Юрий Юрьевич Горлис-Горский

Холодный Яр

© А. В. Шубин, предисловие, 2022

© С. И. Лунин, перевод на русский язык, комментарии, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Предисловие

Книга Юрия (Георгия) Городянина-Лисовского (Горлиса-Горского) «Холодный Яр» будет интересна российским читателям, которых интересует история Гражданской войны 1917–1922. Эти воспоминания хорошо известны на Украине, после 1991 г. выдержали множество изданий (преимущественно с эмигрантского издания 1967 г.) и являются важной частью антисоветской исторической традиции. Предлагаемый Вашему вниманию перевод принадлежит исследователю повстанчества в районе Холодного Яра С. И. Лунину, который подготовил и академическое издание на украинском языке[1].

Вообще мемуары пользуются популярностью у читателя – нередко большей, чем комплексные научные исследования и обзорные работы. Историки-исследователи обычно смотрят на события «с птичьего полета», давая общую панораму событий и время от времени спускаясь то к одним важным деталям или участникам исторической драмы, то к другим. Мемуаристы же позволяют читателю посмотреть на исторические события глазами одного человека, вовлеченного в их водоворот. Это создает ощущение повышенной достоверности, хотя не стоит забывать фразу «лжет, как свидетель». Правда жизни и искажение действительности в мемуарах – две стороны одного и того же явления, а именно субъективности восприятия. Мемуаристы как правило не лгут намеренно (в чем их часто обвиняют публицисты, пишущие на исторические темы). Когда они рассказывают о событиях годы спустя, что-то уже забылось, какие-то детали могли поменяться в памяти местами. Своими двумя глазами они видят куда меньше, чем задним числом может установить по документам и другим источникам историк. Но мемуары хороши не точностью деталей, а тем, что участники событий передают свои чувства и впечатления, врезавшиеся в память. Их необъективность – другая сторона неравнодушия. Поэтому чтение мемуаров и полезно, и увлекательно, если не считать их истиной в последней инстанции.

Воспоминания Горлиса-Горского об участии в повстанческом движении Холодного Яра именно таковы. Это живые картины чудовищной по жестокости и поразительной по силе человеческих стремлений и чувств гражданской войны, охватившей пространство бывшей Российской империи. В этом отношении его мемуары и типичны, и уникальны. Многие подобные сюжеты можно встретить в книгах о событиях в Поволжье, на Тамбовщине или в Сибири – везде, где действовали повстанцы. И там тоже они стреляли в вооруженных и безоружных людей издали и в упор, рубили, скрывались, молились о спасении и победе, голодали и мечтали о светлом, мирной будущем для себя и потомков. Шекспировский сюжет с убийством любимой женщины, предавшей дело, вызывает в памяти «Донские рассказы» Шолохова; и здесь нет никакого плагиата – только типичность поворотов судьбы в то время. Но даже в типичных событиях эта судьба проявляется уникально. Герой по-своему мучается сомнениями в безвыходном положении, по-своему бежит от смерти и по-своему несет ее другим.

Важное различие восприятия ситуации людьми, оказавшимися в том смертельном вихре, – их цели. Этим участники революции и гражданской войны качественно отличаются от тех, кто гибнет сегодня в бандитских разборках. Не все, но многие люди того времени, взявшиеся за оружие, готовы были отдать жизнь ради идеального будущего. У одних это была советская социалистическая федерация, у других – единая и неделимая Россия, у автора этой книги – свободная Украинская народная республика. В свое время победой наслаждались красные (пока не столкнулись с непроходимыми трудностями строительства коммунизма, а то и попали в число «врагов народа»). Сегодня победителями можно считать и сторонников белого движения, видевших Россию государством с почти неограниченной центральной властью и частной собственностью как основой экономического строя. Но и от их идейных наследников слышим мы критику современности и стремление к лучшему будущему. Таков человек – он борец за свою утопию, и борьба утопий меняет этот мир. Менял его и Городянин-Лисовский, а потом рассказал о своей борьбе так, что его книга вошла в украинский национальный эпос и вдохновляет и сегодня борцов за независимость, отождествляемую со свободой человека. Разумеется, в России мало кто разделяет ценности украинского национализма. Но их тоже полезно знать.

Конечно, смысл этой книги нельзя сводить к украинскому национализму. И национализм – более широкое явление, весьма распространенное в России. Повстанчество того времени, охватившее почти всю территорию бывшей империи, стало чертой нашей общей истории, как бы сегодняшние политики ни пытались ее разделить.

Предлагаемый читателям труд интересен не только самим содержанием, но и комментариями С. И. Лунина, которые помогают лучше понять детали повествования. В издании можно ознакомиться с первой частью воспоминаний – она относится к 1920 г. и представляет собой композиционно законченное произведение. Возможно, впереди перевод второй части.

Приступая к чтению, полезно хотя бы кратко вспомнить широкий контекст гражданской войны на Украине, основные этапы этой невероятной по переменчивости ситуации[2]. Уж на что драматично развивались события в Европейской России, на Дону или в Сибири, но Украина показала, как за три года даже крупные города могут переходить из рук в руки по нескольку раз, а иногда и более десяти раз.

В деревне положение было столь же неустойчивым, но возникали и держались все эти годы очаги сопротивления всем «большим» силам, боровшимся за регион. Широко известно Гуляй-поле и лидер повстанцев Приазовья анархист Нестор Махно. Холодный Яр известен меньше – там не было яркого вождя со столь экзотичной для нашего времени (но не для того) идеологией. Холодноярцы боролись за украинское государство и делали это с упорством, не уступавшим махновской борьбе за вольные Советы, хоть и с меньшим размахом. А вокруг двигались мощные армии и многочисленные отряды поменьше – иногда более эффективные, чем белые и красные войска.

Коротко напомню об основных этапах борьбы за Украину – это будет полезно перед чтением книги, сюжет которой посвящен 1920 году, но автор упоминает и события, происходившие с самого начала гражданской войны.

С началом Великой российской революции 1917–1922 гг. открылись возможности для разнообразных идейно-политических альтернатив и стремлений, вызревших, но придавленных в Российской империи. Всё большую популярность приобретало стремление к такой национальной автономии в составе российского государства, когда обширными «окраинами» будут управлять представители преобладавших там этносов, и власть будет говорить на языке большинства местного населения. Границы провести было непросто из-за этнической пестроты. Это касалось и Приазовья, а вот севернее село было преимущественно украинским. В марте 1917 г. в Киеве была создана Украинская центральная рада (УЦР) – региональный представительный орган, действующий с опорой на украинизированные части. Главой УЦР стал известный историк М. Грушевский, а главой Генерального секретариата (правительства) – писатель и левый социал-демократ В. Винниченко. Формированием армии занялся С. Петлюра. В УЦР преобладали социалисты: Украинская социал-демократическая рабочая партия (УСДРП), Украинская партия социалистов-революционеров (УПСР), социалисты-федералисты.

После Октябрьского переворота 1917 г. УЦР провозгласила Украинскую Народную Республику (УНР) в составе России и отказалась подчиняться нелегитимному правительству в Петрограде. Большевикам не удалось установить свою власть в Киеве, но в декабре 1917 г. они создали советское правительство Украины в Харькове. Степень автономии УНР должно было определить Учредительное собрание России, но большевики и левые эсеры его разогнали, а на Украину двинулись красные войска (немалая их часть состояла из украинцев, выступавших за Советскую власть). 9 (22) января 1918 г. УНР провозгласила независимость.

Лидеры УНР планировали провести аграрную реформу, создать демократически избираемые органы местного самоуправления, гарантировали культурно-национальную автономию этническим меньшинствам, 8-часовой рабочий день. Они были популярны на Украине и побеждали на выборах (в том числе в Украинское учредительное собрание – уже под грохот канонады), но мобилизовать достаточное количество людей в свою армию им не удалось, и 26 января (8 февраля) 1918 г. красные взяли Киев.

Однако в это время в Бресте-Литовском шли переговоры о мире между Россией с одной стороны и Германией, Австро-Венгрией и союзниками – с другой. УНР заявила, что, раз общепризнанного правительства в России нет, она тоже примет участие в переговорах. Ленин не мог этому помешать. 9 февраля УНР подписала сепаратный мир и попросила о военной помощи. 10 февраля переговоры с делегацией из Петрограда были сорваны, 18 февраля австро-германские войска нанесли удар по разложившейся российской армии и двинулись на восток. 1 марта немцы вошли в Киев и восстановили власть УЦР. 3 марта Россия вынуждена была подписать Брестский мир, по которому отказывалась от прав на Украину. Германия и Австро-Венгрия установили там оккупационный режим, в апреле заменили УНР на авторитарный режим гетмана П. Скоропадского (Украинскую державу), вывозили продовольствие. Это привело к восстаниям, где коммунисты, социалисты и анархисты действовали совместно, но больших успехов пока добиться не могли.

Всё изменила капитуляция Германии 11 ноября 1918 г. Австро-германские войска эвакуировались, партизанские отряды, обрастая людьми, занимали целые уезды. 13 ноября прежние лидеры УЦР восстановили УНР и создали руководящую Директорию во главе с Винниченко. Туда вошли пять человек, включая Петлюру, который стал военным руководителем УНР – «головным атаманом». Директория обещала вернуть все завоевания революции и пользовалась большой популярностью. 14 декабря 1918 г. Скоропадский бежал, войска УНР заняли Киев. На западе нынешней Украины возникла Западно-Украинская народная республика (ЗУНР) и ее Галицкая армия, воевавшая с Польшей. 22 января 1919 г. ЗУНР объединилась с УНР, а ее глава Е. Петрушевич вошел в Директорию.

Винниченко и близкие ему по взглядам политики стали готовить реформы социал-демократического толка, которые должен был утвердить «Трудовой конгресс». Петлюра предпочитал более умеренный курс – на создание республики западного типа. На местах власть оказалась в руках военных командиров (атаманов), чьи взгляды были и левее, и правее Директории. Это были люди с военным опытом и с реальной силой. В большинстве своем они считали, что знают жизнь лучше политиков и наводили на местах порядки по собственному усмотрению, не останавливаясь перед арестами несогласных, а иногда и расстрелами. Среди правобережных крестьян был силен антисемитизм, и солдаты УНР («гайдамаки») устраивали еврейские погромы. Директория возмущалась, но мало что могла поделать – она слабо контролировала территорию даже на правобережье Днепра, не то что восточнее. В Приазовье действовал Махно, который в декабре 1918 г. вместе с большевиками даже на несколько дней отбил у УНР Екатеринослав (ныне – Днипро).

В первые дни 1919 г. с северо-востока на Украину вошла Красная армия, которая 6 февраля взяла Киев. Директория отступила в Винницу. Теперь ее возглавил Петлюра. Упадок УНР сопровождался подъемом повстанческих движений, которые видели в советском проекте не военно-коммунистический режим, а торжество самоуправления и равноправия. На сторону красных перешел влиятельный атаман Н. Григорьев, который в апреле 1919 вытеснил интервентов из Одессы. Союзником красных стал и Махно.

В России с мая 1918 г. уже шла широкомасштабная гражданская война, разрезавшая страну фронтами на Дону и Волге. В марте 1919 г. была провозглашена Украинская социалистическая советская республика. Фактически она подчинялась Москве, а с 1 июня 1919 г. формально вошла в союз советских республик с единой армией и экономикой. Совнарком в Киеве возглавил известный большевик Х. Раковский. Всеукраинский ЦИК (ВУЦИК) Советов в марте 1919 г. был сформирован на двухпартийной основе: на 90 большевиков приходилось 10 боротьбистов (левое крыло украинских эсеров), которые также деятельно участвовали в организации восстаний за власть Советов. Летом боротьбисты вошли в СНК УССР (наркомы просвещения и финансов). В 1919 г. часть актива украинских социалистических партий сдвинулась влево – в сторону коммунистических взглядов. В декабре 1918 г. часть социал-демократов образовали УСДРП (независимых), а в январе 1920 г. эта группа преобразовалась в Украинскую коммунистическую партию, которая просуществовала до 1925 г. В марте 1919 г. УПСР (боротьбистов) стала называться УПСР (коммунистов). В январе 1919 г. из УСДРП (независимых) выделилась УСДРП (независимых левых), которая в августе 1919 г. объединились с УПСР (коммунистов) в Украинскую коммунистическую партию (боротьбистов). За союз с коммунистами выступала и небольшая Украинская партия левых эсеров (борьбистов), выделившаяся из Украинской ПЛСР. Эти организации имели свои вооруженные отряды, дравшиеся против белых.

Но новое пришествие красных скоро стало вызывать растущее недовольство украинских крестьян – также как и российских. Даже говорили, что раньше были неплохие большевики, а теперь совсем плохие коммунисты. 13 апреля на Украине была введена продразверстка. Хлеб вывозили на север, поставляя взамен промтовары, но не в объемах, достаточных для равноценного обмена. Коммунисты не только изымали хлеб, но и отказались передать селянам обширные земли сахарных заводов, которые были превращены в совхозы.

Обострились и национальные противоречия как отражение социальных. Новая бюрократия в большинстве своем формировалась из городских слоев – прежде всего, русских и евреев. Весной стали вспыхивать крестьянские восстания – как правило, не против принципа Советской власти, а против коммунистов. Нередко они были антисемитскими. Вскоре Киевская, Черниговская и Полтавская губернии пылали. С апреля очаг повстанчества расширялся и вокруг Холодного Яра. Коммунисты контролировали лишь города и относительно – железные дороги. Левые социалисты, которые поддерживали идею УНР, но не политику Петлюры, создали Всеукраинский ревком, на который ориентировалась часть антибольшевицких повстанцев. В мае – июне коммунисты попытались ликвидировать махновское движение, после чего Махно перешел к партизанской войне сначала в тылу красных, а потом белых. В мае восстали войска Григорьева. Это восстание охватило огромную территорию от Умани до Екатеринослава, в том числе и район Холодного Яра. Григорьевщина сопровождалась еврейскими погромами. Её быстро разгромили красные (как и огромное по охвату территории мартовское восстание в Поволжье – «чапанную войну»). Тогда Красной армии с трудом удалось отбить поход к Волге войск адмирала Колчака. Приближение белых к Волге укрепило авторитет Советской власти среди крестьян – к белым относились хуже.

На Украине восстания и конфликт с Махно подорвали тыл Красной армии. В мае белые прорвали фронт, войска под командованием А. Деникина двинулись на Екатеринослав и Харьков, затем – на Киев и Москву.

На западе Украины с Красной армией продолжали воевать войска Петлюры. Но им приходилось отбиваться еще и от поляков. Иногда территория УНР сокращалась до десятков километров. Она была нестабильна и политически – вплоть до мятежей атаманов. Разложение режима Директории высвободило шовинистические инстинкты военщины. В феврале – марте 1919 г. погромы охватили Балту, Проскуров и другие населенные пункты. В июне-июле поляки выбили Галицкую армию за реку Збруч. Но всё же войска УНР сохраняли боеспособность, а в условиях катастрофы красного фронта перед ними открылись новые возможности. 30 августа украинцы под командованием галицийца А. Кравса заняли Киев, но ненадолго. К Киеву подошли белые части Н. Бредова, который потребовал очистить город, что и было сделано. Это был сильнейший удар по авторитету УНР. Деникин вообще считал украинцев «малороссийской ветвью русского народа», лидеров УНР – ставленниками немцев, и не признавал право Украины даже на автономию. С сентября УНР стала воевать еще и с белыми.

К 5 декабря 1919 г. вся территория УНР была занята поляками, белыми и красными. Петлюра уехал в Варшаву и стал проводить пропольскую политику. Украинская галицкая армия (УГА) изъявила лояльность Деникину. Остатки петлюровцев во главе с М. Амельяновичем-Павленко начали партизанский рейд по тылам Деникина – «Первый зимний поход». Вскоре тыл белых превратился в тыл красных, где петлюровцы рейдировали до 6 мая 1920 г., когда соединились с поляками. А вот части УГА в январе 1920 г. перешли на сторону красных.

Белый режим был принят крестьянами Украины не лучше коммунистического. Махно 26–27 сентября 1919 г. нанес белым поражение под Перегоновкой недалеко от Умани, прорвался к Гуляй-полю и создал обширный повстанческий район в тылу деникинцев, куда некоторое время входили Александровск (ныне – Запорожье) и Екатеринослав. Возникали и другие очаги сопротивления белым. Одним из них стал Холодный Яр, где действовали силы бывшего члена УЦР Л. Панченко, местного лидера П. Чучупака, анархиста С. Коцура, который в октябре – декабре осаждал и порой брал Чигирин.

Вооруженные силы Юга России (ВСЮР) во главе с Деникиным в сентябре – октябре напрягали все силы, чтобы пробиться к Москве, но восстания в тылу стали одной из важнейших причин провала их похода (как и повстанчество в Сибири и на Дальнем Востоке отвлекало силы Колчака и интервентов от похода на Москву с востока в марте 1919 г.). Не удались и попытки белых прорваться к Петрограду в мае и октябре, чему немало способствовали конфликты с национальными правительствами Эстонии и Латвии, неприятие Колчаком даже независимости Финляндии. Нежелание белых идти навстречу национальному чувству стало одной из важнейших причин их поражения. Большевики учитывали такой фактор гораздо лучше – их многому научили события на Украине в 1919 г.

В октябре 1919 г. Красная армия перешла в наступление против Деникина. Под ударами красных белые 16 декабря оставили Киев, а затем откатились до Одессы и Новороссийска. 4 апреля 1920 г. Деникин сдал командование остатками белой армии в Крыму П. Врангелю.

Возвращаясь на Украину, красное командование приступило к систематическому разоружению повстанцев и уничтожению тех, кто не поддавался. Многие повстанцы считали, что с разгромом белых они победили – воевать с красными нет смысла. Но уже весной стало очевидно, что режим продолжает антикрестьянскую политику «военного коммунизма». Затаившиеся было зимой повстанцы отдохнули, подлечились от болезней, бушевавших на Украине в конце 1919 г., и возобновили партизанскую войну – теперь против красных.

На Правобережье Украины, в том числе в Холодном Яре, всё так же господствовало националистическое направление. «Кочевой» характер борьбы армии УНР приводил к быстрому отрыву от населения, его мнений и нужд. Повстанческие же атаманы были тесно связаны с местным населением, у них не было амбиций государственных деятелей, но не хватало и стратегического кругозора. Смысл войны сводился к освобождению своих волостей и ближайших городков. То же самое можно сказать и о повстанцах в Тамбовской губернии.

Исключение составляла армия Махно, которая летом 1920 г. провела большой рейд, прошла сотни километров и взяла города Изюм, Зеньков, Миргород, Старобельск, Миллерово.

Большевики теперь вели борьбу с повстанчеством систематически. Укреплялась сеть чекистов, комнезамов (комбедов), войск внутренней охраны (ВОХР). Во время переброски с фронта на фронт красные части проходили через Украину, попутно громя повстанцев. Систематически проводились репрессии, включая и расстрелы инакомыслящих. Под расстрел можно было попасть и за «спекуляцию», и уж конечно за «бандитизм» – причастность к повстанчеству. Но и пленный повстанец мог выжить, и потом уже воевать в Красной армии – как правило в другом регионе, чтобы не было соблазна вернуться к «бандитам». В предлагаемых вам воспоминаниях репрессивная политика показана автором в самых страшных подробностях.

Власти душили теперь многопартийность, еще терпимую в Советской Украине 1919 г. Весной 1920 г. развернулись репрессии против эсеров, левых эсеров и меньшевиков. В марте 1920 г. конференция УКП (боротьбистов), приняла решение о самороспуске и вхождении своих членов в КП(б)У. Это сделали далеко не все, но партия боротьбистов не восстановилась. Приток национал-коммунистов в КП(б)У оказался как нельзя кстати – начиналась советская украинизация. В сентябре-октябре 1920 г. в УССР было введено обязательное изучение украинского языка в учреждениях по подготовке работников просвещения и в школах с неукраинским языком обучения. Были созданы вечерние школы украинского языка для советских служащих. В губернских городах должно было издаваться не менее чем по одной украинской газете.

25 апреля 1920 г. на Украину началось наступление польской армии. В этом наступлении участвовали и войска Петлюры, который 20 апреля подписал договор, признававший за Польшей Западную Украину до Збруча. 6 мая поляки вошли в Киев. УГА вступила теперь в противоестественный союз с поляками, но те интернировали большинство бойцов. Меньшинство во главе с Кравсом пробилось позже на Закарпатье.

26 мая РККА перешла в контрнаступление. 1-я Конная армия прорвала фронт, и поляки стали стремительно отходить. В июле войска УНР покинули ее территорию. В августе Красная армия штурмовала Львов, но бросок на запад кончился катастрофой. Воспользовавшись отходом советских войск по всему фронту, армия УНР перешла в наступление и вместе с поляками заняла Тернополь и Проскуров. Однако Пилсудский охладел к идее создать пропольскую марионеточную Украину.

12 октября в Риге было заключено советско-польское перемирие. Силы УНР, находившиеся восточнее демаркационной линии, попытались сопротивляться Красной армии, но были разбиты. 21 ноября остатки украинской армии вновь переправились через Збруч и были интернированы поляками. 18 марта 1921 г. был заключен Рижский мир, по которому Западная Украина отходила к Польше. Стороны обязались не поддерживать враждебных действий друг против друга, так что Петлюра формально перешел на нелегальное положение (что не мешало ему в 1921–1922 гг. готовить налеты на советскую территорию).

Одновременно с польским наступлением активизировала свои действия Русская армия П. Врангеля, которая вырвалась из Крыма и в сентябре – октябре 1920 г. заняла Александровск, Никополь на правом берегу Днепра, подошла к Юзовке (ныне – Донецк) в Донбассе. Однако красные удержали каховский плацдарм на левобережье.

Неудачи красных на западе и юге позволили повстанцам Правобережной Украины действовать активнее. В августе вокруг Холодного Яра началось новое широкое восстание, в сентябре повстанцы взяли Черкассы и Чигирин. Красные отбили эти города и даже взяли центр холодноярского восстания – Матронинский монастырь. Но очаг повстанчества в Холодном Яре сохранился.

А вот махновцы перед лицом нового наступления белых 2 октября подписали соглашение о союзе с красными. 26–27 октября красные и махновцы перешли в наступление. 1-я Конная армия, переправившись у Каховки, нанесла удар во фланг и тыл белых, и те откатились в Крым.

Выбив белых из своего района, махновцы стали там налаживать самоуправление, которое рассчитывали предъявить всей России и Украине как пример истинной власти советов. В ноябре 1920 г. белые были разгромлены в Крыму совместными усилиями красных и махновцев. 15 ноября Красная армия вошла в Севастополь, а уже 26 ноября 1920 г. большевики внезапно напали на союзников. Но разгромить Махно внезапным ударом они не смогли – махновцы продолжали воевать с Красной армией и в 1921 г.

Весной 1921 г. на Украине партизанило более ста пятидесяти крупных отрядов разной направленности, от петлюровцев до анархистов, общей численностью около сорока тысяч бойцов. За исключением армии Махно, они насчитывали от нескольких десятков до тысячи человек.

В белых видели угрозу и крестьяне, поделившие помещичью землю, и национально настроенная часть населения, ненавидевшая русский шовинизм. Теперь эта угроза исчезла, а красные продолжали проводить политику военного коммунизма. Повстанцы могли уже не оглядываться на белых, но и красные теперь сосредотачивали против «бандитов» все свои силы.

