тридцать, перед ночной сменой?

Блюм кивнул.

— Я принесу деньги. И да поможет нам Господь. В это время завтра, профессор, вы уже будете в Англии.

— В Англии, — с мечтательной улыбкой повторил Мендль, — или на том свете.

— Все-таки лучше в Англии, — пробормотал Лео.

— На этот раз я с ним согласен, — добавил Блюм. — Так что не привлекайте к себе внимания. Увидимся в семь тридцать.

Блюм незаметно помахал им рукой и исчез в толпе. Заключенные выстраивались перед бараками на завтрак, чтобы потом отправиться на смену. Блюм прикинул, что даже если на его работу уже назначили другого несчастного, тот будет только рад отдать ему часть бараков. Надо было держаться тихо и не попасться до назначенного времени.

Оркестр сменил тему. Он узнал ее, это был Бетховен. Знаменитая увертюра к опере «Фиделио». Лиза очень ее любила.

Блюм остановился и впервые разглядел музыкантов. Их было семеро: тромбон, французский рожок, виолончель, флейта-пикколо, флейта, бас-барабан и кларнет. Содержание оперы было ему хорошо знакомо. В последнем акте главный герой Флорестан должен умереть из-за того, что стал свидетелем преступлений Пизарро. Но он остался жив, как и та музыка, что исподволь помогала заключенным продолжать жить, не терять надежду и сохранять силу воли.

— Да здравствует новый день, час справедливости пробил… — слова зазвучали в голове Блюма, — Приди на помощь к несчастным…

Бетховен, гордость всех немцев. Но кто бы ни выбрал это произведение, оно звучало как пощечина тем силам, которые правили здесь бал.

Блюм подошел поближе. Оркестранты сидели на небольшом возвышении. Охраны рядом не было. Он присмотрелся к девушке, игравшей на кларнете. Худая, с наголо обритой головой, она играла словно призрак, с решимостью и страстью, не поднимая взгляда от земли. И очень выделялась своей игрой на фоне остальных музыкантов.

Как будто бы в ней еще сохранилась искра надежды, которая находила выход в музыке. Даже в самом безнадежном месте на земле.

Мелодия, такая волнующая и знакомая, манила его, и он с нежностью вспомнил, какая это радость — наслаждаться прекрасным исполнением. Никто не остановил его. Все были слишком поглощены едой. Натан подошел и встал в нескольких метрах от музыкантов. Не отрываясь, глядел он на девушку. Ее пальцы бегали по клапанам. Она играла так чисто. И это чувство… Эта незабываемая красота, и…

Внезапно внутри у него все оборвалось.

Девушка подняла голову, бледная, обритая, словно в трансе, и уставилась на Блюма.

Она выронила инструмент.

Медленно поднялась, рот полуоткрыт. Лицо оживилось. Их взгляды встретились.

— Ямочки! — прошептал Блюм, не отрываясь от лица, которое он тысячи раз воскрешал в голове.

Ее глаза наполнились слезами.

— Натан, — произнесла она в ответ.

Он не мог сдвинуться с места. Сердце замерло. Радость, неописуемая радость наполнила его душу, пустовавшую последние три года.

Перед ним была его сестра.

Глава 50

В первые секунды Блюм был настолько потрясен, что не мог вымолвить ни слова. Мысль о том, что все это окажется неправдой и растает, как сон, повергла его в ужас.

Но это была явь. Она стояла перед ним, до нее было не более десяти метров. Она звала его по имени. И переживания, которые он глушил в себе все эти годы, заставлявшие его мучиться от чувства вины и горя, нахлынули на него. Он будто бы очутился в бассейне с ледяной водой.

Наконец его отпустило.

— Лиза!

Они бросились на разделявшую их колючую проволоку, сцепили пальцы, задыхаясь, соприкасаясь, не веря в реальность происходящего. Их накрыло волной невыразимой радости.

— Натан? — она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Мне это не снится?

— Нет, не снится, — ответил он. Через дыру в ограждении он сжимал ее ладони, гладил лицо. — Не больше, чем мне.

Только когда он коснулся ее руки, он осознал, что все это происходит на самом деле.

— Лиза, ты жива! — он смотрел в ее удивленно распахнутые глаза и впитывал в себя это невероятное зрелище. На ней было надето изношенное бесформенное платье, все в дырах. Волос не было. Лицо покрыто язвами. Но он никогда не видел ничего более прекрасного. Он пытался сдержать душившие его слезы. — Мне сказали, что ты погибла. Что вас всех убили. — Он схватил ее за руку, сжал ее и не сдержался — слезы радости ручьями полились по щекам.

— Натан, что ты здесь делаешь? Ты же уехал! Нам сказали, что ты в Америке. В безопасности. Как ты мог тут оказаться?

— Лиза, я… — Ему хотелось все ей рассказать. Я вернулся. Я на задании. У меня есть план побега. Сегодня ночью. Но он не мог. Не здесь. Вокруг были охранники. Он посмотрел в сторону лазарета. Там сновали люди — заключенные и охрана. Кто-нибудь мог их подслушать. Внезапно, вопреки здравому смыслу, его осенило: если его сестра здесь, то, может быть, они все спаслись? Что если ему сказали неправду? — Лиза, а есть вероятность, что мама и папа тоже…

— Нет, Натан, — она покачала головой. — Они погибли. Их схватили во время карательной операции, в отместку за смерть немецкого офицера. Их поставили к стенке и расстреляли. Прямо на улице, около нашего дома.

— Да, именно так мне и сказали. Но я слышал, что ты была с ними.

— Мне удалось избежать смерти благодаря тому, что я в это время давала урок дочери пана Опенского. Когда я вернулась, мне даже не дали подойти к дому, чтобы посмотреть на них. Месяц я жила по друзьям, а потом все гетто эвакуировали, и я оказалась здесь.

Он снова пытался сдержать слезы. Его родители были мирными и тихими людьми. Они любили музыку, балет. В них не было ненависти даже по отношению к их мучителям. Значит, то, что он слышал, было правдой. Их тела просто бросили на улице, как трупы бездомных собак. С ними обошлись даже хуже, чем с преступниками.

— Извини, Натан. Я никак не могла тебе сообщить.

— Лиза, я думал, что ты погибла, — глаза Блюма сияли. — Я жил в кошмаре все это время.

— А я считала, что ты в безопасности. В Америке. А ты здесь! — Ее голос прозвучал сердито, осуждающе. — Ты же спасся! Папа так этого хотел. Как ты мог оказаться тут, Натан? Как?

— Быстро, иди сюда, — они отодвинулись подальше от музыкантов, продолжавших играть. — Подойди поближе. Лиза, я не могу все тебе рассказать, — торопливо пробормотал Блюм, — но ты должна мне верить. Я пробуду здесь только до ночи. Ты в женском лагере? Есть лаз через ограждение между лагерями?

— Нет, это невозможно, — она закачала головой. — Но что значит, ты здесь только до ночи? Посмотри на себя, ты же заключенный. О чем ты вообще говоришь, Натан?

Он огляделся, нет ли кого поблизости, кто мог бы подслушать их. Двор практически опустел. Все разошлись по баракам. Охрана вернулась на свои места. Времени у них было мало. В сторону лазарета шла женщина с ворохом простыней.

— Послушай, ты можешь прийти сюда позже? До темноты?

— Сюда?

— В главный лагерь. К часовой башне.

— Нет. Как только мы закончим играть, у меня не будет сюда доступа. Если меня тут заметят, убьют, как и любого другого заключенного. Но зачем ты хочешь, чтобы я сюда пришла? — недоумевала Лиза. — Что ты пытаешься мне сказать?

— Ты же играешь в оркестре. У тебя должны быть какие-то послабления. Что насчет лазарета?

— В нашем лагере свой лазарет.

— Тогда бежим сейчас.

— Сейчас?.. — она была испугана и расстроена.

— Нужно как-нибудь перебраться через проволоку. Я тебя спрячу. Лиза, я останусь здесь до вечера. Это наш единственный шанс.

— О чем ты говоришь, Натан? Я тебя не понимаю.

— Лиза! — прошептал кто-то сзади. Женщина из оркестра с тревогой указывала взглядом на что-то позади них.

Блюм оглянулся. В их сторону направлялся охранник.

— Лиза, в каком ты блоке в женском лагере? — быстро спросил он.

— В тринадцатом. Но зачем?

Он крепче сжал ее пальцы и приблизил к ней лицо.

— Лиза, я могу вытащить тебя отсюда! Понимаю, это звучит безумно, но ты должна довериться мне. У меня есть план. Но все случится сегодня ночью. Если ты можешь каким-либо образом вернуться сюда, любым способом, я смогу…

— Тсс, Натан! — Она смотрела ему за спину и дрожала от страха.

Подошедший сзади охранник огрел его прикладом винтовки между лопаток. Натан, вскрикнув, упал на колени.

— Никакого общения, голубки. — А ну давай, играй, — бросил он Лизе. — Иди, куда шел! — рявкнул он на Блюма. Или в следующий раз тебе придется познакомиться с другим концом винтовки, понятно?

— Да, — ответил Блюм, все еще сжимая руку сестры.

— Мы больше не будем, — дрожащим голосом пробормотала Лиза. — Пожалуйста, не стреляйте. Натан, надо уходить.

— Лиза… — сердце его разрывалось. Мы так и не договорились…

Охранник ткнул его под ребра, и Натан упал на землю.

— Ты что, не слышал меня? Убирайся! — он вскинул винтовку и прицелился в Блюма. — Сейчас же! Или хочешь, чтоб я вас обоих пристрелил? Шевелись!

— Нет, не надо! — взмолилась Лиза. — Мы уходим. Натан, иди! Слушайся его, — от горя и бессилия ее глаза наполнились слезами.

Блюм вытянул руку, чувствуя, как из нее выскальзывают ее пальцы. Возможно, они виделись в последний раз. Но он не мог так просто отпустить ее. Спустя три года. После того, как он чудесным образом обрел ее вновь. Теперь, когда у него была возможность спасти ее. Но охранник продолжал нависать над ним, и Блюм ничего не мог с этим поделать. Только наблюдать, как она беспомощно отступает прочь от колючей проволоки.

Страдая, он поднялся на ноги.

— Иди давай! — кричал немец, подталкивая его оружием. — Иди!

— Натан, прошу тебя… — Лиза посмотрела на него в последний раз. — Я должна идти. Я люблю тебя. Будь осторожен.

— Я тебя найду, — пообещал он, удаляясь. Ноги его заплетались. Он говорил по-польски, зная, что немец не поймет его. — Я свяжусь с тобой. Сегодня вечером.

Охранник щелкнул затвором.

— Я сказал, хватит! Последнее предупреждение!

Лиза согласно кивнула брату, сквозь слезы блеснула надежда. Она поспешила на помост к своим коллегам-музыкантам. Но Блюм понимал, что обещания она не сможет сдержать.

Женщина с простынями поспешно зашагала прочь.

Лиза села на свое место в оркестре. Флейтист, сидевший рядом с ней, протянул ей инструмент. Она включилась с полтакта и продолжила играть свою партию. Уходя, Блюм оглянулся еще раз. Он понимал: возможно, больше он ее не увидит. Он мучился от того, что нашел ее всего на несколько минут — чтобы снова потерять.

— Твоя зазноба, жиденок? — ухмыльнулся охранник. — Я прямо заплачу сейчас.

— Да, — ответил Блюм, с трудом сдерживая эмоции. Он не мог просто так бросить ее здесь. И не бросит, плевать на операцию.

Не во второй раз.

Он повернулся и посмотрел на Лизу. Оркестр уже играл какую-то бравурную мелодию. Но Натан видел в глазах сестры печаль.

Вы ведь не оставили бы свою плоть и кровь? — спросил его Мендль.

Нет. Он уже сделал это однажды. Но больше такого не случится.

Все по-прежнему подчинено выполнению задания. Спасению Мендля. Он поклялся Строссу. И Рузвельту.

Но пока Блюм обменивался прощальным взглядом с сестрой, смысл задания для него изменился.

Часть четвертая

Глава 51

Железная дверь одиннадцатого блока отворилась, и крупный мужчина, сжимая в руках кепку, нерешительно вошел в барак. Он тревожно огляделся вокруг. В темных камерах вдоль стен, скрючившись, сидели люди. Раздавались глухие стоны. С крючьев свисали железные цепи, похожие на упряжь.

Прислонившись к стене, Франке наблюдал, как постепенно до здоровяка доходило предназначение этих цепей, и ужас проступал на его лице.

— Заходите, — лагеркоммандант Акерманн встал ему навстречу. — Прошу, присаживайтесь, — и он указал на деревянный стул, стоявший по другую сторону стола. — Вы ведь Мачек?

— Совершенно верно. Мачек.

— Павел. Не так ли? Мне сказали, что вас называют Медведем.

— Это потому что я такой весельчак, — бородач натужно улыбнулся, озираясь по сторонам. Немцев он не особо любил, только их деньги. А тут его оторвали от работы, привели сюда, в эту адскую дыру с угрюмым охранником у входа, и сдали на руки двум высокопоставленным офицерам. Тут даже самому закаленному станет не по себе.

— Не сомневаюсь, — ухмыльнулся начальник лагеря. — Вы подрядчик в одной из бригад из Бжезинки?

— Так и есть.

— Мне доложили, что вы даже вели работы на территории лагеря. Совсем недавно.

— Так точно, — подтвердил бородач, кинув быстрый взгляд на Франке. — Где есть работа, туда мы и едем.

— Именно вчера, если я не ошибаюсь, — продолжал начальник лагеря. — Вы и ваша бригада участвовали в строительстве новых бараков рядом с пищеблоком.

— Если вам угодно, так все и было, мы там работали, — кивнул подрядчик, улыбаясь через силу.

— И за день до этого?

— Три дня подряд, — Мачек пожал плечами. — Я думал, мы все сделали.

— Все вы сделали, герр Мачек. Но кажется, возникло небольшое несоответствие между тем, сколько человек прибыло на грузовике из Бжезинки и попало на территорию лагеря, и тем, сколько человек покинуло его в конце дня. Мы насчитали тридцать одного, а на выходе каким-то образом было только тридцать. Я думаю, здесь какая-то ошибка.

— Тридцать? Хм… — Подрядчик погладил бороду. — Я почти уверен, что так и было. Я всегда тщательно все считаю. К тому же это не совсем то место, где захочется остаться, если вы меня понимаете.

Из камеры позади него раздался стон.

— Что именно вы хотите этим сказать, герр Мачек? — лагеркоммандант посмотрел на подрядчика с холодной улыбкой.

— Не хочу никого обидеть, — подрядчик пожал плечами, — но ведь…

— Да я пошутил, герр Мачек. Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. По правде, мы тоже так подумали сначала. Зачем кому-то нужно, чтобы его забыли в лагере? Но потом мы обнаружили вот это. — Лагеркоммандант поднялся, снял висевший на крючке коричневый пиджак и бросил его подрядчику на колени. — В контейнере для строительного мусора. В непосредственной близости от того места, где трудилась ваша бригада. Может, вы вспомните, кто в тот день был одет в этот пиджак? Насколько я помню, во вторник было не так уж тепло. Я могу себе представить, что днем кто-то скинул его, разгорячившись от работы. Но мы-то нашли его на дне контейнера, под тряпьем и ведрами… И сопоставили это с тем пропавшим человеком, который никогда не существовал, как вы говорите. Тридцать первым номером. Вы же в курсе — мы, немцы, любим точность. Есть какие-нибудь соображения, герр Мачек? Чисто для протокола… — Лагеркоммандант не сводил с подрядчика глаз.

Мачек почувствовал, как пот стекает по шее, и скомкал кепку.

— Ну, это мог быть кто угодно, — пожал он плечами. — Я точно не могу сказать, — в его голосе зазвучали нотки беспокойства.

— Может быть, мы попробуем простимулировать вашу память? Что, если мы предложим вам расширенный контракт на одной из наших строительных площадок? В наше время стабильная работа — большая редкость.

— Так и есть, — согласился подрядчик. — Я почту за честь получить такой контракт. Но факт остается фактом: я не знаю, о ком идет речь, — и поляк попытался вернуть пиджак. — Извините, но если это все, — он посмотрел на часы, — меня ждет бригада и…

— Итак, мы считаем, что в вашей бригаде был тридцать один человек… — эсэсовец пододвинул стул и сел прямо напротив подрядчика, глядя ему в глаза. В руке у него был маленький хлыст. — А вот вы говорите, что их было тридцать. Но знаете, что я лично думаю? — Он поднял вверх палец. — Я думаю, что этот пиджак принадлежит тому человеку, которого мы недосчитались. Так что, при всем уважении к вашей бригаде, — его взгляд из дружелюбного сделался ледяным, — боюсь, все не так просто, герр Мачек, и будет таковым до тех пор, пока мы не выясним, кто такой этот пропавший.

Подрядчик громко выдохнул. Он посмотрел на замначальника лагеря и почесал бороду. Франке видел: поляк понял, что вляпался, и судорожно соображает, как бы не увязнуть окончательно.

— Может быть, пока вы раздумываете, нам стоит оставить вас здесь — прямо с этой минуты, герр Мачек? Мы можем это устроить. Хотя я не могу гарантировать, что ваше пребывание здесь будет долгим, — лагеркоммандант не спускал с него глаз. — Вы понимаете меня, герр Мачек?

Подрядчик с шумом вдохнул и глянул на Франке, не проронившего ни слова. Уже одно присутствие в комнате офицера Абвера с боевыми орлами на груди выбивало из колеи.

Потом Мачек посмотрел на Акерманна.

— Мой двоюродный брат, — сглотнув, подрядчик подобрал пиджак. — Он сказал, что парень приехал в гости. Клялся, что он хороший работник. Я помню, как он ушел в сортир в конце дня, и больше я его не видел.

— Опишите его, — вмешался Франке, бросив взгляд на Акерманна. Признание вывело его из задумчивости.

— Среднего роста. Смуглый, довольно худой, — перечислил Мачек. — Да таких полным полно вокруг. Работать ни хрена не умеет, вот что я вам скажу.

— Он говорил по-польски? — Франке встал перед Мачеком.

— Да.

— Как на родном? Или как иностранец, выучивший язык?

— Да он все больше помалкивал, — ответил подрядчик. — Но из того, что я слышал, говорил он прилично.

— Так, а ваш двоюродный брат? — вступил Акерманн, постукивая хлыстиком об руку. — Его имя?

Мачек беспокойно засопел.

— Я вас спрашиваю, герр Мачек. Так или иначе мы это все равно выясним. Даже если нам придется привести сюда всю вашу гребаную бригаду и пригрозить прострелить им колени. Так вам будет проще, герр Мачек? Трудновато будет делать карьеру в вашей профессии с простреленной коленкой, не так ли?

Подрядчик посмотрел на них и сглотнул. Упрямство в его глазах потухло. Он пытался. Сделал все, что мог. Что тут еще можно было сделать? Он не собирался по-дожить ради него свою жизнь. Надо выживать, война идет. А у него жена и две дочери.

— Юзеф, — выдавил он, проведя рукой по лицу. — Важинский. Пекарь из Бжезинки.

— Из Бжезинки, — повторил Акерманн.

Мачек угрюмо кивнул.

— Арестуйте его, — потребовал полковник из разведки, обращаясь к Акерманну. — Немедленно.

Мачек знал Юзефа всю жизнь, сколько себя помнил. Юзеф испек торт ему на свадьбу, трехслойный, со сладким пралине и ванильной глазурью. Они не расходились и плясали до утра. Каждый год на день Святого Станислава они с Мирой приносили булочки и фруктовые пирожные.

Мачек понимал, что только что подписал своему двоюродному брату смертный приговор.

Глава 52

Перед тем как началась дневная смена и все обитатели барака разошлись по рабочим местам, Блюм успел погрызть высохшую хлебную корку и похлебать жидкой баланды.

Он мог размышлять над этой дилеммой весь день, но от этого решение не изменится. Он только потратит время. А время было дорого. Несмотря на важность миссии, с которой он сюда прибыл, возникло нечто, не менее важное для него самого.

Что-то, что не давало ему покоя.

Нет большей трагедии для человека, чем боязнь принятия правильного решения. Ведь так говорит об этом Талмуд? Утратить твердость убеждений, зная, как поступать должно, означает потерять свет. Тот же выбор, который он наблюдал здесь, в лагере. Это спасет жизни или отнимет их? Иногда не это было главным. Он понимал, какому риску подвергнет всю операцию. Он дал слово Строссу. Президенту Рузвельту. Этим он поставит под угрозу срыва выполнение миссии — со всеми вытекающими последствиями. Он подведет тех, чьи жизни зависели от его успеха. Но он мог только сожалеть об этом.

Все теперь свелось к спасению одной жизни. Жизни, важней которой для него не было.

И спасти эту жизнь означало спасти весь мир.

Он уже однажды бросил ее — в Кракове, на верную смерть. Всех их бросил на верную смерть. Он поклялся, что больше так не поступит. И теперь у него появился шанс это доказать.

Утренняя повальная проверка лагеря затянулась, было уже начало одиннадцатого. До встречи у часовой башни оставалось всего девять часов. Блюм понимал, что вчетвером бежать будет гораздо сложнее. Тем более что Лиза всегда была робкой. Ему придется находиться около нее. И Мендля. Но он должен был попробовать. Над лагерем как всегда висела темная туча, но на душе у Блюма было светло и солнечно.

Послышались свистки охранников. Завтрак окончен.

— Стройся! Разойтись по рабочим бригадам! — кричали капо. — Быстро, быстро!

Он увидел Шетмана, споласкивавшего под краном миску. Блюм подошел к нему.

— Вы сказали, что я могу обратиться к вам, если мне что-нибудь понадобится.

Которыш продолжал мыть миску.

— Что тебе нужно?

Блюм опустился на корточки рядом с ним:

— Есть способ пробраться в женский лагерь?

— Способ всегда есть, — пожал плечами Шетман. — Когда тебе надо туда?

— Сегодня. Сейчас, — ответил Блюм. — В ближайшие пару часов.

— В ближайшие пару часов? — усмехнулся Шетман, закатив глаза. — Эк тебе приспичило. — Вылазки в женский лагерь, находившийся в нескольких сотнях метров от главного, неизменно имели определенную цель.

— Это будет непросто, — заметил Шетман. — И это стоит денег.

— Сколько? — Блюм полез за подкладку тюремной куртки и достал оттуда четыре новеньких купюры по пятьдесят фунтов.

— С деньгами все можно устроить, — глаза коротышки загорелись. — Даже здесь.

— Есть одно «но»…

— Какое? — Шетман посмотрел на Натана.

Блюм вытащил еще две полсотни.

— Мне нужно вывести ее оттуда.

— Это тебе точно обойдется в копеечку, — улыбнулся Шетман, глядя Блюму в глаза. Он отряхнул миску от воды и зажал в кулаке свернутые банкноты.

— И еще — за одну мужскую лагерную форму, маленького размера, — Блюм добавил пятьдесят фунтов.

Глава 53

В кабинет лагеркомманданта Акерманна нерешительно вошла женщина в изношенном холщовом платье и в косынке.

Было видно, как она нервничает. Ее взгляд перебегал от Акерманна к сидевшему за столом полковнику Франке. Она была в ужасе от того, что оказалась лицом к лицу с человеком, от которого зависели здесь жизнь и смерть.

— Не бойтесь, — Акерманн жестом пригласил ее войти. — Обещаю, я вас не съем. Садитесь, пожалуйста, — он указал на стул. — Вы сказали оберштурмфюреру, что у вас есть важное сообщение.

Женщина приблизилась к столу и кивнула. На вид ей можно было дать и сорок, и шестьдесят.

— Мой сын, — начала она, нервничая, — ему всего двадцать. Он где-то в главном лагере. Я не видела его с тех пор, как мы сюда прибыли.

— И вы его увидите, дорогая, — добродушно ответил лагеркоммандант. — Даю вам слово, я сам прослежу за ним. И за вами. Как только мы услышим, что вы хотели сказать.

— Значит, вы обещаете? — опасливо спросила женщина.

Франке видел, что она не доверит ему поливать ее водой, даже если она будет гореть, а лагеркоммандант будет держать в руках полное ведро.

— Слово офицера. Так что там у вас? У нас с полковником Франке много работы. Говорите.

— Утром я подслушала разговор, — начала она. — Но не весь, только частично. Насколько я знаю, вам это будет интересно: в лагере есть человек, который пробрался сюда тайно.

Франке весь подобрался. Они уже послали за пекарем, но это было еще одним подтверждением его правоты.

— Вы это слышали? Видите, он здесь! — обратился он к Акерманну, ощущая прилив приятного волнения. — Сомнений больше нет. Вы уверены? — он повернулся к женщине. — Вы его видели?

— Да, видела.

— И где все это произошло? — спросил Акерманн.

— Около оркестра. Сегодня утром. Я несла в лазарет чистые простыни. Он сказал, что проник в лагерь и каким-то образом выйдет. Сегодня ночью.

— Сегодня ночью? — Франке вскочил и встал напротив женщины.

— Да. Он сказал, что у него есть план побега. Он то и дело повторял, что это случится сегодня. Прошу прощения, но мне показалось, что они меня заметили, так что я не слышала деталей.

Франке был взбудоражен. Его подозрения подтвердились. Несколько дней тому назад это была всего лишь головоломка, задачка для ума, а теперь все ее части сложились, он выстроил их вместе. Его карьера. Его репутация. Он с самого начала знал, что это его шанс! Оставалось только понять, зачем. Зачем этот человек пробрался сюда? И как его остановить?

Все произойдет сегодня ночью. Времени у них было немного.

— Кто он? — Франке шагнул к женщине. — Кто этот человек? Вы его видели, вы поможете его найти?

— В лагере? — женщина покачала головой. — Я его не знаю. Не знаю, из какого он блока. Да и видела я его мельком, когда проходила мимо.

— Так опишите его.

— Ну, он худой, вашего роста, — она показала на Франке. — Темный. В тюремной форме. Выглядит молодо. Ему не больше двадцати четырех. Я понимаю, это вам не сильно поможет. Я попыталась было пойти за ним, когда его увели.

— Увели?

— Охранник. Но он затерялся в толпе. Не имею понятия, из какого он блока. Простите, лагеркоммандант. Но я знаю еще кое-что…

— Рассказывайте, — потребовал Акерманн.

— Вы сказали, что я смогу увидеться с сыном, — она посмотрела на него, ожидая подтверждения. — Вы обещаете?

— Да, да, — махнул он рукой. — Продолжайте. Вы увидитесь.

Скорее всего, в газовой камере, подумал Франке. Кому тут вообще можно верить?

— Я поняла, что у него в лагере сестра.

— Сестра?! — глаза Франке округлились от удивления.

— Да. И еще одно. Она играет в оркестре, — женщина кивнула. — Вот ее я могу показать.

Глава 54

— Мирек, это Левин, — Шетман подвел Блюма к начальнику ремонтной бригады лагеря. — Мне сказали, что пан Мирек может взять убитый карбюратор и вдохнуть в него новую жизнь. Как мы договаривались, он сегодня поработает с вами.

Глава ремонтников заговорщически кивнул Блюму. Шетман объяснил, что ремонтная бригада имела неограниченный доступ в женский лагерь. Им выдавались пропуска, и при необходимости они могли свободно переходить из одного лагеря в другой. Под предлогом перевозки водяного насоса, который обычно держали в основном лагере, в женский частенько бегали на свидания. Охранники о цели визитов, как правило, догадывались, но благодаря материальному стимулированию со стороны заключенных закрывали на это глаза.

— Отлично. Умелые руки нам пригодятся, — заметил главный слесарь, зажимая в кулаке парочку новеньких хрустящих купюр.

За эту операцию Блюм передал Шетману целых триста пятьдесят фунтов.