В 1921 г. произошла решительная схватка между коммунистическим режимом и повстанчеством на всей советской территории. Очаги восстаний стали стремительно расширяться. Полыхала Тамбовщина, вспыхнула Западная Сибирь, в марте восстали кронштадтские матросы, которые до этого были опорой Советской власти. В мае 1921 г. Махно двинулся в новый рейд на север, угрожая Харькову – столице Советской Украины. В конце июня – начале июля М. Фрунзе нанес махновской ударной группе чувствительное поражение в районе рек Сула и Псел. После объявления новой экономической политики (НЭП) ослабевала поддержка повстанцев со стороны крестьян. Махно с небольшим отрядом прорвался через всю Украину к румынской границе и 28 августа 1921 г. переправился через Днестр. В августе 1921 г. по амнистии сдалось более двадцати холодно-ярских атаманов, которых затем, вероятно, репрессировали.

К осени 1921 г. было разгромлено большинство других повстанческих отрядов. Последней попыткой разжечь гражданскую войну на Украине стал «Второй зимний поход» петлюровцев во главе с Ю. Тютюнником. Три колонны вторглись на территорию Советской Украины из Польши и Румынии 19 октября – 4 ноября. Тютюнник занял Коростень, но был выбит оттуда 17 ноября, после чего полностью разгромлен Г. Котовским и бежал назад в Польшу. Однако локальные очаги сопротивления большевизму сохранялись и в 1922 г., в том числе и в Холодном Яру.

В апреле 1922 г. была объявлена амнистия всем повстанцам, кроме Махно, Петлюры и Тютюнника. В это время отдельные отряды в несколько сотен бойцов (Орла, Хмары и др.) общей численностью около двух тысяч еще действовали в Подольской губернии. В других губерниях оставалось по несколько сотен повстанцев. Вспыхивали отдельные восстания против сбора продналога в условиях голода. Но после провозглашения НЭП повстанчество агонизировало, и к концу года было фактически ликвидировано. В сентябре в Польшу ушел один из последних командиров Я. Гальчевский (Орел). В сентябре 1922 г. чекистам удалось заманить на подставной повстанческий съезд холодноярских атаманов Д. Гупало, М. Голика-Зализняка, О. Добровольского и В. Ткаченко, которые были арестованы. До середины 20-х гг. сохранялись небольшие вооруженные группы врагов Советской власти, но военного и политического значения они уже не имели.

Однако нельзя сказать, что повстанчество потерпело полное поражение. Результатом сопротивления крестьян военному коммунизму стала новая экономическая политика, а популярность национальных идей, поддержанная вооруженной борьбой, обернулась советской украинизацией и вступлением УССР в Советский Союз 30 декабря 1922 г. на правах равноправной республики – это сохранило Украине формальную государственность (как УССР) на протяжении последующих десятилетий. В отличие от Западной Украины, где стала проводиться политика полонизации, советская часть страны в 20-е гг. стала очагом развития украинской культуры. Коммунистический режим извлек уроки из своего не всегда удачного опыта гражданской войны и пошел навстречу требованиям украинцев, стремясь найти баланс национальных и социальных задач.

Предлагаемая вам книга – яркая краска в широкой картине гражданской войны, причем не только на Украине. И в то же время знакомство с этой книгой может стать импульсом к дальнейшему изучению нашей общей истории как в ХХ веке, так и в предыдущие столетия.

Доктор исторических наук,

главный научный сотрудник

Института всеобщей истории РАН

А. В. Шубин

От переводчика

«Холодный Яр» – этапная для Украины книга, ставшая основой по меньшей мере для трех подражаний: эмигрантского, советского (в значительной мере – плагиат, при противоположной оценке событий) и нашумевшего современного. Несмотря на то, что вокруг неё сложился определенный культ, в 1967–2016 гг. в печати появлялся только искаженный текст (и чем дальше, тем хуже; попытка дочери автора в 2014 г. исправить положение оказалась неудачной), а профессиональные историки почти не исследовали его всерьез.

Самое ценное здесь, по-моему, – высокая степень достоверности, в чем мне пришлось убедиться при составлении исторического комментария. Это воспоминания непосредственного участника многолетнего и масштабного восстания, облеченные в форму приключенческого романа.

К «Холодному Яру» нельзя подходить, как к опусу бывшего члена Союза писателей УССР, который стал крошить москалей в мелкий винегрет, когда на такую литературу появился спрос. Юрий Городянин-Лисовский (Горлис-Горский – один из его псевдонимов) прожил недолгую, но яркую и трудную жизнь.

В дошедших до нас текстах он рассказывает, как окончил Полтавское реальное училище, поступил, в разгар Первой мировой, добровольцем в Дикую дивизию и вернулся к мирной жизни лишь через много лет, пройдя испытание не только фронтом и партизанской войной, но и кое-чем пострашнее. В приложении среди прочих помещены его снимки, сделанные летом 1920 г. в елисаветградской ЧК – за месяц до успешного побега.

Весной 1931 г. Городянин-Лисовский второй раз бежал из заключения, скрывался под чужим именем в СССР, перешел польскую границу. Увиденное в Советском Союзе вынудило его занять твердую (может быть, и твердолобую) позицию: цель оправдывает средства. Цель же у него была только одна – восстановление Украинской Народной Республики.

В Западной Украине, где коренному населению под польской властью приходилось туго, многие в то время верили большевикам и с надеждой смотрели на УССР. Поэтому автор не ограничился воспоминаниями как таковыми, но придал им мобилизационное, воинственное звучание (заметнее всего это сказалось на предисловии).

И хотя его отношения с радикальными националистами постепенно ухудшались, дойдя в 1939 г. до прямого конфликта, книга стала частью, так сказать, священного писания ОУН и других групп, сильно повлияв на тех, кто взялся за оружие в 40-е годы. Немало воздействует на умы она и сегодня.

Можно лишь предполагать, к чему пришел бы автор на склоне лет. Его друг Иван Митринга, автор оуновского лозунга «Свобода народам – свобода человеку!», осенью 1941 г. порвал с бандеровской ОУН и занял социал-демократические, прозападные позиции. Автор в 1945 г. выступил одним из основателей Украинской революционно-демократической партии, наследовавшей взгляды Митринги, но вскоре пал жертвой тех же бандеровцев.

Перевод выполнен с прижизненных изданий 1-й части – 1934, 1935 и 1938 гг., перевод примечаний автора – также и сокращенного журнального варианта 1932–1933 гг. («Рік в Холодному Яру»).

Выражаю глубокую благодарность М. А. Ковальчуку, С. И. Гирику (Киев), С. Н. Плохию (Арлингтон), С. В. Волкову (Москва), С. М. Куделко (Харьков), В. В. Даценко, Ю. С. Митрофаненко (Кропивницкий), Ларисе Янг-Лисовской и многим другим, кто помог мне в работе над историческим комментарием и в поисках разных версий текста.

Холодный Яр – один из самых живописных эпизодов борьбы за освобождение Украины, наглядный пример того, как немногие, но отважные люди могут противостоять несоизмеримо сильнейшему врагу.

По эту сторону границы[3], увы, мало кто знает, что после захвата Украины российской красной ордой в Поднепровье оставалась своего рода республика под желто-голубым флагом, которая вела ожесточенную войну вплоть до 1922 года[4]. То были села вокруг Холодного Яра, близ Чигирина.

Там всё напоминает о нашей истории, полной отрады и скорби: над Сýботовом белеет «гробница Украины» – Богданов склеп[5], на горе у Чигирина стоял когда-то замок Петра Дорошенко[6]. Там веками шла борьба «за волю и долю»[7]. Хранят о ней память и сотни курганов: татарских, польских, казацких могил, не утративших поныне своих названий, преданий, которые ходят о них в народе, легенд об атаманах, что сложили там головы.

В дебрях Чигиринщины и теперь таятся острожки и монастыри, чьи неприступные валы укрывали когда-то людей от вражеских набегов. Новая смута еще раз превратила их в очаги вооруженной борьбы, что была по нраву тамошним крестьянам, которые не любили гнуть шею, не пренебрегали обычаями своих воинственных предков и одинаково хорошо владели и плугом, и ружьем.

В прежние времена эти села были вереницей казачьих сторожевых застав – дальше начиналось Дикое Поле, царство орды. Оборону их укрепила сама природа – густыми лесами, холмами, глубокими долинами. Их жители издавна делили общую судьбу с близким Запорожьем, снаряжая туда юнцов и забирая оттуда стариков и калек. Красноречивы распространенные там фамилии: Отаманенко, Отамась, Осауленко, Хорунжий, Кошевой, Довбуш, Гармаш, Козаченко, Бунчуженко, Вернигора, Вернидуб, Запорожец и ряд других, известных в истории казачества. Там собирали народ под свои знамена Богдан Хмельницкий и Максим Зализняк[8].

Когда на Украину в первый раз выступили походом российские большевики, холодноярцы взялись за оружие, принесенное из царской армии, и начали с ними войну[9] – без какой-либо «социальной подоплеки», о которой говорят красные оккупанты. Чигиринский крестьянин знал, что земля, пропитанная потом и кровью его и прадедов, принадлежит не графам Давыдовым и Воронцовым-Дашковым, получившим её от российских царей, а ему самому[10]. Возрождение украинского государства в его глазах равнялось восстановлению попранных Москвою прав. Потому его и не прельщали лукавые слова захожих агитаторов о «земле и воле». Россиянин, белый или красный, для него был всего лишь москаль, извечный враг Украины[11]. И большевика, и деникинца он встречал одинаково – пулей.

Восстание в районе Холодного Яра отличали от прочих сознательность широких масс и поставленная цель – освобождение отчизны. В других уездах бунтовали, как правило, стихийно, если «товарищи» принимались драть с людей три шкуры. Тут же крестьянин недолго думая хватал винтовку и выходил на бой – как будто вернулись давние казацкие времена, когда простой хлебороб не расставался с оружием и неизменно был готов к стычке с татарами. Округу разделили на сотни, которые составили полк. Твердыней партизанского движения стал воспетый Тарасом Шевченко Холодный Яр, точнее – древний Мотрин монастырь неподалеку.

Название одной из многочисленных балок распространилось на весь край и всю организацию[12]. Калейдоскоп событий привел к тому, что Холодный Яр перерос локальные рамки: ряды его боевиков пополняли выходцы из Полтавской, Таврической, Херсонской губерний, галичане, украинские казаки с Дона и Кубани[13].

Одним из первых, кто заявил о Холодном Яре большевикам и белогвардейцам летом 1919 года, и погиб там, оставив по себе громкую славу, был Уваров, есаул Кубанского казачьего войска[14]. Первым же организатором и атаманом стал 25-летний Василь Чучупак, крестьянский сын из Мельников[15].

Кровью и заревом пожаров эта республика вписала яркие страницы в хронику освободительной борьбы. Одни Мельники потеряли триста человек, не учитывая «умиротворения», которое следовало за вражеской победой. Только Чучупаки отдали Родине пятерых сыновей. Холодный Яр показал десятки примеров пламенного героизма, какими может похвалиться не всякая страна – примеров, почти неизвестных за рубежами УССР. Мало кому из холодноярцев удалось эмигрировать[16]: они погибли в бою, в застенках ЧК, в арктической тундре, не опозорив своего знамени, на котором начертали «Свобода Украины – или смерть».

В советской Украине отдельные поэты и прозаики, в том числе и Хвилевой (когда он еще верно служил Москве), разрабатывают тему Холодного Яра[17], пытаясь убедить читателя в том, что войну там вела не нация, а лишь украинские кулаки – против русских и украинских «братьев-пролетариев». ГПУ издало внушительный том об исторических и «экономических» предпосылках восстания, а также о методах, которыми его подавили. Для чекистов эта книга стала учебником по борьбе с «контрреволюцией» в Украине[18].

Враг изучает прошлое, дабы приобрести опыт на будущее. А чем располагает наша наука? Помимо статей Александра Доценко, упоминающего Холодный Яр в связи с рейдами других повстанческих групп, есть одноименные пьеса Якова Вóдяного и очерк Михайла Середы, который полагается на русского, сотника Лихарева[19]. И Водяный, и Лихарев – ненадолго занесенные туда по воле случая – из кожи вон лезут, изображая себя рыцарями и военачальниками, а тех, кто годами руководил борьбой, заплатив в итоге своей жизнью, выставляют ничтожествами и предателями[20].

На мой призыв ветеранам Холодного Яра слать материалы по его истории откликнулся только Сергий Поликша, который очутился там в 1919 году, одновременно с Лихаревым[21]. Его воспоминания подтвердили, что в россказнях последнего правды нет и десятой доли. Что не помешало, однако, полковнику Середе переиздать эти небылицы еще и в «Украинском слове»[22].

Уже после выхода второго издания 1-го тома откликнулся с Волыни холодноярец Пилип Постоленко – бродяга, товарищ Андрия Чорноты, – а после выхода 2-го тома получил я письмо из Франции от холодноярского сотника Артема Калиниченко, моего близкого друга с тех времен. Письмо меня несказанно обрадовало, ведь Калиниченко, которого я упоминаю в обоих томах под его тогдашним псевдонимом – Галайда, – я причислил было к погибшим в боях. Этот живой свидетель всех описанных мною событий, что родился и вырос в нескольких километрах от Холодного Яра, служил там (дольше меня) каменским атаманом и сотником нашей 3-й бригады, для меня тем более важен, что хватает голосов, называющих эпопею Холодного Яра моей выдумкой[23].

Нечего греха таить, наш повстанческий очаг обойден вниманием украинской прессы и литературы. Потому я счел своим долгом, отложив прочие темы, взяться за «Холодный Яр». Когда я готовил его к печати, мне советовали написать историческую монографию, но для такой задачи не хватает, прежде всего, дат – они выпали из памяти, а бывало, человек и не знал, на какой день пришлось то или иное событие. Чтобы сделать книгу проще и занятнее, я придал ей вид, скажем так, повествовательный. Возможно, многовато места в ней отведено моим личным переживаниям, но тем, кто сам подобного не испытал, это может быть любопытно. Может, кому-то и пригодится.

Автор

I

Входе партизанского рейда[24] Запорожская группа с боями прорвала фронт отступавших деникинцев и наступавших большевиков[25] и перешла из Херсонской губернии в Чигиринский уезд. Простор голой равнины с разбросанными по ней селами сменила пуща, где уже не так редко попадалось человеческое жилье.

Прошли, казалось, бесконечный Черный лес[26]. Окруженные садами опрятные белые хатки под соломенными крышами радуют глаз после громоздких – как правило, немецкого вида – домов Херсонщины, возле которых нечасто увидишь деревья.

Перемена не только в ландшафте, но и народном типе, одежде. Проходящие войска встречают у ворот черноглазые молодицы в корсетках, с кораллами и серебряными дукатами на шее. Мужики ходят главным образом в домотканых киреях[27]. Лица классически украинские, выговор похож на полтавский – то же смягчение «л».

На какой-то стоянке жители расхваливают Холодный Яр: огромные валы Мотриного монастыря в непролазных дебрях… мудреные заграждения – даже под электрическим током[28] (!)… тяжелая артиллерия, бьющая на сорок верст… Засел там со своим кошем[29] атаман Чучупака и никто ему не указ – ни белые, ни красные ничего не могли с ним поделать.

Многозначительно поглядываем друг на друга. Преувеличивают, понятное дело – однако любопытно, что за сечь такая в Холодном Яру. Спорим, направимся ли мы туда или же обойдем её стороной.

На следующий день[30] еду с полусотней конницы в авангарде 2-го Запорожского полка[31] по направлению к Холодному Яру. Какие-то украинские части уже прошли этим или другим путем. Знакомый офицер с двумя казаками скачет мимо нас с донесением к Деду – атаману Омельяновичу-Павленко[32]. Говорит, что у одного села их ждал немалый, хорошо вооруженный отряд, залегший с пулеметами на выгодной позиции и готовый к бою. В патриотизме местных жителей он был уверен и смело поехал на переговоры. Навстречу выступили несколько человек.

– Куда идете через наше село? Что за войско?

– Запорожская группа украинской армии.

– Как сюда-то попали?

Делегаты «противника» обернулись на одного из своих. Тот вышел вперед:

– Какие в группе части? Как зовут старших? Только не врите, я сам дорошенковец[33].

Услышав перечень подразделений и командиров, а главное – узнав, что Литвиненко, его полковник, как всегда с палкой и трубкой, ведет следом 2-й Запорожский, улыбнулся и сказал товарищам: «Наши».

Атаман отдал приказ покинуть позицию и отправил связных успокоить ближние села: идут не чужаки – украинцы.

Километра через три замечаю пятерку конников на крепких приземистых степняках. Двое в обыкновенных в этой округе черных киреях на казацкий манер, трое в длинных черных кафтанах грубого сукна, из-под которых выглядывают шаровары того же цвета. У всех бараньи шапки с черным бархатным верхом, ружья, сабли, револьверы. К седлам приторочены гранаты. Принимаю их сперва за наших «черношлычников»[34].

Сближаются уверенно – видно, знают, кто мы. Останавливаю:

– Какой части?

– Гайдамацкого полка Холодного Яра.

– Много ли сейчас казаков в полку?

Настороженно переглядываются, отвечать не спешат.

– Кто его знает? По домам разошлись… В монастыре одни бродяги и часть конницы, – говорит немолодой казак.

– А штаб где у вас, в монастыре?

Ухмыляется:

– А вы сами поглядите… коли надо будет.

– Вы-то куда, в разведку?

– Домой. Драться не с кем, так на что баклуши бить? Кто издалека, тот поди уже с монашками душу спасает – а мы, коли надо будет, оседлаем коней и за два часа в сотне.

Подъезжаем к Матвеевке. У дороги возвышается курган. Спешиваюсь и лезу наверх. Просторное углубление окружено открытой к селу дугой бруствера. В прежние времена тут явно был казачий сторожевой пост. Видно далеко. Откуда мы ехали и справа темнеют леса; слева, по направлению к Чигирину, тоже тянутся деревья, а посередине голая равнина – распахнутые настежь ворота в степь. Невольно мысли переносятся к тем временам, когда дозорные выглядывали тут гостей – татарские отряды с юга.

У въезда в Матвеевку стоят мужики с винтовками. Приветливо здороваются. Едем дальше и снова видим на улице вооруженных людей. Отправляю квартирьеров – наметить, где полку расположиться на постой – и спрашиваю двух девушек насчет старосты.

– Нет у нас такого.

– Ну голова, приседатель…

Недоуменно пожимают плечами:

– Нет ни головы, ни председателя.

– А кто же у вас в селе старший?

– Атаман!

Мои квартирьеры скалят зубы. Один балагур, развернув коня и наклонившись, обнимает дебелую красотку:

– У таких казаков и я бы поатаманил…

Но та вдруг, выбив ему из стремени ногу, под общий смех выталкивает из седла.

– Ишь, чертовой веры казак! На лошади не усидит, а командовать лезет.

Я перевожу разговор на то, где найти атамана. По пути к его дому встречаем группу людей, в которой стоит и он, пожилой крестьянин с немецким карабином за плечами, револьвером на поясе и двумя гранатами[35]. Настроен радушно:

– А-а, запорожцы. Ваши тут уже проходили…

Спрашиваю, как лучше разместить полк – и главное, чем коней накормить.

– Становитесь, где пожелаете. Если у кого не будет овса или сена – притащим из других дворов.

Остальные приглашают верховых казаков в гости: кто двоих, а кто и четверых. Один, чуть под мухой, зовет всех к себе на крестины. Не замечаю враждебных или опасливых взглядов, какие нередко ловил на Подолье и даже Херсонщине. Нас тут понимают и не боятся. Не боимся и мы – люди искренне болеют за наше дело и это наполняет сердце каким-то щемящим теплом. Смотрю на лица казаков, изученные за годы войны вдоль и поперек, и понимаю: у них на душе то же самое.

Выясняю, что Матвеевка принадлежит к организации Холодного Яра, чей штаб находится в Мельниках, в полутора десятках верст. Крестьяне служат в действующей сотне, которая по первой тревоге выходит на соединение с такими же отрядами других сел, или сотне резервной – она выступает лишь при необходимости.

Сигнал подают ударами колокола: два поднимают действующую сотню, три – обе разом. В набат бьют только при нешуточной угрозе или общей мобилизации – тогда должны выйти все, у кого есть оружие. В любое время кто-нибудь стоит в карауле с оружием и если в округе послышится колокольный звон, начинает трезвонить сам.

А вот расположенные за лесом Чигирин, Суботов, Новоселица, Ивковцы, хутора вокруг них и некоторые села на том берегу Тясмина – это уже владения Коцура, бывшего каторжанина[36]. В прошлом 1919 году его партизаны сколотили было Чигиринский полк, который пристал к большевикам и дрался против армии Украинской Народной Республики.

Вскоре, однако, они передумали, бросили фронт и учредили отдельную державу под красным знаменем. Комиссары в «советский» Чигирин не показывали носа – признавая по обстоятельствам того времени ревком, составленный главным образом из украинских патриотов, попавших под влияние батьки Коцура. Когда Украину захватили белые[37], «республика» выстояла, потому что рядом держал оборону Холодный Яр во главе с Василем Чучупаком – по духу вполне националистический[38].

Пока чигиринцы воевали в Красной армии, холодноярцы были отдельной частью в армии УНР[39], а когда мы отходили на запад, пробились в родные места и тут засели[40]. Идеологическая рознь прервала между ними какие-либо связи. Еще недавно то и дело происходили стычки, вина за которые всегда лежала на боевиках Коцура, – а теперь его вооруженная до зубов республика затаилась и ждет развития событий[41].

Несколько парней из Матвеевки, охочих до чужого добра, прибились к чигиринской «гвардии» и обходят родные хаты десятой дорогой – здесь их ждет короткая расправа и пуля в лоб.

Вечером возник небольшой конфликт. Крестьян возмутил приказ выставить дозорных:

– Вы ж измученные! Спите спокойно. Как-то бережемся – убережем и вас.

Сошлись на том, что они станут в карауле у села, а наша кавалерия в разъездах.

Ночью люди Коцура разоружили патруль черноморцев[42], расположенный на хуторе со стороны Чигирина, забрали пулемет. Матвеевские крестьяне глубоко возмущены и ведут речь о том, что хорошо бы сейчас объединить силы и уничтожить врага[43]. Но у Деда другие планы, поэтому Запорожская группа идет дальше.

Отрезок пути до Головковки преодолеваю на тачанке – еще в Херсонской губернии вздумал скоротать на ней долгий ночной переход, заснул и отморозил пальцы на правой ноге. Нога распухла и обуться я уже не могу.

В Головковке мне совсем плохо. Лежу в хате, окруженный заботой гостеприимных хозяев. Приходят офицеры, делятся впечатлениями: от края села – великолепная панорама Медведовки, Тясмина и побережья Днепра. Над кронами деревьев виднеется купол Матронинского монастыря. Окрестности – маленький Кавказ: холмы, балки и всё покрыто лесом.

Потом рассказывают, как в штаб группы приехали гонцы с приглашением командующему и всем офицерам на свадьбу атамана Богдана, куда-то под Александровку[44]. Дед отпустил кое-кого из подчиненных, чтоб гульнули и разведали, что там и как. Слава о дерзких налетах Богдана на коммунистов и белогвардейцев дошла до нас еще в Матвеевке. Обращаемся к хозяину. Тот, бывший гусарский вахмистр, хорошо знакомый с военным делом, охотно рассказывает.

– Что за Богдан, фамилия у него такая или псевдоним? – спрашивает один офицер.

– Он, видите ли, незаконный сын – мать его была сирота, девица. Ушла батрачить в Чигирин и принесла его оттуда, а когда допытывались, где взяла, говорила: «Бог дал». Потому, вроде бы, его так и прозвали.

Жил парень в нищете, а вырос орлом. Забрали в армию, вернулся с унтер-офицерскими лычками. А как началась у нас тут свалка, пошел выкидывать коленца. Ох и залил же он москалям горячего сала за шкуру! Слава о нем разнеслась – атаман Богдан! А войска-то всего два человека: он и ездовой, тоже малый не промах. И тачанка с парой добрых лошадок – на ней стоит пулемет Кольта[45], а у крыла привязан немецкий легкий миномет. У второго ручной пулемет Льюиса.

И вот подкрадутся они ночью к станции какой-нибудь, где полно поездов, солдат – особенно, когда большевики отступали, а потом деникинцы – и давай воевать! Богдан левой рукой из кольта стреляет, правой мины заряжает и пускает. Напарник из льюиса строчит. Те палят во тьму куда попало и такой бой завязывается – будто схлестнулись две дивизии…

Конечно – паника. Бросают всё и удирают, кто на поезде, кто пешком. А Богдан заглянет на пустую станцию и едет в село по соседству. Будит мужиков пулеметом и посылает забрать вещи и оружие. Если в дело надо побольше людей, один шепнет другому, и к нему полсотни удальцов прискачет – наших ребят только позови. Но предпочитает всё же сам.

А стреляет как, чертова кровь! Диву даешься. Если не с кем драться, выедет от скуки в степь и бьет из пулемета зайцев. Так и живет на колесах. В хате у себя бывает редко – где ночь застанет, там и спит. Везде его уважают: и накормят, и чарку поставят, и девушки его приветят. А он вот жениться задумал. Ишь, губа не дура – хочет, чтоб генералы у него на свадьбе гуляли.

Выясняем, что принесенный в подоле Богдан вскружил голову единственной дочери первого хозяина во всём селе, но отец слышать не хотел о таком замужестве и указал сватам на дверь. Отдаст мол её только за степенного жениха, а не голодранца, которому ничего не нужно – одна хата и та с выбитыми окнами. Девичьи слезы не помогли.

Зато подействовал оригинальный способ сватовства – проезжая каждый день мимо дома своей ненаглядной, Богдан выпускал по окнам половину ленты. Будущему тестю надоело прятаться под лавкой, из односельчан мало кто держал его сторону и он отпустил дочку замуж.

На свадьбу съехались бравые парни со всей округи. Привезли харчей и выпивки, чтоб атаману было чем угостить людей, не у тестя брать. Веселье – ракетами, ружейными залпами – шумело на улице не один день. На Чигиринщине последний раз так женились, наверно, еще в позапрошлом веке. Оценив то уважение, какое все показывали сорвиголове-зятю, увидав полковников среди гостей, отец невесты смягчился и за столом уже целовался с Богданом, выговаривая за побитые стекла.

Фигура Богдана любопытна и широко известна в тех краях. Я еще расскажу о нем[46].

К вечеру я совсем расхворался. Пришел врач и поставил градусник – 39,2. Развел руками: то ли нога виновата, то ли тиф, от которого уже слегло несколько казаков. Как бы то ни было, на улицу в такой мороз выходить опасно, а группа снимается со стоянки завтра утром[47].

Из штаба вернулся брат[48], обсуждаем положение. Врач советует отправить меня в медведовскую больницу, куда увезли уже двух тифозных. Вмешивается хозяйка:

– В монастырь нужно, где гайдамаки стоят! Там и лекарь есть, и сестры присмотрят лучше, чем в больнице.

– Вот именно, – соглашается брат. – В надежном месте, у своих… Мы пока останемся в этом районе, так что связь с Холодным Яром будем держать. Как поправишься, нагонишь полк.

Просим хозяина отвезти меня завтра на подводе – тот не возражает. Составляю рапорт, и ближе к ночи брат приносит разрешение и письмо к атаману Чучупаку.

На утро группа выступает, в хату заглядывают попрощаться офицеры и казаки. Разлука с ними гнетет – два года стремя к стремени в походах и боях. Но это же ненадолго… Не хочу ехать – полежу еще день у моих радушных головковцев. Пью оставленный доктором аспирин, угощаюсь малинкой. Потом хозяйка загоняет меня спать на горячую печь, в зерна проса.

Вечером сходятся мужики потолковать о прошлом и будущем. Удивляет их осведомленность в истории Украины, национальная сознательность[49]. Обсуждают ротозеев из Центральной рады, Павла Скоропадского, что «опаскудил свое звание», Коцура, позор древней гетманской столицы. Рассказывают, как еще до революции в Чигиринском уезде составили заговор. Объединившая многих людей подпольная организация стремилась отобрать у помещиков бывшие казачьи земли и вернуть Украине свободу. Выбрали гетмана – одного из крестьян, образованного, бывшего унтер-офицера[50]. В селах запасались оружием и в полной конспирации готовили восстание… но какой-то мужик по великому секрету проболтался жене, та – боровицкой попадье, тоже по секрету, а та – супругу. Поп-малоросс донес приставу, который вызвал войска. В итоге немало народу прокатилось в Сибирь (в том числе и рассказчик), откуда живыми приехали не все.

Припоминаю, как читал когда-то о Чигиринских аграрных волнениях[51]. Разве не характерно, что революционеры подбивали крестьян юга Киевской губернии на восстание под лозунгом самостоятельности Украины, по примеру Зализняка показывая «царскую золотую грамоту» с повелением отнять у панов землю, избрать себе вождя и восстановить казачьи вольности[52], что тут, на ночных сходках в лесу, говорили о том, кого поставить гетманом, в то время как слово это давно устарело и почти ничем не откликалось в душе украинца. Может быть, изгладиться из памяти ему не давала церковь, что белеет на холме в Суботове – там погребли тело Богдана Хмельницкого[53].

Назавтра мне уже чуть лучше и я решаю ехать в Матронинский монастырь – не лежа на подводе, а верхом, потихоньку. В седло сажусь по-дамски, из-за того что не могу вдеть толстый валенок в тесное кавказское стремя.

Проезжаю мимо школы. Фасад украшает искусно вырезанная из камня раскрытая книга, на страницах которой выбито: «Учитесь, братья мои, думайте, читайте – и чужому научайтесь, и свое познайте»[54]. Под ней надпись «Головковская высшая начальная школа». Тут же играют в войну школьники с деревянными ружьями, крича «Слава!» и «Вперед, за Украину!» То и дело придерживаю Абрека – он свеж и просит хода.

Село остается позади, и передо мной разворачивается живописная панорама. От лежащей высоко Головковки на несколько километров идет пологий спуск долиной, окруженной с трех сторон лесистыми горами, а с четвертой – чем-то вроде уменьшенного Кавказского или Карпатского хребта. Должно быть, это песчаные холмы на том берегу Тясмина[55], о которых говорил хозяин. Справа, в конце долины – Медведовка. Левее тянется под горами, прячась за деревьями и в оврагах, село Мельники. За ним виден купол церкви. Это монастырь, штаб гайдамаков.

Местность и вправду напоминает Кавказ в миниатюре. Вершины, изрезанные ущельями, выводят на горизонте причудливый узор. На волнистых полях, куда ни глянь, громоздятся курганы. Видно, что в свое время здесь хорошо погуляли – было и кого хоронить.

Спустя какое-то время добираюсь до Мельников. Село на вид вполне мирное, но у парней, которые идут по улице и поют «Серед степу на просторі», есть ружья, кое у кого – и револьверы с саблями. Одна старинная, ножны оправлены в серебро.

Подъезжаю:

– Добрый день, хлопцы.

– Слава Украине! – откликается несколько человек – вместо обычного «здорово». Я и не подозревал, что холодноярцы так приветствуют друг друга, отвечая «Украине слава!»[56]

Расспрашиваю, как добраться до монастыря.

– Можно через село, только так дальше. Поднимайтесь по этой улочке, за ветряком спуститесь вниз на Кресéльцы. И там прямо через лес.

Абрек одолевает не самый легкий подъем, и снова показывается купол, нырнувший было за линию гор по дороге из Головковки. За мельницей спуск, околица села. Дальше мостик и несколько домов под железной кровлей. Это и есть лесничество Кресельцы.

Слева, в окне одного дома, примечаю черноокую красавицу; справа, в воротах, стройная девушка в одной легкой блузке глядит на меня серыми глазами. Когда тебе двадцать два, то хворь не хворь – засмотришься и на черные, и на серые. Только выехав из-под обстрела, понимаю, что в этом месте развилка и жеребец уже свернул вправо. Поколебавшись, решаю не останавливаться – невидимый сейчас купол должен быть где-то там.

– Эй, казак! Вам в монастырь надо? Так это не туда! По той дороге вы еще к большевикам попадете! – кричит вдогонку девушка из ворот.

Разворачиваю коня и подъезжаю к ней:

– А вы откуда знаете, что мне в монастырь надо?

– Все казаки туда ездят.

Из хаты показывается женщина:

– Аня, марш домой, а то замерзнешь! Чертовой веры ребенок! Как увидит казака, по льду босиком бежать готова.

– Что вы кричите, мама? Это не наш казак, спрашивает дорогу к монастырю.

– А вы разве всех своих знаете?

– Конечно знаю. Скачут мимо нас…

– Видно, и погреться заглядывают…

– Да отчего ж нет? Один только есть такой… хмурый. Девушек не любит. Чорнотой звать, родом аж с Кубани[57]. Но его наши люди уважают, потому что москалей ловко бьет.

Прощаюсь, трогаю и беру влево.

– Скажите Черноморцу, что мы с Присей[58] к вечерне придем! – кричит со двора «чертовой веры ребенок».

Болезнь время от времени напоминает о себе: то в жар бросает, то знобит. Дорога вьется между деревьями, уходит глубоко вниз, понемногу взбирается на гору. Из-за поворота вдруг выезжает тачанка, запряженная парой добрых коней. Правит казак в черном теплом жупане и шапке с черным верхом. С ним еще один, одетый точно так же, но с серебряным треугольником на рукаве. Не атаман ли?

– Слава Украине! – Он поднимается на ноги. – Вы в монастырь?

– Я офицер запорожской кавалерии, захворал в походе и еду к вам подлечиться.

– Вот это дело! Еще одна шашка, к тому же командирская, нам только на руку. Я Иван Компаниец, начальник конной сотни.

Рассказываю ему, что у меня письмо атаману, заодно выясняю, в монастыре ли тот.

– Нет, атаман живет в Мельниках. Я сейчас буду у него, могу передать. А вы езжайте дальше. Скажете и вам дадут теплое помещение и всё, что понадобится. Фельдшер наш покуда тоже в селе, зато есть одна старуха, монахиня – трех докторов стоит. Спросите моего помощника Андрия Чорноту. Только ничего не подумайте, если он вас не слишком любезно примет – такая у него натура. А так, не парень – золото. Я вернусь послезавтра или дня через два, есть одно дельце на Побережье.

Беседуя, я не мог отвести от него взгляда. Классическая красота: правильные черты свежего лица, густые – как нарисованные – брови; пылкие черные глаза, ласковые и смелые, изящный разрез рта. Стоило ему улыбнуться и казалось, что это молодая женщина, ради шутки прилепившая себе черные усики.

Отдав ему пакет, пускаюсь в путь. Километра через три дорога резко поднимается вверх. За поворотом мелькает купол, потом между деревьями проступают высокие валы и дома за ними. Налево идет тропа, которая дальше взбирается на вал чуть ли не под прямым углом. Не знаю, что делать. С вала раздается свист – какая-то фигура в черном машет мне рукой, указывая, чтобы ехал прямо. Еще один изгиб дороги и сквозь проем в валу подъезжаю к воротам, за которыми уже двор монастыря.

Между церквами и домами[59] ходят сестры и казаки в шинелях и черных жупанах. Старенький поп, тихо смеясь, отражает атаку здоровенного пса, норовящего лизнуть его в лицо. Увидев меня, пес опускается на четыре лапы, стоит в нерешительности – словно думая, лаять или нет – и возвращается к своему занятию.

Спрашиваю первого встречного казака, куда мне можно поставить лошадь.

– Так это у Бондаренко[60]. Гриб[61] домой уехал, так что он теперь за хозяина. Вон там, в амбаре.

Поворачиваю туда. На порог как раз вышел человек типично офицерского вида, с бородкой и в пенсне с одним стеклом. (Второе разбилось, а вставить новое в Холодном Яру было не у кого.) Это и есть хозяин. Называюсь и объясняю ему, в чем дело.

– Василь! Забери жеребца на конюшню, и пусть там присмотрят, – говорит он одному казаку.

Мимо нас пробегает какой-то сорванец в черной свитке. Бондаренко его придерживает.

– Ты-то мне и нужен, Ивась. Вы с Петром в той же келье?

– Ну да.

– Тепло у вас?

– Еще как! Если натопим, одетым и не усидишь.

– Тогда собирайте манатки. Кровать одну оставьте. Я тебе дам сейчас постель, застели её, топи хорошо и ухаживай за этим больным офицером.

– А вы мне обещали пистолет!

– Ладно. Мы тут пригрели двоих мальчишек, – рассказывает хозяин. – Отцов красные убили в том году, так семьи всем миром поддерживаем, а этих живчиков никак не прогонишь. В казаки хотят.

Через полчаса я лежал в теплой постели и дряхлая монахиня натирала мне опухшую ногу каким-то бальзамом. Потом натерла и грудь, напоила горячей травяной настойкой.

– С Божьей помощью скоро выздоровеете.

– Не тиф у меня, бабушка?

– Упаси Господь. Лихорадка напала, по глазам вижу. С ногой дольше провозимся, а жар за три дня пройдет. Укутайтесь получше, а я попрошу кого-нибудь из сестер еще одеяло принести.

Вид у новой квартиры весьма скромный. Давно не беленные стены кое-где облупились, из мебели лишь кровать – то ли монашья, то ли военная, – стул и стол, где я разложил всё свое имущество: шашку, кинжал, два автоматических пистолета, короткий немецкий карабин и две ручные гранаты Миллса.

Инокиня ушла, а ко мне явился новый гость – поджарый, но широкоплечий казак, одетый в кубанский кожух и татарскую каракулевую шапку, с полным набором отделанного серебром кавказского оружия на поясе. На вид истый чеченец: бритая голова, горбатый нос, смуглая кожа. Глянув в его суровое, нахмуренное лицо, я тотчас догадался – это Чорнота, тот самый, что «девушек не любит». Не здороваясь, уселся напротив.

– Ну как?

– Ничего…

Под его взглядом становилось не по себе. Так смотрит разве что охотник, выслеживая опасного зверя. Он заметил посеребренную рукоятку моей шашки.

– Месрихановский клинок?[62] Хорошая сталь… Закалена чуть тверже, чем надо, иногда ломается.

Я подивился его способности угадать оружие по оправе. Должно быть, знаток.

– Дорогой я встретил сотника Компанийца. Передал с ним записку атаману.

– Грешного черта хвост! Кукла крашеная бабам на утеху! Не будь я Андрий Чорнота, если коцуровцы не убьют его – не в этот, так в другой раз! Поперся к своей вдовушке на Побережье. Мало ему здесь юбок! Говорил же: «Садись к мужику на подводу и вези свою дурью башку кудрявую – никому вреда не будет, если размозжат». А так тачанка с пулеметом зря пропадет. Какой это к черту офицер, если по такой надобности казаков оставляет? Сегодня тихо, а завтра, глядишь, и в бой придется идти.

– Много теперь в монастыре сил?

– Да какое там! Комендантская сотня[63], горстка конницы, шваль бездомная и еще деникинская офицерская рота из Лубен, мобилизованные. Их отправили с Полтавщины в Крым, а они взяли новенькие английские винтовки, по пятисот патронов на брата и дали деру[64]. Хорошие ребята… Видел франта с тремя глазами? Один из них. Наша сила в мужике – села тут крепкие. Полюбил я эти места… Оклемаешься – поездим, убедишься сам. Тут, по-моему, сажени земли нет, не политой казачьей кровью. Шанец на шанце, могила на могиле. Население пропитано казацким духом, чистокровные украинцы – за родину кадык вырвут, не то что на Подолье или Волыни.

– А среди монахинь сознательные есть?

– От этого зелья никакого толку. Те, что помоложе, увлечены нашим делом, да только игуменья, старая ведьма, ненавидит всё «малороссийское». Если кого застанет с украинской книгой в руках – тут же велит бить поклоны. Княжна какая-то из Петербурга. Жених у неё умер, так она с горя постриг и приняла, еще в молодости[65].

Вообще, хорошо бы это бабское кубло куда-нибудь переселить. Поп здешний – дедок что надо. С игуменьей на ножах, она ему служить по-украински запрещает. А еще один поп есть низенький, сгорбленный, так монахини говорят, что ему от роду сто тридцать годков. Ослеп и оглох уже, а то бы много чего рассказал – послушником тут был с малолетства. Раньше историю монастыря сочинял, потом настоятельница вытребовала книги к себе. Строчит, наверно, как хохлы обитель осквернили[66]. Когда-нибудь надо отобрать у неё старые записи, просмотреть. Ну, бывай! Пойду лошадей проверю.

В дверях он столкнулся с парой сестер, несших мне одеяло.

– Добрый день, пан Чорнота. Болящих посещаете?

– Проходи, проходи… Не скаль зубы, а то в рай не попадешь.

Монашки, видно, уже привыкли к его тону. Обе юны, миловидны; у одной лицо серьезное, с отпечатком грусти. Укрыв меня, они оглядели комнату.

– Это ж твоя келья была, Катя? – спросила та, что повеселее. Её взгляд остановился на стене, где висели мои белый башлык и шапка.

– У вас всё белое, а у наших казаков наоборот.

– Видно, они с вами в чернецов превратились.

– Горе с такими чернецами! Бывает, от поклонов лоб ноет.

– Каких поклонов?

– Ну, идешь по двору, а кто-нибудь из бродяг подмигнет смешно. Как тут не улыбнуться? А мать игуменья в окно увидит и всё, бей поклоны. На той неделе за Черноморца триста поклонов велела ударить, а чем я виновата? Он мне за воротник снегу насыпал, я ему и вернула.

– Не подобает инокине в снежки играть, – наставительно произнесла подруга.

– Умная какая! Это она тебя ни разу с твоим Павликом не заприметила.

Катя покраснела.

– Скажешь тоже… Мужчина подумает, взаправду.

Меня развеселили их свежие, полные жизни личики, так плохо сочетавшиеся с монашеским одеянием.

– Девчата, слушайте, а что за нужда вам была апостольники надевать? Уж лучше под старость, если охота в раю очутиться.

– Сироты мы. Нас пожилые сестры воспитали у себя в приюте. Пойдем, а то опять поклонов не оберемся.

Под двумя одеялами стало не на шутку жарко. Повернувшись на бок, смотрю через окно на двор, где люди из двух разных миров ходят каждый по своему делу. Там как раз бежала молодая черница с подойником в руках. Статный парень в униформе австрийской кавалерии и кепи сечевых стрельцов[67] метнул снежок ей вдогонку. Девушка, оглянувшись на окна, слепила такой же и швырнула им в обидчика. Не помогут поклоны…

Природа своего не уступит, и если княжну в юные годы пылкое чувство загнало в монастырь, то оно же, наверно, выгонит отсюда не одну её подопечную.

На второй день у меня беспрестанно гости. Навещают офицеры-лубенцы. Знакомлюсь с Черноморцем – такой красивый парень стоит трехсот поклонов. Окончил Полтавскую семинарию и пошел в казаки. После заходят двое в австрийских куртках, как выясняется – сечевые стрельцы Йосип Оробко и Микола Гуцуляк. Всех занимает фронт и партизанский рейд нашей армии.

Старушка Маланья трижды в сутки натирает меня и поит своим зельем. На четвертый день горячка прошла, и нога докучает меньше. Хочу проведать Абрека, но лекарка не позволяет – рано еще. Говорю Ивасю, который глаз не сводит с моего вооружения, чтобы привел его под окно. Жеребец, вычищенный и сытый, брыкается и таскает туда-сюда маленького казака.

Под вечер приходит Чорнота и садится у кровати – вижу, что в расстроенных чувствах.

– Эх, чертов сын, чертов сын… Чертова кукла! Разве не предупреждал я его? Бабник задрипанный!

Догадываюсь, что речь о Компанийце.

– А что случилось, Андрий?

– Что… Ничего. Убили дурака, да и всё. Казак удрал, а его прямо у той вдовы и оглушили. Тачанки с пулеметом не досчитались, да и сам Иван погиб ни за козлиную душу. Поеду как-нибудь, швырну эту бабу в Днепр ко всем чертям. Ты только подумай – из-за какой-то потаскухи этакий хлопец пропал! Думаешь, много в Украине Компанийцев? Не имел он права вот так ни за грош пропасть. Морду бы ему за это набить…

– Негоже, Андрий, так покойника честить.

Мое замечание его немного успокоило.

– Любил я его, ведь не хлопец был – орел! Положили тело в церкви, в Мельниках. Завтра в монастыре похороним. Вот уж девичье царство слез прольет! Они ж со всех окрестных сёл бегали в монастырь молиться на его черные брови. Уж вешался бы тут какой-нибудь на шею – нет! Приворожила его эта вдова черт знает откуда[68].

Назавтра отправляемся с Чорнотой в Мельники. Одеваюсь, больную ногу обуваю в небольшой мягкий валенок, найденный где-то Андрием. Он ведет себя со мной на диво любезно – то есть не так брутально, как с прочими. Загадка чуть проясняется, когда седлаем лошадей.

– Если у человека добрый конь и оружие что надо – значит, человек стоящий.

Сказал как отрезал. Еще сближает нас то, что военную службу мы оба начинали в кавказской кавалерии под командой хана Нахичеванского и Султан-Гирея, усвоив нечто из магометанской военной этики[69].

Съезжаем с горы и пускаем застоялых жеребцов галопом. Недурной херсонец Чорноты с трудом поспевает за моим длинноногим, горбоносым Абреком, которого я приобрел за две пули у татарина-деникинца под Белой Церковью[70].

Вот и Кресельцы. Поглядываю на знакомый двор – не видно ли «чертовой веры ребенка» – и это не ускользает от внимания Чорноты.

– Аню что ли высматриваешь? Возьми себя в руки, а то пойдешь за Компанийцем чертям коз пасти.

Село переполнено народом, который сошелся из округи на похороны. Тут около десяти тысяч вооруженных мужчин. Слабый пол – главным образом девушки с горшками, завернутыми в платки, и венками из засушенных цветов. Настроены сурово, мужики то и дело ввязываются в горячие споры.

Встречаем шестерых Чучупаков. Василь – атаман, Петро, старший брат – его начальник штаба. С ними еще трое братьев (у младшего дуло ружья достает почти до макушки)[71] и рослый старик с длинной седой бородой – их отец Степан. Его винтовка с примкнутым штыком безупречно начищена.

Чорнота представляет меня. Василь сразу же обращается к нему с просьбой:

– Андрий, тебя, может, послушают охотнее. Мы сейчас идем в церковь, а ты покрутись тут, потолкуй с людьми. Наши задумали схоронить Компанийца и наступать на Чигирин. Так дело не пойдет. Если схватимся с Коцуром, большевики нам с другого бока всыплют.

В храме яблоку негде упасть, но перед атаманом толпа молча расступается. Компаниец лежит в простом дубовом гробу. Открытые глаза из-за отблеска свечей кажутся живыми; в них застыло какое-то незлобивое выражение. Над правой бровью черная ямка – след от пули. На лице и руках кровоподтеки – видимо дрался. Но даже и мертвым он на диво красив…

«Вернусь послезавтра», – невольно приходит на ум та встреча в лесу.

Недолгая служба, и гроб выносят из храма на полотенцах. Нести его будут на руках до самого монастыря, попеременно девушки и парни. Шествие, никак не менее пятнадцати тысяч человек, растягивается по дороге. Ополченцы идут сотнями, женщины – отдельными стайками. На лицах у всех отпечаток грусти или затаенного гнева. Немного странно, что народ так близко к сердцу принимает смерть чужака – «бродяги», которого занесло сюда в прошлом году из херсонской степи[72].