— Пойдешь с нами и будешь нем, как рыба, — напутствовал Блюма Левин. — Если кто-нибудь из охранников что-нибудь заподозрит, все отменяется. Это наше требование. Это не обсуждается. Деньги назад не отдадим. Таковы правила.

— Я понял, — согласился Блюм. Выбора у него не было.

— У нас будет двадцать минут, чтобы восстановить давление в трубах, — ухмыльнулся Левин. — Если ты меня понимаешь. Они знают, что за игру мы ведем. У нас для них есть подарки. Вот твой пропуск.

Блюм принялся рассматривать кусочек белой бумаги с нечитаемой надписью.

— Не переживай, пропуск действующий. На этот счет не парься. Парься о том, что тебе предстоит. Мы еще никогда никого не вывозили из лагеря.

— В таком случае, спасибо, что согласились.

— Спасибо не мне, — Левин повернулся: — Спасибо Ройзману. Он вызвался идти с тобой.

К ним приблизился курчавый темноволосый мужчина с костлявыми, словно вешалки, плечами. Блюм пожал ему руку.

— Должно сработать. Если все пойдет по плану. В каком она блоке? — спросил бригадир.

— В тринадцатом, — ответил Блюм.

— В тринадцатом? — Левин подмигнул Ройзману. — Что там с водой в тринадцатом блоке? Мы только в четверг там все починили.

Шетман вручил Натану лагерную форму, о которой тот просил, и похлопал его по плечу:

— Удачи тебе.

— Зачем? — спросил Блюм, пока они тащили старенький насос к главным воротам.

— Зачем что?

— Зачем ты это делаешь? Левин сказал, что ты сам вызвался. — Оба они понимали: если что, их пристрелят на месте. Или повесят и оставят болтаться на виселице в назидание окружающим.

Ройзман остановил тележку и засучил рукав.

— Видишь этот номер, — Блюм посмотрел. А11236. — Я тут с самого начала. С сорок первого года. Таких, как я, они ни за что не оставят в живых. Я слишком много видел, — он поднял оглоблю тележки. — Они не оприходовали меня, потому что я им полезен. Так что пока есть возможность, я просто хочу сделать доброе дело.

— Ну, в любом случае, спасибо, — произнес Блюм.

— Кроме того, как сказал Левин, мне сама идея по душе, — они двинулись дальше. — Она тебе кто? Жена? Любимая девушка?

— Сестра, — ответил Блюм, подталкивая насос сзади. Насос в металлическом кожухе вместе со шлангом был закреплен на шаткой деревянной платформе с четырьмя колесами и буксирной тягой.

— Сестра? Но зачем она тебе здесь? — Ройзман, обернувшись, посмотрел на него озадаченно.

— Можно я отвечу тебе завтра? — спросил Блюм. К тому времени ему не придется отвечать. Их уже не будет.

— Да ты вообще можешь ничего не объяснять, — пожал плечами Ройзман. — Это не мое дело.

Они прошли мимо пищеблока и административного здания, стоявших по другую сторону колючей проволоки. Охранники их проверили. Ройзман кивнул парочке знакомых. Никто к ним не придирался.

— Я тут давно работаю. Большинство из них знаю, — пояснил Ройзман. — На воротах говорить буду я, если ты не против.

— Конечно.

— Мы должны идти именно сейчас, — он глянул на часы на башне, — десять минут, потому что к нашему возвращению охрана не должна успеть смениться.

На главных воротах они предъявили свои пропуска. Внутри у Блюма все сжалось в комок. Вооруженный автоматом эсэсовский унтерофицер посмотрел на насос.

— Авария в женском лагере, — доложил ему Ройзман. — В тринадцатом блоке.

— В тринадцатом? Второй раз на этой неделе, — охранник покачал головой. — Что они там вытворяют с водой?

— Если бы нам позволили отремонтировать чертовы трубы, нам бы не пришлось мотаться туда сюда с этой дрыной.

— Эй ты, — унтер подошел к Блюму. Тот вручил ему свой пропуск. — Новенький? А это не ты на днях носил ведра с дерьмом?

Блюм понял, что унтер был одним из тех, перед кем вчера выделывался Дормуттер. И не знал, что ответить.

— Выглядит молодо, но лучшего механика я не встречал, — вмешался Ройзман. — Зачем же такому пропадать на сортирных работах?

Охранник окинул Блюма взглядом с головы до ног.

— Повезло тебе с повышением, — он вернул Блюму пропуск. — Наслаждайся там видами.

Их пропустили, и они двинулись по дороге вдоль кирпичной стены. Грохочущую тележку приходилось толкать по заросшей ухабистой тропинке. Тащить неподъемный агрегат было тяжело, так что пара сотен метров, отделявших их от женского лагеря, показались бесконечными. По мере приближения к Биркенау вонь в воздухе становилась все сильней. Как будто они с Ройзманом шли прямиком в эту серую нависшую над лагерем тучу.

Мимо проехал вездеход с солдатами. На западе Блюм разглядел строящуюся железную дорогу, а за ней — сосны и клены, тот самый лес, откуда Юзеф и его партизаны начнут атаку сегодня ночью. Этот лес был единственной зеленью, которую Блюм увидел за последние три дня. Он вспомнил карту, составленную Врбой. Довольно точная, оценил Блюм, думая о предстоящем побеге. Он шумно вдохнул. Позже.

— Мы почти пришли. Отсюда все становится стремным, — предупредил его Ройзман. — Тринадцатый, говоришь? Она знает, что ты придешь?

— Нет. Она только сегодня узнала, что я вообще здесь.

— Ну, тогда шансов у тебя немного. Собственно, всего одна попытка.

— Да, понимаю. — Одна попытка — это все, что у меня есть, произнес он про себя.

Большая часть заключенных находилась на работах, поэтому оркестр не играл уже несколько часов. Натан решил, что музыканты ушли на перерыв. Или отсыпались. Было начало третьего. Впереди у дороги виднелась будка с двумя эсэовцами-охранниками.

Оглянувшись, Ройзман бросил на него тревожный взгляд.

— Ну, начинается.

Женский лагерь был окружен кирпичной стеной с вышками, на которых стояли пулеметчики.

— А, шарфюрер! — когда они подкатили к воротам, Ройзман кивнул знакомому охраннику.

— Что-то быстро ты вернулся, — закатил глаза немец.

— Поверьте, то еще удовольствие — тащить сюда эту штуковину. Мне было бы в сто раз легче, если бы у них тут своя такая была.

— Я замолвлю за тебя словечко, когда в следующий раз буду встречаться с фюрером, — проворчал охранник с саркастической улыбкой. — Сегодня куда? В тринадцатый? Опять? — заметил он, проверяя пропуска, протянутые Ройзманом. Натан был уверен, что между пропусками пристроилась купюра.

— Так что у тебя там? — охранник шагнул к Блюму и посмотрел на него внимательно. — Фрау?

Блюм глянул на Ройзмана, не зная, что ответить. Тот кивнул ему.

— Да. Жена.

— Что ж, надеюсь, старый насос еще работает, ты знаешь, что я имею в виду, — он понимающе ухмыльнулся. — Возвращайтесь через двадцать минут, — он подмигнул Ройзману. — Я еще буду здесь.

Они поспешили дальше, в то время как охранник, поизучав свою ладонь, сунул что-то в карман.

Они были в женском лагере.

Глава 55

Женские бараки были похожи на мужские: длинные двухэтажные здания с окнами наверху и траншеями вокруг. Перед некоторыми были разбиты клумбы с цветами. По дороге им попадались суровые охранницы в коричневой эсэсовской форме с пистолетами в кобурах. Охранники-мужчины тоже были. Несколько раз их окликали заключенные:

— Эй, красавчики, идите сюда! Нам тут тоже шланг нужен. Куда же вы?

— В тринадцатый.

— Ну почему все внимание достается тринадцатому? Чего у них есть такого, чего нет у нас? Посмотрите!

— Да вода у них не идет, вот и все, — парировал Ройзман, волоча насос вдоль бараков.

— У нас тоже не идет, — выкрикнула какая-то женщина. — Тащи сюда свой насосище. — Женщины захохотали.

— Увидимся на обратном пути.

Почти все они были с обритыми головами, одетые в бесформенное тряпье, прикрывавшее кожу да кости. Они практически не видели мужчин — кроме охранников, которые обращались с ними так же грубо, как с мужчинами в основном лагере.

— Тринадцатый вон там, — Ройзман показал на один из бараков. — Ты откроешь кожух, а я подключу насос. У тебя двадцать минут. Даже меньше, так как мы должны делать вид, что работаем. В барак не заходи. Это verboten. И помни, ты ее берешь, только если никто не видит. И по моей команде. Или я сворачиваюсь и оставляю вас тут.

— Я тебя понял. — Сердце Блюма забилось в предвкушении. Он оглянулся. В добавок к охранникам за ними тут наблюдали свои блокфюреры и писари. Пара женщин работали в садике поблизости.

— Девушки, это опять мы, — объявил Ройзман. — Эта штука скоро заработает. — Он взгромоздил насос у стены барака так, что его было почти не видно. Блюм открыл кожух, в нем была деревянная катушка с намотанным на нее шлангом. Он вытянул конец и протянул его Ройзману, который завел мотор и подсоединил шланг к крану, находившемуся снаружи здания. Он встал на колени и открутил кран. Потекла темноватая струйка. В мужском лагере такая вода текла в удачный день, предположил Блюм. Ройзман взял разводной ключ и, наклонившись, отвинтил вентиль, подсоединив раструб шланга к трубопроводу.

— Маэстро, прошу! — он дал сигнал Блюму и тот принялся качать помпу, создавая давление в водопроводе.

Ройзман оглянулся на Блюма и кивнул, давая понять, что пора действовать.

— Дальше я сам.

Блюм тут же направился к двум женщинам, копавшимся в садике около барака, и быстро спросил по-польски:

— Пожалуйста, пани, вы знаете Лизу Блюм из тринадцатого барака?

— Greco, — замотала головой одна. Я гречанка. Я вас не понимаю.

Другая пожала плечами:

— Блюм? Нет, я по имени никого не знаю.

— Она играет в оркестре. На кларнете.

— А! На кларнете! — оживилась женщина. — Я ее знаю.

— Вы можете ее найти? Пожалуйста, быстрее!

— Но я не уверена, что она здесь.

Женщина направилась в барак. Блюм вернулся к насосу и присел у крана, делая вид, что проверяет давление. Ройзман продолжал качать помпу. На другом конце двора мясистая охранница безжалостно избивала дубинкой узницу, жалобно кричавшую и пытавшуюся тощими руками прикрыться от побоев. Скоро несчастная затихла. Охранница пару раз пнула обмякшее тело. Убедившись, что жертва мертва, ногой перекатила труп. Как бы ужасно это ни было, Блюм продолжал заниматься своим делом. Прошло пять минут. Что, если Лизы там не окажется? И ему придется возвращаться с пустыми руками, зная, что он мог, но не спас сестру?

Он будет вспоминать об этом до конца жизни.

Женщина вернулась, разводя руками и качая головой. — К сожалению, ее там нет. Но я кое-кого послала… А вдруг кто-то видел, как они разговаривали? А вдруг оркестр репетирует где-нибудь в другом месте? И еще тысячи этих «а вдруг»… Блюм ощутил приступ паники. Он глянул на Ройзмана. Оставалось десять минут. Где же она?

Тут как из-под земли появилась старшая по бараку и возмущенно рявкнула на Ройзмана:

— Что это такое? Я вас не вызывала!

— Ну, значит, кто-то другой вызвал, — хладнокровно развел руками Ройзман. — Вы же видите, тут проблема. Но ничего, давление понемногу восстанавливается.

Это, казалось, ее успокоило, она вернулась к себе в контору, крикнув:

— В следующий раз приходите только по моему вызову!

Времени оставалось все меньше. Задерживаться они не могли.

Наконец Блюм увидел, как женщина, которую он посылал искать сестру, быстрым шагом возвращается от соседнего блока, следом за ней шла Лиза. Слава богу! Метров за двадцать от него Лиза остановилась, потрясенная. Блюм помахал ей, чтобы она зашла за барак, туда, где стоял насос. Они должны изображать двух влюбленных, уединившихся для свидания.

— Натан, как ты здесь оказался? — только и смогла вымолвить изумленная Лиза. — Я там репетировала. Я…

— Тихо, — Блюм потянул ее за барак, подальше от посторонних глаз. — Просто послушай меня, Лиза, — произнес он едва слышно. — Я сказал тебе, что у меня есть план побега. Все произойдет сегодня. Ты должна пойти со мной в мужской лагерь. Прямо сейчас.

— В мужской лагерь? — глаза ее наполнились ужасом. — Теперь? Но как, Натан?

— В корпусе насоса. Подойди, — велел он ей, — мы должны вести себя как парочка влюбленных. Это сработает, Лиза. Ты тут поместишься. Ройзман много раз бывал здесь. Нет времени раздумывать. Надо действовать прямо сейчас. Нельзя даже вернуться за вещами или попрощаться. Ты должна доверять мне. И пойти со мной.

— Сейчас? — она испуганно затрясла головой. — Я не могу, Натан.

— Почему?

— Я не знаю. Просто не могу. Вот так быстро. Я… Меня друзья…

— Ты должна. Иначе ты погибнешь здесь, Лиза. Вместе со своими друзьями. Я тебя когда-нибудь подводил?

— Нет, никогда, — ответила она. Но он видел, что она не может решиться.

— И на этот раз не подведу. Слушай, я понимаю, что тебе страшно. Я сам боюсь. Я знаю, что мое появление здесь больше похоже на сон. Но я выполняю задание. Я должен кое-кого вывести из лагеря. Ученого. И у меня есть план побега. Сегодня ночью приземлится самолет. Здесь недалеко. И заберет нас отсюда. В Англию.

— Самолет? В Англию… — Натан увидел, как оживилось ее лицо. Но потом она оглянулась, нет ли поблизости охранников, и глаза ее потухли. Ею овладел ужас. — Натан, я не могу. Я хочу, но я просто не готова, я…

— Слушай меня, Лиза. Ты должна! — он взял ее за плечи. — Хотя бы ради наших родителей. Ты же знаешь, что они хотели бы этого для тебя. Мы должны попытаться.

Минут пятнадцать уже прошло, прикинул Блюм. В лучшем случае у них есть еще минут пять. Пять минут, чтобы убедить сестру, бросить все, чем она жила последние годы, и довериться ему. Тени, внезапно возникшей из прошлого. И подвергнуться смертельному риску. Он глянул на насос. Ройзман скоро начнет нервничать. Блюм обнял сестру.

— Теперь, когда я нашел тебя, я без тебя никуда не уйду. И неважно, чего это будет стоить. Я тебя больше не оставлю.

Он видел по ее растерянному взгляду, что творится в ее душе. Страх. Но там же была и безграничная вера. Вера в него. Здесь, за колючей проволокой, она просто впала в спячку. Лагерь забрал у нее все: силу воли, способность действовать, надежду. Но что-то еще жгло ее изнутри. Блюм это чувствовал. Будто свет в конце туннеля блеснуло это в ее мятущемся взгляде. Он взял в ладони ее лицо.

— Это же я. Верь мне, Ямочки. Идем!

Сначала она смотрела на него нерешительно. Но потом кивнула.

— Хорошо, я пойду с тобой, Натан. Я тебе верю. Я пойду.

— Я знал, что ты меня послушаешь, — улыбаясь, Блюм взял ее за руки.

— Мне только надо забрать…

— Нет, — Блюм покачал головой. — Времени нет. Надо идти сейчас же.

— Мой кларнет. Я же не могу его оставить.

— Нельзя брать ничего, даже кларнет, Лиза. Мы уже потеряли кучу времени. Пора уходить.

Она решительно кивнула, а он вытер слезы с ее щек.

— Ладно, тогда пошли.

— Ты сможешь, — сказал он. Гладя ее по лицу. — Я обещаю. Все хорошо, Ямочки!

Она набрала в грудь воздуха и улыбнулась:

— Да.

Обняв сестру за плечи, он подвел ее к платформе с насосом. Блюм кивнул Ройзману, все еще качавшему помпу.

Она готова.

— Ну все, есть давление! — объявил слесарь. Он подошел к регулирующему крану и отсоединил шланг насоса, прикрутив обратно вентиль. Все это он проделал демонстративно, на публику. — Подходите, полюбуйтесь. — Две или три женщины подошли, одна, присев, открыла кран. Полившаяся из него вода имела, быть может, чуть более сильный напор, чем раньше. Но была все такая же мерзкая на вкус.

— Ну, теперь пейте на здоровье, — сказал Ройзман. — Мы закончили.

Пока женщины наполняли свои кружки, Блюм подсадил Лизу на платформу, и она втиснулась внутрь металлического кожуха. Ей едва хватило места. Ройзман притащил шланг и намотал его на катушку. Когда он закончил, Лизу стало почти не видно. Блюм закрыл кожух, заперев в нем Лизу.

— Я знаю, там темно, — сказал он в щель. — Но с тобой ничего не случится. Я обещаю. Просто сиди тихо и всё.

— Хорошо, Натан, — ее голос прозвучал еле слышно. Он представлял, как сильно она была напугана, сидя в этом ящике. Летом на даче его сестренка никогда не прыгала с ними в озеро со скал, а когда они жили в гетто, она не осмеливалась выходить из дома после комендантского часа.

Ройзман оглянулся на Блюма.

— Готов?

Блюм кивнул. Да.

— Тогда двинулись. — Ремонтник удостоверился, что за ними никто не следит. Так, обычный ремонт, пора двигать домой. Ройзман взялся за оглоблю спереди, и они выкатились в главный двор. — Пока, дамочки, — помахал он рукой женщинам. — До скорого!

— В другой раз сам приходи попользоваться! — крикнула одна из них.

— Ладно, — помахал он ей. — Обещаю.

Они протащили насос, прибавивший теперь в весе, через весь двор — к воротам женского лагеря. Когда на выходе они предъявили пропуска, у Блюма подкашивались ноги. Охранник проверил бумаги, осмотрел насос, глумливо хохотнул при виде Блюма.

— Что так скоро? Вас, евреев, смотрю надолго-то не хватает.

— Вы же сказали, что у нас только двадцать минут, герр унтершрафюрер, — Ройзманн следил за тем, как охранник изучает насос. — Если бы у моего дружка было время, думаю, он мог бы продолжать часами.

Один поверхностный взгляд внутрь кожуха в процессе стандартной проверки, и все — они покойники, думал Блюм. Он представил, как его тело болтается на виселице или как он на месте падает замертво от пули, пущенной в голову. И Лиза тоже. Это усугубляло его смятение.

Только не шевелись, Лиза… Сиди тихо, — мысленно умолял он сестру.

— Ты что-то бледный. Перестарался? — прыснул охранник.

— Давно не виделись.

— Может, больше и не увидишься. Лучше думать, что каждый раз и есть последний. Ладно, проходите, — эсэсовец наконец отпустил их. Они толкали вперед тележку, изо всех сил делая вид, что вес ее нисколько не изменился. Они уже вышли было на тропинку, но тут появился второй охранник:

— Я закончил. Меня вызывают в главный лагерь. Так что могу их сопроводить.

Сердце у Блюма остановилось. Он бросил тревожный взгляд на Ройзмана. В ответном взгляде товарища Блюм прочел: «Держись и не паникуй». И надейся, что Лиза не сорвется. Больше им ничего не оставалось.

— Давайте, жиды. Поторапливайтесь, — охранник захватил винтовку. — Я не могу ждать вас весь день.

У Блюма внутри все сжалось. Они толкали тележку по заросшей тропинке. Из-за Лизы, сидевшей внутри, она стала еще менее маневренной. Шаткие колеса гремели по выбоинам и рытвинам. Блюм понимал, что она, должно быть, сходит с ума от ужаса. Наверняка она все слышала и теперь понимала, что все они находятся на волосок от смерти.

— Приятный день сегодня, герр шарфюрер, — Ройзман затеял разговор, скорее чтобы дать понять Лизе, что они не одни — на случай, если она вдруг решит что-нибудь сказать.

Но охранник не был расположен общаться.

— Сосредоточься на том, чем ты занят. Мне некогда.

Он отстал на несколько метров и закурил. По дороге он помахал проезжавшим солдатам. Блюм, как мог, старался удержать телегу на дорожке. Если, зацепившись за камень или корень, сломается ось колеса, им всем придет конец.

Наконец добрались до ворот основного лагеря. Удача пока была на их стороне. Дежурили те же охранники, которые были там раньше.

— Вот, полюбуйтесь, кого я вам привел, — фыркнул сопровождавший их охранник, затушив сигарету. — Два вонючих мешка с дерьмом. Кандидаты на навозную кучу. Они все ваши.

— Устранили аварию?.. — закатив глаза, хихикнул унтер, знакомый Ройзмана. — Уверен, женщины наперегонки побежали принимать ванны с чистой водой.

— Пропуск, — приказал Ройзману второй охранник и протянул руку. — Дай-ка посмотрю. — Этот проявлял больше служебного рвения, чем его старший товарищ. У него были маленькие голубые глаза, светлые волосы и короткий приплюснутый нос. Форма на нем была новенькая и свежевыглаженная.

Ройзман отдал ему свой пропуск.

— И твой… — охранник недобро уставился на Блюма. Блюм достал небольшой бумажный пропуск.

Тот изучил его внимательно, прочитал дату.

— Иногда приходится возить мужской насос в женский лагерь, — разъяснял ситуацию старший унтер. — Это бывает частенько, скажи, Ройзман? — добавил он, подмигивая Ройзману.

— О, да. Постоянно.

— Время от времени, — заржал эсэсовец, — даже евреям нужно сунуть клювик в суп.

— А супчик-то был горяченький, — Ройзман заговорщически глянул на Блюма.

Блондин ефрейтор подошел к насосу. Осмотрел разбитые колеса, шаткую платформу и, к ужасу Блюма, постучал пистолетом по металлическому корпусу кожуха. Раздался гулкий звук.

— Что внутри?

— Насос, — ответил Ройзман.

— Насос… — охранник снова постучал по кожуху. — Откройте. Я хочу посмотреть.

Блюм замер.

Унтер закатил глаза, глядя на Ройзмана, мол, этот тип безнадежен. Ну, новичок. Просто делай, что он хочет. Он всего лишь выполняет свою работу. Но Блюм знал, что будет, если они откроют кожух и обнаружат там Лизу.

— Ефрейтор, это всего лишь насос, — повторил Ройзман.

Охранник уставился на него, потом на дверцу:

— Так открой ее.

У Блюма от паники свело живот. Он никак не мог открыть дверцу. Если он ее откроет — они все покойники. Лиза вряд ли сможет усидеть внутри. Не шевелись, мысленно приказал он ей. Она должна была слышать все, что говорилось снаружи. Блюм посмотрел на Ройзмана. Они ничего не могли возразить. Охранник постучал по дверце:

— Сейчас же!

— Как скажете, — пожал плечами Ройзман и, многозначительно глянув на Блюма, шагнул к насосу. — Но если бы вы, гребаные немцы, позволили бы нам нормально починить там трубы, нам не приходилось бы таскать эту сраную колымагу туда-сюда.

— Что он сказал?.. — выпучил глаза охранник.

— Ничего, — Ройзман выпрямился в ожидании града ударов, который должен был незамедлительно последовать. — Я просто…

— Гребаные немцы?! — ефрейтор схватил винтовку и влепил ею Ройзману в челюсть. Заключенный упал. Его рот наполнился кровью, на землю выпал зуб. — Гребаные жиды! — заревел он, его лицо пылало от ярости. Он бил Ройзмана по ребрам и в пах, тот только прикрывался от ударов. — Грязный кусок дерьма! — кричал охранник. Он схватил пистолет, передернул затвор и приставил дуло к голове Ройзмана.

У Блюма голова шла кругом. Ему отчаянно хотелось вмешаться. Ройзмана могли в любую секунду забить до смерти или пристрелить. Но что же делать? Что бы он ни предпринял, это будет иметь самые ужасные последствия для него и для Лизы.

Ройзман закрыл голову руками, приготовившись в смерти.

— Ефрейтор, — унтер положил руку на плечо коллеги. — Я его знаю. Он тут с самого начала. Он скоро свое получит…

Молодой охранник взвел курок и прицелился в Ройзмана, глаза его метали молнии.

— Не сегодня. Ну, что скажешь? Ты еще здесь постреляешь, — сказал старший. — Но «гребаные немцы» — это уж слишком… — Он подошел и пнул Ройзмана под ребра. Слесарь охнул и схватился за бок. Унтер пнул его еще раз. — Еще услышу нечто подобное, и мой коллега ефрейтор сделает все, что сочтет нужным. Ты меня понял? И я его благословлю.

Скрючившись на земле, Ройзман сплюнул кровь и кивнул.

— Я понял, герр унтерофицер. Мне жаль.

— А теперь убирайтесь отсюда по-быстрому. Все нормально, ефрейтор? — он обратился к молодому эсэсовцу, который все еще целился в голову Ройзмана.

— Твои дни сочтены, жид, — молодой наконец опустил пистолет, напоследок наподдав слесарю по ребрам. Тот, застонав, откатился в сторону. — А теперь проваливай отсюда и считай, что тебе повезло. Быстро!

— Слушаюсь! — Ройзман поднялся и встал на четвереньки, получив от эсэсовца еще один пинок в зад, из-за чего опять упал на землю лицом в грязь. Блюм бросился к нему и помог подняться.

— Спасибо большое. Вам обоим, — Блюм поднял оглоблю и потянул платформу прочь. Ройзман еле тащился, опираясь на Натана, харкая кровью и согнувшись в три погибели. Блюм оглянулся и увидел, как старший эсэсовец хлопнул молодого по плечу и сочувственно подмигнул.

И все-таки они прорвались.

— Неужели пронесло. Ты как? — встревоженно спросил Блюм, как только они отошли на приличное расстояние от охранников. Несколько заключенных и эсэсовцев остановились понаблюдать за происходящим.

Ройзман закашлял и кивнул. А потом победно подмигнул Блюму.

— Пара тычков под ребра — лучше, чем пуля в башке, если бы он открыл дверцу. И повезло, конечно… — ухмыльнулся он. — А все потому, что я столько раз подмазывал этого козла, что ему очень не хочется потерять навсегда такой источник дохода.

Блюм заглянул в глаза хитрецу-слесарю и не смог сдержать улыбки.

— Да и кому тут нужны зубы? — Ройзман сплюнул кровью. — Все равно кормят только супом.

И он опять засмеялся.

Они дотащили тележку до ремонтного сарая. Убедившись, что поблизости никого нет, Блюм открыл дверцу и прошептал:

— Лиза, можно вылезать. Опасность миновала.

Они слегка отпустили шланг, чтобы она выбралась из кожуха. Лиза повисла на Блюме и не хотела его отпускать. Потом она обняла Ройзмана.

— Держи, — Натан протянул сестре полосатый костюм, который ему достал Шетман. — Быстро переодевайся, вон там.

Она зашла за машину и, сняв с себя платье, надела мужскую робу.

Роба была великовата и висела на ней, как на вешалке, отчего Лиза казалась совсем тощей. Блюм отдал ей свою шапочку. С обритой головой и гладкими щеками Лиза походила на паренька лет четырнадцати-пятнадцати. Но этого было достаточно.

— Постой, — Ройзман взял пригоршню пыли, растер ее в ладонях и вымазал Лизе лицо. От этого она стала выглядеть на пару лет старше. — По крайней мере, теперь тебя возьмут на работы. Добро пожаловать в мужской лагерь.

— Спасибо тебе, — Блюм крепко пожал ему руку.

Он ни не представлял, что будет так рад снова оказаться в этом аду.

Ждать оставалось всего четыре часа.

Глава 56

— Курт? — Грета Акерманн удивленно обернулась, когда супруг вошел в спальню.