Чорнота как будто угадывает мои мысли:

– Тут в прошлом году местных ребят закапывали по дюжине в день – ни одному таких похорон не устроили. Любил народ Ивана, потому что ни для кого он своей головы не жалел. В конце концов, гибель в бою – дело будничное, душа так не болит.

Обогнав процессию, мы поскакали домой. Тяжко было гарнизону встречать с этой прогулки на берег Днепра своего любимца, веселого сотника. Меж двумя церквами, под деревьями, посаженными у чьих-то могил и ставшими за столетия великанами, ему вырыли глубокий дом. На кухне варили заупокойный обед.

Наконец-то шествие достигло монастыря и открытый гроб положили возле ямы. Увидев её, девушки, которые несли крышку, тихо заплакали. Мы с Андрием стояли там же. Посмотрев на лицо мертвого товарища, он сердито мазнул себя кулаком по глазам:

– Ах, чертов сын, чертов сын! – а когда старенький священник начал отпевать покойника, весь ушел в молитву. Чорнота оказался глубоко религиозным человеком.

Скорбный, величавый гул «Вечной памяти» вырывается из тысяч легких, среди девушек слышатся глухие рыдания… Гроб заколачивают и спускают в яму. Туда же летят венки, полотенца, женские платки…

Почетным караулом командует Йосип Оробко, но оглушительная пальба из тысяч стволов покрывает его сильный голос и данный гарнизоном залп. За валами тяжело гремят взрывы трех минометных мин.

«Как умру я, схороните…», – затягивает мощным басом немолодой крестьянин, который, опершись на ружье, стоит в первом ряду. Величественные звуки пения катятся над деревьями, отзываются эхом в балках:

Схороните и вставайте,

Кандалы порвите,

И вражьею злою кровью

Волю окропите[73].

Песня окончилась, и в толпе поднялся гневный ропот. Раздались крики «На Чигирин!», «Сколько их терпеть?!», «Смерть коцуровцам!»

Атаман встал на лавку около могилы и поднял руку с винтовкой. Народ затих.

– Граждане! Братья! Враг вырвал из наших рядов одного из лучших борцов, но не поддавайтесь справедливой жажде мести! Пусть память об Иване Компанийце вечно живет в наших сердцах, но оставим мертвого мертвым, а живое дело – для живых! Сколько раз терпела Украина поражение и страшную разруху из-за того, что сыны её бились между собой в тот час, когда на неё наступал внешний враг! Об этом больше всех могла бы рассказать старая гетманская столица, на которую вы собираетесь в поход.

Теперь на Украину двинулся страшный враг, который разрушает и обдирает наш край, беззаконно убивает тысячи и тысячи наших людей – там, где народ не сумел и не захотел бороться, чтобы спасти себя, пока еще было время. Но с крестьянских глаз спадает пелена, и Украина будет бороться, чтобы вернуть то, что она так неразумно отдала! Мы можем победить только единством, дружным ударом на врага! А коцуровщина сама погибнет, потому что она не имеет под собой почвы. Крестьяне Суботова или Стецовки[74] пойдут вместе с нами, когда выйдут из-под влияния кучки авантюристов, когда увидят, что это единственный путь к спасению. Не с ними, ослепленными, нам бороться, чтобы тешить этим врага!

Расходитесь спокойно по домам! Держите наготове и берегите оружие! Будьте готовы в любую минуту стать под скорбное черное знамя Холодного Яра на защиту своих прав и Украины![75] Мы должны вернуть ей радость и славу!

Грянуло и долго не смолкало могучее «Слава!». Толпа утихла, но крику долго еще вторили горы.

– А-а-а-а-а… – донеслось последнее протяжное эхо откуда-то издалека.

– Холодный Яр отозвался, – многозначительно заметил Чорнота.

– Разве это не он? – указал я на овраг, над которым стояла наша крепость.

– Нет, это старое русло Косарки – речки, с которой связана легенда о княгине Матроне. Тысячу лет назад она превратила свой замок в монастырь. На самом деле он Святой Троицы, а не Матроны[76].

Вот там, в сторону Жаботина, горы Веселая и Червонная, на которых стоял лагерь гайдамаков. Там – Скарбовый Яр, где они хранили свою казну. А туда пошли Кривенков, Черный, Попенков, Гадючий яры. А Холодный Яр в эту сторону, версты полторы-две отсюда. Начинается от Мельничанских хуторов и тянется верст на сорок, аж за Лебедин. Он самый глубокий, кое-где целых восемьсот метров[77].

Для нас теперь Холодный Яр значит не больше, чем все остальные. Беречь надо тот огонь, который теплится в сердцах людей вокруг…

Толпа понемногу успокоилась, начался обед. Наготовленного в монастыре, конечно, не хватило бы, но женщины принесли еду с собой. В трапезной, в кельях, на дворе (день как раз выдался теплый) угощались крестьяне и солдаты гарнизона. «Бродяг» приглашали из одной компании в другую. Под вечер народ стал понемногу расходиться.

II

После похорон Компанийца жизнь в монастыре шла своим чередом. Казаки, хотя никто их не заставлял, усердно чистили и проверяли оружие. Левадный, однорукий начальник пулеметной команды[78], неусыпно следил за тем, чтобы стволы блестели, как стеклышко, а механизмы работали без осечки. Три десятка лубенцев, в первоклассных английских мундирах и с новенькими одиннадцатизарядными английскими винтовками[79], ежедневно занимались боевой подготовкой, командуя посменно – все ведь были офицеры. По французскому учебнику, добытому в каком-то белогвардейском штабе, осваивали новейшее достижение военной науки – тактику группового боя. Этот ультраевропейского вида отряд довольно странно выглядел в холодноярских дебрях, среди жупанов, кирей и дубленых кожухов.

В монастырь приходили богомольцы, мужики везли продовольствие и фураж. Заглядывали к нам и ватаги лихих парней – называвших себя непременно казаками, – звали солдат гарнизона на посиделки в села и хутора.

От Черкасс и Смелы время от времени долетали звуки канонады. Пришло известие о том, что Запорожская группа оставила Золотоношу и вернулась на правый берег Днепра. Я подумывал, как бы мне догнать своих – а с другой стороны, уже и не хотелось покидать эту «сечь».

Но вот богомольцы, пришедшие из Грушковки, рассказывают, что вчера[80] там стал на ночлег наш полк Черных запорожцев. Говорю Андрию, что собираюсь в дорогу.

– Никуда ты не поедешь! Если голова лишняя, тебе и тут её рано или поздно прострелят, а искать ветра в поле и попасть большевикам в руки – не пущу.

Заметив, что меня покоробил его тон, обнимает за плечо:

– Ты знаешь, я сам после революции вступил в украинскую армию, но насмотрелся, как наши люди себя не щадят в борьбе за волю, плюнул и стал пробираться домой, на Кубань. Да вот занесло по дороге в Холодный Яр и, кажется, никто уже до смерти меня отсюда не выживет. Магнит что ли тут какой закопан… Эти вооруженные хлеборобы вернули мне надежду на то, что мы добьемся-таки своего. Ты погоди – скоро сам уезжать не захочешь.

Через несколько дней партизанские части нашей армии были уже далеко.

Вот так, не совсем добровольно, принял я подданство Холодного Яра. С Андрием мы стали близкими друзьями, что не мешало нам препираться из-за всяких пустяков. После смерти Компанийца, без какого-либо приказа, все признали его старшим. «Бродяги» и раньше видели в нём своего вожака. Чем больше я приглядывался к этому необыкновенному человеку, тем сильнее было мое удивление.

На вид – неотесанный рубака, сущий медведь. Оказался же он ходячей энциклопедией: имел глубокие познания в истории, археологии, физике, политической экономии. Прекрасно ковал, а конскую сбрую мастерил, что заправский шорник. Само собой, офицерское звание требовало некоторой образованности, но по его же словам выходило, что до войны он пас табуны лошадей и овечьи отары на кубанском Черноморье, охотился и ловил рыбу на Кавказе. Вообще, Андрий был молчун, однако время от времени, когда находил на него философский стих, пускался в рассуждения. Но тогда уж ему не перечь – выматерит и уйдет.

Как-то раз не показывался до самого обеда. Захожу к нему в келью. Валяется на постели и читает книгу в сафьяновом переплете. Увидев меня, бросает её и встает.

– Пойдем, Юрко, погуляем по валам, а то я уже очумел – с двух часов ночи штудирую.

Смотрю на обложку – «Критика чистого разума». На полу возле кровати целая кипа роскошно переплетенных изданий: Кант, Ренан, Вольтер, Толстой, Руссо, Шекспир. Отдельной кучкой лежат новенькие тома сочинений Маркса, Энгельса, Лассаля, Ленина, разная коммунистическая политико-экономическая литература.

– Где ты набрал столько книг?

– Это из большевицкого агитпоезда, а это бывшее панское добро – в селах за патроны выменял[81].

Выходим на двор. У трапезной стоит высокая, сухопарая игуменья с двумя карлицами-монашками, сплошь в морщинах. Наши как раз ведут коней с водопоя.

– Такого свет не видывал, чтоб в святую обитель, меж Божьих храмов, лошадей заводить! – надменно говорит она по-русски своим наперсницам. Чорнота вежливо приподнимает шапку:

– Свет светом, матушка, а эти валы уже полтораста лет казака не видели. Разве на то их насыпали, чтоб за ними только Богу молиться? Вот что. Давно я собирался тебе сказать: ты, матушка, можешь Украину не любить, дело твое, но если и дальше будешь так разглагольствовать, прикажу упаковать твои пожитки и отправлю тебя к большевикам в Каменку. Там есть истинно русские люди – с ними будет веселее.

Пересекаем хозяйственный двор[82] и приземистый внутренний вал, потом карабкаемся на внешний – он гораздо крупнее и порос лесом. За ним чаща, усеянная курганами – высокими, иногда вровень с деревьями.

– Думаешь, монахи лежат, «мирно упокоившися»? – Чорнота обводит взглядом могилы. – Это братья-казаки, все в боях полегли. Может, из моих прадедов есть кто, ведь наш род – да что там, полстаницы – родом с Чигиринщины; на Кубань перебрались при Екатерине. Видно, потому и мила мне эта земля…

– Пошли, Андрий, прогуляемся валами кругом монастыря.

– Что, так уверен в обмороженной ноге? Это ж пять километров ходу. Пойдем сюда, вдоль яра. Нравится мне тут… Дикая красота!

С лицевой стороны вал внушительнее – под ним идет ров, порядком уже обмелевший. Чуть дальше насыпь круто сворачивает в лес, загибаясь подковой. В середине её когда-то возвышались еще одни земляные укрепления.

– Нечто вроде форта, – поясняет мой провожатый. – Вон там стояли пушки, а там – печи с котлами. В них кипятили воду и смолу, головы мыть гостям во время штурма. Не знаю, когда это сооружали, но теперешний инженер лучше бы не сделал.

Выходим на фас. Тут вал уже тянется над глубокой падью. Ландшафт вздымается причудливыми волнами, окружает крепость крутыми обрывами. Между постройками и внешним валом был еще один; кое-где виднелись остатки массивных каменных стен.

Огибаем вал и снова оказываемся у хозяйственного двора. Дальше насыпь круто уходит вправо, а по ложбине между двумя линиями обороны взбирается наверх тропа, которую я заметил, когда впервые приехал в монастырь. В углу под валами – старый, давно заброшенный колодец. Чорнота показывает на него рукой:

– Люди называют его кто казацким, кто гайдамацким. Осажденным неоткуда больше было набирать воду. Вверху её нет, только в балках. Насыпать вал ниже, так чтобы защитить колодец, нельзя. Но как видишь, выступы прикрывают его с обеих сторон, а подходы обстреливаются перекрестным огнем. Вдобавок, монахи прорыли сюда лаз. Под валом, по всей длине, идет еще один, с выходами в монастырь и в гущу леса.

Мы уже идем по второму выступу, вдоль обрыва.

– Вон там, в кустах, спрятан вход в подземелье – лабиринт, который так просто и не отыскать. Сейчас пачкаться неохота, а весной полезем, сам всё увидишь. Все пещеры соединяются друг с другом – у каждой по два выхода. Внутри дубовый крепеж. В темноте в пещерах можно сбиться с дороги и плутать до смерти. Мы туда поместили свой арсенал.

С той стороны от куртины в лес тоже есть какое-то ответвление. Для чего, не знаю. Разве что прикрыть дорогу, которая ведет в Холодный Яр как таковой – в нем тоже насыпали валы. И там, и в Черном лесу, и в Бóвтыше, и в Суботовском, и в Чуте[83]. Была в них нужда в старые времена. На Волчьем Шпиле до сих пор стоит Вежный дуб – с него казаки обозревали всю округу, до самого Днепра[84].

За Медведовкой стоит на острове Медведовский монастырь; выше по течению Тясмина, над кручей – Онуфриевский; в Черкасском бору, на болоте – Мошенский, тоже твердыня[85]. Дорога туда одна, и та узкая – по Волчьей гати. Сколько здесь трудов положено! Деды наши пеклись о защите родных краев – не то что теперь…

Путь преграждает ведущий к монастырским воротам проем. Сходим с вала. По ту сторону – новый обрыв. Крутые уступы резко уходят вниз метров на пятьсот с лишним[86]. Лесистый овраг тянется от монастыря налево, далеко на юго-восток; петляющая под нами тропка ныряет к часовенке над источником. На противоположном склоне – какие-то здания и сад.

– А там что такое?

– Шестьдесят гектаров виноградника и прочего. Разбивали еще монахи, а наши божьи коровки теперь и присмотреть за ними не могут[87].

– Андрий, на похоронах Компанийца ты вспоминал какую-то легенду, связанную с этой балкой.

Он задумчиво глянул вниз.

– Присядем. Видишь в глубине черные пятна? Это незамерзающие топи. На другую сторону перейти можно только по гатке. Между болотами течет мелкая речушка Косарка. В народе ходит предание о том, что тут в древние времена были пограничные с Диким полем селения. Какая-то княгиня Матрона – по-простому Мотря – обратила жителей в христианскую веру. Её замок стоял как раз там, где сейчас монастырь. Косарка тогда была глубокой рекой и впадала у Медведовки в Тясмин, а тот у Чигирин-Дубровы – в Днепр[88]. А тот вроде бы разливался настолько, что турецкие галеры легко проскакивали пороги и поднимались до самых владений княгини. Матрона тоже обзавелась флотом, который бил турок на Днепре и на Черном море. Пристань была вон там, внизу.

Однажды её муж, которого Матрона очень любила, возвращался из похода с богатой добычей. Сел на захваченную в бою быстроходную галеру, его дружина сменила платье на турецкое. Далеко опередив другие суда, галера шла вверх по Косарке. Облачившись в чалму и роскошный кафтан турецкого паши, он торопился обнять жену и порадовать вестью о своей победе. Княгиня же, заприметив с этого самого вала ратников, приняла их за врагов, которые потопили её ладьи и собираются напасть на замок. Тяжело легла ей на душу скорбь.

– Дайте мне лук, – сказала она дворне. – Отомщу за смерть любимого мужа хотя бы тому паше, что красуется на носу корабля.

Княгиня пустила стрелу и попала ему прямо в сердце. И только когда люди на галере стали кричать и сбрасывать турецкие одежды, Матрона и её воины, готовые принять бой, поняли свою ошибку. Когда же княгиня узнала, что убила супруга собственными руками, три дня ничего не ела и не пила, обливая слезами его труп. Потом велела затопить галеру на том месте, куда долетела злополучная стрела, а крепость превратила в монастырь, где стала первой настоятельницей[89].

Легенда как легенда…

Что Косарка была полноводнее, о том и речи нет. Дед Гармаш из Мельников, которому всего-то девяносто шесть лет, помнит, как тут на лодках плавали. Но мы-то знаем, что задолго до князя Владимира купцы, по пути из Варяг в Греки, выносили у порогов свои ладьи на сушу и тащили их волоком[90]. И что на море хозяйничали тогда вовсе не турки. Но старики из окрестных сел клянутся, что в легенде всё чистая правда; даже показывают место, где под илом лежит тот самый корабль. Уверяют, что в один засушливый год болото обмелело и кто-то смог докопаться до листовой меди – галера мол перевернулась вверх днищем[91]. Сказка это или расцвеченная вымыслом быль, но другого объяснения, почему народ прозвал Святотроицкий монастырь Мотриным, я не встречал[92].

Андрий умолк, и мы оба впали в задумчивость, не сводя глаз с оврага, которому народная фантазия отвела такую роль в минувшем.

Вообще, эта земля – колыбель казачества, святыня для украинцев. Неподалеку, за тем лесом, нанесена была Хмельницкому кровная обида[93], и посеявшие ветер пожали бурю. Тут же вспыхнула, до самого Подолья, а потом погасла Колиивщина, и батька Максим пробыл какое-то время чернецом в Мотрином монастыре. Игумен его Мельхиседек, горячо помолившись, благословил клинки на пролитие моря слез и крови, злодейской и невинной – во имя воли[94].

Порабощение крестьян по царской милости началось тут позже, чем в остальной Украине[95], и чигиринский «малоросс» не всегда покорно гнул шею – а нередко и мотал головой, чтобы сбросить ярмо. Всего лишь четыре десятка лет назад тут вольными голосами выбирали на кургане ночью гетмана и, положив руку на старинную казацкую саблю, давали клятву не предавать товарищей и хранить тайну[96].

Внезапно тишину прервала короткая очередь. Я вскочил на ноги. Стрельба может значить только одно – враги. Чорнота потянул меня за рукав черкески.

– Садись. Это Левадный упражняется. Ворóн поди бьет из льюиса… Занятный тип. В грамоте слабоват, зато нет пулемета, механизма которого не изучил бы, как свои пять пальцев. Фанатик. Ни один влюбленный около своей девушки так не вьется, как он вокруг своих кольтов и максимов. Щуплый парень, но великая в нем сила духа…

Он ведь был у Коцура начальником пулеметной команды. Любил всегда Украину, однако поверил в красную правду и отправился воевать под знаменем коммунистов. Не один холодноярец погиб от его метких выстрелов. Но когда уразумел, что бьется на стороне Москвы против своей же родины, положил на плечо льюис и пришел к нам. Сидим как-то вечером у Чучупаки – заходит в хату. Ставит оружие в угол и к столу:

«Я Левадный. Я с вами дрался, вы меня знаете. Теперь вот смекнул, что стрелял не туда, куда надо. Можете меня шлепнуть – имеете право. Но если пожелаете, то я и восемнадцать пулеметов, спрятанных по селам и хуторам, в вашем распоряжении».

Сначала, понятное дело, не доверяли, но потом убедились, что парень явился к нам с чистым сердцем. Теперь заправляет у нас пулеметами. Отдал пяток своих – а остальные, говорит, когда будет нужда. У его ребят целый арсенал оружия, захваченного у немцев и белых[97]. Но Левадный на любимые игрушки скуп. С Коцуром кое-чем поделился, но про свое богатство промолчал. Недавно вот ездил в Черный лес, привез нам два немецких миномета и восемь ящиков мин. «Надо будет, – говорит, – достанем еще».

И ты подумай, какое упорство: лишили его правой руки – научился левой орудовать. Да как! Одной рукой льюис долго не удержишь, так он снял с него кожух, спилил радиатор и прочий металл, где можно – так чтобы не повредить ни ствола, ни механизма – однако на маузер или карабин не променял. И этот обгрызенный пулемет работает у него как часы, а левую руку так развил, что она покрепче будет, чем у иного обе руки.

Сам с хуторов, но в Суботове имеет много родни. Тамошние вообще его любят. Как-то атаман говорит ему: «Прогулялся бы ты, Левадный, в Суботов как-нибудь вечерком. Тебя уважают – агитнул бы людей против Коцура». А тот: «Если надо будет для блага Украины, то я село выкошу подчистую вместе с родными. А вот пропаганды пускать шли кого другого – я не умею».

И всегда спокоен, уравновешен. Просто так никого не заденет. Однако…

Был в Мельниках крестьянин, который служил до войны в петербуржской полиции и возомнил себя большой шишкой. Стоило хлебнуть самогона, начинал всех задирать. «Вы, – говорит, – хохлы необразованные. Немцы Украину выдумали, а вы и поверили. Вернется на престол царь-батюшка, так он покажет вам Украину!»

Как-то раз шел по селу пьяный, услыхал, как Левадный рассказывал мужикам о Хмельниччине, подскочил и завел речь: «Ты народ в заблуждение вводишь, крамоле всякой научаешь. Богдашка[98] был верноподданный белого царя, а вы все – бунтовщики, виселица по вам плачет!»

Левадный посоветовал отставному фараону пойти проспаться, а тот врезал ему по скуле. И тут же был нашпигован свинцом.

Собрали общинный суд. Явился и душегубец со своим пулеметом. По требованию сельского атамана сдал оружие и невозмутимо ожидал приговора. Злодеям у нас полагаются либо пуля, либо шомпол. Народ потолковал, да и вынес постановление: хочешь водки – пей, а шельмовать отчизну не смей и рук не распускай. Левадного оправдали.

Многие ли украинцы так реагируют на оскорбление своей личной или национальной чести? Вот ты служил с горцами. Уверен, что тебе в голову не приходило плевать на их достоинство и обычаи. Кадровые офицеры за милую душу били морду нижним чинам из русских, украинцев, поляков, но рискнул бы кто из них ударить чеченца или черкеса? Никогда. Они знали, что любой всадник ответит кинжалом под ребро, несмотря на грозящий ему расстрел[99].

Полвека с лишним могучая Российская империя беспощадно усмиряла горстку туземцев[100]. Но и покоренными они глядели на чужаков свысока, не считали их равными себе и не спешили прислуживаться. Цари махнули рукой и на подати, и на рекрутчину – лишь бы снова не драться[101]. Кавказец, даже голодный и оборванный, ни за какие сокровища не отдаст дедовские кинжал и шашку – потому и пользуется уважением. Племена, которых всего-то несколько сот тысяч человек, заставили победителей чтить их обычаи, язык и веру, а если бы кабардинцев или хевсуров[102] было сорок миллионов, то поверь мне – Москва со своими шестьюдесятью у них бы в решете плясала![103]

И погляди теперь на отпрыска великих прадедов, что вешали когда-то щит на воротах Цареграда. Даже в боевом гимне украинец называет недругов ласково – «вороженьки» – и ждет, пока они сами сгинут, как роса на солнце, потому что он слишком кроток и ленив, чтобы размозжить им головы.

К черту наш сентиментализм! Пора нам, байбакам, вылезти из норы, отрастить волчьи зубы и показать их незваным гостям – иначе не видать счастья. Я христианин и верую в Бога, но отвергаю Христову заповедь подставлять правую щеку, если тебе врежут по левой[104]. Так мы пропадем. Соседи у нас больно добрые – не постыдятся и насмерть забить. Они ведь бьют не потому, что силу девать некуда. Их привлекает богатство украинских земель.

Горько смотреть на то, как мы взялись за дело… Хочешь, дам почитать последние книжки Ленина про тактику борьбы и организацию власти? Я бы всех наших министров посадил за парту изучать их, приписав кое-что на полях. Нас колотят без сантиментов. Но знаешь – это неплохо. И чем сильнее будут изгаляться, тем лучше. Ни одна страна не переживала того, что выпадает на долю Украины, но никому это и не пойдет так на пользу. Рабочий вол станет хищным зверем и вырвется на свободу. И если снова почует врага – не будет ждать, пока его загонят в угол, а нападет первым.