Было всего три часа, она собиралась идти в лазарет. Муж редко появлялся дома в это время дня. Она только что причесалась и выбрала скромное платье.

— Не слышала, как ты пришел. Ты обедал?

— Я не хочу есть, — он обошел ее и со спины наблюдал, как жена надевает платье поверх белья. — Давай я тебе помогу.

— Я попрошу Гедду собрать на стол. Думаю, у нас в холодильнике еще осталась курятина.

— Я уже пообедал, — произнес Акерманн, не спуская с жены глаз. Он приблизился и обнял ее сзади. — О, ты хорошо пахнешь. Давно мы не были вместе.

— Не сейчас, Курт, пожалуйста… — Она попыталась отодвинуться от него. — Я ухожу в лазарет на пару часов. Обещала помочь медсестрам…

— Жалко тратить твой чудесный аромат на этих хворых жидов, — ответил Акерманн, не разжимая объятий. Он уткнулся носом ей в шею. — Они так и так скоро умрут. Или у тебя свидание с твоим евреем? Ты для него так вырядилась? Расстегнешь пуговку-другую и бросишь взгляд украдкой? Не думай, что мне ничего не известно…

— Что тебе известно, Курт? Не городи ерунды, — она попыталась опустить платье. — Да он совсем ребенок. К тому же сегодня четверг. А мы с ним играем по вторникам. И вообще, ты же просил меня больше с ним не встречаться.

— Это правильно, — обрадовался он. Одну задачу решили. Теперь дальше. Он снял фуражку и бросил ее на постель. Потом расстегнул верхние пуговицы кителя. — Мы давно не были вместе. Ты не спала со мной с той ночи, когда мы ходили в гости к фон Холленсам. Прошло уже несколько месяцев.

— Да, и насколько я помню, в ту ночь ты был пьян. В любом случае, Курт, пожалуйста, мне пора идти. Меня ждут, — она попыталась выскользнуть из его объятий.

Он прижался к ней сзади, держа одной рукой под грудью, а другой — за плечо.

— Пожалуйста, Курт… Возвращайся на службу, если ты ради этого пришел. Сейчас не время.

— Сейчас не время, а когда время? — Он лизнул мочку ее уха, обняв еще сильней, и зашептал ровным голосом: — Но ты была бы готова сделать это с ним? Со своим шахматистом-жиденком? Разоделась и поимела бы его, да? Но не меня. Своего мужа.

— О чем ты говоришь, Курт? Я… Ты делаешь мне больно. Прошу, отпусти меня, — она стала вырываться, но он только сильней сжимал ее. Он не отпустит. Она ненавидела его, когда он был таким. Обычно это бывало, когда он напивался. Она чувствовала, что он возбужден и готов к бою.

Грета действительно не подпускала его к себе уже несколько месяцев. Она едва могла стерпеть, когда он случайно касался ее в постели. За ужином ей приходилось выслушивать его вымораживающие отчеты: сколько поступило, сколько обработали, план выполнили. Она ходила в гости к его коллегам и, заставляя себя улыбаться, смотрела, как он и его сослуживцы-офицеры напивались и орали свои идиотские песни. Терпела бесконечный бубнеж о его жертвах ради карьеры, об амбициях и о том, чего он на самом деле стоил, о его мечте занять место Хосса, которого скоро повысят, а еще о том, что он использовал эту адскую дыру, чтобы обеспечить их благополучное будущее. Она ненавидела его голос, его прикосновения и стыдилась своего незрелого решения поддаться мимолетному порыву и выйти за него замуж. А теперь она в ловушке. И когда он после всего отворачивался от нее в постели, она испытывала ужас от того, что может забеременеть. А вдруг она носит его ребенка? Что тогда?

— Курт, нет, — она скорее позволит жабе целовать ее в шею. Грета оттолкнула его. — Пожалуйста…

— Не нет, а да, — ответил он. В его тоне прозвучала угроза. — Сегодня ты меня не оттолкнешь. Не будет никаких «нет», Грета. Только «да».

— Я не одна из твоих заключенных, Курт, — она бросила гневный взгляд в зеркало. — Ты не можешь приказывать мне, что делать, а что нет.

— На самом-то деле, Грета, ты — моя узница. Ты — моя жена. И да, я тебе приказываю, — он провел пальцами по ее руке. — И с этим ничего не поделать.

Она развернулась к нему, в ее глазах пылал огонь:

— Тогда мой ответ «да», Курт.

— Да? — он улыбнулся, довольный тем, что ему наконец удалось ее убедить.

— Да, я скорее лягу в постель с евреем, чем с тобой.

— Ах ты шлюха! — кровь хлынула ему в голову, размахнувшись, он ударил ее тыльной стороной ладони.

Грета охнула и отступила к кровати. Потрогала губу. Кровь стекала на подбородок.

— Ты мерзавец, Курт!

— Не сегодня, я правильно тебя понял? — Он залепил ей еще одну пощечину, и она упала на кровать. — О, да, именно сегодня.

Он встал над ней на колени и, втиснув ноги между ее бедер, начал расстегивать брюки. Она лупила и отталкивала его, но он прижал ее к кровати, придушив одной рукой. Он содрал с нее пояс и белье. Грета глядела на него с ненавистью, в глазах у нее стояли слезы, а он победоносно повторял:

— Сегодня, Грета, именно сегодня!

Потом — после того, как он зажал ей ладонью рот, силой раздвинул ноги и грубо взял ее, после того, как он сорвал с нее бюстгалтер и разлил свою ненавистную сперму по ее ногам и простыням, оставив всхлипывать и вытирать слезы, — он откатился от нее, тяжело дыша, и захохотал зловещим, бездушным смехом.

— Вот видишь, я все еще могу быть для тебя мужчиной, как никто другой.

— Ты подонок, ты исчадие ада!

— О, пожалуйста, не преувеличивай моих заслуг, Грета. Я всего лишь лагеркоммандант. И кстати, у меня впереди долгий трудовой день. Сегодня будет два поезда. Один с запада — из Чехии, кажется. А второй — из Венгрии. — Он встал и застегнул брюки. — А тут еще этот варшавский хорек из разведки… Вынюхивает, — он сморщил нос, изображая животное, идущее по следу. — Он считает, что кто-то проник в лагерь. Кто знает, может, он и прав. В любом случае мы его скоро поймаем. Хотя из-за этого мы можем не выполнить план. — Он поднял китель и встряхнул его. — А этот план — наше будущее, Грета… Ты ведь это понимаешь?

Она не ответила. Она сидела, молча уставившись в окно, которое выходило не на колючую проволоку и низко стелющийся дым, а на зеленый лес в отдалении. Приятный глазу вид.

Далеко-далеко.

— Ничего, мы его вот-вот поймаем. Этого охотника за трюфелями. — Он надел китель и расправил лацканы. — А по поводу того, другого вопроса, я бы на твоем месте не привязывался к нему, — он застегнул пуговицы.

— Какого другого вопроса, Курт? — рассеянно спросила Грета. — Ты о ком?

— О твоем мальчике-шахматисте. Зря только время тратишь. Принято специальное решение ускорить…

— Специальное решение?

— Не будь наивной, дорогая. Ты прекрасно понимаешь, чем мы тут занимаемся. Как там называются эти маленькие часики, которые отмеряют ваши ходы?

— Шахматные часы, — ответила она.

— Да, шахматные часы. Пора тебе их включить, моя дорогая. Тик-так, тик-так… Потому что времени у тебя осталось совсем немного.

Она выпрямилась, ощущая нараставшую тревогу. Грета достаточно хорошо знала мужа, чтобы распознать зловещий смысл его слов. Что-то в его насмешливом тоне означало, что некое решение действительно было принято.

— Я же перестала с ним играть, Курт. Как ты просил. Ты сказал, что его не тронут. — Она опустила задравшееся выше груди платье.

— Насколько мне помнится, я обещал его не трогать, пока смогу, — глядя в зеркало, он поправлял форму. — Но, боюсь, это больше не в моей власти.

— Ты обещал, Курт, — Грета поднялась. — Ты все еще можешь спасти хотя бы одного еврея в этом аду. Ты делаешь это, чтобы уязвить меня.

— Боюсь, у меня связаны руки, — он пожал плечами и отвернулся. — Это приказ из Берлина. С самого верха. Тик-так. Часики спешат. Да, дорогая?

Она смотрела на него с отвращением.

— Ну и сволочь же ты, Курт!

— Я? — переспросил он с полуулыбкой.

— Кем ты стал? Я больше не узнаю тебя. Мы мечтали о будущем, ты собирался стать адвокатом. В какое животное ты превратился?

— В такое же, как и все вокруг. Ты смотришь на нас каждый день и не видишь. Ты ослепла? Да, сегодня будет много работы… — Положив руку ей на шею, он улыбнулся. — Ты же знаешь, как я люблю наших новых гостей.

Курт посмотрелся в зеркало и остался собой доволен. Он надел фуражку, слегка сдвинув ее набок, совсем чуть-чуть, до нужного угла.

— Пойду займусь нашим маленьким шпионом и его охотником за трюфелями… Оказывается, у нашего кротика в лагере есть сестричка. Кто бы мог подумать, в нашем оркестре. Но не волнуйся, милая, мы с этим вот-вот разберемся, — он нагнулся и поцеловал ее щеку губами, жесткими, как наждачная бумага. — Приятного тебе дня, любовь моя, — он подошел к двери. — О, чуть не забыл…

Она подняла глаза, чувствуя, как в животе пульсирует тупая боль.

— Когда будешь в лазарете, передавай привет милейшему доктору, будь любезна. Не пора ли нам пригласить их на ужин, как считаешь?

Глава 57

Блюм отвел Лизу в свой блок и спрятал ее в санитарном отсеке в глубине барака.

— Ложись здесь, — прошептал он, укладывая ее на койку. Он принес ей одеяло. — Накройся. — Приближался вечер, скоро начнут собирать ночную смену. — Тут ты в безопасности, никто тебя не увидит.

В отсеке был всего один больной, но он вытянулся на койке с открытым ртом и больше походил на мертвого нежели на живого.

— Натан, я никак не могу поверить, что ты рядом, — Лиза взяла его лицо в ладони, ее глаза сияли. — Что я могу дотронуться до тебя.

— А я не могу поверить, что после всего случившегося ты осталась жива! Столько времени я был уверен, что…

— Не говори об этом, — она прижала палец к его губам.

— Я не могу. Мне кажется, что ты восстала из мертвых. Надо же, я получил свою сестренку обратно! Ты помнишь, как я называл тебя в детстве?

— Конечно, Ямочки, — ответила она. — Только, боюсь, их больше нет. А ты был Мышонок. Ты был верткий, как мышонок, и мог найти выход из любой неприятности.

Блюм засмеялся.

— Помню, как мама прогоняла меня с кухни: «Уходи, Мышонок, пошел, пошел, или я позову кота!» — При воспоминании о прошедших днях глаза его засветились, но очень скоро он отвернулся. — Знаешь, я так себя и не простил. Ни на секунду. За то, что уехал. И бросил их. И тебя.

— Ты не бросил нас, Натан. Это папа настоял, чтобы ты уехал.

— Если бы я был там, я бы ни за что не позволил им выйти на площадь. Я знал ход. Из квартиры пана Лорачика можно было выбраться на крышу соседнего дома. Это было бы совсем нетрудно. Мы бы прокрались оттуда на соседнюю улицу.

— И что потом? Бегали бы из подвала в подвал, как преступники, пока кто-нибудь не выдал бы нас? Они бы никогда с тобой не пошли, Натан. Ты это знаешь. Их судьба не изменилась бы. — Она попыталась сменить печальную тему. — Они так гордились тобой, мой старший брат. Они всегда любили тебя и мечтали о твоем будущем. В конце это была наша единственная надежда. Что бы ни случилось с нами, мы знали, что ты, по крайней мере, выжил. И вот полюбуйтесь… — Слезы полились из ее глаз. — Ты тут… в этом лагере. Вместе со всеми. В чем тогда смысл?

— Смысл в том, что мы оба спасемся, Лиза, — он взял ее за руку. — Ты и я. Вот увидишь.

— Хаим тоже должен был спасти меня, — она приподнялась на локте. — Я пошла к нему, Натан. Как ты меня просил. Знаешь, где он был? В морге, в гестапо. А потом его бросили в общую могилу. Не все в твоей власти, Натан. Пора перестать корить себя за маму и папу. Довольно об этом. Я хочу тебе кое-что показать, — сказала Лиза и ее лицо при этом просветлело. — Думаю, тебе это понравится. — Сняв туфлю, она вытащила из щели в каблуке маленький кусочек бумаги и бережно развернула его. — Я носила его с собой с того самого дня, как ты от нас уехал. Ты помнишь, мы пообещали друг другу…

Он уставился на бумажку.

Это была ее половинка странички с концертом Моцарта, которую она разорвала пополам там, на пожарной лестнице, перед его отъездом.

— Конечно, помню, — произнес он, принимая от нее листок.

— Концерт до-мажор Моцарта. Мы поклялись носить его с собой, пока…

— Пока мы опять не встретимся. — Он посмотрел на нее лукаво: — Лиза, я проделал долгий путь, добрался аж до Америки, и потом, я думал, ты погибла. Боюсь, что…

— Натан, не переживай, — она погладила его по щеке. — Я все понимаю. Это ничего…

— Боюсь, что поэтому мне пришлось особенно тщательно его прятать. — Говоря это он широко улыбался и одновременно доставал из-под подкладки своей куртки такой же кусочек бумаги. Он развернул его: это была его половинка нотной страницы.

— Ну, ты, Натан, и чертенок! — воскликнула Лиза.

— Я ни на день с ним не расставался. Это был мой талисман. Но я никогда не думал, что мы сможем выполнить нашу клятву.

Они положили обе половинки на койку, и те идеально совпали друг с другом.

Лизины глаза сияли.

— Я прямо слышу эту музыку. Ла-ла, ла-ла, ла-ла, ла-ла… — Дирижируя, Блюм напевал мелодию. — Я вижу, как сам маэстро Бернхаймер размахивает палочкой.

— Да. Пан Широкие Штаны, — хихикнула Лиза. — Он был похож на какого-нибудь помятого персонажа из романа Толстого. Он у меня тоже стоит перед глазами.

— Наверняка его уже нет в живых, — Блюм покачал головой.

— Да. Я слышала, что его забрали в самом начале, — Лиза поникла. — Почти все наши знакомые уже мертвы.

Он сжал ее ладонь.

— Но, сестренка, завтра ты проснешься, и все это превратится в сон. Этот лагерь. Все плохое. Все останется позади. А мы будем в Англии.

— В Англии? — она заморгала, не в силах поверить в его слова. — Как?

— Я тебе говорил. Неподалеку от лагеря приземлится самолет. Сегодня ночью. Я устрою нас в ночную смену. Ты притворишься мальчиком. Я понимаю, кажется, что это невозможно, но будет темно, и там соберется толпа народу. Это сработает. В ноль тридцать начнется атака партизан, которая обеспечит нам прикрытие для побега. И если все пойдет по плану, они проводят нас к самолету.

Лиза смотрела на брата с благоговейным ужасом.

— Натан, каким образом ты вообще попал сюда? Ты стал военным?

— Да. Год проучился в университете, потом поступил на службу в американскую армию. Меня прислали сюда с заданием. Я должен вывезти из лагеря важного ученого.

— Ученого?..

— По правде, я даже не знаю, чем именно он занимается. Только то, что все это имеет чрезвычайное влияние на исход войны. Ты не поверишь, но эту операцию одобрил сам президент Соединенных Штатов.

— Рузвельт?

— Да, — кивнул Блюм.

— Ты с ним встречался?

— Нет. Но я разговаривал с ним по телефону. Из Лондона. Он пожелал мне удачи.

— Тебе звонил президент? И что ты ему сказал?

— Сказал, что это честь для меня. Но мне не нужна удача, — Блюм взял свою половинку нотного листка, — так как у меня уже есть счастливый талисман от моей сестрички.

— Перестань! Не сомневаюсь, что ты именно так и сказал, — Лиза закатила глаза. Бритая голова и заострившиеся черты лица напомнили ему о гой маленькой девочке из его юности. — Ты очень храбрый, Натан. Мама и папа так гордились бы тобой! Только подумать, сам президент…

— Да, мама скорее всего испекла бы ему миндальный пирог и послала его в Белый дом.

— А папа спросил бы, какой у него размер, и послал ему шляпу. Наверное, котелок.

— Думаю, он предпочитает федору. Или панаму на лето. Я видел в кинохронике.

— Что бы это ни было, шляпа должна быть плотной и упругой, сказал бы папа, — подхватила Лиза, изображая низкий голос отца.

— Но ни в коем случае не жесткой, — добавил Блюм.

— Нет-нет, ни при каких обстоятельствах!

Лежавший рядом заключенный зашевелился, повернулся на другой бок и остекленевшим взглядом уставился в пространство.

— Натан, а что если все это… не сработает? — Лиза смотрела на него с тревогой.

— Ты о чем?

— Ну, сегодня ночью. Вдруг самолет не прилетит. Или немцы нас поймают. Охранники заметят, что я не мальчик. Ты должен меня тут оставить. Ты так сильно рискуешь и собой, и тем человеком — ради того, чтобы вытащить еще и меня.

— Когда я услышал твой кларнет и понял, что вижу тебя, я был счастлив, как никогда в жизни! — Он забрал свою половинку листка и сложил ее. — Ты и я — мы опять одно целое. Я бы ни за что тебя не бросил здесь. Плевать на риск. И на последствия. Неважно, какая нас ждет судьба. Но я не хочу испытывать ее во второй раз.

Она подалась вперед и обняла его.

— Но это все чушь, — заявил Блюм, нежно похлопав ее по плечу. — Потому что у нас все получится. Скоро мы будем складывать наши половинки в Америке. И ты будешь играть на кларнете в Карнеги-Холле.

— А ты будешь со мной рядом? — она отстранилась, чтобы разглядеть его. Он увидел, что она плачет.

— Конечно. Буду сидеть прямо на сцене. Около тебя, — он стер слезы с ее щек. — Вот только подучу ноты.

Она засмеялась в ответ.

— Теперь притворись, что спишь. Мне еще надо кое-что сделать. Не беспокойся, тут тебя никто не найдет. Возьми-ка пока вот это, — он протянул ей обе половинки нотного листка. — Мы снова вместе. Это самое главное. Нам осталось пробыть тут всего несколько часов.

— Хорошо, — Лиза запихнула листки в свой башмак.

— Да, и чтобы ты не удивлялась, с нами пойдет еще кое-кто. Парень, племянник профессора. Очень смышленый юноша, всего на год или два моложе тебя.

— Значит, нас будет четверо?

— Да. — Возможно, она почувствовала его тревогу. — Но не переживай. У нас все получится, Лиза, — он крепко сжал ее руку. — Бог нам поможет. Иначе как бы я так долго продержался?

— Я не уверена в том, что Бог наблюдает за нами, — произнесла Лиза. — Если бы наблюдал, Он не допустил бы, чтобы это место существовало.

— Ну, так или иначе, но я тебя отсюда вытащу. Это пойдет? — и Блюм подмигнул сестре.

— Да, мой храбрый брат. Мне теперь есть во что верить, — Лиза улыбнулась и обняла брата еще раз.

Глава 58

Юзеф Важинский оглядел комнату и понял, что его час пробил. Из тесных камер позади него доносились слабые стоны. На стенах висели инструменты, предназначенные исключительно для того, чтобы причинять боль. Руки у него были связаны за спиной. Перед арестованным стояли два немецких офицера: замначальника лагеря — его красивое лицо изображало фальшивое сочувствие — и второй, лысеющий полковник с нетерпеливым и решительным взглядом. Судя по нашивкам, он был из разведки.

Грузный фельдфебель с толстыми губами и короткими мясистыми пальцами отступил в сторону. Форма на нем была расстегнута, рукава закатаны — он ждал сигнала.

Если его сюда притащили, сказал себе Юзеф, значит, они все знают.

Прикинул, стоит ли потянуть время. Можно было все отрицать и до хрипоты кричать о своей невиновности. Можно было даже встать на колени и, распевая DieLustigen Holzhackerbaum, песенку о веселых дровосеках, пить с ними чертово пиво. Но все это не поможет. Он выбрал свой путь и должен им следовать. Юзеф понимал, что своими ногами ему отсюда не уйти.

Он больше никогда не увидит семью.

— Герр Важинский, добро пожаловать в одиннадцатый блок, — начальник говорил с предупредительной, обманчиво-располагающей улыбочкой. — Не стесняйтесь, осмотритесь, глотните воздуха. Я думаю, вы в курсе, что это за место и что здесь происходит.

Юзеф промолчал.

— Давайте не будем ходить вокруг да около и попусту тратить время. Его остается не так много. Я скажу вам, почему вы здесь. Во-первых, не будем притворяться, что вы — всего лишь обычный пекарь. Это все равно как если бы я, замначальника лагеря, сказал, что управляю курортом для богачей с причудами. Два дня назад некто пробрался в лагерь. Мы считаем, что он прилетел на самолете, его встречала группа партизан, и вы в их числе. На следующий день вы пристроили его сюда на строительные работы. Полковник Франке, представитель разведывательной службы, прибывший из Варшавы, полагает, что этот человек прибыл сюда с заданием вывезти кого-то из лагеря. Мы думаем, что побег произойдет сегодня, так что, как видите, у нас совсем мало времени на игру в кошки-мышки. Вы меня понимаете? Если вы хотите когда-нибудь выйти отсюда, герр Важинский, ответьте на вопрос: кто этот человек? И каким образом он собирается бежать из лагеря?

— Я не знаю. Не имею понятия, о чем вы говорите, — ответил Юзеф. Лейтенант Армии Крайовой, он был готов к любым испытаниям. Юзеф давал клятву, как и все его товарищи. С самого начала он понимал, на какой риск идет, и теперь должен был принять бой.

— Таков ваш ответ? — поинтересовался лагеркоммандант.

— Да. Я ничего не знаю о том, что вы ищете, — подтвердил партизан.

— Ну что ж, очень жаль, — полковник со вздохом встал, расстегивая рукава. — Это лишь означает, что или вы, или герр Мачек, который гостит тут у нас, говорите неправду. Так как он рассказал нам, что это именно вы пришли к нему третьего дня и попросили взять в бригаду того человека. Ох уж эти братья… — Он пожал плечами, медленно закатывая рукава. — Кто может точно определить, где заканчивается их преданность друг другу? Но в виду того, что времени у нас нет, мы будем исходить из того, что вы оба лжете. Дальше у нас есть несколько способов узнать, кто говорит правду, и разобраться со вторым. Сейчас я попрошу фельдфебеля Дормуттера применить его искусство, мне сказали, что в поисках ответов он может быть весьма упорным и убедительным.

Юзеф взглянул на фельдфебеля, который самодовольно ухмылялся, прислонившись к стене.

— Я могу еще раз вас спросить, — Франке сел на стол напротив Юзефа и открыл папку. — Замечу, дома вас ждут жена и двое чудесных сыновей, Кароль и Миколай, не так ли? Старшему нет еще и десяти, и я так огорчаюсь, думая о том, как майор Акерманн доставит их сюда, сегодня же вечером. К несчастью, как мне рассказывали, многие люди, особенно женщины и дети, не могут протянуть здесь и одного дня.

Юзеф еще раз глянул на ухмылявшегося фельдфебеля с мясистыми ручищами, потом на полковника с глазами-ледышками. Полковник поднялся, подошел поближе к Юзефу и бросил на соседний стул папку. Из папки выскользнул снимок его Миры и мальчиков.

— Жаль, — сокрушался полковник, почесывая бровь, — если им придется заплатить за ваше молчание. — Он сел на край стола, глядя на Юзефа не без сочувствия, но и не скрывая своих намерений. — Ваше время истекло, — объявил немец. — Вопрос один: как быть с вашей женой и детьми?

Глава 59

Альфред разыскал капо Зинченко, который обычно занимался формированием ночных рабочих команд. Пока заключенные ужинали, Зинченко расхаживал по двору с неизменной дубинкой в руках.

— На два слова, капо… — негромко произнес Альфред, подойдя поближе.

— Только быстро, — у Зинченко был переменчивый нрав. Альфред сам видел, как он забил дубинкой десятки людей без какой-либо видимой причины, просто потому что ему так захотелось. Ему совсем не улыбалось идти к Зинченко, так как невозможно было предсказать, как он отреагирует на то, что ты ему скажешь, тем более когда торг пойдет о твоей собственной жизни.

— Я надеялся, что вы сможете устроить меня в ночную смену на железную дорогу, — проговорил Альфред, наклонившись к капо поближе.

— Тебя? — Зинченко это показалось даже забавным.

— А почему нет? И еще моего приятеля. Вы его знаете. Это Лео. Он чемпион лагеря по шахматам.

— Да кто-нибудь из вас двоих хоть раз в жизни держал в руках лопату? — ядовито поинтересовался капо.

— За лишнюю пайку мы готовы потрудиться, если вы нам пособите.

Людей в ночную смену обычно собирали капо, переходя из барака в барак и поднимая бедолаг, которые только пришли с двенадцатичасовой смены. Чтобы те не упали замертво до утра, после полуночи им давали вторую миску баланды и позволяли спать после завтрака на следующий день. Но и это не делало ночную смену особо привлекательной. Охранники, дежурившие по ночам, как правило, были раздражительными и весьма вспыльчивыми, так что некоторых заключенных, уходивших на работу своими ногами, по утрам привозили на тачках в виде скрюченных трупов.

— Я готов заплатить, если вы поможете. В британских фунтах… — Альфред попал в цель. Глаза капо загорелись жадным блеском.

— За кого ты меня держишь? — зарычал на него Зинченко. — Я сделаю дырку в твоей набитой мозгами башке только за то, что ты сейчас сказал.

— Простите. Я ничего такого не имел в виду, — забормотал Альфред. — Я только думал о еде.

— О еде, — капо сплюнул. Потом огляделся вокруг. — Фунты, говоришь? — Это было как сунуть вечернюю помойку под нос кухонной мыши. — Команды собирают в семь тридцать у часовой башни. — Зинченко сплюнул.

— Спасибо, мы придем.

— Да смотри, не наблюй потом на меня, профессор. Это не талон на питание. Подписался, работай наравне со всеми. Или пеняй на себя.

— Я понимаю. — Альфред согласно закивал. — И еще, послушайте… — Он шагнул вслед за капо, который двинулся прочь. — Я знаю еще кое-кого, они тоже хотели бы воспользоваться этой привилегией.

— Не испытывай свою удачу, старик. А то тебя привезут на тачке, и к черту твою пайку.

— Я просто подумал, что фунты на дороге не валяются… По той же цене, разумеется.

Капо двинулся было дальше, но на его лице отчетливо отразилась внутренняя борьба.

— Стерлинги, говоришь?

— Хрустящими банкнотами. От одного новенького. Мне-то они ни к чему, — вздохнул Альфред. — Все мои страсти уже позади.

— По десятке за человека, — капо потер нос.

— По десятке? Это же вдвое против обычного.

— Такова цена. Или иди копайся в отходах пищеблока, если хочешь пожрать.

— В Вильнюсе за эти деньги я бы купил себе самый изысканный обед, — Альфред торговался для отвода глаз и умышленно упомянул родной город Зинченко.

— Вот и вали в Вильнюс, прямо сейчас, — капо пошел прочь.

— Хорошо, хорошо. Какой у меня выбор? Мы придем.

— Ждите в конце очереди, — на губах капо играла алчная улыбка. Хватит на водку на целый месяц. — И приноси денежки. Я сам тебя найду.

Глава 60

Отец Мартина Франке, рабочий-металлист с эссенского завода Круппа, всегда вел себя так, словно у него был только один сын.

А их было трое.

Папаша был угрюмым раздражительным пьяницей. Каждый вечер после смены он напивался на кухне, пока их мать шила в спальне лоскутные одеяла, и тащился спать, редко обращая внимание на своих детей. Такое суровое отношение не способствовало желанию мальчиков улучшить свой социальный статус благодаря образованию или упорному труду. Единственной целью отца было унизить их и напомнить о темной огнедышащей печи — сам он становился к ней каждый день, такая же участь была уготована им, — а также о скудной полунищенской жизни, из которой он не смог вырваться и которая в свой черед ожидала их.

Старший сын Ганс в юности был звездой местной футбольной команды. Отец вечно твердил об успехах Ганса Мартину, не имевшему физических данных старшего брата. За семейным столом с Гансом обращались как со знаменитостью международного масштаба, членом сборной Германии, хотя он так никогда и не выбрался с провинциальных футбольных полей.

— Ну почему ты такой заморыш? — отец не скрывал, что стыдится Мартина. — Посмотри на брата. У него впереди большое будущее. Что сможешь ты предложить заводу? Германия нуждается в крепких деревьях, а не в прутиках-доходягах.

Среднего брата Эрнста природа не наградила умом, зато в уличной драке он держался до последнего. Глядя на Эрнста, отец, как в зеркале, видел самого себя — молодого крутого парня с крепкими кулаками и мечтой. Он был таким же, пока Первая мировая не загнала его на завод. Сколько раз Эрнст подставлял Мартина, и тому приходилось расплачиваться за его проступки в школе и украденное из домашнего холодильника пиво. Эрнст шел по жизни горделивой походкой человека, считавшего, что он никому ничем не обязан. С ним все хотели дружить. Весь мир принадлежал ему. До сих пор, вспоминая его, Мартин видел приплюснутый нос брата и толстые губы, сложенные в вечной высокомерной ухмылке.

С самого детства Мартин был молчаливым и замкнутым ребенком. Обделенный силой и ловкостью братьев, он рос наблюдателем и отличался методичностью. Однако его отличные отметки в школе не вызывали блеска гордости в налитых пивом глазах отца. Никому не удавалось уехать из городка, который засасывал каждого, подобно гигантской печи, пожиравшей юные жизни как сухие поленья. Окончив школу, Ганс, чьи футбольные достижения удостоились всего лишь пары упоминаний в местной многотиражке, поступил литейщиком на завод и вкалывал бок о бок с отцом. В 1942-м в возрасте сорока шести лет он попал под всеобщую мобилизацию — форму тогда надевали на каждого, кто был в состоянии ее носить. Они узнали, что он насмерть замерз под Сталинградом, еще до того, как пришла телеграмма. Заводила Эрнст вступил в нацистскую партию в 1935-м и, пока Гитлер укреплялся во власти, крушил синагоги и молотил евреев, его кулаки пользовались большим спросом. В 1938 году его нашли мертвым в Дортмунде, со звездой Давида и с ножом в груди к ней в придачу.

Мартин же поступил в полицейскую академию. Благодаря своей наблюдательности он стал одним из ведущих следователей. Через десять лет в Эссене не было офицера, имевшего наград больше, чем Мартин. В 1937-м в чине капитана его взяли на службу в Абвер. К 1940-му он получил повышение во Францию, а затем, в 1942-м, вместе с должностью в Лиссабонском посольстве, и свое нынешнее полковничье звание.

К тому времени папаша уже давно погиб при аварии на заводе, так и не увидев ни одной медали своего сына.

Вот о чем думал Мартин Франке, сидя в кабинете лагеркомманданта Акерманна в ожидании своей жертвы. Ну и удивился бы отец, если бы протрезвел настолько, что смог бы увидеть своего заморыша, разоблачающего столь масштабный заговор!..

После такого берлинские тяжеловесы больше не смогут его не замечать.

— Так, ну и где эта музыкантша? — спросил Акерманн у вошедшего лейтенанта Фромма. — Прошло три часа.

— Мы нашли двух женщин, но, исходя из показаний нашего свидетеля, обе не подходят, — доложил молодой лейтенант. — Третья, кларнетистка, ее фамилия Блюм, после дневного перерыва на представление не явилась.

— Возьмите ее. В чем проблема? Приведите ее ко мне, — потребовал Акерманн.

— В этом и проблема, герр лагеркоммандант. В тринадцатом блоке женского лагеря ее нет. Более того, ее никто с тех пор не видел.

— Что, с утра?

— С того момента, как днем в ее блоке побывала ремонтная бригада. Старшая по блоку видела, как она разговаривала с одним из слесарей. В тот момент посчитали, что это был брачный визит.

— Брачный визит? Это еще что такое?

— Прибыла команда с водяным насосом, хотя официально запроса никто не делал.

— Теперь все стало ясно! — оживился Акерманн, повернувшись к сидевшему за столом Франке. — Мы узнали, за кем приехал охотник за трюфелями.

Франке медленно поднялся и скептически покачал головой.

— Чтобы разыскать сестру? Не думаю, майор. Не за этим он прилетел на самолете и привлек партизан. Нет, я уверен, что нас ожидает приз покрупнее. Мы это скоро увидим.

— Побег даже одного заключенного — достаточно крупный приз для меня, — возразил Акерманн. — Лейтенант, найдите бригадира ремонтников. Он должен стоять передо мной как можно скорей.

— Слушаюсь, герр лагеркоммандант, — адъютант прочистил горло, но остался стоять.

— Идите, Фромм. Что вы здесь торчите?

— Мне кажется, я уже знаю, где их искать, герр майор, — ответил Фромм.

— Тогда марш вперед. Или вы дожидаетесь, когда они вам пришлют открытку из Лондона?

— Сегодня утром на проверке… Это стало понятно только некоторое время назад, — лейтенант прокашлялся.

— Я жду…

— В двенадцатом блоке один из заключенных назвался Фишером. Но Павел Фишер со вчерашнего дня числится в списке умерших. Блокфюрер подтвердил, что это был единственный Фишер.

— А какой номер был у этого Фишера?

— У сегодняшнего? А22327, герр лагеркоммандант, — лейтенант сверился с записями и зачитал номер.

— Ну и?.. — Акерманн нетерпеливо подался вперед. — Я пытаюсь понять, совпал ли этот номер с номером умершего Фишера. Отвечайте, оберштурмфюрер Фромм.

— Нет, не совпал, — доложил адъютант. — Номер А22327 принадлежал совсем другому человеку.

— Кому? — Акерманн терял терпение. Он щелкнул пальцами. — Ну же, Фромм, у нас мало времени.

— Рудольфу Врбе, герр майор.

— Врбе, — Акерманн вскочил, побледнев как полотно. Это имя было ему хорошо известно. В лагере его знали и охранники, и заключенные. Он понимал, что если это станет известно и все участники событий не будут арестованы сегодня же, дело примет для него неприятный оборот. Когда вернется Хосс и речь зайдет о карьере майора, вся его статистика не поможет.

— Что такое? — встрял Франке.

— Вы правы, полковник. Это намного, намного больше, чем просто спасение сестры из лагеря. Вывести весь блок! — приказал Акерманн Фромму. — Каждого гребаного жида. Прошерстить весь блок, так чтобы каждая гребаная постельная вошь попала под проверку. Вы меня поняли, лейтенант?

— Так точно, герр майор. Понял, — адъютант отдал честь и поспешил к выходу.

— Подождите, лейтенант, — Франке махнул адъютанту, чтобы тот остался. — Майор, нам мало поймать этого человека и узнать про побег. Мы должны узнать, ради кого он сюда прибыл.

— И что вы предлагаете, полковник?

— Я предлагаю их не трогать.

— Не трогать? Но зачем же так рисковать? — засомневался Акерманн. — Мы знаем, где он. Мы их всех возьмем.

— Но это оправданный риск, разве вы не согласны? Скоро будут отправлять на работу ночные бригады, так? — Франке посмотрел на часы. В его голове промелькнул образ отца — с мутными глазами, сгорбившийся над бутылкой пива на кухне. Оба его старших сынка бесславно канули, зато недостойный заморыш вот-вот раскроет заговор союзников и, как знать, возможно, получит за это «Железный Крест». — Пусть все идет по плану. Через несколько минут мы точно будем знать, куда они направляются.

Глава 61

Время шло, Альфред сидел на койке посреди изнуренных и обессилевших людей и ел свой ужин. Он надеялся, что это его последний ужин в лагере. Из всего того, что происходило с ним и что он хотел бы поскорее забыть, эта вонючая баланда была первой.

Он вспомнил Марту и Люси.

Они строили планы, хотели поехать в Америку. Поселиться там в красивом, оживленном, славном своим университетом городе. Например, в Чикаго. Вместе с Ферми. Или в Беркли, в Калифорнии, с его старым другом Лоренсом. Или в Нью-Йорке. Он был там в 1936 году на симпозиуме, с содокладом по ядерной физике. Продолжить работу в безопасном месте, а не там, где твоя жизнь висит на волоске просто потому, что ты еврей, — об этом можно только мечтать.

Именно такими были их планы, когда, получив документы, они отправились через Польшу в Голландию, а оттуда во Францию.

Теперь он продолжит путь, но уже без них. Значит, такова его судьба. Он, а вернее, бледная тень его самого. Он настолько исхудал, что даже Марта не признала бы его сразу.

Он и этот мальчик.

Альфреду пришла на ум теорема Гейзенберга. Неопределенности — единственная определенность в этом мире. Только их можно точно измерить. Даже на уровне атома существуют изначально заложенные пределы точности измерения.

Они есть и в более масштабных вещах.

Вспомнил, как отреагировал великий Эйнштейн, когда ему сказали, что его закон, E = mc^2, открыл целый новый мир со всеми радиоактивными вытекающими:

— Ist das wirklich so? — Это действительно так?

Даже такому мощному мыслителю, как Эйнштейн, оказалось не под силу предвидеть, во что выльются случайные заметки на странице блокнота.

Альфред верил, что в неизвестном заключалась красота жизни. Равно как и ее величайшая трагедия.

Если вы определяете положение частицы, позволяя ей, скажем, перемещаться через сульфидно-цинковый экран, вы изменяете ее скорость и, следовательно, теряете информацию. Если вы бомбардируете частицу гамма-лучами, вы также влияете на ее траекторию, и тогда кто может точно измерить, где она находилась? Любое новое измерение неизменно влияет на предыдущее, делая его неопределенным. То же происходит со всеми последующими измерениями, так утверждал Гейзенберг.

Только завершенность ведет к пониманию.

А когда можно это увидеть? Когда нам удается рассмотреть всю картину?

Ты ведь видишь все, Марта? И ты, Люси? Я знаю, вы видите. А я продолжаю идти, пока Господь мне это позволяет.

Я и этот мальчик.

Момент истинного просветления наступает в самом конце.

Он поднялся с койки, сунул свои посиневшие отекшие ноги в жесткие башмаки. Потом аккуратно сложил тонкий протершийся во многих местах кусок материи, на протяжении нескольких месяцев служивший ему одеялом, и уложил его в ногах на матрасе.

— Куда-то уходите, профессор? — заметив передвижения Альфреда, поинтересовался его сосед Островский, местный снабженец.

— Просто хочу есть, — ответил Альфред. — Пойду добывать себе еду.

— А что именно? Корку хлеба? Или немного жирку, сваренного до идеальной кондиции? Или кусок сала? — подтрунивал над ним снабженец.

— Нет, — Альфред посмотрел на него. — Вообще-то я думал о пончиках.

— Пончиках? — бывший обувщик проводил уходившего профессора долгим взглядом.

Все эти формулы и теоремы настолько затуманили мозги профессора, подумал Островский, что он окончательно спятил.

— Я сегодня работаю на путях, в ночную смену, — доложил Альфред блокфюреру Паничу.

— Вы? — Панич удивленно поднял брови.

— А почему нет? Что странного в том, что я тоже решил поработать?

— Да нет, ничего. Просто… — Это чистое самоубийство, подумал про себя блокфюрер. Но время от времени люди шли на это. — До свиданья, профессор. Да поможет вам Бог.

— Спасибо, Панич. Его помощь мне понадобится.

Блокфюрер сделал у себя пометку, что койка 71 освободилась.

В дверях Альфред обернулся, понимая, что видит свой барак в последний раз. Согбенные тщедушные призраки, только кожа да кости. Прощайте. Только завершенность ведет к пониманию. Завтра они в этом убедятся. Нам известны только фрагменты, отдельные кусочки и части того, что позволяет нам увидеть вселенная. Остальное плавает вокруг. В неопределенности.

Ist das wirklich so? Он улыбнулся и шагнул в ночь.

Глава 62

Блюм сидел на краешке койки и наблюдал за спящей сестрой.

Он положил руку ей на плечо, ощущая ровное дыхание, мерную работу легких, и думал, насколько далеко отсюда она находилась сейчас, в своих снах. Где-то в безопасном месте, где не было этого вездесущего запаха смерти. Он погладил ее по щеке.

Ямочки.

Натан напомнил себе, ради чего он оказался здесь. Зачем он вернулся в страну, о которой у него оставались лишь самые жуткие воспоминания. Почему он натянул на себя эту полосатую робу, проник в зловонную яму и, может статься, примет мученическую смерть, если обнаружится, кто он и зачем сюда пробрался.

Теперь он знал: не ради того, чтобы помочь своей новой родине выиграть войну. И даже не ради того, чтобы отомстить немцам, лишившим его родителей.

Нет.

Для того, чтобы избыть давно мучивший его стыд перед теми, кого он оставил. Отдать долг тем, кого он покинул.

Он с любовью смотрел на лицо спящей сестры, понимая, что ему чудесным образом посчастливилось уплатить свой долг.

Он ощутил душевный подъем.

На одном из первых своих концертов Лиза исполняла отрывок из оперы Глюка «Орфей и Эвридика». В ней рассказывается об убитом горем отчаявшемся влюбленном, который осмелился спуститься в подземное царство, населенное призраками и мятущимися душами. Очаровав игрой на лютне Цербера, сторожевого пса с тремя оскаленными мордами, и растопив холодное сердце самого Аида, он получает разрешение вывести возлюбленную Эвридику в мир живых.

— Что бы ни произошло, ты не должен оглядываться, — таково было единственное условие Аида.

В каком-то смысле Блюм отождествлял себя с мифическим музыкантом. Он позволил заманить себя в мир мертвых, дважды обманул смерть, прошел через тюремные заслоны, пока прекрасная музыка не привела его к ней.

И на этот раз он ее не оставит.

Она, а не формулы какого-то там профессора, — вот в чем состоял промысел Божий.

— Лиза, — зашептал он, сжав ее плечо. — Просыпайся.

Вздрогнув, Лиза зашевелилась и улыбнулась, увидев рядом Натана.

— Мне приснился страшный сон, — сказала она. — Мы снова были в Кракове. Я пряталась на чердаке в папином ателье. Ты помнишь, как мы любили там играть между рядами шляп и манекенов?

— Помню.

— Только на этот раз меня заперли. Было темно, и я не могла ни до кого докричаться, мне стало страшно. И тогда я начала играть. Почему-то у меня оказался кларнет. Я играла все громче и громче. Мне казалось, что меня никто никогда не услышит, что я останусь там навсегда. А потом пришел ты. Ты как-то пробрался и спас меня, Натан.

— Знаю, я сам примерно о том же сейчас думал. Похоже на то, как это случилось сегодня, — улыбнулся он.

— Но у нас же все получится, Натан? — Лиза повернулась к нему.

— Да, обязательно.

— Нет, правда. Ты можешь сказать мне все как есть. Потому что я не пойду, если из-за меня тебе будет угрожать опасность. Я лучше умру. Натан, я…

— Тихо, — он сжал ее руку. — Никто не умрет. Ты помнишь клятву, которую я дал папе, когда он хотел тебя бросить в окно?

— Ты мне сам рассказывал, — улыбнулась Лиза. — Я была младенцем.

— Так знай, что моя решимость сдержать ее только окрепла. Да, у нас все получится. Обещаю. — Он глянул на спавшего рядом мужчину. — Возьми вот это. — Он надел на нее шапочку, надвинув ее поглубже, до бровей. Потом испачкал руки в пыли и слегка вымазал ее щеки. — Ты похожа на крутого паренька.

— Сомнительный комплимент, Натан.

— Может быть. Но сегодня это спасет тебе жизнь. Все, пора идти. — Он помог ей подняться. Сердце его учащенно забилось. — Пойдем.

Глава 63

Авиабаза «Ньюмаркет», Англия

Стросс инструктировал экипаж, готовый к взлету, когда прямо на летное поле вышел радист и вызвал его к телефону. Стросс поспешил к связистам.

Из Вашингтона звонил Донован.

— Ну что, Питер, наш час пробил? — начал глава УСС.

— Так точно, сэр.

— Я уверен, что ты сейчас как на иголках. Есть новости?

— Нет, только то, что я вам докладывал. Блюм в лагере. Экипаж готовит летный план. У нас будут отвлекающие рейды на Гамбург и Дрезден. Партизанская атака начнется как запланировано, через пять часов.

— Ты хорошо поработал. Тебе стоит гордиться собой, независимо от исхода дела. Я звоню, чтобы пожелать тебе удачи.

— Спасибо, генерал.

— Как это сказать на иврите, капитан?

— Бехатцлахах, сэр, ответил Стросс. — Буквально значит «в успех».

— В успех? Знаешь, лучше ни на что не надеяться. Слишком многое может пойти не по плану. А в нашем случае особенно. Мы оба знали с самого начала, что шансы на успех весьма призрачны.

— Понимаю, генерал. Но я все же верю, что мой человек нас всех удивит.

— Новость, более радостную для президента, мне сложно представить. Так что давай все же не будем оставлять надежду.

— Благодарю, сэр. Я это ценю.

— Бехатцлахах, капитан, — с трудом выговорил начальник УСС. — Черт, легче было бы сказать мазлтов.

Стросс засмеялся.

— Да. Посмотрим, чем все кончится. Осталось совсем немного.

— Я у себя. Буду ждать новостей.

— Да, сэр. Я доложу вам, как только что-нибудь станет известно.

Стросс положил трубку. Сердце гулко билось, и ему трудно было с этим справиться. Но у него было хорошее предчувствие. Черт с ними, с обстоятельствами, улыбнулся он. Что-то подсказывало ему, что сегодня ночью они им всем покажут!

Глава 64

К половине восьмого вечера под часами у главных ворот собралось десятка четыре заключенных. Почти все они без энтузиазма относились к предстоящей ночной смене. Блюм привел Лизу, и они пристроились к очереди. Как и велел ей Натан, она смотрела в землю, шапочку надвинула пониже на глаза. Смуглое лицо, вымазанное грязью, делало ее похожей на паренька-подростка. Темнело. Пятеро охранников следили за порядком, остальные выстроились за воротами с автоматами наперевес. Лаяли и рвались с поводков овчарки, словно запах, исходивший от заключенных, напоминал им о предстоящем ужине.

Альфред и Лео подошли и смешались с остальными заключенными.

— Все готово? — тихо спросил Блюм.

Мендль кивнул.

— А это кто? — Он явно не ожидал увидеть рядом с Блюмом нового человека. Бежать втроем — это одно дело, но четверо… Кем бы ни был этот человек. Вчетвером затеряться во время партизанского налета было намного сложнее.

— Вы же сказали, что не бросили бы здесь свою плоть и кровь, — заметил Блюм, указывая на Лео.

— Да, но…

— Вот и я не брошу. Лиза, за этим человеком я сюда прибыл.

— Лиза? — Мендль растерянно уставился на девушку.

— Моя сестра, — чуть слышно проговорил Блюм. — Неожиданный поворот событий. Но она пойдет с нами. Есть возражения?

— Ваша сестра? — по лицу Блюма Мендль понял, что это не шутка. — Никаких возражений, — ответил он. Да и не было времени дискутировать.

— Меня зовут Лео, — сказал племянник Мендля. — Будем друг за другом присматривать.

Лиза нервно кивнула.

Блюм передал Альфреду несколько купюр.

— Держите. Здесь на четверых.

Подошли несколько опоздавших.

— Встать в очередь! — Охранники и капо сгоняли всех в строй. Колонна начала потихоньку двигаться. Псы облаивали проходивших мимо заключенных, солдаты с трудом удерживали поводки. Блюм увидел, как Мендль посмотрел на капо, курсировавшего вдоль толпы.

— Ну что, готов к трудовой ночи, профессор? — капо выхватил Мендля из толпы цепким холодным взглядом.

— Надеюсь, будет не хуже, чем все остальное. Эта очередь на железную дорогу?

— Ну да, — кивнул капо.

Альфред сунул в руку капо купюры, которые дал ему Блюм. Зинченко явно остался доволен.

— Вы помните, что нас четверо, — сказал Альфред.

— Держись в строю, а не то я сам позабочусь, чтобы твой колокол пробил в последний раз, — он замахнулся дубинкой на заключенного, который шел позади Альфреда.

Снаружи к воротам подъехали грузовики. Из лагеря рабочую силу поставляли на разные стройки. Часть отправляли укладывать пути к Биркенау или рыть канавы для канализации и общих могил, куда закапывали тех, кого не сожгли в стоявших неподалеку печах. Другие ехали на фабрику «ИГ Фарбен» и завод боеприпасов, что были в паре километров на запад, возле лагеря Аушвиц-3.

Главное — попасть в нужную очередь. Иначе все усилия будут напрасными — когда начнется атака, они окажутся в другом месте, и тогда им отсюда не выбраться.

— Помните, что бежать нужно к реке, — прошептал Блюм в ухо профессору. — Как только начнется стрельба. Не в лес. Нас прикроют.

— Я его туда приведу, — пообещал Лео.

— Ты поступишь так, как мы договаривались, — осадил его Альфред. Блюм впервые понял, что старик совсем не уверен, что сможет бежать, когда вокруг будут палить. И все же его надо было доставить к самолету. Живым.

— От меня не отходите, — Блюм встал между Лизой и Альфредом. Теперь он должен был защищать их обоих.

— А вдруг не будет никакой атаки? — спросил Альфред. — Что, если нам придется, съев миску баланды, возвращаться обратно в лагерь?

— Ну, тогда в вашей жизни ничего не изменится, — философски заметил Блюм. — Чего не смогу сказать про себя.

— Очередь пошла, — сказал Лео.

Впереди офицер отсчитывал проходивших заключенных.

— Я должен вас предупредить, — произнес профессор над ухом Блюма. — Если вдруг я не выживу.

— Вы выживете.

— Это касается Лео.

— Вашего племянника? Не беспокойтесь, я сделаю для него все, что смогу. Даю вам свое…

— Нет. Я не об этом. Я…

Неожиданно офицер, отсчитывавший по голове каждого проходившего заключенного, выкрикнул:

— Vierzig! Vierzig nur. Nicht mehr.

Сорок. Только сорок.

Блюм замер. Он посмотрел вперед: человек пятнадцать или двадцать уже прошли. Столько же оставалось перед ними. Внутри у него все сжалось.

— Мы не попадаем, — с нарастающим беспокойством сообщил он Мендлю. Они были на три или четыре человека дальше, чем надо.

— Зинченко, — Мендль позвал капо, которого он подкупил. — Сказали, что возьмут только сорок человек…

— Жратва везде одинаковая, профессор, — безучастно ответил капо. — Есть и другие объекты.

— Те другие — это верная смерть, — не сдавался Альфред. — Мы же заплатили. Договор есть договор, Зинченко. Надо выполнять.

— Хочешь поспорить, профессор? — капо достал дубинку. — Вот твой апелляционный суд. — Подонку явно не нравилось, когда ему перечили.

В панике Блюм высматривал, как офицер громко отсчитывает последнюю десятку:

— Тридцать один, тридцать два… — Каждого заключенного он стукал по голове.

Перед ними оставалось еще десятка полтора.

— Мы точно не попадаем, — тревога Блюма нарастала. Неужели все было напрасно? Самолет уже взлетел. Атака партизан… Сегодня или никогда. Они должны продвинуться вперед.

— Есть еще, что добавить, Зинченко, — зашептал Мендль, видя, какой оборот принимают события. — Я могу достать.

— Тридцать три, тридцать четыре, — продолжал офицер.

Перед ними было десять человек. И только шесть мест.

— Зинченко, — зашипел профессор.

— Вот! Еще вода на вашу мельницу, — выкрикнул капо, подталкивая профессора и Лео и схватив Блюма за шиворот.

Он поставил всех четверых в начало очереди, пробормотав офицеру:

— Эти четверо от меня. Самые лучшие работники.

— А они лопату-то в руках смогут удержать? — засомневался офицер, глядя на профессора и его товарищей. И тут же как ни в чем ни бывало продолжил отсчет:

— Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь… — Каждого из них он подталкивал в плечо. — Еще двое, — обратился он к очереди. — Внимание, все! Держитесь своей очереди! Будут еще бригады.

Они прорвались!

Чувствуя облегчение, Блюм сжал руку Лизы. Они медленно двигались через ворота, окруженные охранниками, которые смотрели сквозь них, словно это были не люди, а скот. Вокруг многие сетовали на несчастную судьбу, недовольные тем, что их подняли с нар, лишив последней радости — сна. В довершение всего сегодня командовал гауптшарфюрер Шарф, который бесновался бы даже после отменного отдыха. На грузовиках подняли брезент, и первые заключенные начали карабкаться в кузов под присмотром охранников, проверявших номера, и неистовых сторожевых псов — чтобы никому не пришло в голову побежать за проволоку.

Сердце Блюма билось учащенно. Они были почти у цели. Оставалось пройти последнюю проверку — охранника, который записывал номера работников. Сможет ли Лиза пройти ее? По виду она мало чем отличалась от Лео.

— Просто назови свое имя и покажи номер, — шепнул Блюм ей в ухо. — И не смотри ему в глаза. Опусти голову. Все будет хорошо.

Она храбро кивнула. Но Блюм чувствовал, как ей страшно.

Первым шел Мендль. Он назвал свое имя и номер. Охранник пропустил его. Затем Лео. Следующим шел Блюм, но он пропустил Лизу вперед.

— Блюм, — пробормотала Лиза низким голосом, протягивая руку.

— А390207, — считал охранник. Лиза смотрела в пол.

Блюм не спускал глаз с люгера на поясе охранника. Если тот остановит Лизу, все будет кончено. Натан набросится на него, их убьют в ту же секунду, нет сомнений. Но он не позволит захватить их и пытать. Он не уйдет без боя.

— Следующий.

Лиза прошла вперед.

— Мирек. А22327, — произнес Блюм.

— Мирек. А22327… — повторил охранник и перевел взгляд на следующего.

У них получилось. Их бригада уже забиралась в грузовик. Блюм тронул Лизу за плечо. Все шло по плану. Им предстояло только отработать пару часов и дождаться атаки. Начнется стрельба из автоматов, и будут взрываться гранаты, вокруг воцарится хаос — дым, крик, беготня. Им надо будет совершить последний рывок: воспользовавшись суматохой, покинуть стройку и добежать до реки. Вчетвером сделать это будет сложнее, но, если понадобится, Блюм обезвредит охранника. Это, конечно, очень рискованно. Но самое трудное они уже преодолели. Блюм пробрался в лагерь, отыскал Мендля, и даже Лизу. Он был уверен в успехе. Сердцем чувствовал. Через несколько часов приземлится самолет, и они будут на пути в Лондон. А потом в Америку. Ему вспомнилась история об Орфее, который возвращает Эвридику в мир живых. Только на этот раз это сделает он. Блюм вспомнил и напутствие Аида: «Что бы ни случилось, не оглядывайся».

Еще несколько мгновений.

В кузов первого грузовика уместилась половина их бригады. Остальных направили к соседнему грузовику. Заключенные уже начали по одному забираться внутрь, охранники покрикивали: «Schnell! Schnell!»