Представь только, каково пришлось бы неприятелю, охвати восстание хотя бы полстраны. Вот я, маленький Андрий Чорнота, могу ударить в большой монастырский колокол, и через пару часов холодноярские села[105] выставят десять тысяч боевиков, целую дивизию. Они не берут пленных и далеко не отступают – тут их дома и семьи. А сколько войска дал весь народ нашему правительству?[106]

Если бы Украина в этом году победила, одни холодноярцы имели бы право сказать, что не пускали захватчика к себе в хату, не кормили его своим хлебом и сыновья их не стали чужим пушечным мясом[107].

Он мог бы говорить еще долго, но от церкви вдруг донесся тревожный звон малого колокола.

– Ого! Что-то случилось. Видно, черт принес красных.

Мы сошли с вала и побежали в монастырь.

Во дворе по-деловому, без криков и суеты, готовились к бою: кто-то выводил из стойла оседланного коня, кто-то запрягал тачанку. Левадный осматривал один за другим пулеметы, собственноручно заряжая ленты. Пехота собиралась вокруг лубенцев, которые надевали свои мудреные английские патронташи. Из дверных проемов выглядывали испуганные сестры.

К Чорноте подбежал взволнованный командир булавной сотни[108].

– Андрий, большевики на Лубенецких хуторах!

– Что, поджилки трясутся? Можно подумать, твою келью захватили. Сколько?

– Вот у него спрашивай. Оттуда прискакал.

К нам подошел немолодой мужик в кирее.

– Что случилось?

– У нас на хуторе большевицкие конники. Взяли заложников и требуют шестьдесят пудов овса, тридцать муки, а еще сала, печеного хлеба, четырех свиней и двух коров. Сказали, если за три часа не управимся, расстреляют четверых пленных и подожгут хутор. Приготовили подводы и стоят. Люди несут им добро потихоньку, а я взял коня, пробрался в лес и сюда.

– Когда это было?

– Час назад, не больше. Я гнал что есть мочи.

– Сколько их?

– Душ пятнадцать с одним льюисом.

Чорнота презрительно поглядел на коменданта.

– Ты б еще в главный колокол ударил! Надо было выяснить сначала, что за праздник такой на хуторах, а потом уже звонить.

Мы сели на своих уже оседланных жеребцов. Андрий стал вызывать кавалеристов поименно:

– Соловий! Андрийченко! Отамаси, оба! Кононенко! Гуцуляк! Вернидуб! Оробко! Чорноморец! Жук!

Когда подъехали все тринадцать, обернулся к Левадному.

– Дай Гуцуляку льюис. Вернем два.

Тот взял у одного из подчиненных оружие, придерживая культей правой руки, зарядил, потом здоровой рукой легко поднял его вверх дулом, трижды выстрелил и, поставив на предохранитель, отдал нашему казаку. Приземистый, кряжистый Гуцуляк снял карабин и легко закинул на плечо пулемет. В переметных сумах уместилось полдюжины дисков.

– Василенко! – крикнул Чорнота одному офицеру. – Останешься за меня. Вышли разведку на Жаботинскую дорогу к Деркачевой землянке. Остальным разойтись, но быть начеку.

Проскакав по Жаботинской дороге километр, сворачиваем в чащу. Говорю, что нас маловато – крестьянин мог проглядеть кого-то из красных. Вдруг их там больше?

– Да хоть бы и десятком больше. Я знаю, кого с собой взял.

До нашей цели километров семь. Пересекаем несколько балок, выбираемся на дорогу, идущую вдоль леса, и прибавляем ходу. Справа остаются Лýбенцы и какие-то выселки. Впереди – дюжина хат, за ними темнеют заросли. Присматриваемся, различаем подводы, красноармейцев, лошадей под седлом. Двое верховых лениво кружат между хатами.

Оценив обстановку, Чорнота поворачивается ко мне:

– Так и есть – полтора десятка. Видно, какая-то новоприбывшая часть. Не поняли еще, куда попали и чем тут кормят. Гуцуляк! Зайди-ка, брат, с другой стороны хутора, привяжи коня к дереву. Как удирать начнут, лупи по Жаботинской дороге, – а мы их отсюда шуганем.

Прошло несколько минут. Всё, Гуцуляк должен быть на месте. Наша жидкая лава выехала из леса, перескочила канаву и ринулась в атаку.

На хуторе суматоха. Россыпь винтовочных выстрелов, короткая пулеметная очередь, и вот – мы даже вплотную не приблизились – захватчики несутся галопом вдоль кромки леса, в сторону Жаботина. Вдогонку им слышатся хлопки – крестьяне, дождавшись подмоги, вступают в бой. Один красноармеец падает с лошади. Другого, отставшего от своих, выбивает из седла мощный взрыв, который поднимает столб дыма возле какой-то хаты. Напуганный конь прибивается к нам, а по снегу за ним тянется струйка крови.

Навстречу большевикам спокойно и въедливо тарахтит пулемет Гуцуляка. Первый летит вместе с конем на землю, остальные резко сворачивают и, расходясь веером по полю, мчатся во весь опор.

Проскакиваем хутор и пускаемся за ними. Лошади у нас резвее – выстоялись. Две-три минуты, и задние падают под нашими клинками.

Мы с Чорнотой нагоняем еще одного. Тот вдруг оборачивается в седле и, пока я захожу с правого бока, наводит на Андрия винтовку. Едва успеваю подбить её снизу шашкой и разрубаю врагу затылок. Лошадь с пустым седлом бежит дальше, пока мой напарник, поравнявшись с ней, не заставляет её развернуться.

– Вот сатана! Так и в живот бы пальнул.

Еще двое, не надеясь уйти, принимают бой. Фехтовальщики они никудышные и через минуту валяются на земле, а мы скачем наперерез красноармейцу, которого преследуют братья Отамаси.

На меже его конь споткнулся, он вылетел из седла, поднялся и рванул от нас пешком. Догнали. Поднял руки. Невзрачный паренек, рябой от оспы.

– Товарищи! Господа! Не убивайте! Я буду вам служить!

Замахнувшийся было Чорнота сдержался.

– Откуда приехали?

– Из Жаботина.

– Какой части?

– 12-й кавалерийской бригады, отдельной[109].

– Сколько сабель?

– Верховых человек двести и человек сто так, разных.

– Что вы тут забыли?

– Из Курска нас прислали, на борьбу с бандитизмом.

Чорнота сжал рукоять. Курянин заметил.

– Товарищи, возьмите меня!

– Пусть Бог тебя возьмет.

Просвистев, клинок глубоко вошел ему в голову. Меня передернуло, и это не укрылось от взгляда Андрия.

– Чего кривишься?

– Знаешь, неприятно как-то, пленного…[110]

– Привыкай, Юрко. Холодноярцы в плен не берут и сами не сдаются. Так что всегда оставляй одну пулю себе.

Казаки уже натянули поводья. Пятеро верховых и два коня без хозяев ускакали. Трофеи: по дюжине карабинов и шашек, один льюис, восемь лошадей. Две убиты, одну тяжело ранило осколком в живот.

На хуторе мы узнали, что «товарищи», удирая, швырнули гранату Новицкого[111] в окно той хаты, где сидели заложники. Один из крестьян, служивший в гренадерах[112], схватил её и выбросил на улицу, где она и взорвалась.

Тем временем, от Лубенец широко растягивалась лава. Это шла выручать хутора «действующая сотня» во главе с атаманом Пономаренко…

К монастырю мы возвращались уже в сумерках.

Мимо нас проехал на санях крестьянин с женой – «в Жаботин к тестю». На утро лазутчики вернулись и сообщили, что кто-то пустил слух о наступлении трех тысяч повстанцев из холодно-ярских дебрей, и красные спешно отступили к Бобринской.

После того боя мы с Андрием обменялись шашками и стали побратимами – кунаками.

Прошло несколько дней и казаки родом из сел по ту сторону железной дороги[113] узнали, что златопольская ЧК расстреляла членов их семей. Обязываем всех «бродяг», вынужденных опасаться за близких, подобрать себе прозвища и откликаться только на них. Чорнота тут же окрестил меня Зализняком. По-моему, слишком громко.

– Не переживай. Тут по селам Зализняков, как собак на ярмарке[114].

В субботу к нам прискакал с письмом ординарец Чучупака. Атаман просил Чорноту явиться к нему на следующий день.

– Едем оба, – заявил мой кунак. – Познакомишься с мельничанами.

На утро мы почему-то отправились в другую сторону.

– Время есть, так что завернем у Грушковки к Холодному Яру и вдоль него, хуторами, доберемся до Мельников. Покажу тебе кое-что.

В проеме Чорнота обернулся и бросил взгляд на валы.

– Вот здесь, в позапрошлом году, шестеро братьев Кошевых и Рак – местная знаменитость – всего-то двумя пулеметами обратили в бегство немецкий батальон, который шел занимать монастырь[115].

– А теперь они где?

– Рак был полудиким лесовиком, на редкость сильным и дерзким. Про него уже не одна байка ходит. Повздорил из-за чего-то с царской полицией и жил круглый год в чаще, на деревьях или в землянках. На хутора только за едой ходил. Крестьяне его не выдавали. При Центральной Раде вернулся в село, при гетмане опять не поладил с государственной стражей и немцами. Тогда в здешних дебрях пряталось много народу, но этот лесовик всех сторонился, зато вооружен был, что твой бронепоезд. Если кто из властей мужикам гадил, то жить ему оставалось до тех пор, пока Рак его где-нибудь ночью не встретит. Однажды немцы обложили несколько сел контрибуцией за панское добро – так он пробрался в темноте на грушковскую сахароварню, где помещался их штаб, снял трех часовых, умыкнул сундук и раздал по селам деньги.

Немцы облавы на него устраивали – без толку. Погиб по своей дурости. Спутался с женой какого-то лесничего и тот заколол обоих в постели штыком.

Кошевые – это старая казацкая семья из Ивковец. В восемнадцатом году скрывались от немцев в Холодном Яру, а на следующий год принес их черт к Свириду[116]. Пустились в грабежи, обчистили полдюжины возов медведовских и мельничанских, убили двоих холодноярцев.

Эх, что за хлопцы – орлы! Сразу видно старую казачью породу. А гибнут ни за что. Одного белые пристрелили, другого большевики к стенке поставили, еще двоих – наши. И остальным туда же дорога.

Мы ехали несколько километров, пока не показалась развилка[117]. Чорнота махнул нагайкой на столб, который торчал за канавой.

– Посмотри-ка. Во всём свете не найдешь такого столба.

Подъехав вплотную, понимаю, что это молодой ясень с обрубленными ветвями. На них закреплено тринадцать глумливо скалящих зубы черепов. Оригинальное зрелище. На лбу самого верхнего прибита табличка: «Владения Холодного Яра. Чекистам проезд строго воспрещен». Кажется, надпись веселит и самих мертвецов.

– Семь верхних, которые побелее, остались от штаба ударной группы бобринской ЧК во главе с уполномоченным Станайтисом[118]. Нижних не знаю. Это хлопцы мельничанские так пошутили.

– Где они столько взяли?

– Мало ли здесь трупов гниет? В прошлом году лисы так объелись, что кур по хуторам воровать перестали… Задумаешься – по совести, конечно, жалко врагов, люди всё-таки. Но что поделать… Война исключает жалость. Придется нам еще зверей кормить, если нами их не покормят.

Углубляемся в лес и какое-то время едем как придется, по буграм. Просвет между деревьями – перед нами бездонная падь. Внизу ничего не разглядишь, видны только дебри на неровном противоположном склоне.

Царит мертвая тишина. Андрий свистит и звучное эхо, отражаясь от излучин, катится куда-то вдаль.

– Вот он, Холодный Яр…

Едем вдоль яра. Напротив, перескакивая ложбинки, стрелой мчатся две серны, всполошенные свистом. Вглядываюсь в глубину – давно там нет гайдамаков, но память о них в народе жива. Невольно на ум приходит Шевченково:

В этот Яр тогда сходились,

Будто с креста сняты,

Отец с сыном да брат с братом

Для страшной расплаты

С недругом лукавым…[119]

Каким-то угрюмо-величавым был тот овраг. Извечная тайна кровавой и горькой судьбы Украины как будто застыла в его диких очертаниях. Я вспомнил черепа с оскаленными зубами и предостережение Холодного Яра… могучего, немого владыки, что весел, как тысячу лет назад, лишь смертью и войной – войной, не знающей жалости.

Выбравшись на опушку, медленно спускаемся по отлогому в том месте склону. Оборачиваюсь вверх – куда ни глянь, деревья стеной поднимаются до самого неба. На той стороне балки крутой обрыв. По краю, один выше другого, сквозь чащу тянутся валы.

– Остатки укреплений, мимо них в Яр не пройти. Старики говорят, что тут росли два дуба, а между ними висела цепь. Лет сто назад – может, меньше – какой-то кубанец, матерый казак, срубил один дуб и забрал из дупла сокровища. Мужику, у которого взял на ночь пилу и топор, отсыпал пригоршню золотых[120]. На дне узенький ручеек и болотца. А люди рассказывают, что там была река и по ней на лодках плавали. В ручье даже летом вода такая холодная, что босым не устоишь. И вообще, тут прохладно в любую жару.

Спускаемся совсем глубоко. Вверху темнеет лес, ниже разбросаны то там, то сям крестьянские хозяйства. Это Мельничанские хутора – за ними будет и село. Возле одной из хат Чорнота придерживает коня.

– Надо зайти, вдову Явдоху проведать.

Стучим, открываем дверь. У печи возится сморщенная старушка в черной плахте. За столом читают книгу сыновья – два пригожих русоволосых парня. Под образами стоит пара английских винтовок, под лавкой – пузатая жестянка с патронами. На подоконнике выложены рядком гранаты.

Увидев нас, хозяйка всплескивает руками:

– Андриечка, сыночек мой! Давненько ж ты к нам не заглядывал!

Здороваемся со всеми. Чорнота интересуется, как жизнь, что нового. Явдоха вздыхает.

– Да так… Помощи старухе никакой, сама вожусь. Хоть бы ты моим ребятам сказал, чтоб женились – не оба сразу, так один кто. Меня ведь не слушаются. Была бы невесточка молодая – и помощь мне, и в хате веселее…

– Не печальтесь, мама. Врагов одолеем и сразу добудем вам двух невесток.

– Помог бы уже вам Господь! Андриечка, может, есть хотите? Поджарить вам чего-нибудь?

– Спасибо, не надо. Мы на минутку всего.

Почесав немного языки, мы сели на коней, но и километра не проехали, как навстречу нам выскочил из хаты какой-то мужик без шапки.

– Эгей, Андрюха! Слезай, брат! Самогонку выгнал – первый сорт! Баба вареников наварила полный горшок – поможете смолотить!

Андрий спешился.

– У хорошего человека грех не перекусить. Да и проголодался я немного.

Вошли в дом. На столе бутылка и горшок величиной с добрый арбуз. Под образами – винтовки, под лавкой – максим, накрытый паневой. Чорнота поднял её и осмотрел механизм. Хозяин засмеялся:

– И не думай, брат – как рыбий глаз! Как-то раз Левадный нагрянул и чуть не прибил меня за то, что со смазкой переборщил… Да и запылился он немножко.

Сели обедать с хозяином и двумя братьями. Выпили по чарке сливянки, опорожнили горшок и поехали дальше. Вдруг из какой-то хаты выбежала девушка.

– Андрий, зайди-ка на минутку!

– Что, давно не виделись?

– Да нет… Левко захворал. Просит, чтоб ты его навестил.

– Ну ладно. Что с ним такое?

В хате шесть душ девчат и больше никого.

– А где Левко?

– Андриечка, голубчик, не сердись… Левко в село пошел. Он говорил, тебе нравятся вышиванки. Посмотри, красивый узор?

Чорнота взял искусно отделанную сорочку.

– Так ты того… заодно бы уже и подштанники сладила.

Мастерица зарделась:

– Смотри какой! Жена я тебе, что ли? И за рубаху спасибо не сказал.

– Может, поцеловать еще?

– На черта ты мне сдался, такой татарин!

С лавки соскочила вертлявая девица.

– Андриечка, меня поцелуй! Сделаю тебе подштанники, какие душа пожелает! И вышью все сверху донизу.

– Сядь, егоза!

Через минуту вернулся и положил перед хозяйкой штуку синего шелка.

– Полгода возил, на бешмет думал пустить. Возьми, будут тебе онучи.

Когда садимся на коней, замечаю в окне грустное, задумчивое лицо хозяйки. Видно, всё же по сердцу ей «татарин».

У села нас опять ждут.

– Здорово, Андрий! С праздником! Зайдите на вареники.

– Только что у Свирида целый горшок навернули.

– Так и моих десяток уместится!

– Да что я тебе, верблюд?

К воротам со двора подходит долговязый старик и, прикрывшись рукой от солнца, разглядывает нас.

– Эге! Здоров, казак! Что ж ты, чертов сын, деда забыл? В прошлое воскресенье я тебе и медку припас.

– Доброго здоровья, дед! Будем возвращаться – заеду за медком.

– Ишь какой! За медком… Я тебе хрена отсыплю, если меня не уважишь.

– Сейчас никак нельзя. Атаман ждет.

Чорнота оборачивается ко мне:

– Дед Гармаш. Пешком вперегонки с ним не ходи – обгонит. Бывалый солдат… В Крыму воевал в пятьдесят четвертом году, потом на Балканах… Если хочешь наслушаться баек про татар, запорожцев, гайдамаков, Холодный Яр, наведайся к нему при случае и поставь бутылку водки. Он тебе расскажет, как его дед служил пушкарем у Зализняка, а еще раньше на Сечи по татарам червонцами палил, когда картечь вышла.

В Мельниках на улице людно, всюду парни и девушки ходят компаниями и поют. Удивительно – народные песни тут не горланят, как обычно в селах. Чувствуется влияние опытных вокалистов.

Едва мы поравнялись с очередной «капеллой», как рослая брюнетка придержала Чорноту за полу кожуха.

– Андрий, «Забіліли сніжки»!

Это его любимая песня. Чорнота прямо в седле завел её приятным мощным баритоном. Хор пел замечательно. После «Снежков» девушка глубоким контральто, почти тенором, начала другую:

Ой, не ветер то гуляет,

Не орел летает —

То Сирко казáков храбрых

На Сечь созывает.

Потом она же с Андрием и каким-то парнем в скромной черной кирее и мерлушковой шапке исполнили «Степову могилу» – поистине артистично. Распрощавшись с ними, мы поехали дальше. Я признался, что изумлен тем, насколько виртуозно в Мельниках поют простые крестьяне.

– Она же в Киеве консерваторию окончила, а хлопец тот – здешний учитель. Ты много еще встретишь таких «простых». В селе ведь панской одежды не носят. Гуляют на улице с ребятами, учат их пению, а заодно и кое-чему полезному.

Приближаемся к хате, крытой одной соломой, без стропил. Под крышей видны черные пятна – следы пожара.

– Вот и атаманова резиденция. Коцуровцы спалили в свое время[121]. Старый Чучупака после этого и крыть её не хочет по-людски. Говорит, давайте уж прогоним всех, кто на Украине хаты жжет – тогда сделаю.

Во дворе стоят две тачанки, у плетня десяток оседланных лошадей. Привязываем своих, кидаем им сена и заходим в дом. За столом дюжина незнакомцев, среди которых я узнаю матвеевского атамана. Возле двери, в углу, стоят винтовки и ручные пулеметы.

Здороваемся с хозяевами, потом Андрий представляет меня остальным.

– Это мой побратим, Юрко Зализняк. А тут восседают: атаман Чернолесского конного полка Пилип Хмара – властелин горшечного царства и Черного леса; комендант монастыря Гриб; Пономаренко – лубенецкий атаман; Мамай – атаман Белого Яра, с Побережья; сотник Генерального штаба Гнат Зинкевич[122] – грушковский атаман; атаман Черный[123] из Веремиевки, с того берега Днепра[124]; Марченко – собутыльник и товарищ Богдана по налетам; Петренко, атаман михайловский и прусский[125]. А это военком Трилесов, товарищ Козаченко, липовый член партии с 1905 года, убивший на своем веку коммунистов больше, чем призвал для них новобранцев. Верховодил партизанами на Херсонщине, а скоро будет у нас.

Назвав еще троих атаманов, чьих фамилий я не помню, Чорнота садится за стол.

– Ну что, не хватает председателей губревкома и губЧК, а так съезд представителей власти на Киевщине можно считать открытым в полном составе.

– Андрий, – говорит ему Гриб, – ты слышал, какой трюк выкинул Богдан на той неделе? Расскажи, Марченко.

Тот, кудрявый черноволосый парень, отвечает с ухмылкой.

– Так себе… обычная история. Александровку заняли красные. И вот приезжают к нам в село двое верховых, разыскивают товарища Богдана. Ведем их к атаману. Говорят, у них пакет от штаба 60-й дивизии, адресованный «командиру революционной повстанческо-крестьянской дивизии, товарищу Богдану». Видно, кто-то им сказал, что когда тут с деникинцами воевали, у нас было тысяч пять народу[126]. Начдив и военком[127] приглашают Богдана на посиделки, которые затеял ихний политпросвет. Местный хор будет петь, дальше пьеса «Парижская коммуна» и доклады про международное и внутреннее положение. Атаман ответил, что приедет. Мы его отговаривали – вдруг засада какая, – жена молодая в плач… но ты ж его знаешь. Собрали человек двадцать «почетного конвоя» – все верхом, атаман на своей тачанке.

Подъезжаем к театру. Половина хлопцев с двумя льюисами остается на дворе, один сел к миномету, ездовой тачанку так поставил, чтобы из кольта удобно было строчить. Сам Богдан взял льюис на плечо. Входим в зал.

Оркестр нам сразу марша врезал. Дивизионное начальство мелким бесом рассыпается: «Товарищ Богдан, товарищ Богдан, как бы там насчет объединения обоих дивизий?» И прочее в таком духе.

Сажают нас в первом ряду. Выходит на сцену военком:

– Товарищи! Сейчас местный хор исполнит «Интернационал». Попрошу всех встать.

И поднимают занавес. Богдан вскочил и ка-ак стукнет льюисом по полу!

– Почему первым «Интернационал»? Вы же на Украине, а наш народный гимн – «Ще не вмерла»!

Зашумели.

– Товарищ Богдан, это же контрреволюционная песня! Разве можно…

– Как это контрреволюционная? При царе за неё в тюрьму сажали и при советской власти петь нельзя? От имени своей дивизии, от имени двенадцати тысяч вооруженных революционных крестьян (а «товарищей» в Александровке человек триста) требую, чтобы исполнили наш народный гимн – иначе нам с вами не по пути!

Пошептались, дают добро… Ну а хор наш, из «Просвиты»[128], грянул – аж стены затряслись.

Спели. Снова вышел военком.

– А теперь, товарищи, будет исполнен гимн трудящихся всех наций.

Богдан положил льюис на плечо.

– Пусть его александровские жидки слушают, мне он не по душе.

Все так и обмерли. Мы вышли, вскочили в седла, и пока «товарищи» опомнились, нас и след простыл.

На дворе слышатся голоса. Выглядываю в окно. Приехал какой-то дородный мужчина на могучем сером коне. С ним другой, маленький, на приземистом киргизе.

– Боровицкий атаман Солонько[129].

– Дон Кихот и Санчо, – смеется Петро Чучупак, начальник штаба.

Здоровяк, пригнувшись в дверях, входит в дом. Одет в высокие рыбацкие сапоги, черный бушлат и меховую шапку-финку. На плечах льюис, за поясом револьвер и пять гранат. Поставив в угол оружие, пожимает всем руки.