Они подошли совсем близко к машине. Блюм волновался. Охранник подталкивал каждого, подходившего к кузову. Настала их очередь. Лео поставил ногу на ступеньку и запрыгнул внутрь. Потом помог Альфреду. Он повернулся и подал руку профессору, который неловко поднял ногу, и, взяв Лео за руку, подтянулся в кузов. Он на мгновение встретился взглядом с Блюмом, как бы говоря: пока все идет нормально. Блюм прошептал Лизе на ухо:

— Я тебе помогу. Мы почти у цели. Надо только…

Охранник выставил перед ними руку: «Alt!»

В следующий момент зажглись прожектора, залив все вокруг ослепительным светом. Блюм заслонил глаза. Из темноты, щеря оскаленные морды, лаяли собаки. Оглушительно завыла сирена.

Что, черт побери, происходит?

К ужасу Блюма, из-за кузова грузовика показался заместитель начальника лагеря, проводивший с утра проверку. Следом шел абверовский полковник, сжимавший в руке люгер.

Как они тут оказались? Что, черт возьми, пошло не так?

Кто-то схватил его за плечи и крикнул: «Эти четверо!»

Стоявший перед ним полковник с горящими глазами произнес по-английски:

— А вот и наш охотник за трюфелями. А кто же у нас главный приз?

— Герр профессор, — поприветствовал Альфреда замначальника лагеря.

В этот момент Блюм понял: всему конец. Его заданию. Мендлю. Лизе. Все потеряно. В порыве отчаяния он рванулся к пистолету полковника. Он понимал, что попытка тщетна. В следующую секунду автоматная очередь разорвет его в клочья. Он знал, что это будет стоить Лизе жизни. И это его вина, хотя он изо всех сил пытался ее спасти. Блюм дотянулся до пистолета, думая только о том, что не уйдет без борьбы. Но тут его ударили по голове чем-то тяжелым. Колени подогнулись, и Блюм рухнул на землю.

К нему подбежала Лиза. Она звала его по имени и попыталась прикрыть своим телом.

— Лиза, не надо, не надо… — умолял Блюм. Он смотрел на сестру, и ему было так горько от того, что он ее подвел. Подвел всех.

— А! Наша пропавшая кларнетистка! — произнес лагеркоммандант. Шапочка слетела с головы Лизы, когда она бросилась к Натану. — Можете не сомневаться, ваши коллеги достойно проводят вас на виселицу. — Он кивнул, и охранник ударил ее прикладом по голове. Охнув, Лиза осела на землю.

— Лиза! Нет! Пожалуйста! — потянулся к ней Натан.

— Посмотрим, кто тут у нас, — сказал начальник. Охранник вытолкнул из грузовика Лео.

— Прости, мой мальчик, — пробормотал Мендль, пока другой охранник тащил его самого.

— Альфред! — Лео вырвался и побежал к профессору, но тоже получил прикладом по голове и рухнул, как подкошенный.

Блюма подняли на ноги и вытащили на яркий свет.

— Отпустите ее, — просил Блюм, не различая перед собой лиц. — Вы взяли меня. Пожалуйста, отпустите ее.

Что-то твердое и тяжелое опустилось ему на затылок, и темнота поглотила все вокруг.

Глава 65

— В далеком краю, — читала Грета лежавшему на койке больному. Он глядел в потолок и вряд ли слышал ее. — Сквозь туманную дымку можно увидеть образ красоты…

Она приходила в лазарет и большую часть дня читала пациентам. Сегодня, после того, что сделал с ней Курт, она не могла заставить себя вернуться домой. Как бы ни было тяжело видеть угасавших, обезображенных, истощенных до дистрофии людей, умиравших у нее на глазах, это было одно из немногих мест, где она чувствовала себя полезной. И вновь начинала верить в жизнь. Ради того, чтобы увидеть тень улыбки или движение ресниц человека, находившегося на пороге смерти. Его душа уже была свободна. Ей не разрешалось ухаживать за больными, так как у нее не было сестринского образования. Да и Курт настаивал, что дотрагиваться до евреев и, что еще хуже, помогать им выздороветь для жены заместителя начальника лагеря было совершенно неприемлемым. Вот она и делала, что могла.

Грета утешала умирающих, чтобы они не чувствовали себя одинокими. Покидая этот мир, каждый человек хочет, чтобы кто-то держал его за руку и сидел у его постели. Однажды она совершила поступок, который карался смертной казнью: пронесла сульфаниламид для пациента с гангреной. В другой раз, когда юная заключенная, ухаживавшая за больными в лазарете, родила ребенка, умудрившись сохранить свою беременность в тайне, Грета забрала младенца и с помощью своей горничной Гедды вынесла его из лагеря. Курт, разумеется, считал, что и мать, и ее ребенок должны быть казнены, так как лагерь — не детский сад, а еврейские дети не стоят того, чтобы тратить молоко на их вскармливание. Грета благодарила Бога, что хоть и не принесла в этот мир новую жизнь, но смогла сохранить ее кому-то другому.

Одну против всех загубленных.

Но в основном она читала книги. Рильке. Гейне. Гельдерлина. Те, кому она читала, больше были похожи на трупы, чем на живых людей. Трое суток — и их отвозили в крематорий, где их ждал ужасный конец. Но она знала, что звуки ее голоса переносили их в царство тишины и покоя. Помогали им преодолеть колючую проволоку и нависшую над ними темную тучу и воссоединиться со своими семьями в родном доме. Занимаясь всем этим, она, пусть ненадолго, но ощущала себя не такой одинокой и загнанной.

Почти свободной.

— Пани… — пациент, которому она читала, дотронулся до ее руки. Губы его задрожали. Он жестом показал, что хочет пить.

— Лежите. Я сейчас вернусь, — отметив в книжке место, где остановилась, Грета встала, чтобы принести воды.

И тут завыли сирены.

Этот отчетливо повторяющийся, проникающий во все уголки лагеря вой оповещал охрану о возможном побеге или экстренной ситуации. Он же был сигналом для всех заключенных: беглецы пойманы. Никому еще не удавалось пересечь вторую линию колючей проволоки, находившейся под током.

В душе она всегда болела за тех, кто отважился на побег.

Но теперь она вся сжалась. Наверняка они взяли крота, о котором говорил Курт. Мысль о том, что они опять, как и предсказал Курт, получили свое, приводила ее в отчаяние.

Но на одну секунду она поверила, что в этот раз они не победили. Может быть, в этот раз кто-то вырвался на свободу.

Грета поднесла чашку к губам больного, напоила его, после чего, извинившись, вышла из лазарета во двор.

К главным воротам бежали вооруженные охранники.

— Роттенфюрер Ланге, — позвала она, увидев приближавшегося ефрейтора. — Что происходит?

— Попытка побега. — Ефрейтор остановился.

— Побег? — Может быть, крот еще не пойман. Надежда оставалась.

— Да вы не переживайте, фрау Акерманн, — продолжал Ланге, не скрывая злорадства. — Вам приятно будет услышать, что побег не удался.

Приятно? Да она будет счастлива, если кому-нибудь удастся хоть на мгновение оказаться за колючей проволокой — пусть даже только для того, чтобы сразу умереть, избавившись от мучений. Но кем бы ни были эти беглецы, быстрая смерть их теперь не ждет. Курт всегда придумывал нечто особенное — в назидание остальным.

— Отлично, ефрейтор, — ответила она таким тоном, что даже тупица Ланге понял, что она расстроена.

— Думаю, фрау Акерманн, вам будет интересно узнать, кто именно пытался бежать. — На губах роттенфюрера играла недобрая ухмылка. — Боюсь, одним из них был молодой человек, — хмыкнул он.

— Кто-кто? — ее сердце тревожно затрепетало.

— Ваш партнер по шахматам Волчек, фрау Акерманн.

Лео? Внутри у нее все похолодело.

— Я всегда знал, что у этого стервеца паршивое нутро, — фыркнул роттенфюрер. — Это за всю вашу доброту. И пока мы с ним не разобрались, советую вам проверить, не стащил ли он чего-нибудь.

Лео.

У Греты возникло ощущение, что к ней привязали тяжелый груз и бросили в море. На минуту ей показалось, что все это подстроил Курт. Он ведь сказал: Я больше не могу его защищать. Ее муж пойдет на что угодно, лишь бы досадить ей. Это было в его духе.

Лео.

Грета была потрясена. Она понимала, что он уже покойник. Даже хуже. Курт всегда устраивал показательно-изощренную казнь беглецам-неудачникам в назидание тем, кто вынашивал подобные планы. На этот раз он расстарается. Как же он будет потом упиваться! «Насколько я помню, Грета, тебе было велено не открывать наш дом еврею и не терять бдительность».

— Да, вы правы, — ответила Грета ефрейтору Ланге. — Я непременно все проверю. — Сердце ее разрывалось от боли. — И куда же их повели, роттенфюрер? — поинтересовалась она, заранее зная ответ.

— Ну куда их всех ведут, фрау Акерманн, — усмехнулся Ланге. — Туда, где им окажут теплый прием. Все равно к завтраку он уже будет болтаться на виселице на виду у всех. Наказание должно быть примерным, не так ли? — спросил он. Человек, который приводил Лео к ней домой и которого заставляли ждать за дверью, теперь явно упивался тем, что причиняет ей мучения.

— Да, ефрейтор, — согласилась Грета, — примерным.

Ухмыльнувшись напоследок, Ланге удалился. Без сомнения, не пройдет и часа, как весь гарнизон будет глумиться над ней.

Грета пошла домой. Лео был для нее здесь единственным лучом света.

Но в одном роттенфюрер был прав.

Наказание должно быть примерным.

Глава 66

В лицо ему плеснули водой. Блюм очнулся. Его привязали за руки к крючьям в потолке, ноги свисали до пола. Было темно. Руки нестерпимо болели. В камере стояла вонь от испражнений. Голова все еще кружилась после удара прикладом. Ему хотелось крикнуть: «Где они? Где Лиза? Мендль? Что вы сделали с ними?» Но рот был заткнут. Напротив стояли двое. Один из них — гауптшарфюрер Шарф. Старайся его избегать, он прирожденный убийца, предупреждали его. Вторым был капо Зинченко. Блюм не представлял, сколько времени он так провисел. Несколько часов? Самолет, скорее всего, уже улетел. Его единственный шанс вернуться обратно.

Какое это теперь имело значение?

Он все равно скоро умрет.

— Герр Врба, — захохотал немец, хватая его за руку. — А22327. Рады вас снова видеть. Мы и не подозревали, как вы соскучились по нам.

Блюма сняли с крюков.

— Ах, простите, мы должны привести вас в порядок для интервью. Вы выглядите слегка потрепанным. — Эсэсовский фельдфебель двинул Блюму кулачищем в живот с такой силой, что вышиб весь воздух из легких и заставил согнуться пополам. Зинченко поднял его, и Шарф ударил снова. Блюма тошнило.

— Это для начала. Привыкай, жид, — эсэсовец перевел дух. — У нас вся ночь впереди. Для меня это даже не работа. Сплошное развлечение.

Следующий удар пришелся по почкам. Тело Блюма пронзила парализующая боль.

Он упал на грязный цементный пол.

Где же Лиза? Скорее всего, мертва. Она им не нужна, зачем с ней возиться? Для них она — лишь еще одна неудавшаяся беглянка. Тут ежедневно умирали тысячи людей. Кто-то их выдал. Может, Юзеф? Кто знает? Да и какое это имеет значение? Задание провалено. С ним все кончено. Теперь они постараются выведать у него все, что можно. Будут пытать. По-настоящему. Бить по пяткам. Совать в него провода. Он не представлял, сколько сможет выдержать. В конце концов, что ему вообще было известно? Немногое. Поэтому ему и не рассказали всего. На случай, если… Так сказал Стросс. На случай, если все кончится так, как оно кончилось.

Все они знали, что миссия была невыполнима. С самого начала.

— Вставай, жид, к тебе пришли. Поднимай свою задницу, — Шарф вытащил кляп у него изо рта.

Блюм вспомнил о капсулах с цианидом, зашитых в его воротник. Откуси, сказал Стросс. Это сработает. За секунды. Он надеялся, что капсулы все еще там. Стросс говорил, это может быть наилучшим выходом, если его поймают.

Ему нужно только прокусить воротник, и больше не придется терпеть.

Блюма потащили по коридору вдоль камер, ноги больше не держали его.

Здесь было больше света — ярко горела лампочка. В конце коридора, склонившись над столом, стоял немец — абверовский полковник, узнал Блюм. За столом сидел лагеркоммандант Акерманн, в парадной форме, как на аудиенции у фюрера. С другой стороны к столу были приставлены три стула. На двух сидели обмякшие тела со связанными за спиной руками. Это были Мендль и Лео. Разбитые и распухшие лица. Выглядели они не лучше, чем он. Особенно плох был Мендль: голова опущена, дышит еле-еле. Лео храбрился из последних сил, но Блюм понимал, что в душе он был напуган до смерти.

Он и сам был напуган.

— Мы приберегли для вас местечко, — объявил полковник, и лицо его засияло. — Так рады, что вы к нам присоединились, герр Блюм. Вас ведь так зовут, не правда ли? Я уже познакомился с вашей сестрой. Жаль, что я так и не услышал, как она играет.

— Где она? — Блюм взглянул на него с ненавистью.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, мы к этому еще вернемся, — сказал полковник. — Но сначала сосредоточимся на тех, кто здесь.

Блюма швырнули на свободный стул, и, до боли заведя ему руки за спину, Шарф связал их веревкой, с видимым удовольствием затянув узел до предела. Блюм посмотрел на профессора и Лео — им, без сомнения, пришлось туго.

— Мне жаль, — пробормотал он, стараясь втянуть побольше воздуха в легкие.

— Неважно, — Мендль сам с трудом дышал, но попытался улыбнуться. — Я все равно не был уверен, что мой желудок примет то, что едят по ту сторону забора. Мне только жаль Лео… Я ошибся, потащив его за собой. Ну и, конечно, ваша…

Сестра, не решился произнести он. Кто знает, где она сейчас и что ей пришлось претерпеть?

— Не слушайте его, — сказал Лео. — Он старик. У него иногда проблемы с головой.

— Дерзкий до самого конца, — растрогано улыбнулся профессор. — Студент, который всегда готов бросить вызов.

— Приступим к делу? — Лысеющий полковник радостно потирал руки, как будто объявлял о начале вечеринки.

— Я хочу знать, где моя сестра, — по-немецки обратился Блюм к смуглому начальнику лагеря, сидевшему за столом. Тот держал в руках небольшой хлыст.

— Я бы за нее сейчас не беспокоился, — покачал головой Акерманн. — Ее судьба, боюсь, уже решена. Вы лишь можете сделать ее, — он постучал хлыстиком по ладони, — более приемлемой, если вы меня понимаете.

— Скажите, что вы с ней сделали, — повторил Блюм. — Я хочу ее видеть.

— Прямо сейчас? — эсэсовец ухмыльнулся. Было похоже, что вопрос Блюма его развеселил.

— Я полковник Франке, — произнес абверовец, присаживаясь на край стола напротив беглецов. Его глаза остановились на Блюме. Это был холодный взгляд расчетливого человека, удовлетворенного тем, что он настиг свою жертву. — Я знаю, что вы пробыли в лагере всего ничего, но думаю, вы успели убедиться, да и ваши друзья здесь могут подтвердить, что майор Акерманн способен на многие вещи. Он может превратить остаток вашей жизни в сущий кошмар. Он и его помощник гауптшарфюрер Шарф. И если беседа не приведет нас к желаемому результату, смею вас заверить, произойдет именно это.

Здоровенный фельдфебель самодовольно щерился, глядя на Блюма.

— Позвольте мне начать с того, что нам уже известно. Вам будет небезынтересно услышать, что я давно слежу за вами. Мы знаем, что вас сбросили утром двадцать третьего мая, три дня назад. Вы хорошо говорите по-польски, герр Блюм. Вы родом из Польши? Или из Чехии?

— Я хочу видеть сестру, — повторил Блюм.

— Вы все равно нам скажете, — Франке проигнорировал его требование. — Или кто-нибудь из ваших пособников, уверяю вас. Мне известно, что вас подобрали подпольщики и вы приехали в лагерь со строительной бригадой. Ваш бригадир, боюсь, получил травму несовместимую с его дальнейшей строительной деятельностью. У него разбилась голова. Мне известно, что вы прибыли сюда с целью разыскать кого-то в лагере, что вам и удалось сделать. — Полковник постучал пальцем по столу. — Присутствующего здесь профессора, которого вы должны были вывезти. Но, герр Блюм, куда вы направлялись? Отвечайте, если вы действительно хотите когда-нибудь увидеть свою сестру. Обратно в Англию? Какова ваша специализация, профессор Мендль? Математика? Физика? — Он подождал. — Не хотите отвечать? Неважно. Мы и так скоро узнаем. А остальные… — Он повернулся к Лео. — Какова ваша роль, молодой человек? Я слышал, что вы шахматный гений. Я и сам когда-то играл. Жаль, не смогу принять ваш вызов. Ну что, нет желающих? — Он невозмутимо улыбнулся и посмотрел на часы. — Десять тридцать… Еще не поздно. У нас вся ночь впереди. О, сколько всего можно предпринять, чтобы заставить человека заговорить, если у тебя есть целая ночь!

— Давайте поскорей, полковник, — лагеркоммандант постучал по часам. — Хватит беседовать. Гауптшарфюрер Шарф теряет терпение. Да и я тоже. Это мои заключенные, а не ваши. Мы будем допрашивать их сами. Но к несчастью, вот-вот прибудет поезд. Диверсии диверсиями, но у нас есть дела поважней.

— Идите встречать поезд, герр майор. Вы лично ответите перед Герингом, если ваш фельдфебель выбьет из них дух прежде, чем они скажут то, что им известно. Так кто же вы? — полковник вновь повернулся к Блюму. — Почему Мендль? Почему этот старик так важен, что за ним посылают в самое пекло? А вы, мой юный друг, — он посмотрел на Лео. — Мне кажется, вы привязаны к старику. Начинайте говорить, или сейчас фельдфебель примется за вас, если у ваших друзей не хватит ума сотрудничать.

— Мы так и так покойники, — пожал плечами Лео, глядя в глаза полковнику. — Умерли в тот день, когда нас провели через ворота лагеря. Это лишь вопрос времени.

— Отпустите их, — предложил Блюм. — Лизу и мальчишку. Дайте мне слово офицера, что они не пострадают, и я скажу все, что знаю.

— Тогда начинайте говорить, герр Блюм, — полковник встал и приблизился к Натану. — Во дворе стоит моя машина, я за несколько часов доставлю их к румынской границе.

— Никто никуда не поедет, — перебил его Мендль, которому с трудом удавалось дышать. — Никто из нас не доживет даже до завтра. Даже если полковник даст слово, как только он выйдет за дверь, мы получим по пуле в затылок. А может быть, и кое-что менее «приемлемое». Не так ли, герр лагеркоммандант? Мы уже мертвы, остался один последний удар.

— Как я уже сказал, выбор за вами, — сказал Акерманн, всем своим видом показывая, что пустая трата времени продолжается. — Я предлагаю ставить их к стенке по очереди, и пусть Шарф с ними работает. Через минуту запоют как соловьи.

— Вы видите, что я не могу спасать вас бесконечно, — заметил Франке. — Я не отвечаю за то, что здесь произойдет.

У дверей барака послышался шум — это пришел охранник.

— Поезд, герр лагеркоммандант. Вы просили держать вас в курсе.

Акерманн кивнул. Он вздохнул и поднялся.

— Через полчаса, максимум через час я вернусь. Из блока никому не выходить. Никто никуда не идет. Это мой приказ. Вы поняли, Шарф?

— Так точно, герр майор, — фельдфебель вытянулся в струнку. — Я все понял.

— Капо Зинченко, вы идете со мной. — Он выразительно глянул на Франке. — И если к моему приходу вы не узнаете то, что вам надо… Мы поступим по-моему. А ты, мой маленький шахматистик, — он одарил Лео ледяной улыбкой, — когда я вернусь, мы с тобой поговорим о том, каким именно путем ты завладел вот этим, — и он положил на стол снимок Греты, а сверху поставил белую ладью, которую она подарила Лео на прощанье. — Акерманн улыбнулся. — Жду не дождусь нашего разговора.

Он швырнул свой хлыст на стол и вышел вон.

— Вы слышали, что будет дальше, — Франке развел руками, как бы говоря, что он ни за что не отвечает. — У него очень трудная работа. Но в каком-то смысле он прав. Мне всегда говорили, что я чересчур терпелив. Так что же вам известно? — он обошел вокруг стола и приблизился к Альфреду. Глаза старика были опущены, рот полуоткрыт. — Почему они прислали этого человека за вами? Что вы знаете такого ценного, профессор?

— Только то, что плотность газа прямо пропорциональна его массе, — на лице Мендля промелькнула тень улыбки. — Не так ли, Лео?

— Да, профессор, совершенно верно, — ответил юноша. — Насколько я знаю.

— Смело, смело. Как ты думаешь, Шарф? Такая демонстрация храбрости. Значит, вы — трюфель… — обращаясь к Мендлю, Франке достал из кобуры люгер и взвесил его в ладони. — А вы, стало быть, свинья, — он посмотрел на Блюма. — Вы ведь знаете, что происходит с маленькими свинками, когда они попадают сюда? — Он наставил пистолет на Альфреда. — Почему он приехал за вами?

— Если после шести месяцев, проведенных здесь, вы хотите напугать меня пулей, то вы сильно недооцениваете этот гадюшник, — заметил Мендль.

— Да неужели? — и Франке нажал на курок.

Раздался глухой щелчок, едко запахло паленой плотью и тканью. Альфред со стоном откинулся назад, лицо его исказила гримаса боли.

— Нет! — закричал Лео.

По куртке Альфреда разлилось красное пятно.

— Следующий будет по коленкам, а потом и по яйцам. Ты ведь в курсе про яйца, сынок? Может, ему уже все равно, но тебе-то еще нет. Так что здесь делает профессор? Я знаю, что тебе это известно. И куда вы направлялись? Говори сейчас же! — Он приставил люгер к колену Альфреда. — Только ты можешь это остановить.

— Не говори, — Мендль повернулся к Лео и покачал головой. Он посмотрел на пятно крови, расползавшееся на боку. — Ты слышишь, Лео, не говори ничего.

— Да, Лео, слушайся профессора, — Франке плотно прижал палец к курку. — Сколько ты сможешь смотреть на его мучения? Времени совсем не остается. Нет ответа…

Полковник вновь спустил курок.

Мендль распластался на стуле, удерживаемый веревками. Голова его откинулась назад, его всего скорчило от боли. Над коленом появилась кровь.

— Не надо! — взмолился Лео.

— Я повторяю еще раз, — полковник направил свой пистолет в пах Альфреду. — Считаю до пяти…

— Нет, парень, — Мендль покачал головой. Он был белее полотна. — Ни единого слова.

— Два, один, — Франке напряг палец на курке. — Стреляю!

— Он физик! — выкрикнул Лео. — Остановитесь! Пожалуйста! В области электромагнитных излучений. Он специализируется на процессах газовой диффузии. Это когда газы перемещаются в замкнутом пространстве.

— И почему это так важно? — допытывался Франке. Он вновь прижал пистолет к паху Альфреда. — Я разделаю его тушу на мелкие части, обещаю. Зачем он сюда приехал? — Он показал на Блюма. — Кто за всем этим стоит? Британцы? Американцы? Куда его должны были доставить? Не испытывай мое терпение, парень. Оно на исходе.

— Сделайте это со мной! — Лео попытался освободиться от пут. — Оставьте его. Стреляйте в меня! Вы же видите, он умирает! Стреляйте в меня!

— Последняя попытка, — глядя в упор на Лео, Франке взвел курок.

— Ради бога, не надо, — вмешался Блюм, пытаясь освободить связанные руки. Эсэсовский головорез подошел к нему сзади и тяжело опустил кулачище Блюму на темя.

— Он повезет его в Америку! — крикнул Лео. — В Америку.

— В Америку? — изумился Франке.

— Это новое оружие. Простите, Альфред, я не могу спокойно смотреть, как он убивает вас. Простите… — Лео посмотрел на полковника и зарыдал. — Пристрелите меня. Вы можете пристрелить меня. Вы что, не видите, вы же убиваете его!..

Франке убрал пистолет. Блюм видел по его лицу, что полковник прикидывает, насколько выросли ставки.

— Какое оружие? — На этот раз Франке приставил дуло к виску профессора. — Говори, или я размажу его мозги по твоему брюху. Клянусь, это только начало представления.

— Я не знаю! Я не знаю, что за оружие. Я клянусь. Я ничего про оружие не знаю. Больше он мне ничего не рассказывал. Только не трогайте его. Простите, Альфред, но я не могу смотреть, как они убивают вас. Я не могу… Не могу… — Парень опустил голову и заплакал.

— Все хорошо, сынок, — тихо пробормотал Альфред. Он повернулся к полковнику: — Он больше ничего не знает. Вы ничего не добьетесь от него. — Пятно на его боку продолжало расти. — Это все, что я ему сказал.

Франке присел на край стола, на сей раз напротив Блюма.

— Ну, хорошо… Теперь твоя очередь, охотник за трюфелями. Говори, — и он приставил пистолет к колену Блюма. — Мне почему-то кажется, что никто не бросится тебя спасать.

— Скорей всего, — кивнул Блюм. Он склонил голову поближе к двум капсулам, зашитым в воротник. Стросс сказал, что даже капли яда, проникшего сквозь ткань, будет достаточно. Момент был подходящий. Операция провалена. Лиза почти наверняка уже мертва. Все они погибнут в ближайшие часы. Он поднял плечо, чтобы воротник был поближе ко рту. Уже можно.

— Хотя есть еще один человек… — произнес полковник, кивнув Шарфу. — Кое-кто поможет тебя убедить. Приведи-ка ее сюда.

Глава 67

Из дальней камеры притащили Лизу и развязали ей рот. Она глотнула воздуха и закричала:

— Натан!

На нее было больно смотреть. Лицо распухло, все в синяках. Сердце Блюма наполнилось скорбью. Он мог только беспомощно покачать головой:

— Прости.

— Не проси прощения, Натан, — затрясла головой Лиза.

Он улыбнулся сквозь слезы, которые лились по его щекам. Это были слезы гнева и бессилия. Сам не зная зачем, он не оставлял попыток освободиться от веревок, но вместо этого почти вывихнул правую руку. — Не смейте прикасаться к ней, — прорычал он, обращаясь к Франке по-немецки. — Или я найду способ разделаться с вами.

— Ну конечно! Очень смело, герр Блюм. Вы — великий защитник. Как это трогательно. — Свет лампы отражался на потном лбу полковника. — Вы со мной согласны, фельдфебель Шарф?

— Да, герр полковник, — крякнул подручный, словно ему улыбнулась удача.

— Я слышал о вашей трогательной встрече у колючей проволоки. Один вопрос. Вы знали, что ваша сестра тут, или это чистая случайность и вы нашли ее, пока искали профессора?

Блюм не ответил.

— Полагаю, последнее. Это еще более трогательно, не так ли, Шарф?

— О, да, герр полковник, — развеселился эсэсовец.

— Сейчас мы увидим, насколько это трогательно, — он взял пистолет и провел тыльной стороной ладони по лицу и шее Лизы.

— Оставь ее! — кровь у Блюма закипала, глаза метали искры.

— Кто приказал тебе пробраться сюда и найти милейшего профессора? Как вы планировали доставить его обратно? Полагаю, сначала в Англию? Или в Швецию? По суше? Или самолетом?

— Профессор, как вы? — наклонившись к Альфреду, спросил Лео.

— Не очень, мне жаль… — и голова профессора откинулась назад. Было очевидно, что он умирает.

— Забудьте о нем. Так скажи, о каком оружии толковал мальчишка? — Франке наклонился к Блюму, продолжая водить дулом пистолета у Лизиной щеки. — Я кое-что слышал о тяжелой воде, укрощающей силу атома. Как далеко продвинулись союзники? Ты что, язык проглотил? Сейчас я тебе его развяжу. — Он ткнул дулом в Лизину голову. — Не хочешь посмотреть, как ее мозги разлетятся в разные стороны? Будет довольно неаккуратно. Но ты можешь это остановить.

Лиза затрясла головой, из глаз хлынули слезы.

— Молчи, Натан. Не говори ни слова. Мы все равно умрем. Не давай ему того, что он хочет.

Блюм закричал и изо всех сил попытался вырваться из пут. Освободить руки, чтобы успеть вцепиться в шею полковнику, прежде чем кровожадный фельдфебель достанет его своей дубинкой.

— Да не знаю я ничего про это оружие! — завопил он. — Оставьте ее! Пожалуйста!

— Я вот думаю, каково это — смотреть, как умирает твоя сестра? Сестра, которую ты так находчиво вывез из женского лагеря. И которая теперь на волосок от смерти. Ты — единственный, кто может ее спасти. Одним своим словом. Чуть-чуть сжать палец и… — Франке придавил курок.

— Клянусь, я ничего не знаю про оружие! — воскликнул Блюм, в его глазах стояла мольба и отчаяние. — Меня просто послали за ним. Это все, что мне известно. Я клянусь.

Лиза умоляюще смотрела ему в глаза.

— Не надо, Натан.

— Почему тебя выбрали? — не отступал от него полковник. Блюм безуспешно пытался высвободить руки. — Говори, или она не успеет вздохнуть.

— Потому что я знаю язык. И внешне подхожу. Чтобы не выделяться здесь.

— Ты родом из Польши?

— Да.

— Откуда тебя послали на задание? Из Англии? Из Америки?

— Из Соединенных Штатов! — отчаянно выкрикнул Блюм, глядя на сестру.

— Из Америки! — оживился Франке. — Как ты туда попал? — он поднял пистолет. — Не вздумай молчать…

— Я сбежал из краковского гетто в сорок первом. И потом поступил на военную службу.

Лиза смотрела на него. Страх в ее взгляде сменило спокойствие. Он вдруг увидел это. До сих пор все было наоборот. Но в тот момент, когда он не мог ничего сделать, чтобы остановить безумие или спасти ситуацию, ее готовность умереть сделала ее более сильной, чем он. Она была прекрасна.

— Натан, я освобождаю тебя от клятвы, — сказала она с понимающей улыбкой. — Все хорошо. Теперь можно молчать.

— Зачем же ты вернулся? — продолжал допрос Франке. Слезы обожгли глаза Натану, он тряхнул головой. — Никакая клятва не стоит того, чтобы смотреть, как она умрет. Ты вырвался отсюда. Ты был в безопасности. Зачем же ты отказался от всего и вернулся? Чтобы разыскать сестру?

— Нет, — покачал головой Блюм, — я считал, что она погибла.

— Значит, ради своей новой родины, — констатировал Франке. Он так и держал пистолет у виска Лизы. Она отвернулась.

— Нет, — не согласился Блюм. — Потому что меня мучило чувство стыда. За то, что я смог спастись, — Блюм посмотрел на Лизу, и его глаза вновь налились слезами. — Потому что я думал, что все, и родители, и сестра, умерли. — Он уставился на Франке. — И потому я хотел поехать.

— Ну вот, видите, они всегда начинают говорить. Хотят показать, какие они герои, но всегда раскалываются, — абверовец был доволен собой. — Ты хотел отомстить за смерть родителей. Ну и как ты себя чувствуешь теперь, когда ты знаешь, что добился прямо противоположного результата? Что благодаря тебе человек, которого ты любишь больше всех на свете, погибнет?

— Мы все равно бы умерли, Мышонок, — Лиза посмотрела на Блюма. — Это просто все ускорит.

— Как я себя чувствую?.. — повторил Блюм. До его слуха донеслись звуки марша. Шла разгрузка поезда. Он улыбнулся Лизе, вспомнив, какая она была в детстве: как бросала на него лукавый взгляд или подмигивала, когда готовила уроки… Он перевел взгляд на полковника. — Она — часть меня. Вы не сможете нас разделить. Я скорее умру вместе с ней, чем буду жить дальше. — В его взгляде читался вызов.

— Ну что ж, — ответил полковник и приставил пистолет к Лизиному виску.

Его отвлек скрип отворяемой двери. В барак вошла женщина. Красивая, в цветастом платье и плаще, светлые волосы стянуты в тугой пучок.

— Фрау Акерманн! — удивился фельдфебель Шарф.

Лео поднял голову.

— Я никогда здесь не была, — произнесла она, окинув взглядом помещение, где, по слухам, творились страшные дела. — Только слышала…

— Фрау Акерманн, при всем уважении, здесь не место для женщины, — Франке опустил пистолет. — Я вынужден вас просить…

— Я должна кое-что сказать, — объявила она. Она увидела Лео, но нежность в ее глазах сменилась холодом, когда она заметила на столе снимок и алебастровую фигуру. — Я относилась к тебе с уважением. Я подкармливала тебя, дарила подарки. Я обещала присмотреть за тобой… И вот как ты отплатил за мое доверие.

Стоявший позади Лео Шарф с трудом сдержал ухмылку.

— Это — нелюди, — сказал Франке. — Проявишь к ним доброту, а они ведут себя как…

Она подняла руку. В руке был пистолет.

— Фрау Акерманн! — воскликнул Франке и сделал шаг ей навстречу.

Рука Греты дрожала — было видно, что женщина держит оружие впервые в жизни, — но собравшись с духом она направила дуло прямо на Лео, привязанного к стулу. — Я взяла тебя под свое крыло. Я дала тебе надежду. А ты предал меня, — она взвела курок.

— Простите меня, — Лео взглянул на нее и повесил голову, ожидая выстрела.

— Не проси прощенья, — Грета развернулась и направила пистолет на Франке. — Так как же они себя ведут, полковник?

Она выстрелила. Рот Франке открылся, как будто он хотел ответить. Между глаз у абверовца появилась темная дырка. Он рухнул на пол.

Ухмылка слетела с губ Шарфа. Он судорожно пытался достать свой пистолет. Грета дважды выстрелила ему в грудь. Он отлетел к стене и медленно сполз на пол, оставляя за собой кровавый след.

Сначала все молчали. В помещении запахло свинцом и горелой плотью. Все были настолько ошарашены, что не могли осознать происходящего.

— Быстрей, — проговорила Грета. — Времени нет. Они будут заняты на разгрузке поезда совсем недолго. — Она подбежала к Лео и отвязала его. — У вас есть план отхода? — обратилась она к Блюму.

— Думаю, да, — он все еще не мог прийти в себя.

— Тогда вам нужно переодеться, — она показала на форму абверовца. — Его машина стоит снаружи. В ней сидит водитель. Но вам надо торопиться.

— Натан! — Лиза бросилась развязывать руки брата.

Едва освободившись, Блюм обнял сестру. Он не думал, что сможет сделать это вновь. Затем Натан быстро подошел к Франке и последовал совету фрау Акерманн: расстегнув пуговицы, стянул китель с трупа полковника. Они слышали, как вдалеке играет оркестр — сейчас вновь прибывших выводят на платформу. Людей больше не разделяли на две колонны, всех вели одним строем — навстречу скорой смерти, ближайшей ночью.

Блюм хотел бы предупредить каждого из них о том, что их ожидало. Но сейчас эти люди, идущие на смерть, были их единственным прикрытием.

Лео бросился к Мендлю. Лицо старика было совсем белым. Он потерял много крови. По мере того, как силы покидали Альфреда, его взгляд становился все более спокойным и ясным. Пока Лео развязывал профессору руки, Блюм надел китель полковника.

— Профессор, вставайте, прошу вас, — сказал он. — Вы идете с нами.

— Нет, — покачал головой старик. — Слишком поздно. Я никуда не пойду. Вы же видите, что мне конец.

— Нет, не конец, — уговаривал его Лео. — Еще не конец, Альфред. Вы должны пойти с нами.

— Вы лучше всех знаете, как много зависит от вас, — Блюм просунул ноги в брюки Франке и натянул его черные сапоги, которые были размера на два больше, чем надо, зато наделись с легкостью.

Лео попытался помочь своему другу:

— Альфред, прошу вас, вы должны попытаться. Мы вас понесем.

— Нет, я не могу, не могу… — Он задыхался, каждый вздох давался ему с большим трудом. Он глянул на свой бок и потрогал его рукой — когда он отнял ладонь, она вся была в крови. Альфред с горечью покачал головой: — Я умру по дороге и только задержу вас. Дайте мне остаться здесь.

— Это невозможно, — настаивал Блюм. Он уже переоделся. Натан был в два раза моложе и смуглее полковника, но в темноте, благодаря форме и в надвинутой на глаза фуражке, вполне мог сойти за него. — Вставайте, профессор. Меня прислал за вами сам президент Соединенных Штатов, и пока вы способны дышать, я не отступлю. Вы прекрасно знаете, насколько важно ваше освобождение. Если понадобится, я понесу вас на руках. Надо только дойти до машины.

— Блюм, пожалуйста… — алое пятно на боку профессора продолжало расти. В его угасавших глазах оставалась только покорность судьбе. — Я не могу.

— Но вы должны! Я вас не оставлю. Мы стольким рисковали, чтобы найти вас, профессор. Не теперь, — Блюм понимал, что у них оставались считанные секунды, чтобы успеть убраться отсюда. Акерманн обещал вернуться через полчаса. Он мог появиться в любую минуту. Натан взглянул в бледное лицо физика, опасаясь, что каждый его вздох может стать последним, и тогда конец всему: операции, его клятве… У него в голове зазвучал голос Рузвельта: «Не подведите нас...» Блюм не знал, как поступить.

— Боюсь, у Господа был свой план, — Мендль тяжело дышал, пытаясь улыбаться. — Но все еще есть выход…

— Выход? Единственный выход — через эту дверь. О чем вы? — Блюм понимал, что через минуту человек, ради которого он рисковал своей жизнью, будет мертв.

— Лео, — произнес профессор. Он вытянул руку, Лео ухватился за нее. Мендль посмотрел на Блюма. — Он мне не племянник. Я солгал. Может быть, это нам помешало, но я предусмотрел такое развитие событий. Этот юноша, — Мендль закашлял и, зажмурившись, отер рукавом кровь с губ. — Он все знает. Все, что знаю я. Каждую формулу, каждое доказательство. То, что вам нужно. Я обучал его последние несколько месяцев.

— Вы его обучали? — Блюм растерянно уставился на Лео. — Это правда?

— Да, — ответил Лео, — но…

— Он все знает, Блюм. До последней строчки, — в глазах Мендля промелькнул огонек, когда он произносил эти слова. — Это даже лучше, чем если бы я дал вам свои записи. Я готов поклясться.

Блюм повернулся к Лео. У того не было при себе ни блокнота, ни записной книжки. Ничего. И когда они пытались бежать из лагеря, у него ничего при себе не было.

— Но как? Где?

— Скажи ему, Лео, — улыбнувшись, кивнул Альфред. — Давай.

Юноша постучал пальцем по голове:

— Все здесь.

— У тебя в голове? — Блюм в изумлении посмотрел на Мендля.

— Помните, я говорил вам, что он замечательный юноша, — с трудом проговорил профессор. Казалось, что он вот-вот испустит дух. — Он помнит столько, что его можно сравнить с энциклопедией. Я понял это, как только познакомился с ним. Поверьте, Блюм, я был бы счастлив снова встретиться со старыми друзьями и наконец рассказать им о своих выводах. Но я только задержу вас. И тогда, вы знаете это лучше меня, никому из нас не удастся спастись. Так что идите, — он слабо улыбнулся, закашлялся, и на его губах выступила кровь. — Я вам больше не нужен.

— Вам надо спешить, — вмешалась Грета. — Вы слышите оркестр? Приехавшие начинают двигаться в сторону лагеря. Курт с минуты на минуту будет здесь.

— Они исполняют «Оду к радости» Бетховена, — подтвердила Лиза. — Это значит, что колонны уходят с платформы.

Глаза Лео наполнились слезами.

— Альфред, прошу вас… Вы должны пойти с нами.

— Нет, мой мальчик. Это твой путь, Лео, не мой. Для этого Господь и послал мне тебя. Теперь я это понимаю. И только в этом я уверен.

— Я не смогу вас бросить.

— Сможешь, Лео. Ты должен идти без меня. Ты мне обещал. Ты поклялся.

Блюм взял Лео за плечи и посмотрел ему прямо в глаза:

— Это правда? Ты действительно все это знаешь? Все, до последней мелочи? Мне надо знать наверняка.

— Да, — юноша поколебался, но потом уверенно кивнул: — Я клянусь в этом.

— Тогда мы уходим. Сейчас же. — Блюм поднял с пола люгер Франке. — Профессор, мне жаль, что я ничего не могу сделать. Вы не заслуживаете того, чтобы мы оставили вас тут умирать.

— Моя душа в хороших руках, — с решимостью произнес Мендль. — Мои девочки давно меня ждут.

— Фрау, — Блюм повернулся и посмотрел на Грету, — мы могли бы взять вас с собой.

— Благодарю, — покачала она головой. — Я останусь здесь с ним.

— Пожалуйста, пойдем с нами, — попытался уговорить ее Лео. Все понимали, какая судьба ожидает Грету.

— Нет, — она улыбнулась ему. — Профессор прав, это и не мой путь. К тому же вам не помешает, если кто-нибудь задержит моего мужа. Хоть ненадолго. Идите.

— В таком случае, — сказал Блюм, — что бы ни сподвигло вас на этот поступок, я вам глубоко признателен за это.

Грета вгляделась в глаза Лео и погладила его по щеке.

— Идите. И да поможет вам Бог.

— И вам, фрау Акерманн, — попрощался Блюм. — Лиза, завернись в одеяло, — он указал на кусок ткани, лежавший на полу. — Лео, как только я подам сигнал, иди за мной. Вы говорите, машина стоит во дворе?

— Да, — подтвердила Грета. — Когда я заходила сюда, водитель вылез из машины покурить.

— Будем надеяться, что он уже покурил и сел обратно. — Блюм проверил пистолет. — В противном случае, его война окончена, а нам придется выбираться без него, как получится. Лео, ты часом машину водить не умеешь?

— Нет, — покачал головой Лео. — Не умею.

— Я тоже. Так что будем надеяться, что шофер на месте. Профессор…

Мендль не ответил. Голова его склонилась, рот приоткрылся, профессор что-то шептал белыми потрескавшимися губами. Он умирал.

— Альфред! — отчаянно закричал Лео. Казалось, он не сможет уйти.

— Лео, — Блюм загреб его за плечи. — Пора.

— Я остаюсь с ним, он не будет умирать в одиночестве, — сказала Грета. — Твой друг прав, медлить больше нельзя. Но, Лео…

— Да, фрау Акерманн… Лео был уже почти у двери.

— Грета, — улыбнулась она. — Ты же не поставишь даму в неловкое положение, оставив здесь это? — и она протянула свой снимок и белую шахматную фигуру. Грета подошла, вложила их ему в руку и нежно поцеловала в щеку. — Добро побеждает, Лео. Время от времени. Помни об этом. Даже в этом аду. Так что спасайся и проживи долгую жизнь. Хотя бы ради меня.

— Я постараюсь, — ответил он. Слезы текли по его щекам.

— Тогда ступай, — Грета вернулась к профессору и взяла его за руку. — Он должен слышать, что кто-то есть рядом.

— Еще раз благодарю вас, — произнес Блюм. Он приоткрыл входную дверь барака и выглянул наружу. В паре метров от входа стояла большая машина. Вокруг все было чисто.

— Готовы? — Он посмотрел на Лизу и Лео. Оба кивнули. Тогда пора. Он в последний раз глянул на профессора и улыбнулся Грете. — Хорошо. Похоже, сейчас можно.

Блюм надвинул пониже фуражку полковника и шагнул за дверь.

Глава 68

Им повезло. Ни одного охранника в пределах видимости. На освещенной яркими огнями железнодорожной платформе гудела толпа — там царил настоящий хаос. Водитель полковника Франке сидел внутри «Даймлера».

Придерживая Лизу за одеяло, в которое она завернулась, Блюм махнул Лео:

— Жди.

Водитель поспешил было открыть дверцу начальству.

— Оставайтесь на месте, — рявкнул Блюм по-немецки. Он держал наготове люгер Франке и в случае сопротивления применил бы его без колебаний. К счастью, водитель был настолько вышколен, что, отдав честь и пробормотав «слушаюсь, герр полковник!», остался сидеть за рулем.

Блюм повернул ручку багажника «Даймлера», поднял крышку и запихнул туда Лизу.

— Давай, — махнул он Лео, ждавшему у двери. Парень подбежал и тоже забрался в багажник. — Сидите тихо. Я вас выпущу, как только мы будем в безопасности.

Он захлопнул крышку и подошел к машине сбоку.

— Заводите двигатель, — скомандовал он, забираясь на заднее сиденье. — Мы возвращаемся. Поехали.

Водитель удивился:

— Обратно в Варшаву, герр полковник? — Время приближалось к полуночи, а путь был неблизкий.

И тут его глаза чуть не выкатились из орбит.

Блюм сунул пистолет прямо ему в лицо.

— Если хочешь жить, просто веди машину. Как только мы выедем за ворота, я тебя отпущу. Брякнешь хоть одно слово или подашь малейший сигнал тревоги — это будет твоим последним поступком. Ты меня понял?

Водитель, ефрейтор в серой абверовской форме, был года на два старше Блюма. Он лишь кивнул, одной рукой вцепился в руль, а другой повернул ключ зажигания. Мотор «Даймлера» ожил.

— Обе руки держи на руле, так, чтобы я видел. И, как ты понял, немецкий у меня отличный. Так что без игр. Не забывай: мой пистолет у тебя на затылке.

— Да, господин полковник, — испуганно кивнул водитель.

— Поехали.

Он развернул машину и медленно двинулся в сторону главных ворот. Никто не обратил на них внимания, и никто за ними не погнался. Блюм видел часовых с пулеметами на вышках, но, поглощенные происходящим на путях, они не следили за роскошной офицерской машиной. Шла разгрузка состава. Ярко горели прожектора, играла музыка. Какой-то торжественный славянский танец. Охранники выкрикивали команды. Блюм видел многотысячную толпу, черной волной бурлящую на железнодорожной платформе.

Скорее всего, никто из них не увидит завтрашнего рассвета.

— Останавливайся у ворот, как обычно, — велел Блюм. Его сердце начинало учащенно биться. У ворот стояли двое или трое охранников. — Еще раз повторяю, одно слово — и это будет твой последний вздох.

— Да, я понял, — водитель кивнул.

— Хорошо.

Замедлив ход, они подкатили к главным воротам, к тем самым, через которые Блюм прибыл сюда три дня назад. Часы на башне показывали восемь минут первого. Самолет должен приземлиться примерно через полтора часа. Если он, конечно, приземлится.

Из сторожки вышел охранник и направился к «Даймлеру». Водитель опустил стекло. Блюм взвел курок, так, чтобы водитель это услышал.

— Помни, я слышу каждое слово.

— Так поздно уезжаете? — спросил охранник, осматривая машину.

— Возвращаемся в Варшаву, — ответил шофер. — Срочное дело.

— Герр полковник, — поздоровался охранник, заглядывая внутрь.

Блюм махнул ему в ответ из темноты салона. Рука с пистолетом была спрятана под лежавшей рядом офицерской шинелью.

Сердце Блюма буквально рвалось из груди.

— Будьте осторожны, сегодня туман, — сказал охранник, давая знак коллегам, сидевшим в сторожке. — Ночью в долине ни зги не видно.

— Буду внимателен. Спасибо, — ответил водитель. Ворота медленно поднялись, охранник отступил назад.

Блюм выдохнул с облегчением.

«Даймлер» тронулся. Пока они выезжали, Блюм, повернувшись назад, наблюдал за охранником. Тот занял свой пост, ворота опустились. Блюм смог наконец нормально дышать.

Он провел трое суток в самом жутком месте на земле.

Но теперь они были свободны.

Глава 69

Как только они с Фроммом приблизились к тюремному бараку, Акерманн почувствовал неладное.

Вокруг суетились охранники, они бегали и озверело свистели в свистки. При виде Акерманна стоявший у входа в барак лейтенант Кесслер с посеревшим лицом отдал ему честь.

— Что произошло? — спросил лагеркоммандант.

Кесслер молча показал на распахнутую дверь барака.

Акерманн вошел. Осмотревшись, он стиснул челюсти.

Франке был мертв. Невозможно. Он лежал на полу. Во лбу зияла черная дыра. Глаза широко распахнуты.

И Шарф… Он сидел, прислонившись к стене, и выглядел чрезвычайно удивленным. На груди у него алели две раны, а по стене тянулся кровавый след.

Перед ним стояла Грета. На ней был плащ, накинутый поверх цветастого платья, в руке она держала пистолет.

— Что здесь случилось? — медленно произнес он, холодея от ужаса.

Хотя все было понятно без слов.

— Они бежали, Курт. Вот что случилось, — улыбнулась Грета, но тон ее был совершенно серьезен. — Твой драгоценный крот. Его сестра. Да, и мой маленький шахматист. Все ушли. Профессор… — Мендль сидел с откинутой головой, веки его время от времени вздрагивали, на боку растеклось огромное кровавое пятно, он что-то шептал. — Он остался со мной.

— Что он, черт возьми, бормочет? — воскликнул Акерманн, сам не понимая, почему это его вообще интересует.

— Он говорит по-немецки, Курт. Разве ты не слышишь? Что-то вроде: Ist das wirklich so?

— «Это действительно так?» — повторил потрясенный Акерманн.

— Может, он не меньше твоего удивлен происходящим, Курт.

— Грета, опусти пистолет. Пожалуйста.

Фромм шагнул было, чтобы забрать у нее пистолет, но Акерманн жестом остановил его.

— Я и тебя убью, Курт. Но какое это теперь имеет значение? — Она произнесла эти слова с явным удовольствием. — Твоя карьера все равно кончена. Все, ради чего ты так упорно трудился. Все твои сводки. Мне даже не придется нажимать на курок. Ты уже покойник. Так же умер для них, как и для меня. Мертв для всех.

Акерманн в шоке уставился на жену, потом обвел взглядом все помещение.

— Грета, что же ты натворила?

— Это я натворила? — засмеялась она. — Вопрос в том, что ты натворил, Курт? Что вы все натворили? Они же были людьми. Эти твои цифры… У них у всех были матери, мужья. Маленькие дети. Они жили своей жизнью. Мечтали, надеялись. Как мы с тобой когда-то. Они были людьми.

— Я выполнял свой долг, Грета. На моем месте мог оказаться любой, — он шагнул вперед. — Фромм, объявляйте тревогу. Тех троих надо вернуть.

— Слушаюсь, герр лагеркоммандант, — адъютант медленно отступал к двери, не спуская глаз с Греты, которая так и стояла, направив пистолет на мужа. Добравшись до двери, он в одно мгновение выскочил наружу.

— Мы поймаем их, Грета. Все напрасно. Ты же знаешь, что мы с ними сделаем, когда схватим. А теперь положи пистолет.

— Боюсь, не могу, Курт. Слишком поздно. Мы оба это понимаем. Не теперь. И еще одна небольшая деталь, мой дорогой муж. Ты должен знать кое-что.

— Что еще, Грета? — внутри у него вскипала ярость. Она была права: его карьере конец. Их жизни конец. Ну что еще?..

— Ты был прав. Я отдалась своему маленькому еврею.

Челюсти лагеркомманданта буквально свело от ярости.

— Я отдалась ему по своей воле, и ему не пришлось брать меня силой, как тебе.

— Грета, дай мне пистолет, — скрежетнув зубами, сказал он.

Мендль прекратил бормотать. Его голова свесилась набок, рот приоткрылся, но взгляд был ясным. Последний глубокий выдох вырвался из его груди.

Он скончался.

— Мне кажется, я знаю, что он имел в виду, Курт. Ist das wirklich so? Любой, побывавший в этом аду, это знает. Я думаю, он видит свою жену и дочь. И я тоже кое-что сейчас вижу…

— Что же ты видишь, Грета?

— Я вижу, что будет дальше. Все-таки надо во что-то верить. Даже в нашем аду, правда?

— Во что веришь ты, Грета?

— Во что верю я? — она безрадостно улыбнулась ему. — Я верю в небо, Курт. В огромное синее небо над нами.

— Грета!

Она поднесла пистолет к виску и нажала на курок.

После того как ее тело обмякло на полу, она поднялась, больше не ощущая связи с этим местом, где царили тлен и смерть. Миновала Курта, который в ужасе смотрел на ее тело, не в силах поверить в случившееся. Дверь была открыта. Она прошла мимо барака, потом другого, третьего, все они были монотонно одинаковыми, дошла до мрачного красного здания крематория. Вокруг сновали охранники. Тяжелый запах и смрадное облако, которое всегда висело так низко, что заслоняло синеву неба даже в ясные дни, остались позади.

Теперь она видела небо. Бесконечное и прекрасное. Она видела звезды, галактики. И весь путь до далекого-далекого места, о котором она когда-то читала. Там было прекрасно — трава, реки… Все это было совсем рядом, рукой подать. Это всегда было близко.

Надо было только выйти за колючую проволоку.

Глава 70

— Гони в Райско, — велел Блюм шоферу, как только они выехали за ворота лагеря. На дорожном указателе было написано, что это в двенадцати километрах на юго-востоке. — Помни, ты все еще у меня под прицелом.

— Пожалуйста, — взмолился шофер. — Я сделаю все, что вы хотите. Только не убивайте меня. Я женился четыре месяца назад.

— Просто веди машину. И держи обе руки на руле. Чтобы я видел.

Самолет сядет на поле в трех километрах южнее замка Вилковице, «Москито» будет ждать в полусотне метров на север от сельской дороги. Место Блюму показал Юзеф, когда встречал его.

— Сколько времени? — спросил Блюм водителя.

— Ноль часов пятнадцать минут, — ответил тот.

Нападение на железную дорогу должно начаться через четверть часа. Самолет был уже на подлете. Блюм опасался, что «Москито» не приземлится, если они не появятся у реки. Он молился, чтобы кто-нибудь оказался в зоне приземления. Кто-то же должен расчистить поле, зажечь сигнальные огни и быть на радиосвязи с самолетом.

Сейчас он должен определить место приземления.

— Ефрейтор, что показывает одометр? — спросил он у водителя.

— Семьдесят восемь тысяч четыреста двадцать девять километров, — шофер прочитал показания прибора.

— Так, спасибо, — сказал Блюм, откинувшись на спинку сиденья.

Дорога утопала во мгле. После полуночи по ней почти никто не ездил. Он прикинул, сколько у них могло быть времени, пока их не хватятся. Пока не обнаружат Грету Акерманн. Сначала немцы постараются понять, в каком направлении они уехали. Но наверняка в каждом городе были посты, и приметный «Даймлер» вычислят очень быстро.

— Выключи фары, — приказал Блюм шоферу.

— Но на дороге темно. Это опасно.

— Поверь мне, это менее опасно, чем не сделать то, что я говорю, — Блюм ткнул пистолетом в затылок водителю. — Выключай.

Тот погасил фары.

Блюм подумал о Мендле и жене Акерманна. Профессор, должно быть, уже умер, да и она вряд ли жива до сих пор… Блюму оставалось только надеяться, что Мендль сказал правду, и то, что он знал, было теперь надежно заключено в памяти Лео. От этого теперь зависело все.

Райско. Три километра.

— Помедленней. Чуть дальше будет поворот налево.

— Налево? Вы же сказали, что мы едем в Райско.