– Ну что, Солонько, много этой зимой «товарищей» засолил? – спрашивает Хмара.

– Это вы их тут солите и закапываете. У нас проще: за ноги и в Днепр! Плыви себе в Черное море… Правда, Мамай?

Белоярский атаман мотнул головой.

– Хорошо тебе – выше-то по течению. Набросал трупов прошлым летом, а у нас в плавнях затор. Всю сечь мне про-смердели.

– А ко мне несло трипольских[130], да и твоих тоже! – Солонько повернулся к Черному.

С лавки встал Петро. Это был сдержанный, немолодой уже офицер – на вид лет под сорок. Простое лицо с немного печальным выражением карих глаз резко отличало его от брата Василя, русоволосого красавца, чьи серо-голубые глаза всё еще искрились мальчишеским озорством[131].

– Ну, братцы, все собрались – можем приступать. Во-первых, если кто не знает, у соседей вчера кое-что поменялось. Коцуру прислали из Киева ревком, председателей парторганизации и ЧК, военкома – всего девять шишек. А у Свирида ж и свои есть. После совместного заседания командированных по его приказу утопили в колодце[132], спустили красное знамя над штабом и подняли черное – знамя анархистов[133]. Нам это важно только потому, что Коцур начал открытую войну с российскими большевиками. Мириться с ним незачем.

Члены его ревкома – украинцы Ильченко, Хвещук и Сатана[134] – прислали нам письмо. Предлагают объединиться, скрутить шею Коцуру и поднять над городом флаг УНР. Это мы сейчас обсуждать не будем.

Второй вопрос – необходимость отказа Холодного Яра от явных форм боевой организации и перехода на конспиративный режим, а также временный вывод гарнизона из Мотриного монастыря. Этого требует положение на Украине.

Третий – взаимодействие и связь между нашими силами при новой форме организации.

Четвертый – установление связи с главным штабом нашей армии. Мы даже не знаем, где она и что с ней[135].

Пятый – пока советская власть на местах не окрепла, мы должны внедрить наших людей на ключевые посты во всех прилегающих районах. В первую очередь поможем большевикам организовать милицию в Каменке, на железной дороге. Мы решили, что из Андрия Чорноты выйдет недурной красный пристав.

Слово взял атаман Василь Чучупак.

– Я нарочно вас пригласил, чтобы вместе обсудить положение и найти лучший выход. К сожалению, не приехал Отаманенко или кто-нибудь еще из Бовтышки или Ивангорода. С их округой мы обо всём условимся позже. В конце концов, селам по ту сторону железной дороги уже пришлось приспособиться к обстановке. Мы должны сделать то же самое.

Пока что у нас нет сведений насчет общего положения на Украине. Надеюсь, кое-что расскажет есаул Деркач, когда вернется из Киева. Но одно ясно и так. В настоящий момент на Украине красные ни с кем не ведут полноценной войны. Что происходит на юге, мы не знаем. Впечатление такое, что белые нескоро очухаются после разгрома и смогут перейти к активным действиям – если вообще смогут[136]. По нашим сведениям, на Крым коммунисты много войск уже не шлют[137]. Части, прибывшие из России, бросают на «внутренний фронт» – усмирение повстанцев и выколачивание из крестьян хлеба и оружия. Они торопятся укрепить свою власть на Украине – похоже, готовятся к серьезным операциям на внешних рубежах.

Какая обстановка на западе, что творится с украинской армией, сможет ли она восстановить фронт, который стал бы для нас ориентиром – неизвестно. Хмарины гончары из Цветной[138] передают, что партизанские группы нашей армии, которые недавно тут проходили, имели несколько удачных боев с красными. Также ходят слухи, что к ним пристала немалая часть Галицкой армии[139] – но фронтом это не назовешь. Говорят, что весной большевики будут воевать с Польшей и Румынией. Опять же, это только разговоры[140].

По моим сведениям из отдаленных мест – и вы это единогласно подтверждаете, – народ убежден в том, что по всей стране создается какая-то тайная организация и что весной правительство бросит клич Украине: подняться и перебить врагов всех до одного[141]. У нас в Мельниках только и разговоров, что про тот лозунг – про новых «третьих петухов»[142], которые накукарекают что-то чрезвычайное.

Думаю, это пустые толки. Проходившие тут части нашей армии задели крестьян за живое – вот и всё. Если бы восстание затевали на самом деле, кто-нибудь пробрался бы и к нам. Хорошо, конечно, что слухи не дают людям унывать, подкрепляют. Но действительное положение рисуется далеко не в розовом свете.

Теперь у красных на Украине куда больше вооруженных сил, чем в девятнадцатом году[143]. После отхода деникинцев «товарищи» нас пока что всерьез не беспокоили. Если привлечем их внимание, то вряд ли отобьемся так, как прошлым летом, когда им приходилось бросать против нас фронтовые части. Чтобы нас не ликвидировали, мы должны «ликвидироваться» сами, заранее – перейти на такое положение, чтоб не выделяться среди остальных. Слишком уж вольным стало казачество в наших селах… Кума проведать – с винтовкой, к девушке идет – с винтовкой, еще и саблю нацепит, в церковь из дому – опять же с винтовкой. В Медведовке на базаре торгуют патронами и оружием, будто при Хмельницком.

Итак, открытое ношение оружия придется прекратить. О делении сел на сотни не заикаться. Никаких сходок без крайней нужды. В ближайшие дни всех казаков из Мотриного монастыря переведем в село и на хутора, определим у мужиков под видом родни. Запретим носить форму, ездить на оседланных лошадях.

Когда появится какая-нибудь советская часть, сопротивления не оказывать. «Бродяги» и самый активный элемент из местных возьмет оружие и будет следить за врагом исподтишка. Если аппетиты у красных окажутся скромные, село даст, что потребуют – и пусть идут себе дальше. А если распоясаются, ударим по ним из лесу и выгоним. Но лучше бы, до выяснения общего положения, драки избегать.

Право бить коммунистов уступим их бывшему соратнику Коцуру. Ждать этого недолго, потому как, по нашим сведениям, он и не думает спускать черный флаг и выводить из Чигирина свою гвардию. Еще мы знаем, что его авторитет в селах подвыветрился, а теперь станет еще меньше. Конечно, в каждом из его сел найдутся люди, готовые поддержать его против советов – нам это тоже выгодно. Благодаря им, «товарищи» покажут, чего от них ждать, и выбьют из мужиков остатки большевицкого духа. В любом случае, такого войска, как раньше, Коцур уже не соберет.

Если красные поведут наступление через наши села, пропустим их без единого выстрела. Расщедрятся на оружие – наберем для них пару сотен хорошо знакомых с местностью добровольцев, которые вернутся к нам не с пустыми руками.

Когда Свирида ликвидируют, то, во-первых, мы избавимся от упорного врага под боком, во-вторых, Новоселица, Суботов, Чигирин, Стецовка и вся его база отведают настоящего российского коммунизма и пристанут к нам. Тогда в наших руках будет целый уезд. Если поднимется вся Украина, мы перейдем Днепр, пересечем две железные дороги и пойдем на Киев[144] или куда понадобится. А если на западе восстановят фронт – ударим по «товарищам» с другой стороны.

Пока что отправим связного к нашему правительству. Пусть отыщет его и узнает, на что рассчитывать повстанцам. Козаченко раздобудет ему советские документы. Послать мы предлагаем Ханенко[145].

Андрий покачал головой.

– Слишком горяч.

– Есть немного. Но мы парня знаем и уверены в главном: если попадется в руки красным, то и под пыткой ничего не скажет.

Атамана поддержали несколько человек, близко знавших Ханенко. Тем не менее, обсудив это дело, собрание решило повременить – так чтобы связной мог привезти указания уже на весну.

– Что касается нашей округи, – продолжал Чучупак, – то связь налажена неплохо, исключая села по ту сторону железной дороги и на полтавском берегу. Насчет гетманцев[146] потолкуем с Черным особо. А теперь надо определить, какие силы выставит каждый атаман на случай широкого восстания. Начнем с Днепра. Черного пока не трогаем, у него свой район. Сколько у тебя, Павло?

– Точно не скажешь. У нас ведь нет леса под боком, так что, когда тихо, население прячет оружие и держит рот на замке. Особенно в селах поближе к Черкассам – там красные уже и шпиков завели. Если взять Боровицу, то семьсот винтовок, четыре станковых пулемета и пара льюисов готовы к бою в любой момент.

– Сколько выставишь конницы? – спросил Чорнота.

– У нас ни лошадей порядочных нет, ни седел. Рыбак не песчаным грунтом кормится, а рекой, и джигитовать ему незачем. Зато баркасов сотни две можем выставить.

– Мы ж не поход на Цареград затеваем, – проворчал мой кунак.

– Что вообще слышно на Побережье, Мамай?

Мамай[147], невысокий мужчина с аккуратно расчесанной бородкой, комично развел руками.

– У меня, господа, сами знаете: не сезон. Днепр замерз, пароходы стоят на приколе – ни обобрать некого, ни обстрелять. Плетут хлопцы сети да лис в камышах ловят… Сколько народу готово драться, сколько есть оружия, точно не знаю[148]. На острове у нас спрятана пушка. Замок и снаряды унесли в село, потому как в половодье тайник может затопить. Крестьяне скупают оружие – хорошая примета. Ездят за винтовками в Келеберду, на полтавский берег[149]. На рождество в Шабельниках[150] купили пулемет, на той неделе выменяли за рыбу на ярмарке еще один, кольт – правда без станка. Какой-то мужик привез из Медвина[151].

Весной поведу в плавни две-три сотни человек, будем пароходы тормозить. А пока можно и своим делом заняться – ловить рыбу. При нужде Белоярский курень, в составе до пятисот человек при трех пулеметах, перейдет сюда, в Холодный Яр. Конницы у нас тоже нет, а пушка без колес – с канонерки взяли. Мы её приспособили для стрельбы по реке, в поход она не годится.

– Как там под Черным лесом? – спросил Чучупак у Хмары.

– Флотилии мы не завели, зато лошади почти у всех добрые. На дрянной ты двести верст с посудой не проедешь. В верховых, немецких и деникинских, недостатка нет. Запасные седла тоже найдутся. Теперь у меня конницы человек семьдесят – из тех, кому опасно дома сидеть. Перебиваемся на хуторах до весны. В пуще выкопали землянки – такие, что и конь станет. Весной, если снова начнется драка, Чернолесский конный полк может усилиться до трехсот сабель.

– Скажи-ка, Пилип, – перебил его Чорнота, – правду говорят, что вы в своих землянках еду, воду и овес держите в двухаршинных горшках?

Хмара ухмыльнулся.

– Двух не двух, а такие горшки наделали, что в любом можно сварить по парочке комиссаров… Пулеметы с собой возим пока одни только легкие. Если приспичит, поставим на тачанки пять или шесть станковых. Да и в селе оружия хватает. Но красных мужики остерегаются – у нас ведь до железной дороги, до Цыбулева и Знаменки, рукой подать. Поднимутся, когда их совсем уж допекут. Или когда кто-нибудь погонит большевиков из Украины.

Во время разговора я присматриваюсь к чернолесскому полковнику. На глаз ему лет около тридцати. Строен, крепко сбит, одет на черкесский манер: в темно-зеленый чекмень, с дорогой, отделанной серебром саблей.

Как мне потом сказали, Хмара воевал унтер-офицером кавалерии, показал себя пламенным националистом, хорошим организатором и командиром. Страдал от одного недостатка – скудного образования.

Слово берет Иван Петренко, интеллигентный крестьянин, офицер (впрочем, кобеняк придает ему совершенно простецкий вид).

– В Михайловке[152] не то что в Мельниках – мобилизованным себя никто не числит. Сколько народу станет под ружье, не знаю. Сознательных человек триста, но набраться может и до трех тысяч – смотря по обстановке. Если весной мужиков крепко доймут, в хате мало кто усидит. А если наша армия разовьет успешное наступление, не усидит никто.

Главное, чтобы они видели, что дело идет к победе – тогда их не удержишь. В смутном положении люди скорее потянутся с оружием в Холодный Яр, а дома затевать восстание не будут – железная дорога близко. В прошлом году села не раз хлебнули горя от белых и от красных, из-за того, что поторопились.

Оружия станет на всех. Есть шесть исправных пулеметов и пара минометов, пушка лежит в яме закопанная. Конников – человек тридцать. Бобринская ЧК навербовала уже в селах агентов, среди которых затесалось двое или трое наших. Каждый сексот у нас на мушке. Когда пойдет заваруха – мы их аннулируем.

– Марченко, как у вас с Богданом дела?

– Мы можем выставить человек семьдесят-восемьдесят верховых и еще сотни две на тачанках и телегах с исправными лошадьми. Богдану пехота ни к чему, а хлопцами, которые смерти дорогу уступают, он брезгует. Пулеметов по селам насобираем, сколько надо будет. А мужики у нас – что твой флюгер. Зададут им «товарищи» жару – все выступят, хоть с ружьем, хоть с колом, у кого ружья нет. Но ведь оно как вспыхнет, так и погаснет… Народец-то тяжел на подъем, от бабы да от хозяйства даже на три дня не оттащишь. Но если уж разъярится, то с косой попрется и на броневик. В общем, не берусь я сказать, как с восстанием будет. А надежных ребят Богдан приведет даже из-под земли, только свистните.

– Что говорят в трилесской волости, товарищ военком? – спросил Чучупак у Козаченко.

– У нас, товарищ атаман, всё молчит – ибо благоденствует[153]. Мужики разверстку выполняют, аж чубы трещат. ЧК под боком, что не так – сразу к стенке… Донесут, что в прошлом году воевал с коммунистами – пуля, тайник отыщут с оружием или хлебом – пуля, дезертируешь из Красной армии – тоже пуля, еще и хату сожгут.

Плачут по всей волости, но взяться за оружие не способны. Во-первых, народ запуган и деморализован, во-вторых, вздохнуть не дают местные большевики, которые наживаются теперь на крестьянах. Если начать подготовку восстания, пронюхают и доложат по начальству. Стихийная вспышка вполне может случиться – особенно, если поднимутся другие волости. Активного, сознательного элемента много, в первую голову из молодых. Но пока что клыки показывать не надо, чтоб людей зря не подвести под топор.

Волревком охраняют семнадцать «красноармейцев». Я отобрал туда таких, которые победнее, но настроены по-нашему. В милиции тоже свои люди окопались. Теперь веду дело к тому, чтобы мне дали оружие и разрешили сформировать отряд по борьбе с дезертирством и бандитизмом, человек на сто. Если выгорит, навербую туда подходящий личный состав. Ну а весной волревком и партячейку поставим к стенке и переберемся в Холодный Яр…

Положение в селах других атаманов, которые признавали авторитет Чучупака и его штаба, было известно, и мы перешли к вопросу о местных советских учреждениях. Снова заговорил Петро.

– Как вы все знаете, в соседних районах, где уже провозглашена новая власть, на деле она только зарождается. Организацией её заведуют присланные к нам коммунисты, главным образом русские и евреи. Они любой ценой стараются привлечь местных большевиков, в первую очередь, к работе по заготовке продовольствия. Про чиновников и технический персонал нечего и говорить – нанять их можно только здесь.

Во-первых, «товарищам» нужно, чтобы советская власть хотя бы чуточку походила на подлинно украинскую власть. Во-вторых, чтобы овладеть ситуацией, им нужны люди, которые знают обстановку и население. Они направо и налево раздают партийные билеты шкурникам, которые лезут наверх ради собственной выгоды, и не смотрят на их буржуйское или кулацкое происхождение. Начальники понимают, что на идейность тут нечего рассчитывать и что рвачи сроднятся с ними на крови украинского народа, а потом деваться будет уже некуда – в случае переворота им первым достанется пуля.

Мы используем этот момент таким способом: пропихнем во власть побольше наших людей, преданных и целеустремленных. Кровь из носу мы должны подсадить своих хлопцев в административные учреждения. Зачем – понятно. Про любые большевицкие козни нас предупредят заранее. А если решим проявить инициативу сами – агенты подскажут нам, куда лучше ударить, и станут нашим передовым отрядом в логове врага.

Крайне важно внедрить повстанцев в милицию и чрезвычайку. Драться с большевиками честными средствами невозможно. Мы их будем бить их же оружием, которое прекрасно изучили в прошлом году.

На вещи надо смотреть просто. Украинцу, который любит свою землю, тяжело, конечно, наблюдать за казнью собрата, а тем более быть подручным у палачей – пусть и невольным, проливающим только чернила. Но такой липовый чекист может предупредить вовремя об опасности многих людей, полезных для украинского дела. А если начнется большое восстание, эти агенты окажут Холодному Яру неоценимые услуги.

Поэтому, если у кого из вас отыщутся надежные люди в Черкассах, Бобринской, Смеле, Каменке, Александровке, Знаменке, Елисаветграде, Златополе, Новомиргороде – или такие, которые могут устроиться там на какую-нибудь должность – не теряйте зря времени. Передайте каждому из них, чтобы шли служить большевикам и держали с вами связь. Конспирация, понятное дело, должна быть строжайшей.

До коцуровского мятежа Чигирин казался красным их цитаделью в нашем уезде. Теперь обстановка изменилась, и они, безусловно, решат захватить город во что бы то ни было, не потерпят, что Чигиринщина не входит в Украинскую советскую республику. Атаман объяснил уже, почему нам это выгодно и почему, если придется, мы даже посодействуем «товарищам». В итоге мы воссоединим нашу казацкую землю, которую химерная судьба Украины расколола на два враждебных лагеря.

Теперь о Каменке. Это ближайшая к Холодному Яру станция, и если наше показное затишье никого не убедит, то очень может быть, что она станет исходной точкой операций против холодноярской организации[154]. Случись общее восстание, бронепоезда из Каменки и Фундуклеевки отрежут нас от сел по ту сторону железной дороги. А после недавних событий в Чигирине в Каменку могут перенести уездный центр. Поэтому там следует обустроить форпост покрепче.

Председатель Каменского волревкома Вишневецкий был когда-то офицером 3-го Гайдамацкого полка[155], боротьбистом. Сейчас он образцовый большевик и верный слуга красной России[156]. Начальник волостной милиции Лесько-Лещенко тоже боротьбист[157]. Он не просто воевал против своих теперешних хозяев, но и здорово провинился перед ними. ЧК про это ни сном ни духом, а вот у нас имеются надежные улики. Мы в любую минуту можем пристроить его в расстрельный список. Пару дней назад я с ним потолковал и он согласился на кое-какие наши предложения. Предать нас он побоится, а давать деру ему неохота – влюбился по уши в одну барышню. У той в Каменке богатый дом и родители, от которых она не хочет уезжать. На Красную горку у них свадьба. К тому же, Лещенко не уверен, что красные пришли навсегда, поэтому старается услужить и нам. Сделает всё, что ему прикажут – лишь бы «товарищи» ничего не унюхали. В случае опасности непременно предупредит наших агентов.

В общем, Андрий, – обернулся он к Чорноте, – бери с собой обоих галичан, Оробко и Гуцуляка, Соловия, Середу, Андрийченко, Петренко, донского казачка Андрюшу, Юхименко и Брушнивского. Ни тебя, ни этих парней в Каменке не знают. Зинкевич подбросит тебе кадров из Грушковки: двоих Демиденко, Семена Зализняка, Петра Грушко и Василя Запорожца[158]. Они в Каменке на хорошем счету, часто туда наезжают и приятелей завели среди тамошних коммунистов. Те их уже и на службу звали.

За лошадьми присмотрит твой побратим. Мы его поставим командовать кавалеристами, когда расселим их у крестьян.

Лещенко недавно получил приказ увеличить милицию вдвое – до тридцати человек. Так что завтра вечером отправишься туда с парой хлопцев. Заедешь в местечко со стороны станции и прямиком к нему. Он будет ждать. Вооружитесь револьверами, карабинами и гранатами. Сабли не берите.

10 лет заключения как холодноярец и в 1931 г., изменив имя, бежал, не дожидаясь отправки на Соловки. Предателей Запорожца и Зализняка убили, соответственно, Соловий (застрелил летом 1920 г.) и Чорнота (зарубил). – Прим. авт. к журн. изд.

Если в Каменке вас кто-нибудь задержит, никакого сопротивления – ссылайтесь на Лещенко. Он назначит тебя своим помощником. Другие хлопцы будут приезжать по двое-трое и немедленно поступать на службу. Как помощник начмила обрати внимание на личный состав. Всех, кому с нами не по пути, потихоньку увольняй. На их место пришлем в Каменку еще ребят. Установи связь с Телепинóм, там начмилом служит Калиниченко[159] – наш человек.

Бродяг своих крепко поднатаскай – чтобы каждый мог ответить, откуда он приехал и чем раньше занимался. С грушковскими ребятами я уже поговорил. Кто не имеет нужных документов, пускай спросит у Бондаренко. У него в кладовой целый ящик всяких бумаг, выданных в свое время «товарищам», которые уже на том свете. Выбери, какие подойдут.

Как действовать в Каменке – время покажет. Пока что усердно исполняйте свои обязанности и держите нас в курсе всех событий. Мы выбрали тебя, Андрий, потому что нужен человек хладнокровный, зоркий, бдительный и сдержанный на язык. Мы верим, что ты легко справишься с этой задачей.

Андрий почесал бритую голову.

– Вот уж никогда не думал, что доведется играть полицмейстера. Что ж, лихо его забери – попробую… Только ты, Гриб, не попадайся мне тогда в руки. Упеку в кутузку на две недели за то, что седло в монастыре взял и не вернул.

Василь встал из-за стола и подошел к старой Чучупачихе, жарившей во время совещания пышки. Выражение на её маленьком, добром личике не оставляло сомнений – она в толк не возьмет, что творится на белом свете и о чем рассуждают атаманы на сходке. Да и не бабье это дело.

Сын нежно обнял её за плечи:

– Ну, мама, теперь слово за вами.

– Погодите, детки, сейчас будет вам угощение… Господи, когда уже покой настанет? Одного убили[160], не дай Боже, еще кого из вас убьют, я не переживу…

Степан сидел на лежанке с довольным видом, поглаживая седую бороду[161], как будто думая: «Это уже, детки, вам виднее… Мне, старику, за вами не угнаться… На то я вас и учил за последние гроши… Распоряжайтесь, как знаете, лишь бы к лучшему – все села только на вас надеются».

Он встал и принес из клети несколько бутылок сливового самогона. Хозяйка начала подавать на стол. В хату зашла жена Петра, Ганна Эрестовна, и, поздоровавшись с нами, взялась помогать свекрови. Шестилетнюю дочь Лиду[162] передала мужу и та сразу же забралась ему на колени. Эта интеллигентная и очень милая женщина была немкой по отцу, полькой по матери, но выросла среди украинцев убежденной, преданной делу националисткой[163].

Тем временем Лида, которая откровенно изучала гостей, проведала, что я Зализняк, и смотрела на меня круглыми глазами. Потом развернула голову Петра в мою сторону.

– Папа, это Зализняк?

– Он самый, дочка.

– А чего он такой молодой?

– Отчего ж ему не быть молодым?

– А сколько ему лет было, когда он на Умань ходил?[164]

Этот вопрос, заданный совершенно серьезно, развеселил всех.

Петро поставил дочь на лавку.

– Это она «Кобзаря» начиталась с мамой. Ну-ка, Лида, вжарь нам что-нибудь из Шевченко!

– Ну тогда «Холодный Яр», хорошо?

– Замечательно.

Девочка, картинно жестикулируя, продекламировала стихотворение почти без ошибок, назвав только Нерона Мироном. Когда она грозным детским голоском закончила:

Он настанет, день веселый,

Вас настигнет кара,

И огонь повеет новый

Холодного Яра![165]

слушатели устроили ей бурную овацию.