— По правой стороне будет мельница, налево уходит грунтовка. Поезжай по ней. Не спеши, иначе ты ее пропустишь. — Блюм имел в виду одну из тех объездных дорог, которыми вез его Юзеф в ту ночь, когда он высадился.

Вдруг он увидел впереди встречные огни.

— Быстро съезжай с дороги.

— Прямо здесь?

— Сейчас! В канаву направо, — Блюм опять приставил дуло к голове водителя. — И даже не думай мигать фарами, когда они будут проезжать, если не хочешь сделать вдовой свою женушку.

— Слушаюсь, — кивнул водитель. «Даймлер» с выключенными огнями съехал с дороги на боковую просеку. Встречные огни приближались. Блюм разглядел грузовик, направлявшийся к лагерю. Когда машина проезжала мимо, Блюм почти не дышал. Он наклонился к водителю, не опуская пистолет:

— Только шелохнешься…

Блюм рассмотрел в кузове солдат. Он знал, что в Райском стояло армейское подразделение. Судя по всему, их уже искали. Он проводил грузовик глазами, пока его габаритные огни не растаяли в темноте.

Только тогда Блюм выдохнул.

— Так. Поехали дальше. И следи за съездом.

Они нашли грунтовку и объехали стороной темный городок. Дорога тянулась мимо ферм и деревенских домов, где мирно спали люди. Блюм переживал за Лизу и Лео, которые тряслись по ухабам сельской дороги, приспособленной для грузовиков и тракторов, но не для городского ландо.

Вскоре грунтовка вывела их на большую дорогу.

— Куда теперь? — спросил ефрейтор.

— Налево. К Вилковице.

Водитель повернул налево. Пока они ехали, навстречу им попался только один грузовой фургон, направлявшийся, по всей вероятности, на химзавод «ИГ Фарбен». Блюм высматривал знакомые приметы. Наконец, к его облегчению, они достигли железнодорожного переезда, где их с Юзефом остановили для проверки. На переезде никого не было. Блюм убедился, что они не сбились с пути. Но в ту ночь, начиная с этого места, он был настолько поглощен беседой с Юзефом и Аней, что не обращал внимания на дорогу. Ему не приходило в голову, что он снова окажется в этих местах.

Блюм знал, что им нужна объездная грунтовка, шедшая вдали от главной магистрали. Но где она? Они миновали коническое здание зернохранилища, Блюму оно показалось знакомым. Показалось.

— Езжай дальше.

Чуть погодя они доехали до дорожки, перекрытой воротами.

— Стоп!

Шофер нажал на тормоз.

— Какой теперь километраж? — спросил Блюм.

— Семьдесят восемь тысяч четыреста пятьдесят один, — проверил одометр водитель.

Они проехали двадцать два километра.

Это была та самая дорога.

— Вылезай и открой ворота, — велел Блюм шоферу. — Одно лишнее движение, и я стреляю в спину. Ты мне больше не нужен.

— Я не сбегу. Не надо, прошу вас.

— Дай мне свой пистолет.

— Я не ношу оружие, — ответил водитель. — Я всего лишь механик. Смотрите, — и он распахнул китель. Никакого оружия при нем не было.

— Ладно. Давай, быстро, — Блюм вылез из машины вместе с водителем. — Ворота закрыты на щеколду.

Под прицелом Блюма ефрейтор подбежал к воротам, несколько секунд повозился с замком и наконец отворил их. Было совершенно темно, и Блюм начал сомневаться, та ли это дорога. Но ворота были похожи на те, что открывала Аня. Других таких не им не попалось. По километражу тоже все совпало.

— Теперь иди и открой багажник, — скомандовал Блюм.

— Хорошо, — водитель поднял вверх руки. — Только не стреляйте. — Он откинул крышку багажника, оттуда нерешительно выглянули Лиза и Лео.

— Куда это нас занесло? — спросил Лео.

— Мы недалеко от места встречи. Вылезайте.

Лиза огляделась вокруг:

— Все хорошо, Натан? Ты знаешь, где мы?

Блюм подмигнул ей, давая понять, что все под контролем.

— Что будем с ним делать? — задал вопрос Лео, имея в виду шофера, который глядел на них с нарастающим беспокойством.

— Решим. Садитесь в машину. Лео, ты спереди.

Они помчали по темной дороге. В свете включенных фар Блюм всматривался в каждый изгиб и поворот, пытаясь увидеть что-нибудь знакомое. Амбар. Или ворота. Или дорожный знак.

Ничего.

— Сколько времени? — снова спросил он у водителя.

— Без двадцати час.

До самолета оставалось пятьдесят минут. Если они пропустят «Москито», правильно они едут или нет, значения иметь уже не будет. И доедут ли они туда вообще. Другого пути домой у них не было. Можно будет воспользоваться тайным убежищем в Райском, но для этого придется продолжить путь на автомобиле, который искал теперь каждый немецкий солдат в Польше. К тому же было понятно, что план побега провален. Как знать, оставалось ли тайное убежище по-прежнему тайным?

Они подъехали к развилке.

— Куда дальше? — обернулся к Блюму водитель.

Три километра южнее Вилковицы, говорил Юзеф.

— Сюда, — Блюм указал налево.

Дорога шла вдоль густых зарослей деревьев.

— Но как же здесь сядет самолет? — недоумевала Лиза. — Кругом одни леса.

— Тихо! — предостерег ее Блюм, видя, как водитель повернул голову.

— Ты точно знаешь, где мы находимся? — спросил Лео с переднего сиденья.

— Ну, у меня не такая память, как у тебя, — усмехнулся Блюм. — Но мы где-то рядом.

Он молился, чтобы это так и было.

Они проехали еще километра два-три. Ночь была настолько темной, что видеть они могли только свет собственных фар и насекомых, бившихся о лобовое стекло. «Даймлер» подскакивал на ухабах. Перед ними проскочил заяц. Шофер притормозил, чтобы его пропустить. Потом Блюм увидел проволочное ограждение, показавшееся ему знакомым. Вдалеке у дома залаяла собака. От руки написанный знак гласил: NIE WCHODZIC NA POLA. Не заходить на поля.

Блюм точно помнил: именно здесь он приземлился.

— Притормози вон там.

«Даймлер» остановился.

— Приехали? — с сомнением в голосе спросил Лео. Вокруг были лишь огороженные поля и лес.

— Почти. Все на выход.

В пределах видимости не было никаких приметных огоньков или объектов, но Блюм прикинул, что они отъехали километра на три от главной дороги. Ближайшее жилище должно быть в нескольких сотнях метров.

Водитель смотрел на них с тревогой, подняв руки.

— Что теперь? — спросил Лео.

— Надо с ним разобраться, — Блюм глянул на шофера.

Глава 71

— Давай часы, — потребовал Блюм у водителя.

— Это часы моего отца, — запротестовал тот.

— Прошу у него прощенья. Моего отца расстреляли нацисты, — Блюм помахал перед немцем пистолетом. — Снимай.

Шофер повиновался. Было без десяти час. Оставалось сорок минут. Это если самолет все же сядет. Атака партизан у лагеря уже закончилась, и они поняли, что на встречу никто не пришел.

Сердце Блюма судорожно колотилось.

— Ну? Что с ним-то делать? — опять спросил Лео.

— Он всего лишь механик, — ответил Блюм.

— Да-да, — засуетился водитель, подслушав слово «механик», не нуждавшееся в переводе с польского. Он был еще совсем молод. Недавно женился. Если не соврал. Он озирался по сторонам, пытаясь определить путь к отступлению.

— Он кое-что слышал, — настаивал Лео. — Механик или нет, но со свастикой на груди. — Лео указал на абверовские нашивки на форме водителя.

— Это всего лишь форма, — уговаривал шофер Блюма. — Я попал под призыв.

— Вы идите вперед, — Блюм указал на группу деревьев, росших в двухстах метрах от них. — И ждите меня там. Я тут разберусь.

— Может, он и не виноват, — Лиза попыталась заступиться за немца.

Блюм кивнул.

— Вы оба шагайте. Я вас скоро догоню.

Шофер старался понять, о чем они говорили, и похоже, ему совсем не нравилось то, что он слышал.

Лео и Лиза пошли через густую траву к деревьям. Блюм подождал, когда они скроются из вида.

— Прошу вас, я никому ничего не скажу, — взмолился немец, чуя недоброе. — Я всего лишь механик. Мне приказали ехать. Заставили надеть форму. Я не сторонник нацистов.

— Иди, — Блюм махнул пистолетом. Под ближайшим деревом был участок высокой травы. — Вон туда.

— Пожалуйста, я же все делал, как вы велели. Вы обещали отпустить меня. Я ничего не расскажу, я клянусь вам, — испуганно просил шофер.

— Ты слышал про самолет.

— Я ничего не слышал. Какой самолет? Я не знаю ни слова по-польски. У меня жена родит через три месяца. Не убивайте меня. Прошу вас…

— Мне жаль. На войне так бывает. Тебе никто не говорил? Пройди сюда. — Водитель сделал шаг назад. Блюм знал, как ему поступить. Он помнил, о чем его спрашивали Стросс и Кендри перед отъездом из Англии: «Ты сможешь убить человека?»

Я солдат. Конечно, я смогу убить.

— Во время операции это может быть вопросом жизни и смерти. Тебе придется делать вещи пострашней, чем пристрелить кошку.

Так что давай. Стреляй.

Водитель смотрел на него глазами, полными страха.

— Нацисты расстреляли моих родителей только за то, что они жили рядом с тем местом, где убили немецкого офицера, — произнес Блюм и положил палец на курок.

— Я этого не делал… — Голос немца дрожал, он не спускал глаз с Блюма. — Прошу вас…

— Отступи назад.

Испуганно сглотнув, водитель подчинился.

Блюм должен был убить его. Ради отца и матери. За всю ту бесконечную боль и страдания, свидетелем которых он стал за прошедшие три дня. Ради всего этого стоило поднять оружие и смотреть, как чертов немец, за секунды от казни, умоляет пощадить его, как это делали другие люди, в том числе и евреи.

Блюм прицелился шоферу в грудь.

Стреляй.

Но вместо этого он опустил пистолет.

— Иди. Проваливай отсюда к чертям.

Водитель смотрел на него в замешательстве.

— Уходи. И запомни, что это еврей не забрал твою жизнь, когда мог бы это сделать. Сделай что-нибудь хорошее. Как написано в Талмуде.

— Да, — обрадовался ефрейтор и закивал, благодарный за нежданно свалившуюся на него удачу. — Я обещаю. Я постараюсь.

— Иди в лес и сиди там, пока мы не уйдем, — махнул пистолетом Блюм. — Быстрей, а не то я передумаю.

— Да, конечно. Не беспокойтесь.

Блюм прикинул, что до большой дороги, где можно остановить машину, не меньше трех километров. А если он побежит к ближайшей ферме, безоружный… Кто знает, можно ли положиться на лояльность фермеров.

— Беги.

— Да, спасибо вам, — кивал молодой ефрейтор. — Спасибо, — повторял он. Он отбежал, оглянулся и, набирая скорость, бросился в заросли.

Блюм выстрелил в землю. Потом еще раз.

И поспешил через высокую траву вслед за Лизой и Лео.

— Ты сделал это? — спросил его Лео.

Блюм угрюмо кивнул.

— Это был правильный поступок. Что теперь? — Лео с сомнением смотрел на Блюма.

Час ночи ровно. Он сомневался, что поступил правильно, отпустив водителя. Но самолет будет здесь через полчаса. Блюм был уверен, что за это время тот никак не успеет предупредить своих.

Пятьсот метров на юго-восток от зоны высадки.

Блюм показал, куда идти.

— Дальше двигаемся пешком.

Глава 72

Полночь по Гринвичу 01.00 по польскому времени

В Ньюкасле радист пытался выйти на связь с польским подпольем. Питер Стросс стоял рядом.

— Охотник за трюфелями-Один вызывает Катю, — повторял радист по-польски. — Подтвердите, что посылка получена. Грузовик скоро будет на месте.

«Москито» улетел три часа назад. Он сохранял радиомолчание, но по расписанию должен был сейчас лететь над территорией Польши и приближаться к точке приземления.

Если все пойдет нормально, через полчаса Блюм уже будет находиться на этом самолете.

Учеба на юридическом факультете и горькие уроки войны охладили религиозные чувства Стросса. Его отец, кантор синагоги, с трудом признавал сына-атеиста, чьи сыновья носили бейсболки с логотипом «Янки» и плохо понимали значение священных праздников. И тем не менее сегодня Стросс невольно читал молитву. Целый год они пытались вытащить этого человека из горящей Европы. Целый год гибли оперативники, один за другим проваливались планы, десяток раз надежда уступала место полному отчаянию.

Но теперь они были в нескольких минутах от успеха. «Не дальше, чем Исход от Книги Бытия», — сказал бы его отец. Казалось, каждая клеточка в его организме замерла в ожидании. За последний час Стросс уговорил полдюжины сигарет. Налет партизан на ночную смену около лагеря уже состоялся. И если Блюм и Мендль присоединились к подпольщикам, оставалось последнее — посадить их в самолет.

— Ну что там?.. — спросил связиста Стросс.

— Пока ничего, сэр.

— Продолжайте.

— Охотник за трюфелями вызывает Катю. Грузовик на подходе. Подтвердите готовность товаров.

Десять минут первого.

— Катя на линии, — послышался скрипучий голос, говоривший на польском.

— Есть контакт, сэр! — доложил оператор. — Катя, водитель грузовика просит подтвердить наличие посылки.

— Negacja, — пришел отрицательный ответ. — Трюфелей нет. Боюсь, сегодня есть только свекла.

Радисту не пришлось переводить. Свекла! Так было условлено отвечать в случае, если план побега провалится.

Стросс почувствовал дурноту. Все должно было произойти около часа назад. В пятый раз за последние десять минут он посмотрел на часы.

Чертова свекла!

Он присел на краешек стола, где стояла радиоаппаратура.

— Мне жаль, сэр. Отменять посадку? — спросил его связист. — Надо сообщить пилоту.

Отменять или не отменять посадку? Какой смысл рисковать экипажем и самолетом посреди оккупированной Польши, если их «груз» не появился? В сомнительной надежде на то, что они смогли выбраться каким-то другим путем? Надо быть реалистом, никакой надежды не было. Целый год планировать — каждую деталь, каждую возможность, и все напрасно. А Блюм… Стросс забормотал молитву. Он возлагал на парня такие надежды. Благослови его Господь. Благослови нас всех за то, что он совершил, сказал он. Он разочарованно вздохнул и потер лоб.

— Сэр, пилот запрашивает, сажать ли ему самолет? — Радист обернулся к нему.

Стросс испытал сильное желание крикнуть: «Да, мать твою, сажай! Все равно сажай». Искорка все еще тлела: Блюм был очень находчив.

— Заканчивайте, — сказал он, снимая наушники. Снова глянул на часы. — Пусть выждут до времени загрузки. Потом — домой.

Стросс признал, что вся эта затея была самоубийством с самого начала. Донован его предупреждал. Они все это знали. Полет в один конец. Он только молился, чтобы Блюм как-то выжил. Провести войну в концлагере. Ему так нравился этот малый, он так восхищался его храбростью. Но, говоря по правде, вряд ли они узнают, чем там все закончилось.

— Соедините меня со штабом УСС в Вашингтоне, — велел Стросс радисту, после того как тот передал его приказ пилоту. Теперь Донован.

Президент просил держать его в курсе.

Он должен услышать плохую новость.

Глава 73

Они пробирались через лесные заросли к месту приземления самолета. Блюм был уверен, что они следуют в направлении, указанном ему Юзефом.

В темноте только луна освещала им путь. Они старались держаться в тени, чтобы их никто не мог увидеть. Пока они шли, Блюм молился, что оправдается его призрачная надежда на то, что самолет все-таки сядет и посадочная полоса где-то рядом. Он понимал, что их кто-то выдал. Сомнений в этом не оставалось. Но был ли это Юзеф? Или бригадир Мачек? Или даже Аня? И какая часть плана была известна немцам? Блюм пытался просчитать, прошла ли атака партизан по плану и что они подумали, когда он и Мендль не появились. Что их либо убили, либо арестовали. И что тогда? Они могли сообщить об этом и отозвать самолет. А если так, то в Англию Блюм, Лиза и Лео не попадут никогда.

И встретит ли их кто-нибудь на посадочной полосе?

— Ты уверен, что мы правильно идем? — обернулся Лео. На его лице отразилось отчаяние человека, гоняющегося за призраками.

— Да, нам нужно следующее поле, — ответил Блюм. — Я уверен.

Он сам должен был в это поверить.

А что, если его не будет? Самолета. И никто их там не встретит. Блюм вспомнил про убежище в Райском… Не вариант — они ушли слишком далеко. Сейчас на каждом блокпосту искали «Даймлер». Скоро леса будут кишеть немцами. Шансов дойти пешком до Райского не было.

Путь у них был только один, и Блюм это хорошо понимал.

— Не останавливайтесь, — подгонял он Лизу и Лео, но больше пытался убедить себя.

— Натан, можно немного передохнуть? — попросила, задыхаясь, Лиза. Ее босые ноги были изранены в кровь.

Он глянул на часы. Десять минут второго. До посадки двадцать минут. Местность выглядела незнакомо. И никаких признаков того, что их тут встречают. Только луна освещала им путь.

Но, может быть, следующее поле.

— Нет, мы должны идти. Давай я тебе помогу, Лиза. Я тебя понесу.

— Нет, я пойду сама, — ответила она, устремляясь вперед.

— Ты помнишь, как мы играли в прятки на даче? — попытался он ее отвлечь.

— Да, но это было днем, при свете. И с нами был наш кузен Януш, который подсказывал мне, где ты прячешься.

— А ты подкупала его печеньем, чтобы он не выдал тебя.

— Жулик, — хихикнула Лиза. — Вот почему он был такой толстый.

— Да, я думаю он действовал сообща с нашим котом Шубертом…

Раздался шум. Откуда-то сзади. Лео тоже обернулся.

Блюм похолодел.

Это лаяли собаки. Звук был далекий, но отчетливый. Они лаяли где-то позади них.

— Тихо! — Блюм схватил Лизу и показал жестом, что надо замереть.

Издалека послышались голоса. Кто-то кричал.

— Черт! — так и есть. Немцы уже гнались за ними.

— Как же они так быстро?.. — Лиза была в отчаянии.

— Я не знаю. Я не знаю… — Блюм в нерешительности покачал головой. Неужели это водитель? Так быстро? Лео, конечно, был прав. Надо было пристрелить ублюдка. Не стоило его отпускать.

А может быть, тот, кто их предал, рассказал и про место посадки.

Какое это теперь имеет значение? Их уже почти догнали. Осталось меньше километра.

— Бежим! — Он схватил сестру за руку и рванул через поле. — Это здесь, я уверен, — убеждал их Блюм. Пятьсот метров на юго-восток от места высадки. Это где-то тут. Ведь не он должен был привести их сюда, а партизаны… Все здесь было ему незнакомо.

Они бежали, пока совсем не выдохлись.

— Куда мы бежим, Натан? — едва переводя дыхание, спросила Лиза. — Нам не убежать от них.

— Они нагонят нас через несколько минут, — сказал Лео. — К тому времени мы…

Тут он споткнулся и вскрикнул. Через три метра он снова наткнулся на что-то и упал.

— Что за черт? — Лео держал в руке какой-то предмет.

— Это — световой маяк, — понял Блюм. Незажженный.

— Тут есть еще, — объявил Лео. Он отполз на пару метров: — И еще один.

Пробежав немного вперед, Блюм тоже наткнулся на маячок.

Их было несколько десятков. Они были уложены в два параллельных ряда на расстоянии десяти метров друг от друга.

— Тут какая-то дорога, — предположил Лео. Грунтовка, разумеется. Расчищенная посреди ухабистого поля. Бугристого. Тянулась она довольно далеко. По ней мог бы проехать трактор или грузовик. Или…

Они переглянулись, засияв от радости. Понимая, что нашли ее.

— Боже правый! Это же посадочная полоса, — закричал Блюм.

Он посмотрел на часы. Они успели. До самолета оставалось пятнадцать минут.

Блюм закружился, ему хотелось воспарить от счастья, но он понимал, что немцы будут здесь через несколько минут.

— Теперь нам надо…

Из ниоткуда возникла рука и, обхватив голову Блюма, зажала ему рот. К горлу приставили нож.

— Nie ruszaj sie, — послышался шепот. Не двигайся.

Из леса вышли вооруженные люди.

Лиза и Лео подняли руки вверх.

— Как вы здесь оказались, мать вашу? — зашептал в ухо Блюму человек с ножом.

— Мы бежали. Из лагеря. Мы принесли вам трюфели, — ответил Блюм, используя пароль, который дал ему Юзеф. — Я пришел издалека…

Партизан, бородач в охотничьей куртке и кепке, отпустил Блюма и убрал за пояс свой нож.

Потом Блюм увидел Аню, девушку, которая встречала его вместе с Юзефом. Ее светлые пряди выбились из-под вязаной шапочки. В руках она держала неизменный пистолет-пулемет «Блыскавица».

— Где Юзеф? — спросил Блюм.

— Юзеф погиб.

— Как погиб?

— Его схватили. Немцы. Мы думали, это ты его выдал.

— Я? Да ни за что! Никогда.

— Тогда почему тебя не было в ночной бригаде на путях? — потребовал ответа бородач. — Нам пришлось прорываться через засаду. На встречу никто не пришел.

— Мы пытались, но нас схватили на выезде из лагеря и допрашивали. Кто-то нас выдал.

— Это была ловушка, — сплюнул бородач. Похоже он был старшим в группе. Из зарослей вышли еще человек десять в темной одежде. — Мы потеряли шестерых хороших бойцов.

— Ловушка?

— Нас поджидали. А где старик? Вас должно было быть двое.

— Он не дошел. Будем только мы, — объяснил Блюм. — Задание все еще в силе.

Командир посмотрел на них подозрительно и осуждающе. Потом не без презрения уставился на Лео:

— Кто бы ты ни был, надеюсь, твоя шкура стоит жизни нашего Юзефа. На его счету было немало убитых нацистов.

— Что с самолетом? — спросил Блюм. — Немцы идут за нами по пятам.

— С немцами мы разберемся сами, — командир махнул своим людям, и они начали рассредоточиваться в лесных зарослях. — Что касается самолета… Александр, неси назад радио. По правде сказать, мы решили, что отправлять будет некого. Придется отозвать ваш транспорт обратно.

Стросс не успел связаться с Донованом, чтобы сообщить ему плохие новости. Внезапно радист схватил его за руку.

— Задержитесь на минутку, сэр. Они опять на связи.

— Охотник за трюфелями-Один. На связи Катя… — перевел оператор с польского. — Вам будет приятно узнать, что мы все-таки получили ваши трюфели. Три больших трюфеля. Они готовы к отправке. Забирайте их, как было условлено. И, пожалуйста, побыстрее, тут есть другие покупатели.

У нас ваши трюфели. Забирайте их!

— Мы снова в деле! — закричал Стросс, обнимая радиста и чуть не сорвав с него наушники. Он схватил микрофон, чтобы соединиться с пилотами в возвращавшемся самолете:

— Водяная Собака-Один, Водяная Собака-Один, мы возвращаемся! Повторяю, они на месте. Садитесь и заберите их как можно скорей. На земле может возникнуть суматоха. Действуем по плану!

Сквозь треск помех раздался голос второго пилота:

— Принято. Мы уже в пути.

Стросс сел. Его обуревали эмоции, которые он при всей своей сдержанной натуре с трудом мог контролировать.

— Отмените звонок Доновану, — велел он связисту и ударил кулаком по столу с такой силой, что посыпались бумаги. — Мы снова в деле! Они на месте!

Черт знает, чего это стоило Блюму, но они дошли!

Тут Стросс остановился и подумал о том, что сказал партизанский командир. Он присел на край стола и озадаченно пробормотал, нахмурив брови: «Трое?..»

Глава 74

Партизаны вернулись в укрытие, а трое беглецов притаились в кустах. Аня с товарищем побежали зажигать маяки.

Через несколько минут посадочная полоса осветилась огнями.

Блюму теперь оставалось только молиться, чтобы партизаны смогли сдержать немцев.

Пять минут.

— Самолет уже близко, — сообщил Януш, командир партизан. — К сожалению, у нас тут на подходе еще одна встречающая делегация.

Судя по собачьему лаю, погоня быстро продвигалась через поля и должна была настигнуть их через считанные минуты. Было слышно, как перекрикивались немцы, темноту то и дело пронизывал свет их фонариков.

Блюм проверил люгер. Он чувствовал прилив адреналина. Было ясно: предстоит бой.

Внезапно над ними в ночном небе раздался звук двигателя.

— Ты слышишь? — обратился Блюм к сестре, возбужденно указывая в небо. — Ну за кем еще сюда прилетит самолет? Через несколько часов мы будем в Англии.

Впервые с того момента, как он увидел ее в лагере, она широко улыбнулась и доверчиво посмотрела на него, как делала это в далеком детстве.

— Я слышу, Натан.

— Видишь, Лео, — Натан радостно подтолкнул юношу. — Я же говорил, что мы пришли, куда надо!

— А я и не сомневался, — улыбнулся в ответ Лео. Но с тревогой посмотрел туда, откуда раздавались голоса погони.

Через минуту гул над их головами стал еще громче. Януш объяснил, что самолет сядет без огней, ориентируясь на маяки, горевшие на посадочной полосе.

— Вон там! — Лео показал на небо.

Едва различимая тень самолета, возникшая над горизонтом и освещенная лишь светом из кабины летчиков, приближалась с севера. Вскоре он снизился до полусотни метров над землей, было видно, как ветер покачивает его крылья.

— Скоро он будет на месте, — сказал Блюм.

— Готовьтесь. Самолет приземлится через тридцать секунд, — произнес Януш. — Когда он сядет, мы…

Послышался оглушительный треск. Это были чешские ручные пулеметы ZB-26. Партизаны неожиданной атакой попытались оттеснить немцев от места посадки. Им нужно было продержаться каких-нибудь пару минут.

Блюм видел темные силуэты солдат, бежавших по полю, которое они с Лизой и Лео только что пересекли. Вокруг вспыхивали желтые огоньки автоматных очередей.

— Пригнитесь! — скомандовал Януш. — Сейчас будет жарко.

Немцы начали отстреливаться в сторону леса, где засели партизаны. Стоял такой грохот, что было не понятно, засекли ли они самолет.

— Их слишком много, — Януш оттянул затвор «Блыскавицы». — Как только он сядет, вам придется выдвигаться быстро. Что бы ни случилось, не останавливайтесь.

Блюм кивнул, взяв Лизу за руку:

— Я все понял. Ты поняла?

— Да, — сказала она со страхом в голосе.

— Готовься. Не отпускай мою руку.

Нетерпение переполняло Блюма, словно вышедшая из берегов река. Он следил взглядом за «Москито», снижавшимся над полем. Было видно, как покачиваются его крылья. Самолет опускался все ниже, свет от кабины уже освещал землю под деревьями. Потом он соприкоснулся с поверхностью земли и несколько раз подпрыгнул на неровностях кустарной посадочной полосы.

— Давайте, он уже на земле, — крикнул Януш.

Самолет проехал до конца поля и тут же развернулся. Он стоял в паре сотен метров от них, готовый взлететь в любую минуту.

В фюзеляже открылся люк.

Януш поднял вверх большой палец:

— Бегите, вперед! — Стрельба раздавалась все ближе и ближе. — Удачи!

Готовясь начать огонь из своей «Блыскавицы», Аня крикнула Блюму:

— Я была неправа! Ты все-таки похож на бойца!

— Как и ты, — улыбнулся в ответ Блюм.

Кивнув Лео, Блюм ухватил покрепче Лизину руку и крикнул:

— Бежим!