После ужина вся компания отправилась на представление, которое давали в примыкавшей к Мельникам Медведовке. Проводили его в начальной школе, а гвоздем программы была постановка «Степного гостя»[166].

На входе стояли часовые с пулеметом; все мужчины в зале были вооружены. Вечер открывал хор, который славно исполнил украинский гимн. Затем ученики декламировали стихи. Маленький мальчик в казацкой одежде безукоризненно прочел «Суботов»[167].

В этот раз строки Шевченко звучали не так, как обычно: родовое село Богдана с его «церковью-гробницей» лежало в каких-то десяти километрах на восток. Именно поэтому во дворе поставили заряженный максим, повернув дуло в ту сторону, откуда могли явиться незваные гости…

Переночевали на устланном соломой земляном полу – одна интеллигентная девица отвела нам просторную комнату в своем доме.

Назавтра мы с Чорнотой вернулись в монастырь. Он собрал будущих милиционеров и поехал в Грушковку, а я, как и весь гарнизон, занялся приготовлениями к эвакуации. Пару дней спустя мы вывезли всё военное имущество, а потом ушли оттуда сами. Игуменья была счастлива – не то что некоторые монахини.

Все повстанцы, переодевшись в обычное крестьянское платье, рассредоточились по хуторам и селам. Округа приобрела вполне мирную наружность – мужики не ставили уже в хатах рядком винтовки и пулеметы и на улице с ними не красовались. Впрочем, обрезы, револьверы и гранаты носили и дальше – только скрыто. Популярны были обрезы из двустволок – удачная находка местного слесаря.

А вот на медведовской ярмарке оружием торговали по-старому. Продавали его жители отдаленных сел, холодноярцы лишь покупали. Советских денег никто не брал, а украинские гривны ценились высоко[168]. За пятьсот гривен я приобрел восемь дюжин патронов для своих кольта и парабеллума (в армии достать их стоило немалого труда), а за тысячу двести – еще и здоровенный маузер и к нему семьдесят патронов.

Большевики в наших краях почти не показывались. Один полк повел наступление на коцуровцев левым берегом Тясмина, но после неудачного боя вернулся в Черкассы. С юго-востока доносился иногда гул канонады. Красные прощупывали Чигирин со стороны степи.

III

Приближалась весна. Положение не менялось. Малочисленные отряды красных рыскали по селам на левом берегу Днепра, за Чигирином, у Черкасс и по ту сторону железной дороги в погоне за оружием и хлебом – но вяло и без особого успеха. Время от времени разносились слухи, что такое-то село дало «товарищам» по шапке и его оставили в покое.

О Холодном же Яре они как будто забыли. Обе «республики» – Чигиринская под анархическим флагом и наша под украинским – наслаждались покоем, межевали землю, отпускали крестьянам на постройку лес. Взаимная вражда не утихла, но фактически наступило перемирие.

Какой-то михайловский обыватель рассказывал в Мельниках, что видел, как повстанцы во главе с Чорнотой разгоняли рынок в Каменке, отбирая привезенные на продажу товары. Мужик не на шутку струхнул – ведь милиционеры встречали его в Холодном Яру – и даже сочинил небылицу о том, как насилу унес ноги от погони.

Весть о переходе к большевикам нескольких наших молодцев страшно возмутила всё село. Кто похитрее, смекал, что дело нечисто, но держал язык за зубами.

Связной от Чорноты приезжал к атаману по ночам, два-три раза в неделю. Наша милиция оказалась на высоте – Андрий уже и награду получил от железнодорожного комиссара за то, что прищучивал ватаги матросов, возивших из Одессы соль в Москву и Петроград. Обвешанные револьверами и бомбами, купцы в бушлатах хозяйничали на железной дороге и ни в грош не ставили отдел ЧК по борьбе со спекуляцией – стоило пригрозить гранатой, и эти еврейчики разбегались[169]. Зато каменская милиция отвечала братишкам ружейными залпами.

У парней чесались руки при виде головорезов, которые всюду хвалились тем, что возвели на престол Ленина и Троцкого. Дрожавшее перед ними советское начальство радовалось такой преданной и отважной милиции. Изъятые же револьверы и гранаты, иногда и соль, тайно переправляли в Холодный Яр.

Чорнота передал, что мимо него время от времени проходят поезда, набитые войсками, которые бросили против «петлюровских банд» – армии Украинской Народной Республики.

В конце февраля[170] мы узнали, что красные наступают на Холодный Яр от Черкасс и Бобринской. Вскоре Гриб и Солонько уточнили эти сведения. Боровицкие лазутчики выяснили, что брошенные на «усмирение бандитского атамана Коцура» части почти все недавно прибыли из России и командиры их слабо разбирались в здешней обстановке.

Вечером, когда мы собрались в хате холодноярского атамана обмозговать это дело, к нам присоединился еще и Пономаренко из Лубенец. Он рассказал последние новости: снявшись с привала, четыре пехотных полка, два конных и два артиллерийских дивизиона двинулись на Побережье[171]. Очевидно, выступили в поход на анархистов, минуя наши дебри. Принимаем решение: вывести в лес полтысячи матерых боевиков и держать их наготове. Противника не трогать, а лишь наблюдать за его маневрами.

Участники сходки остались ночевать в Мельниках. Караулы было приказано усилить. Ночью нас разбудил вестовой – в Трушевцáх расположился вражеский полк с одной батареей. На правый берег Тясмина проникли по мосту конные разведчики, вернувшиеся затем обратно.

Рано утром[172] я поставил под ружье десяток живших неподалеку кавалеристов. Прибыл Ханенко. После завтрака мы отправились к дому лесника в Кресельцах. Со стороны Чигирина снова раздавалась пальба – Коцура и впрямь взяли в оборот.

День выдался погожий и теплый. Выехали мы колонной по трое – сначала Василь Чучупак, его старший брат и Солонько; затем Семен[173], я и Прокоп; за нами – Олекса, Ханенко и Гриб. Замыкали кавалькаду мельничанские хлопцы. Настроение у нас было отличное – всю дорогу шутили и смеялись. Порядок то и дело нарушала Зирка, вертлявая и капризная англо-арабка, на которой ездил атаман. Ночью она стояла бок о бок с моим Абреком, положила на жеребца глаз и теперь не могла вынести разлуки. Под общий смех мы оттеснили Павла в хвост колонны – «бунчужным» – и я занял его место в первой тройке.

Пономаренко, которому строптивая кобыла распорола седлом штанину, выбранил её хозяина:

– Правду говорил тебе Чорнота: пристрели Зирку или продай в Цветную горшки возить. Смотри, погубит она тебя.

Василь, не зная, что его ждет через пару часов, ласково погладил любимицу по шее.

– Я на Зирке еще в Киеве гарцевать буду…

В Кресельцах устраиваемся, как дома – незамеченным сюда никому не добраться. Откуда бы не появился враг, нас предупредят. Рассылаю полдюжины верховых с приказом сотникам: после обеда незаметно вывести в лес заранее отобранных людей. Другой приказ передаю в Мельники и на окрестные хутора – всем конникам сбор у лесничества.

Петро Чучупак, Гриб и Солонько заводят своих лошадей в стойла, прочих ставим на дворе у коробов. Девчата приносят им сена. Заказываем леснику обед и дожидаемся своих людей в хате, за игрой в подкидного дурака.

Сыграть мы успели всего два кона. Из села пришла какая-то баба и пересказала слух: Медведовку заняли красные. Я в это не верю – нас бы непременно известили. Атаман считает, что кто-то должен туда поехать и разузнать, снялись ли они с привала в Трушевцах. Заодно и привезти подводу сена из купленного штабом запаса. Ехать вызывается несколько человек. Тянем с прибаутками жребий – выпадает мне. На всякий случай переодеваюсь в одолженное у «чертовой веры ребенка» платье. Оставляю у неё шашку и карабин, оба пистолета и гранату кладу в карманы. В путь выезжаю на санях, под общий хохот.

В Медведовке посылаю за сеном своего кучера, а сам иду разведать обстановку. Здешний атаман уже подготовил бойцов к выходу в лес. Из Трушевец красные утром ушли в сторону Чигирина, но как раз перед моим приездом через плавни оттуда пробрались хлопцы с вестью о том, что к ним нагрянула другая часть. Пока что она отдыхает, затем тоже выступит. Медведовские караулы наблюдают за мостом, рекой и всеми дорогами.

Хозяина сена не было дома. Уходя, он прихватил и ключ. Пока мужика нашли и нагрузили подводу, прошел целый час. Когда я собирался ехать обратно, атаман сказал мне, что уже велел своим казакам разбиться на мелкие группы и выходить оврагами в Холодноярский лес. Полчаса назад с юго-запада донеслась какая-то стрельба и он отправил на санях мужика выведать, в чем там дело. Пока мы всё это обсуждали, к нам подскочил бледный и взъерошенный верховой из Мельников:

– Скорей на помощь! В селе красные. Атамана убили, Петра и Солонько схватили живыми. Подожгли Чучупакову хату. Ищут по селу коней – каких посправнее. Наши хлопцы пробираются огородами в лес и на хутора. А вы бы отсюда ударили. Иначе уйдут и заберут с собой пленных.

– Как это красные? Откуда они взялись?

– А черт их разберет. Конница, человек двести[174]. Если б мы знали… А теперь на улице пулеметы стоят – и народ не соберешь.

Атаман приказывает бить в набат. Пока я меняю маскарадное платье на обычную одежду, сбегается сотни две медведовчан. Усилив пикеты вдоль Тясмина, спускаемся в ложбину, ведущую к Мельникам. Проходим крайние хаты и натыкаемся на вражеский разъезд. Кавалеристы стреляют в нашу сторону и, пришпоривая лошадей, скрываются из виду. Рассыпаясь лавой, мчимся к центру села. Хорошо, если красные вздумают укрыться в чаще – там их уже ждут. Мельники стиснуты крутыми обрывами, а путь на Головковку отрежут те, кто собирается на хуторах. Да и в самой Головковке большевиков ничего хорошего не ждет.

Из хат выскакивают вооруженные люди и встают в наши ряды. С другого конца села доносятся выстрелы. Откуда-то справа тарахтят два пулемета. Что это? Неужели подошли казаки из Лубенец, замкнув кольцо окружения? До середины Мельников еще километр…

Сердце рвется из груди. Огибаем излучину лога и видим наверху пару тачанок. С них-то пулеметы и поливают всё свинцом. Туда же поднимается разъезд, который мы спугнули. Когда их лошади одолевают подъем, они еще раз дают по нам залп и удирают вместе с тачанками.

Навстречу выбегают мужики во главе с Черноморцем. Говорят, что враги внезапно протрубили сбор и отступили, не забыв о пленных, по тропинке, которая, петляя между дворами и огородами, ведет на дорогу к мосту через Тясмин. Ломаем голову над тем, как эти кавалеристы вообще попали в Мельники и сумели окружить лесничество. Почему отступили, не дожидаясь, пока соберут еду и овес, вытребованные от крестьян, и бросив уже привезенное? Ведь никто по ним не стрелял. И как пронюхали, что эта неприметная чужаку тропка – единственный путь отхода на левый берег?

С юга, по склону яра и выше, надвигается лава мельничан. Подтягивая фланг, карабкаемся наверх сами. Вдали – скачут галопом к мосту красные, увозя дорогих нам пленников. Стреляем вдогонку, но лишь впустую тратим патроны… Пехота в таком положении беспомощна, а наша конница слишком малочисленна для погони, да и собраться еще не успела. Горько становится от мысли, что мы бросились из Медведовки сюда, а не перекрыли им дорогу к Тясмину. Понурив головы, возвращаемся в село.

Над хатой Чучупаков клубится дым – догорает кровля. В сенях нечем дышать. Присыпанный золой, лежит в одном белье статный красавец-атаман[175]. Руки раскинуты, в серо-голубых глазах какое-то безграничное удивление, рот словно застыл в пронзительном крике – то ли гневном, то ли предостерегающем. Лицо в синяках. Уже умершего, его избивали прикладами…

На ступеньке лестницы, тоже в черных крапинках золы, сидит старуха-мать – бледная, как полотно. Что-то ненормальное в сухих, остекленевших глазах. Заломив руки, не сводит с убитого недоуменного взгляда. Бескровные губы шепчут одно и то же слово… Я пробую заговорить с ней – молчит, никого не видит. Напротив, у дверного косяка, стоит отец. Сгорбленный, подавленный, уныло покачивает седой головой. Руки висят, как плети… Долго не замечает нас, потом оборачивается ко мне и спрашивает на удивление ровным голосом:

– Олекса жив?

Не зная, что с ним, машинально отвечаю: «Жив». Старик выпрямляется, грозно сверкнув глазами из-под нахмуренных бровей.

– Будь они прокляты! Привезли труп, сорвали одежду и бросили в сенях. «Забирайте, – кричат, – своего бандита!» А Петро, бедняга, на подводе, весь обмотан проволокой. «Не печальтесь, – говорит. – Умираем за Украину с чистой совестью… Дочке ничего пока не говорите». Да куда там! Прибежали Аня с Лидой… А те сукины сыны нарочно: «Полюбуйтесь напоследок. Сейчас прямо за селом и казним». Аня в крик, а дитя схватило за полу и стучит ножками: «Не дам папу!» Старший Лиду ногой отпихнул и командует: «Сгоняйте всех в середину и поджигайте хату!» Заперли нас в кладовой и подожгли. Задохлись бы все, если б люди не выпустили. А проводник у них был верховой – тот самый кацап из Жаботина, который осенью на Кресельцах ободья гнул в парне[176]. Вот тут в сенях начальник ему деньги заплатил и спасибо сказал.

Казак из Мельников, стоявший на пороге, в сердцах хлопает себя по ляжке.

– Федька Песков! А мы ж его в лесу встретили, когда он уже домой пробирался. Спрашиваем, где его носило. На Кресельцы подался, говорит, работы искать, а красные у него хотели лошадь забрать – едва мол упросил оставить. Мы и поверили. Ах ты черт! Из рук упустили!

У двери уже скопилась порядочная толпа. Девушки, заглядывая в сени, плачут. Степан, сосед атамана, с горящим от ярости взглядом сжимает винтовку побелевшими пальцами. У него «товарищи» отняли последнего коня, обесчестили двух дочерей (одну малолетнюю).

– Главное, что мы знаем проводника. Теперь не убежит. А вот кто их предупредил и вывел из села по той тропке?

На мрачных лицах собравшихся ничего не отразилось. Всех терзал тот же вопрос. Среди заплаканных девушек была и сирота Палазя – служанка местного богача Сидора Гунявого. Незаметно для прочих она подала мне знак и вышла на улицу. Следом вышел и я.

– Пан Зализняк, я скажу вам, кто виноват. Это мой хозяин. Он крепко сердит на Чучупаков за то, что самый близкий надел из господского сада отдали вдове Явдохе, а не под его новую усадьбу. Он уже и лес навозил туда, чтобы стройку начать, а Петро велел убрать.

– А ты откуда знаешь, что это Сидор?

– Слышала. Наша хата приглянулась тому москалю, который у них за старшего. К нему заходили солдаты, так он говорил, что привал на два часа – коней покормить и самим поесть. Людям приказал, чтоб варили для них обед. Они ж не знали, что тут много казаков и что люди берут ружья и выбираются из села. Бахвалился: «Мы в лесу всю вашу банду перебили и в плен взяли». А потом стал руки распускать, щипаться, так я убежала и спряталась в риге за солому. Потом слышу, хозяин идет, а за ним чуть погодя и москаль этот самый. «Зачем ты меня звал?» – спрашивает. А хозяин ему: «Удирайте, товарищи, пока не поздно, а то беда вам будет и того сукина сына Чучупаку отобьют. Наше село, – говорит, – чистая банда. Все с ружьями собираются за околицей и на хуторах. И пулеметы уже на хуторе выставили. На Головковку вас не пропустят, из Медведовки и Лубенец уже звон слыхать. Если тут замешкаетесь, примутся вас бить со всех концов. Так что езжайте огородами, по вон той тропинке вверх, а как на дорогу выберетесь – направо и к мосту. На том берегу ваши. Поспешайте и берегитесь бандитов из Медведовки и Замятницы…»

Палазя сильно взволнована. Жму её руку.

– Хорошо. Только никому не слова.

– Не скажу.

Поворачиваю обратно и замечаю за хатой Ганну Эрестовну, которая ютится на завалинке, уронив голову на колени. Рядом стоит маленькая Лида, прижавшись личиком к плечу матери. На улице холодно, но одеты они легко. Отзываю в сторону Степана[177] и поясняю, что делать дальше. Потом иду на задний двор. Обманывать себя нечего: Петра уже нет среди нас, хотя формально он пока что жив – но я пытаюсь успокоить вдову, как будто еще не всё потеряно. Она сидит, не шелохнувшись, затем встает и молча, обхватив голову руками и раскачиваясь, уходит на леваду.

Лида, недоуменно глядя ей вслед, обнимает меня за колени.

– Папу большевики забрали… Они его расстреляют.

С горечью прижимаю её к себе.

– Ну что ты, Лидуся! Не расстреляют. Мы сегодня же отобьем.

Встрепенувшись, впивается мне в глаза пронзительным взглядом.

– Я тоже с вами пойду.

От Чигирина доносится гул сражения. К вечеру всё стихает. Головковцы докладывают, что Коцура вытеснили из города в Суботовский лес.

Уже затемно собираемся на хуторе. Приходят Ханенко, Гриб, Семен и Олекса Чучупаки, два конника из тех, что были на Кресельцах. Устанавливаем, как всё произошло. Вражеская кавалерия внезапно выехала из чащи перед самым лесничеством. Заметив оседланных лошадей и часового, принялась брать здание в кольцо. Часовой выстрелил, все выскочили наружу и запрыгнули в седла.

Василь, усевшись на Зирку, проредил огнем из льюиса красную лаву с одной стороны и помчался наверх в заросли, приказав остальным, чтобы спасались поодиночке. Тем временем Петро, Гриб и Солонько выводили своих лошадей из конюшни. Высоченная кобыла боровицкого атамана зацепилась в дверях конюшни, прижав к ним хозяина. Петро остался внутри, а Гриб пролез между ногами кобылы на двор, куда уже ворвались большевики, и вскочил на моего Абрека. Тот вынес Гриба из-под носа замешкавшихся красных, прямо сквозь их строй, и обогнал через минуту, под свист пуль, Пономаренко, Ханенко и братьев Чучупаков с казаками, которые успели уйти чуть раньше.

Враги бросились вдогонку. Василь поливал их на скаку очередями, кое-кто поддерживал его выстрелами из карабинов. Уже одолев подъем, Зирка, услышав ржание жеребцов внизу, заартачилась и понесла хозяина назад. Атаман боролся с ней, пока его не окружили. Затвор льюиса, очевидно, к тому времени заклинило. На помощь прийти было некому – казаки рассыпались по лесу и за каждым гналось самое меньшее по десятку большевиков.

Осознав, что спастись уже нельзя, атаман крикнул изо всех сил: «Готовь новых бойцов, Холодный Яр!», достал револьвер и пустил себе пулю в висок. Петра и Солонько взяли в конюшне, остальные все ушли. Гриб оставил Абрека у одного крестьянина в Замятнице и вернулся в Мельники пешком.

На военном совете тягостное молчание. Запахло порохом… Неуклюжая контратака позволила нападавшим уйти и теперь командиры стянутых к Чигирину войск осведомлены о холодноярских повстанцах. Покончив с Коцуром, примутся за нас.

На следующий день приводят кавалериста, заблудившегося в лесу и пойманного жителями Лубенец. От него мы узнаем, что вчерашний бой завязался случайно. Их часть должна была выступить из Жаботина через Замятницу и Медведовку на Чигирин и спокойно прошла бы вдоль Тясмина, если бы в Жаботине не отыскался охотник провести её напрямик, через пущу. Потому-то из Лубенец красных и не заметили.

В тот же день в Мельниках распространился слух, что захватчиков предостерег и вывел на потайную тропку Сидор Гунявый, который к тому времени уже удрал из села. Суток не прошло, как труп предателя присыпали землей и камнями на левом склоне Холодного Яра. Еще несколько дней и на верхушке горы Веселой болтался в петле труп Федьки Пескова[178].

Холодноярский штаб задумал даже освободить пленных, увезенных большевиками в Черкассы. У нас там были надежные люди, и с ними мы разработали такой план: собрать из добровольцев небольшой отряд, ночью, по-тихому, войти в город, забросать чрезвычайку гранатами и вызволить своих.

Атамана похоронили на кладбище, на холме. Произошло это вечером, без речей, выстрелов и песен, в угрюмой тишине. Но суровое молчание вооруженной до зубов толпы выражало лишь одно – твердое намерение отомстить.

Несколько дней прошло в беспокойном ожидании. Изгнав из Чигирина прежних хозяев[179], «товарищи» принялись наводить в коцуровских селах свои порядки, показывая истинное лицо российского большевизма. Верно предсказывал покойный атаман – от Свирида, их бывшего прислужника, народ стал отворачиваться. Недавний поворот к анархизму оказался ему чужд и непонятен. Свергнутый чигиринский диктатор скрывался в окрестных дебрях с малочисленным отрядом преданных людей, постоянно отбиваясь от преследователей.

В самом городе образовалась настоящая советская власть: ревком, военкомат, ЧК, милиция, упродком[180] и т. п. Охрану обеспечивал караульный батальон.

Мы же готовили план обороны Холодного Яра – так чтобы крестьяне пострадали как можно меньше и сохранились проверенные кадры для операций поздней весной. Атаманом стал заместитель покойного Чучупака Иван Деркач, крестьянин родом из-под Жаботина, офицер военного времени[181].

Вскоре нам сообщили, что красноармейские части поспешно снялись и ушли куда-то на юг[182]. Из Знаменки против коцуровских партизан выслали небольшой отряд кавалерии[183]. Наш район всё так же обходили стороной. Это нас не радовало – совсем наоборот. Нельзя было предполагать, что противник не разобрался в обстановке.

Уездное начальство устанавливало вокруг Чигирина советскую власть, драло разверстку с сел, лежавших юго-восточнее города. На северо-запад выставляли пулеметные заставы и принуждали время от времени какого-нибудь подвернувшегося под руку мужика везти к нам агитационную литературу. Сами же комиссары и пропагандисты не решались ехать дальше Суботова. Горе-агитаторы, смеясь над таким поручением, сдавали книги местным атаманам – теперь «начальникам самообороны» – а те распределяли бумагу по хатам, на «козьи ножки».

Коцуровских сел, расположенных между нами и красными, тоже не трогали. Тамошняя организация распалась, но винтовок у них хватало. Наконец, южнее, в степях Александрийского уезда, представителей новой власти ловили и пускали в расход повстанцы Кобчика – малочисленный, но храбрый отряд[184].

Уездное начальство заправляло только в Чигирине и окрестностях и тревожилось о своем положении куда больше «бандитов»[185]. С трех сторон его окружали враждебные крестьяне, в любом случае готовые поставить под ружье больше людей, чем насчитывал караульный батальон.

По нашим сведениям, большевиков мучила бессонница. Местных жителей они побаивались, держались вместе и ночевали с револьвером под подушкой. Возле ревкома неизменно дежурили подводы на случай эвакуации. Едва проносился слух «Холодный Яр наступает», и туда сразу же начинали сносить вещи[186].

Чигирин не представлял угрозы. Мы остерегались прежде всего передвижений войск по линии Черкассы – Бобринская— Каменка.