Они выскочили на поле и рванули изо всех сил. Позади воздух сотрясся от разрыва гранаты. Вспышка. Оглушенная взрывом, Лиза встала как вкопанная и закричала. Блюм сжал ее руку и потащил: «Не останавливайся!»

Перестрелка шла теперь прямо вокруг них — немцы засекли самолет и сосредоточились на троих беглецах. Пули со свистом пролетали совсем рядом, поднимая вокруг них фонтанчики земли.

— Бежим! — опять закричал Блюм.

Самолет был уже в сотне метров. Они видели, как пилот машет им рукой. Лео бежал впереди, метрах в десяти за ним Блюм тащил Лизу.

— Не останавливайтесь! Бегите!

Он услышал, как сзади раздался еще один взрыв. В то место, откуда вели огонь Януш и его товарищи, упала граната, в отблесках желтого пламени Блюм увидел, как разметало их тела. От канонады они почти оглохли. Из зарослей выступила Аня. Прикрывая беглецов, она вышла в открытое поле и стреляла, пока не кончилась обойма, после чего Блюм услышал ответный огонь и ее крик. Аня упала на землю.

— Аня! — ему хотелось побежать к ней, но бежать нужно было только вперед. — Лиза, Лео, бегите!

Внезапно откуда-то сбоку появился немецкий солдат. Блюм разжал Лизину руку и выпустил в немца последние четыре патрона из люгера Франке. Солдат рухнул навзничь.

Блюм побежал дальше.

Пилот продолжал махать. Двадцать метров. Пули взрывали землю вокруг их ног и громко стучали по фюзеляжу. Дзинь-дзинь-дзинь.

— Не останавливайся, Лиза! Беги!

Они успеют добежать. Оставалось десять метров.

Наконец они добежали до самолета, пули непрерывным градом стучали по фюзеляжу.

— Ты — первый! — скомандовал Блюм, обращаясь к Лео.

Летчик протянул руку:

— Кто они такие, черт возьми? — закричал пилот. — Где старик?

Он затащил Лео в самолет и потянулся за Лизой.

— Мендль погиб, — ответил Блюм. — Лиза, залезай! — Обстрел усиливался, корпус самолета звенел под градом пуль. Одна из них угодила пилоту в плечо. Выругавшись, тот отпрянул назад.

Лиза закричала. Немцы вели по ним ураганный огонь.

— Лиза, вперед! — Блюм подтолкнул ее, пилот схватил Лизу за руку и втащил в самолет. Двигатели ревели, пропеллеры начинали ускоряться.

— Натан, давай! — закричала Лиза.

Теперь настала очередь Натана. Пилот обхватил его руку, пули то и дело били по фюзеляжу вокруг люка.

— Дай мне руку, Натан! — Лиза обернулась, чтобы помочь ему.

Не надо, Лиза…

Он потянулся и коснулся нее, успев заметить в родных глазах любовь к нему, к ее дорогому брату.

В этот момент что-то попало ему в спину и прожгло насквозь. Словно удар боксера-чемпиона. Только еще сильней. Он почувствовал, что внутри у него все горит.

— Натан! — закричала Лиза.

Затем еще один удар, от которого Блюм выгнулся назад и отпустил руку отчаянно пытавшегося удержать его пилота.

Потом еще удар.

Он очутился на земле. Взглянул на самолет. Пилот что-то кричал ему, но Блюм ничего не слышал. Лиза с искаженным от беспомощности и ужаса лицом снова и снова повторяла его имя, но он не слышал ни единого звука. Она тянулась к нему и отбивалась от удерживавшего ее пилота.

Вставай, Натан.

Собрав все силы, которые у него остались, он попытался подняться на колени. Но тяжелейший груз придавил его к земле и не позволил пошевельнуться.

Поднимайся.

Он положил голову на землю. Так ему было хорошо. Моргнул раз или два. Отнял руку от груди и увидел кровь. Все вокруг стало расплываться. Ты должен подняться, говорил он себе. Вставай. Натан ощутил взрыв слева от самолета. Наверное, граната. Его подбросило. Потом опустило обратно на землю.

Он видел, что Лиза и летчик пытаются укрыться от огня.

Лучше бы им поскорей убираться отсюда, сказал себе Блюм. Улетайте.

Вам пора, Лиза. Давайте.

Он положил голову обратно на землю. Послышался рокот пропеллеров. Он жалел только об одном: что не пристрелил проклятого шофера.

Глава 75

— Натан! — звала Лиза, глядя вниз полными ужаса глазами. — Натан!

Она хотела выпрыгнуть из самолета, но пилот обхватил ее обеими руками и удерживал, пытаясь успокоить.

— Натан, нет, нет!

— Нам пора лететь! — кричал пилот. — Огонь слишком плотный! — Он распластался по полу. Они видели немцев, бегущих через поле. Те были в каких-нибудь пятидесяти метрах от самолета. Пилот дотянулся до ручки дверного люка. — Взлетаем.

— Нет! Нет! — продолжала кричать Лиза, сопротивляясь всеми оставшимися у нее силами. — Натан! Натан! Он должен полететь с нами!..

Когда закрывали люк, она посмотрела на него в последний раз, в бессильном ужасе, не замечая вражеского огня. Я видел, как он лежал там. Глаза его застыли и потускнели. Не знаю, может быть, какая-то жизнь в нем еще теплилась. Но страха не было. Ни малейшего намека на страх. Может быть, сожаление. От того, что она улетает. Это прозвучит безумно, но я видел улыбку на его лице.

— Это невозможно, — пилот оттащил ее внутрь самолета. — Он умер.

— Нет! — она продолжала вырываться из его объятий. — Он не умер! Не умер!

— Его больше нет! — прокричал пилот и захлопнул люк.

— Нееееет! — навзрыд повторяла она, когда до нее окончательно дошло, что они бросили его. — Нет, нет, — твердила она, и слезы текли по ее лицу. — Это должна была быть я. Вы не понимаете, я должна была погибнуть. Не он, а я!..

Она подбежала к иллюминатору и смотрела на землю, продолжая выкрикивать его имя.

— Натан! Пожалуйста, вставай…

— Все, мы должны убираться отсюда, — крикнул нам один из пилотов. — Держитесь!

Пропеллеры вращались все быстрей, двигатели набрав обороты, загудели. Самолет поехал вперед.

— Вы не понимаете! Это я должна была умереть! — повторяла она, всхлипывая. — Не он, а я! Натан!

— Вы оба, пристегнитесь! — скомандовал пилот. — Мы взлетаем. Жестко.

— Нет, пожалуйста, не улетайте! — она бросилась к люку. — Не надо! Не надо! — не успокаивалась она, пока самолет разгонялся. — Не бросайте его…

Ее пальцы впились в ручку люка.

Я схватил ее и оттащил на сиденье. Пристегиваться времени не было. Самолет уже катил очень быстро. Я почувствовал, как «Москито», преодолевая силу притяжения, несется по ухабистой взлетной полосе.

А я просто держал ее как можно крепче. Она рыдала мне в плечо, вновь и вновь повторяя его имя.

В тот момент я поклялся, что никогда не отпущу ее.

Глава 76

Так вот как все кончится… — сказал себе Блюм.

Люк самолета закрылся. Лиза была в безопасности. Он слышал, как загудели двигатели.

Не так уж все и плохо.

Улетайте, — твердил он. Улетайте скорей. Вам пора.

Гул двигателей становился все громче.

А потом все стихло.

Свет, даже если это было лишь слабое свечение луны, превратился во вспышку, подобную вспышке сверхновой. Ему показалось, что он услышал гул взлетавшего самолета. И еще показалось, что он сделал круг над полем, помахав на прощанье крыльями.

Он испытал прилив гордости. Лео направлялся в Англию. Со всем тем, что было у него в голове. Стросс и Донован будут довольны. Он сдержал слово. Он выполнил задание.

И Лиза… Она была в безопасности. Он о ней позаботился. Как и обещал. Эту свою клятву он тоже сдержал.

Ямочки. Он улыбнулся. Он видел их в последний раз, когда она улыбалась ему в лесу. Не сердись на меня. Я дал клятву. Наш Моцарт сложился в последний раз. Помни об этом и сохрани обе половинки.

Да нет, все не так уж плохо.

Он услышал голоса, но не мог определить, были ли они рядом или далеко от него. И были ли его глаза открыты или закрыты. Какое это теперь имело значение? Алия. Почему именно это слово сейчас пришло ему на ум? Впервые, когда он читал из Торы. Шаг, который отделяет мальчика от мужчины. Он дал обещание однажды вернуться на Святую землю.

— Человек может принуждать всех своих близких отправиться на Святую землю Израиля, — говорил ребе Лейтнер, — но так и не убедить ни одного из них уехать.

Он впился ногтями в мягкую землю, на которой лежал.

Папа, я ведь говорил тебе, что мне не надо уезжать.

Ночь его отъезда была темной, нервы были напряжены до предела. Он еще не стал мужчиной, но уже не считал себя мальчиком.

— Я не хочу уезжать, папа, — твердил он, собираясь в дорогу. — Кто позаботится о ней, если меня не будет?

— Ты должен ехать, — сказал ему отец. — Я освобождаю тебя от данной клятвы, Натан. Ты больше не можешь ее защитить.

— Нет, могу, — с вызовом ответил он.

— Нет, не можешь, — отец покачал головой. — Больше не можешь. В той жизни, что нас ожидает, помочь может только сам Господь. Но есть нечто более важное, что ты в состоянии защитить. Ты доставишь Мишну в безопасное место. Таким образом ты защитишь нас всех, сын мой. Нашу историю. Традиции. Не только свою сестру, а всех нас. Ради этого ты должен уехать.

— Но, папа…

— Хорошее видится на расстоянии, Натан. Ты не забыл? — сказал отец. — Это большая честь. — Он положил руки Натану на плечи. — И для этого был выбран ты, сын. Держи… — отец снял свою шляпу и надел ее на голову Натану. — Она твоя по праву. Ты теперь взрослый мужчина. И помни, шляпа — это не просто предмет одежды, это твой статус. То, кто ты есть.

Натан испытал такую же гордость, как в тот день, когда он впервые поднялся на кафедру и читал Тору. Отцовская бородка топорщилась, он улыбался. Отец погладил Натана по щеке. — Ты ведь все понимаешь, сын?

К нему подбежал немецкий солдат. Дуло его винтовки было направлено прямо в грудь Блюму, палец лежал на спусковом крючке.

— Да, папа, — Блюм смотрел отцу в глаза. — Думаю, я тебя понимаю.

Глава 77

Госпиталь для ветеранов

— Надеюсь, теперь ты понимаешь, — старик пошевелился в кресле, подняв на дочь запавшие, покрасневшие глаза, — что женщина, которую я держал в объятиях в самолете, — это твоя мать.

Дочь, все это время не отпускавшая его руку, кивнула. Ее глаза наполнились слезами.

— Да.

— Я поклялся, что никогда ее не отпущу. И не отпускал. Шестьдесят лет.

— Папа… — Она нежно прижалась щекой к его руке.

— Когда мы приехали в Штаты, она назвалась своим вторым именем, Ида. Так с ним и жила. Все эти годы. Как ты теперь понимаешь, было много такого, что нам хотелось бы оставить в прошлом. Мы, как и ее брат, поселились в Чикаго. Ведь там жили наши единственные оставшиеся в живых родственники.

Она впервые узнала истинную историю знакомства своих родителей. Единственное, что она слышала, — это то, что они познакомились «в лагере», но без особых подробностей.

— Ох, папочка…

Уже перевалило за полночь. Ей разрешили задержаться. Ночная сиделка периодически заходила к ним — то чтобы забрать тарелку, то чтобы принести лекарства, но ему дали возможность рассказать историю до конца. Все это время он сидел. Воспоминания лились из него нескончаемым потоком. Воспоминания, которые он прятал в самых потаенных уголках своей души. Лишь изредка он прерывался, чтобы смочить пересохшее горло.

Наконец он закончил и какое-то время просто сидел молча.

— Так что видишь, никакой я не герой. Я даже не смог уберечь человека, который спас мне жизнь. А что касается этой фотографии… — Он взял фото, где их награждают крестом «За выдающиеся заслуги». — Крест вручают не мне. Его вручают сестре, его единственной родственнице. Вы, наверное, не заметили в этом ящике маленькую табличку «Лейтенанту Натану Блюму, Армия США». Это он герой. — Старик покачал головой. — Твой дядя. Не я.

— Нет, пап… — Дочь тоже покачала головой. — Судя по тому, что я услышала, вы — оба герои.

— Не знаю… — Отец откинулся на спинку кресла. — Но я почтил его память величайшей из всех возможных почестей. — Он взял ее за руки. — Я назвал тебя в честь него, девочка моя. Я наконец могу тебе открыть, почему тебя назвали Натали.

Женщину охватило чувство гордости. Ее глаза сияли. Этого она не знала. Натали поклонилась отцу.

— Спасибо.

— Прости… — Старик снова покачал головой, по его щеке катилась слеза.

— За что? — Она поцеловала его руку.

— Прости за то, что все эти годы я не отваживался излить тебе душу. Не поделился тем, что всегда было здесь, — он постучал себя по груди.

— Все в порядке. — Она взяла платок, чтоб вытереть ему глаза. — Теперь ты все рассказал.

— Мы договорились с твоей мамой, что я больше никогда не возьму в руки шахматы, а она — кларнет, хоть ты, может, и слышала иногда, как она играет на фортепьяно. — Старик пожал плечами. — Но кларнет напоминал ей о том, за что она себя винила и хотела забыть. Хотя вот это она сохранила. — Он достал из сигарной коробки страничку концерта Моцарта, склеенную скотчем из двух половинок. — Как видишь, теперь она целая. Семьдесят лет она пролежала там… — Он посмотрел на дочь и улыбнулся. — Знаешь, ведь это он был любовью всей ее жизни. Брат, а не я.

— Это неправда, она обожала тебя. И ты это знаешь.

— Ну, да, она говорила, что во мне тоже что-то есть… — Он взял белую шахматную фигуру и зажал ее в руке. — Знаешь, ни одного дня не проходит, чтобы я не думал о ней. Чтобы у меня не щемило сердце. Все эти воспоминания… Из-за них. Ты ведь понимаешь, о ком я?

Натали кивнула, готовая вот-вот разрыдаться.

— Да.

— Она сказала мне тогда: «Добро в конце концов побеждает, Лео… Даже здесь». Даже в том аду, в котором мы побывали. «Проживи жизнь до конца. Хотя бы ради меня», добавила она. И я жил. — Старик взглянул на дочь. — Скажи, малышка, я ведь был хорошим отцом?

— Конечно, папа. Лучшим.

— А мужем?

— Да. — Она взяла его за руку. — На протяжении шестидесяти лет.

— И я обо всех вас заботился? Мы создали хорошую семью: ты, Грег, мальчики.

— Прекрасную, папа. Это твоя заслуга.

— Это то, в чем я поклялся. Тогда, в самолете. И я старался соответствовать этой клятве каждый день. — Он посмотрел на фото хорошенькой блондинки в лодке — козырек фуражки поднят вверх, счастливая улыбка. — Если бы не она, нас бы здесь не было. Ты бы не родилась. Все хорошее, что случилось со мной в жизни, не произошло бы. Я бы погиб там. Так что, наверное, она была права в конце, когда говорила о хорошем.

— Да. — Натали взглянула на потертую фотографию. — Она была права.

— Держи. Теперь ты будешь хранительницей всего этого. — Он отдал ей фото и шахматную фигуру. — Может быть, когда-нибудь ты расскажешь об этом детям. Когда меня не станет. А сейчас я немного устал. Я полагаю, что заслужил немного сна. Пожалуй, позже я не ложился с тех самых пор, как мы с мамой поехали в круиз на Карибы и я выиграл в судовом казино две тысячи восемьсот долларов.

— Я никогда об этом не слышала, — засмеялась дочь.

— Мама ужасно рассердилась. Не позволила мне больше даже рядом с казино пройтись. — Он хитро улыбнулся. — Но я всегда хорошо считал карточные расклады.

Он попытался встать. Взяв его под руку, Натали помогла отцу потихоньку добраться до кровати. Там он лег на спину и довольно вздохнул.

— Опусти меня немного, котенок. Там наверху есть такая специальная штука. Знаешь, когда я наконец отсюда выберусь, — подмигнул он ей, — надо будет приобрести такую.

— Обязательно внесем в список, пап. — Она немного опустила кровать и помогла ему устроиться поудобнее.

— Вот и хорошо. — Он на секунду закрыл глаза. Когда он их снова открыл, он поймал на себе пристальный взгляд дочери. — Что?

— Ничего, папочка. Просто я люблю тебя сколько себя помню, но я никогда еще не была так тобой горда.

Старик кивнул, на лице у него появилась довольная улыбка.

— Приятно слышать это от тебя, но теперь мне пора принять мой омолаживающий сон, если ты не возражаешь.

— Конечно, не возражаю. — Она наклонилась и поцеловала его. — Я приду завтра.

Натали собрала реликвии и аккуратно сложила их в сигарную коробку, в последний раз на секунду задержавшись взглядом на фото женщины в лодке, чье имя было ей теперь известно.

— Спасибо, — тихонько шепнула она.

Убрав в коробку фотографию, она закрыла ее. Этим закончилась история, благодаря которой родилась их семья. Натали пошла к двери. Помедлила, собираясь погасить свет.

— Пап, все-таки я должна задать тебе еще один вопрос. Так это было правдой?

— Что, малышка? — спросил старик с закрытыми глазами.

— Ну, насчет твоей памяти? Мы всегда знали, что она у тебя хорошая. Я не сомневаюсь, что ты мог процитировать весь Гражданский кодекс штата Иллинойс наизусть.

— Правда ли это? Подожди, сейчас… Я помню, что ты родилась двадцать второго января 1955 года. — Он приставил палец ко лбу. — Думаю, это была суббота.

— Конечно, суббота. Я миллион раз слышала, как из-за этого тебе пришлось пропустить игру «Кабс». Билеты на лучшие места пропали.

— Точно, точно… Наверное, мой преклонный возраст все-таки сказывается.

— Да, и ты не рассказал мне, что стало с формулами Мендля, чем там все закончилось? Они действительно им так помогли?

Он пожал плечами.

— Помогли ли они им? Мне сказали, что они изменили ход войны и, следовательно, истории. Поначалу они не очень понимали, что делать без Альфреда и Натана. Меня отвезли в это место в Нью-Мексико, и я принялся извергать на них формулы Альфреда. В итоге оказалось, что немцы не были так близки к созданию атомной бомбы, как все думали. Хотя, знаешь что, солнышко…

— Что, пап?

Отец повернулся к ней.

— Я никогда не понимал ни черта из того, что говорил старик. Я просто брал и складывал все сюда. — Он постучал себя пальцем по голове. — Газовая диффузия… Это всегда было для меня какой-то абракадаброй. Вот, налоговое законодательство — другое дело, в этом я разбираюсь. — Его слова звучали все тише и тише. — Трасты, завещания… Это вещи понятные. Понимаешь, что я говорю, солнышко?

— Да, пап. Думаю, понимаю. — И она погасила свет.

Эпилог

В Музее Наук Брэдбери в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексико, прямо за спиной у памятников генералу Лесли Гровсу и Роберту Оппенгеймеру, установлена мемориальная стена с именами участников Манхэттенского проекта, помогавших создавать атомную бомбу и тем самым изменивших ход современной истории.

На стене 247 имен. Одни хорошо знакомы каждому, кто интересовался этой главой всемирной истории: Эйнштейн, Ферми, Бор, Теллер. Другие, такие как Кистяковский, Моррисон, Неддермайер, Улам, — физики-теоретики, химики и математики, принадлежат необычайно талантливым людям, чей вклад был не менее ценен, но чьи имена оказались не столь широко известны.

В этом списке есть имя, которое носил человек, фактически никогда не работавший в проекте «Манхэттен». Он погиб во время войны в Европе, в концлагере, далеко от Лос-Аламоса или Оук-Риджа, штат Теннесси, и обстоятельства его смерти покрыты тайной. Однако его вклад в изучение газовой диффузии, сохраненный людьми беспримерной храбрости, считается столь же существенным для успеха проекта, как вклад тех, кто ежедневно трудился в научных лабораториях.

Вы найдете его имя, если опуститесь на колени, внизу, в третьем ряду, между Маккиббеном и Моррисоном.

Альфред Мендль.

От автора

Мой тесть, Натан Зорман, вырос в Варшаве, но по велению судьбы, которое несомненно спасло ему жизнь, в 1939 году, за несколько месяцев до начала войны, покинул Польшу и приехал в США.

Никого из своей семьи он больше никогда не увидел.

В 1941 году, когда Америка вступила в войну, он поступил на службу в армию. Благодаря знанию языков оказался в разведке.

Сейчас ему девяносто шесть лет, но, как и многие другие пережившие войну люди, он никогда не делится воспоминаниями об этом времени или юношеских годах, проведенных в Польше. Сама память о родственниках, которые пропали без вести, для него слишком болезненна. За долгие годы он так и не попытался выяснить, что же с ними случилось. Мне всегда хотелось написать книгу о переживаниях — о горе и потерях, о чувстве вины за то, что ты выжил, которое, несмотря на все радости, происходившие в его жизни в течение семидесяти с лишним лет, мешали ему быть счастливым.

Большая часть событий, описанных в книге, основана на реальности. Альфред Вецлер и Рудольф Врба существовали, и их описания происходившего в Освенциме на самом деле циркулировали в высших эшелонах американского правительства и сделали достоянием гласности зверства, вершившиеся в лагере смерти. Совещания у президента Рузвельта, на которых обсуждалась эта тема, также имели место. На них рассматривалось несколько планов по прекращению геноцида, включая бомбардировку железнодорожных путей, но в конце концов все они были отвергнуты. Правдива и история о Виттельских евреях, обладателях фальшивых паспортов латиноамериканских государств, как и ее трагический конец: преданные евреем из Варшавского гетто, в январе 1944 года все 240 человек были отправлены в Освенцим. Больше о них ничего не известно.

Изучая прошлое своего тестя, я узнал о чистках, которые происходили во Львове, бывшем в то время польским городом, в июне-июле 1941 года, во время немецко-фашистской оккупации. Во Львове был процветающий университет, и там проживала одна из самых многочисленных еврейских диаспор в Польше. В ходе того, что было названо «актом самоочищения», нацисты и украинцы преследовали тысячи еврейских интеллектуалов — преподавателей, ученых и творческой интеллигенции. Их выявляли и либо расстреливали на месте, либо ссылали в лагеря смерти — Треблинку, Собибор и Освенцим. Тут я спросил себя: далеко ли отсюда до истории о том, что один из этих репрессированных ученых обладал неким важным знанием, способным повлиять на исход войны, и даже более того, на развитие человечества? Некое знание, которое надо было спасти, чтобы оно не сгинуло вместе с ним.

Обдумывая эту идею, я наткнулся на фигуру выдающегося датского физика Нильса Бора. Он считается отцом-основателем атомной теории, в 1922 году получил Нобелевскую премию по физике и был одним из самых почитаемых ученых своего времени. В книге я описал его опасный побег из Дании буквально за день до ареста, после которого его, скорее всего, отправили бы в концлагерь, и не менее драматичный перелет в Лондон в бомбовом отсеке британского истребителя «Москито». Через год он стал британским участником Манхэттенского проекта в Лос-Аламосе. В 1945 году Роберт Оппенгеймер признавал его особые заслуги не только в качестве наставника многих ученых, работавших в проекте, но и его исключительную роль в создании пускового механизма атомной бомбы. Талант и обширные знания Бора никогда не были на службе у нацистов, но нетрудно было представить, что, если бы Бор оказался в фашистском концлагере и немцы заставили бы его на себя работать, ход войны мог бы быть совершенно иным или, по крайней мере, финал мог быть отсрочен.

К сожалению, Альфред Мендль — фигура вымышленная, так же как и его упоминание в мемориальном списке Лос-Аламоса. Но переданная им Лео теория газовой диффузии, в ходе которой высокообогащенный уран-235 отделяется от более распространенного, но не делящегося изотопа урана-238, использовалась в основе наиболее эффективного метода получения оружейного урана для первых атомных бомб. В 1943–1944 годах исследования этого процесса возглавляли не европейские ученые, а те, кто работал в университетах Миннесоты и Калифорнии в Беркли. Я многое почерпнул из разных книг, но особенно из убедительного и всеобъемлющего труда Ричарда Роудса The Making of the Atomic Bomb. Весьма полезными были наши беседы с Робертом Куппом, инженером-химиком, который был участником Манхэттенского проекта в Оук-Ридже.

Собирая материал для этой книги, я узнал историю Денниса Эйвери, солдата британской армии, захваченного в Северной Африке и отправленного в лагерь для военнопленных в Польше. Он пробрался на территорию Освенцима, провел там целую ночь и вернулся, чтобы поведать миру от первого лица о происходивших там ужасах. Его замечательная история изложена в книге The Мап Who Broke Into Auschwitz (Издательство De Саро Press, 2011 год). Так что представить, как Натан проникает в лагерь и покидает его, было не так уж и трудно.

Когда я писал эту книгу, я пытался, насколько это было возможно, придерживаться реальных исторических событий. Одним из первоисточников мне послужило свидетельство Филипа Мюллера Eyewitness to Auschwitz (Издательство Ivan Dee Publisher). Ни в коей мере я не старался написать исчерпывающий рассказ об Освенциме. Ужасы, которые там происходили, уже были описаны в более подробных и личных публикациях. Будучи евреем, для которого эта тема священна, я отношусь к историческим фактам с уважением. Но я позволил себе несколько вольностей (во всяком случае, я надеюсь, что они будут восприняты как таковые), отклонившись от фактов. Во-первых, после 1942 года женский лагерь размещался в соседнем с Освенцимом лагере Биркенау в полутора милях на северо-восток. И, при том что действие романа происходит в 1944 году, строительство железнодорожного полотна до ворот Биркенау к тому времени было завершено. В остальном я старался точно передать описание места и происходившее в лагере. В повествование включены личные воспоминания выживших лагерников, в частности, Морриса Пилберга и других. Мне невероятно повезло, что моя соседка, Джоанна Пауэлл, поделилась со мной семейными мемуарами о жизни еврейской общины в Польше до и во время войны. Их истории очень мне помогли. И последнее, руководство Абвера, которое всегда было бельмом на глазу у Гитлера из-за их беспартийности. Считалось, что офицеры Абвера были причастны к покушениям на фюрера и несанкционированным переговорам с русскими. В конце концов Гитлер покончил с ними в феврале 1944 года. Глава Абвера адмирал Вильгельм Канарис был арестован. Все это происходило в то время, когда разворачиваются события в романе — от депортации Виттельских евреев в Освенцим до основных событий в лагере. Но ради сюжета я решил передвинуть даты на несколько месяцев и надеюсь, что вы меня за это простите.

Я уже упоминал, что, как только Соединенные Штаты вступили в войну, мой тесть пошел служить в армию и благодаря тому, что владел языками, был направлен в разведку. Он никогда не обсуждал ни свою жизнь в довоенной Польше, ни свою службу в разведке. То, что вы прочитали в этой книге, является моей историей, а не его. Но если бы только я смог пробиться сквозь болезненные и мучительные гримасы, когда умолял его рассказать о прошлом; сквозь его неспособность излить застарелую боль от вины и потерь; если бы он только смог поведать мне свою историю, всю целиком — о жизни в Польше и той роли, которую он сыграл во время войны, я всегда думал, что она чем-то напомнила бы эту историю.

Примечания

1

Капо — привилегированный заключенный в концлагерях Третьего рейха, работавший на администрацию. — Примеч. ред.

Content

Эндрю Гросс
Одиночка

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть третья

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Часть четвертая

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Эпилог

От автора

Примечания