Освобождение пленных сорвалось. Хорошо сколоченная группа подпольщиков, к которой присоединились и несколько холодноярцев, имела в ЧК своих агентов и держала под контролем следствие по делу Чучупака и Солонько, выбирая удобный момент для ночного нападения. Неожиданно для них группа черкасских парней, не связанных с нами и не осведомленных о готовящейся акции, ударила первой – малыми силами и плохо продумав свои действия. Они бросили в здание гранату, но чекисты быстро пришли в себя и отразили атаку. Всех арестантов немедленно расстреляли[187].

Однажды Левадный вернулся за полночь из Матвеевки, куда ездил проверять свои арсеналы, и рассказал новость: красные кавалеристы поймали Свирида на каком-то хуторе и отвезли на станцию Знаменка, где его прилюдно казнили. Коцуровщина сошла на нет[188].

Самые активные из его боевиков объединились в «Товарищество казаков Волчьего Шпиля», которое базировалось в Суботовском лесу и на хуторах[189]. Занимались они тем, что не давали Чигирину покоя мелкими вылазками в ночное время.

Отношения между селами двух «республик» стали улучшаться. Жители Ивковец помогли в поимке одного из живых еще Кошевых, который убил в свое время холодноярца из Медведовки. Этот разбойник был правой рукой чигиринского атамана, а после его гибели старался затеряться в глуши, но в итоге попал под суд в той же Медведовке.

Приговор – расстрел – привели в исполнение сразу же, у креста на верхушке горы, откуда было видно оба села. Я наблюдал за этим действом, сидя верхом на своем жеребце.

Кошевой, стройный, необычайно красивый парень в поддевке и серой папахе, побледнел, но без колебаний стал под крест. Вокруг него собралась толпа вооруженных крестьян. Безжизненным взглядом он всматривался в лица земляков.

– Выдаете меня, ивковчане? Не жалеете?

Вперед вышел седой старик с ружьем, открыл затвор и вложил патрон.

– Жалеем, казак… Жалеем, что вас, собачьих детей, вместе с Коцуром не постреляли в том году.

С другой стороны подошел медведовский атаман. Два выстрела – и села, забыв недавнюю вражду, подписали кровью договор о союзе.

К нам стали попадать листовки казаков Волчьего Шпиля. Товарищество ратовало за объединение всех крестьян под национальным флагом для войны против палачей Украины – российских большевиков, а также их украинских наймитов. На обратной стороне – шуточное примечание, которое диссонировало с торжественностью самого воззвания: «Отпечатано в собственной его палаческого величества товарища Ленина типографии. Москва, Кремль. Поцелуйте нас в сраки, красные собаки!»

Догадываемся, что у ребят есть свои люди в чигиринской типографии, сунувшие эту листовку между большевицкими агитками.

Устанавливаем контакт с казаками Волчьего Шпиля, и те охотно подчиняются Холодному Яру. Штаб, в составе которого несколько человек из коцуровского ревкома, имеет широкие связи в Чигирине. Намереваются поднять Ивковцы, Новоселицу, Суботов и с другой стороны – Стецовку и Семигорье, и захватить город. Мы убеждаем их оставить этот план: взятие Чигирина только привлечет сюда заново подразделения Красной армии и ничего не даст.

IV

Наступала весна. Крестьяне готовились пахать и сеять. Пришлые собрались на Мельничанских хуторах, где была теперь атаманская ставка.

Гибель Чучупаков, затишье, полевые работы – всё это людей немного расхолодило. Что вообще происходит на Украине, точно никто не знал. Слух о кличе, после которого страна поднимется от края до края, пересказывали на каждом углу. Тем временем, «бродяг» и лихих парней из местных беспокоило одно: когда же зазеленеют радушно леса?

Однажды утром я решил прогуляться до Матронинского монастыря. Солнце грело почти по-летнему, природа вокруг меня оживала. Где-то еще темнели пятна нерастаявшего снега и тут же радовали глаз белые цветы хохлатки.

Взбираюсь на вал и наблюдаю, как в саду работают монахини. Без казачьих шапок во дворе обитель выглядит какой-то не такой – поблекшей. Хотелось бы знать, вернется ли сюда деловитый шум военного лагеря и как скоро.

Огибаю укрепления и в обратную сторону иду вдоль дороги на Мельники. Позади грохочет телега, слышится веселый разговор. Встаю между деревьями и приглядываюсь: какие-то солдаты с красными повязками на рукавах. Укрывшись за бугорком, достаю лимонки и заряжаю карабин. Когда они подъехали ближе, узнаю Чорноту. С ним Оробко и Соловий, правит Гуцуляк.

– Андрий!

– Вот чертяка! Здорово!

Ребята соскакивают с телеги, и мы хлопаем друг друга по плечам. Дальше идем все вместе. Кунак посматривает на меня исподлобья.

– Ну, объясни, как вы атамана проворонили. Из того, что связные лепетали, я ни черта не понял. Как это вышло?

Я пересказываю события того злосчастного дня. Когда дошло до предсмертного крика Василя, Андрий насупился и вздохнул.

– Недоброе пророчил атаман. Видать, поляжем тут все до единого, а Украину свободной не увидим. Разве только те, кто придет нам на смену. Ну, да будет воля Божья над нами, а наше дело – воевать.

– А что слыхать у вас, Андрий?

– «Товарищи» усиленно перебрасывают войска на запад и на юг. Думаю, когда потеплеет, заварится каша. Полюбуйся, какие небылицы они про нас плетут.

Дает мне киевскую большевицкую газету. На первой странице заголовок крупными буквами: «Чигиринский уезд очищен от бандитизма! Бандитское гнездо Холодный Яр ликвидировано. Атаман Чучупак и изменник бандит Коцур расстреляны вместе с своими штабами»[190].

Просматриваю статью и узнаю, что Чигиринщину два года терроризировали «кулаки-бандиты», которые отбирали у крестьян хлеб и последнюю скотину, убивали бедняков, измывались над ними. Народ не раз выступал против них, но сил не хватало. Однако решительные действия частей Красной армии привели к уничтожению всех врагов. Благодарное население повсюду приветствует освободителей. В каждом селе избрали сельсовет и комнезам[191]. Советская власть укореняется, идет «раскулачивание». Крестьяне с энтузиазмом принимают разверстку и добровольно перевыполняют задания правительства. Под красными знаменами, распевая революционные песни, везут продовольствие на «пункты».

Возвращаю газету.

– Что и говорить! Ловко расписывают.

– Наверно, так отрапортовали командиры присланных сюда полков. А вот уездная власть в Чигирине совсем другие песни поет. Когда почки на деревьях стали лопаться, тамошним «товарищам» как будто гвоздей в стулья набили. Выпросили слезно в Киеве разрешение обосноваться у железной дороги. Еще неделя, и уезд переведут в Каменку[192].

– А как же вы, Андрий?

– Пока ничего. Потом посмотрим, как дальше быть. Надо только укрепить личный состав нашими хлопцами. За этим я и приехал: разведать, что у вас происходит, и взять еще несколько человек. Милицию в местечке велено пополнить. Раз уж тут нечего делать, бери кого получше из бродяг и ступай ко мне старшим милиционером. Тебя в Каменке никто не знает.

– Хорошо. Если атаман отпустит, пойду.

– Я с ним поговорю. Долго там торчать не придется. В мае наверняка начнется заваруха – тогда перебьем уездное начальство, захватим оружия, сколько сможем, и айда в Холодный Яр.

Мы сворачиваем на вьющуюся по лесу тропинку и выходим к Мельничанским хуторам.

Вечером атаман созвал военный совет. Предложение «усилить» каменскую милицию одобрил. Той же ночью наш резидент вернулся с подчиненными к месту службы.

На следующую ночь в управление милиции садами и огородами пробираюсь уже я – в компании трех боевиков, один из которых хорошо знает эти места.

У входа стоит на часах донской казачок Андрюша. В коридорчике – заряженный максим. В помещении для рядовых, на столе у окна, еще один пулемет – кольт. На полу четыре ящика с гранатами Миллса. В станке у стены винтовки, в образцовом порядке. Одетые милиционеры лежат на топчанах, некоторые спят. Здесь только наши. Непосвященным в тайну каменской милиции разрешено ночевать на квартирах, а тех, чьи взгляды вызывали опасения, Чорнота просто уволил.

Несмотря на позднее время, застаю в кабинете и его, и начмила Лесько-Лещенко. Знакомимся. Это коренной чигиринец, типичный казак. Здоровается со мной тепло, но взгляд беспокойный, грустный.

По его словам, он только того и ждет, чтобы в мае красных с Украины черти убрали. Говорит явно искренне. Бедняга оказался между двух огней и гадает, с какого бока займется. Словно между делом спрашивает, не захвачена ли красными, не уничтожена ли канцелярия Петра Чучупака.

Мне известна его коллизия, и я отвечаю, что все бумаги целы и находятся у нового атамана. Это начмила и успокаивает (окажись они в руках коммунистов, ему пришлось бы туго), и угнетает. Его судьбой по-прежнему распоряжаются холодноярцы.

Пишу заявление о том, что хочу стать в ряды рабоче-крестьянской милиции, и прилагаю удостоверение личности на имя Валентина Семянцева. Этот казак конной сотни богдановцев забыл его в Матвеевке, на квартире, когда там стояла Запорожская группа. Хозяин нашел и принес в повстанческий штаб, а мы добавили поддельную справку о том, что я вступил добровольцем в Красную армию, но после контузии «петлюровской» гранатой признан медицинской комиссией негодным к службе[193].

Лещенко наложил резолюцию: товарищ Семянцев зачисляется старшим милиционером сельского района[194]. Назавтра принятие новобранцев на службу было оформлено приказом.

Приступаю к делам. Рассматриваю заявления о драках и грабежах в тех селах, которые уже покорились советской власти. Посылаю милиционеров производить дознание, иногда выезжаю лично.

Не упускаю случая завести дружбу с волостным военкомом, бывшим матросом. Председатель ревкома сияет от радости – кого ни возьми из подчиненных Лещенко, все «настоящие большевики-украинцы». Одно ему досаждает: в Каменке до сих пор нет чекистов и расправу над местной интеллигенцией приходится откладывать. «Насквозь петлюровская», она сбивает с пути мещан, крестьян и рабочих сахарного завода. Вишневецкий боится, что аресты вызовут бунт.

Однажды все стражи порядка вышли на станцию – ловить спекулянтов. Там как раз стояли два поезда, киевский и одесский.

Между вагонами суетится еврейчик, уполномоченный ОДТЧК[195], цепляясь к торговкам и мешочникам. Пудами соль везут настоящие дельцы – в бушлатах, при оружии и с документами от разных органов советской власти. Мы принимаемся за них. Чорнота распоряжается на платформе, на рукаве – повязка «помнач волостной РКСМ».

Товарные вагоны забиты людьми с котомками. Они облепили крыши, ступеньки, буфера. Зато «краса и гордость русской революции» едет по-другому: всемером, с двумя «барышнями» и десятками мешков соли. Внутрь никого не пускают. Когда до них дошла очередь, на входе встает дюжий матрос с револьвером.

– Давай, давай дальше! Тут не пройдет номер – матросы едут!

«Старший милиционер городского района» Йосип Оробко дергает ручку двери.

– Выноси мешки на платформу!

Услышав такой приказ, братишки хватают пистолеты и гранаты и выскакивают из вагона.

– Что? Кого?! Да мы вас, так вашу растак… крысы тыловые! Кто за советскую власть кровь проливал?!

Чорнота берет одного на мушку.

– Целься!

Дюжина стволов упирается матросам в грудь.

– Подонки! Развели тут контрреволюцию! Как с бандитами воевать, так вас нету, спекулянты проклятые. Клади оружие, а то перебьем, как собак!

Один из них врезается прямо в наш строй…

– Я, братишки, сейчас телеграмму дам товарищу Троцкому! Мы Октябрьскую революцию завоевали!!!

…но получает от Оробко прикладом по макушке и кубарем падает на землю. Уразумев, что шутки плохи, матросы сдают оружие и берутся за мешки. Мы с Чорнотой довольно разглядываем два маузера и пять новеньких наганов. В Холодном Яру пригодятся…

От киевского поезда к нам подошел парень в одежде полугородской, полудеревенской.

– Ловко управляетесь, товарищи. С этой сволочью – просто беда! На той неделе двоих чекистов шлепнули на киевском вокзале. По-ихнему, раз в Петрограде матросы советскую власть установили, то им теперь сам черт не брат. У вас в городе ЧК нету, так что ли?

– Нет. Приходится самим.

– Вот бы каждый за дело так брался! А то налезло в милицию до черта контрреволюционеров. Вы, товарищ начальник, партийный?

Чорнота смерил его взглядом.

– Коммунист. Вам-то что?

Незнакомец посмотрел на меня.

– Понимаете, мне надо кое про что с вами потолковать. Этот товарищ тоже член партии?

– Наш комсомольский организатор. А в чем дело?

В ответ тот молча протянул нам удостоверение. Секретный уполномоченный киевской губЧК по борьбе с бандитизмом, едет в командировку в чигиринскую уездЧК.

– Вот… Мне поручили выяснить, как обстоит дело с бандитами в районе Холодного Яра. А вы наверняка знаете местность и обстановку. Как сподручнее добраться? Кружным путем, поездом до Александровки и оттуда в уездный центр, или прямо через Холодный Яр – заодно и разузнать в селах, что нужно? Может, вы мне представите какие-нибудь сведения?

– Не сомневайтесь, мы знаем куда больше чигиринской ЧК. У них информация дрянь.

– Мне и в Киеве так сказали.

– Лучше бы, конечно, вам самому разведать. Но это опасно.

– У меня есть документы, что я петлюровец. Но я не растеряюсь в случае чего. Плохо, что не знаю местности. У вас есть надежные люди в Мельниках, Медведовке, Лубенцах?

(Чекист, видимо, усердно изучал карту.)

– Вот что. У товарища Семянцева есть в селах такие люди – комсомольцы. Они нам докладывают про что надо. Семянцев навещает их негласно. Если хотите, он вам поможет.

Пойдете вдвоем, выполните свое задание и тогда уже в Чигирин. Так безопаснее, потому что у бандитов в городе своя агентура. Если вас увидят сперва там, а потом в селах – будет подозрительно. В Каменку тоже не ходите. Если вас устраивает такой план, обождете вон там, на станции. Товарищ Семянцев переоденется в штатское и подойдет к вам.

– Очень вам благодарен! Лучше и не выдумать. Если мое дело сладится, тогда ЧК и вас наградит.

Когда милиция возвращалась в город, Андрий просверлил меня взглядом.

– Ну, брат, на ловца и зверь бежит… Приведешь его к нашим хлопцам на Мельничанские хутора. Там возьмите за горло хорошенько – он и расскажет, какое такое у него дело… Повезло нам. Видно, ЧК уже что-то задумала. Только не забудь, что живым из твоих рук он уйти не должен. Понятно?

Переодеваюсь, кладу в карманы пистолет и гранату и возвращаюсь к платформе. Выходим с чекистом в поле, на тропинку, ведущую в сторону Грушковки. В пути «товарищ» поучает меня:

– Стало быть, с этой минуты я – Жилинский, хорунжий петлюровского полка имени Богдана Хмельницкого. Зимой, когда эта часть вышла в партизанский рейд вместе с другими, подцепил тиф и остался на Херсонщине. Теперь разыскиваю повстанцев, чтобы вступить в какой-нибудь отряд.

Я не смог сдержать усмешки. Жилинский, мой сослуживец по конной сотне Богдановского полка, дезертировал во время Зимнего похода[196].

– Мы навестим наших ребят, комсомольцев. Они преданы советской власти и в то же время на хорошем счету у здешних бандитов, которым их настроения неизвестны. С ними, товарищ, можете говорить откровенно. Но если хотите внедриться к самим бандитам, то предупреждаю, что среди них много бывших петлюровцев. Вдруг припомнит кто-нибудь, что в Богдановском полку не было такого офицера. Или же подпись командира – если бумагу предъявите.

– Хорунжий такой был, и документ у меня настоящий. Не повезет только, если отыщется кто-нибудь из ихней дивизии. Вот это бы выведать загодя.

– Спросим у хлопцев. Они всех знают.

«Товарищ» успокоился, воспрял духом и стал рассказывать мне о похождениях в стане «бандитов». Живописует сцены расстрелов в киевской ЧК, в которых принимал участие. Хвастает своими твердостью и отвагой. Видно, что он глуповат, но дерзок – доказательством служит наша прогулка в Холодный Яр. Утверждает, что киевлянин, но в его речи проскальзывают обороты, характерные для крестьян Черниговской губернии.

Оставив Грушковку в стороне, идем через лес к Матронинскому монастырю. Выпытывает, есть ли там еще «бандиты» и можно ли туда наведаться. Не желая терять времени, отговариваю его, и вскоре мы поворачиваем направо, к Мельничанским хуторам.

Теперь он шагает молча – иногда лишь уточняет, долго ли еще. Задумавшись о чем-то явно невеселом, теребит воротник толстовки. Когда я сказал, что осталось не больше километра – тормозит.

– Передохнём немного.

Растянувшись на траве, закрывает лицо руками и какое-то время лежит, не издавая ни звука. Предлагаю идти дальше. «Товарищ» опирается на локоть и тоскливо смотрит на меня.

– Знаете, удачи нам не видать. Предчувствие такое, нехорошее… Сердце ноет.

– Глупости. Уверен, что нам ничего не грозит.

– Понимаете, я в такое верю. Со мной уже был похожий случай. Не поверни я тогда назад, давно гнил бы в земле. Теперь вот такое точно предчувствие. Знаете что? Давайте-ка вернемся, а я поеду в Александровку и оттуда в уезд. Там разберусь, что дальше делать. А вы черкните мне записку кому-то из ваших подручных, пригодится.

Пытаюсь разубедить его, однако «Жилинский» решительно поворачивает по просеке назад. Отвести его к нашим ребятам и допросить не выйдет. Дело надо кончать немедленно.

Потрепавшись пару минут о своем желании перейти из милиции в ЧК, пропускаю его на шаг перед собой. Достаю кольт, поднимаю на уровень затылка – и тут он резко оборачивается, касаясь дула виском. Жму на спуск. Медленно валится вперед, навзничь, широко раскидывая руки. Смотрю в застывшие, вытаращенные в ужасе глаза. Предчувствие не обмануло, а только опоздало…

Достаю из его карманов два револьвера и приличный запас патронов. В руках у него был ветхий клеенчатый портфель. В портфеле нахожу три удостоверения, выданные Жилинскому в разное время Богдановским полком, полдюжины снимков – группы украинских офицеров и казаков – и фотографию чекиста в украинском мундире. Вероятно, свежая, но нарочно испачканная и потертая. На обороте одного снимка – два одесских адреса без фамилий. Кроме этого в портфеле несколько тысяч гривен, отдельные царские и советские купюры и четыре золотых пятирублевки. Удостоверения киевской губЧК, которое он показывал нам с Андрием, нет. Видимо, сжег еще в Каменке.

Не обнаружив при нем ни одной бумаги, которой поверили бы в чигиринской ЧК, вспоминаю, как убитый непроизвольно трогал воротник. Распарываю и вынимаю скрученный жгутом кусок тонкого полотна – отпечатанную на машинке шифровку. «Жилинский» унесет секреты ЧК в могилу.

Отыскав на хуторах атамана, докладываю о том, что произошло, и передаю деньги и вещи убитого. В обратный путь беру с собой двух парней, вооруженных заступами – копать «товарищу» в лесу могилу.

Чорнота был крайне недоволен тем, что я не доставил чекиста в штаб хотя бы раненым.

В свободное от «служебных обязанностей» время скучать не приходилось. В Каменке хватало сознательной украинской интеллигенции, хор довольно часто давал недурные концерты, а любительский театр – спектакли.

На одном представлении я встретил хорошенькую образованную девушку. Милая и непосредственная, Галя сразу же пришлась мне по душе. Еще несколько дней – и я впервые в жизни занемог подлинной любовью. То же случилось и с ней. Каждый вечер мы встречались в роскошном парке графов Давыдовых, пока не признались друг другу – в историческом гроте, где столетие назад проходили тайные собрания Южного общества декабристов. Кто-то из местных историков уверял меня, что под этим же склоном написал несколько стихов Пушкин[197].

В любом случае, лучшего места для свиданий и отдыха после прогулки по холмистому парку было не найти. Усевшись на живописном обломке скалы, мы с Галей мечтали о независимости нашей страны, о женитьбе… да мало ли о чем грезят влюбленные апрельским вечером! Впереди были только борьба, неизвестность, смертельные угрозы – но кто об этом думает, когда в его жизни наступает весна?

Мы с Чорнотой не бездельничали: налаживали контакты с преданными Украине людьми, расставляли их на «боевые посты» – на тот случай, если нам пришлось бы покинуть город.

Галя, которую после бурного конфликта с Андрием я посвятил частично в повстанческие дела, стала связной между нами и штабом Холодного Яра. Поездки к родственникам в Медведовку служили отличным прикрытием. Мы решили поддерживать через неё контакт с каменским подпольем и после нашего отъезда.

Каменка готовилась стать уездным центром. Переезд учреждений задерживался – отведенные им здания никак не могли привести в порядок. Хозяев оттуда просто выгнали, оставив лишь необходимую чиновникам мебель.

В город пожаловал уполномоченный уездЧК и занялся созданием агентурной сети. Троим нашим хлопцам он предложил осведомительство, на что те охотно согласились – и под диктовку моего кунака строчили характеристики на стражей порядка, в том числе на него самого.

В день, когда должны были приехать уездные чиновники, Андрий явился в управление хмурый. Внимательно осмотрел пулеметы и проверил, все ли гранаты снабжены запалами. Велев подчиненным далеко не уходить, позвал меня и Оробко в свой кабинет.

– Атмосфера в Каменке мне что-то разонравилась. Больно уж лебезят передо мной и Вишневецкий, и военком. Нюхом чую – неспроста. Чекист едва ли целоваться не полез. Сказал, чтобы мы втроем зашли к нему на квартиру, как только стемнеет – по одиночке, незаметно. Надо мол обсудить какое-то важное дело. Этому щенку брехать еще поучиться. Зайти-то зайдем – но все скопом…

Дело, ребята, смердит. Видно, что-то проведали. Сегодня, как только пожалует начальство – перебьем их, сколько выйдет, и деру. Караульный батальон должен остаться в Чигирине. Два-три взвода сюда перебросят, но с такими вояками управимся. Там половина шмуликов, которых взрывом одной гранаты до смерти напугать можно…

Хлопцам передайте, чтоб держались кучей и были готовы к бою или отступлению на Грушковку. Если «товарищи» что-то пронюхали, то могут и днем выкинуть какую-то штуку. Надо следить за станцией – вдруг прибудут еще войска. Отправьте в город два патруля, и если появится какой-нибудь новый человек, пусть наши задерживают и ведут сюда.

Обсуждаем и подозрительное поведение Лещенко. С утра он был взволнован, потом куда-то пропал.

После обеда из Чигирина вернулся милиционер, ездивший домой в отпуск, и рассказал кое-что интересное. С утра уездные власти суетились, собирали вещи, грузили их на подводы – но вдруг пришло распоряжение отставить переезд[198].

К вечеру обстановка накалилась по-настоящему. Местное начальство, в это время обычно гулявшее на главной площади около здания милиции, сегодня не показывало носа. Выясняем, что Вишневецкий, уполномоченный чрезвычайки и военком неведомо куда подевались. Их жены скрылись вместе с ними.

Патруль, который следил за станцией, доставил в милицейскую управу какого-то элегантно одетого типа, приехавшего из Бобринской на паровозе. Искал уездную ЧК. У него забрали револьвер, портфель с документами и толстую пачку советских денег. Когда его ввели в кабинет, где сидели мы с Чорнотой, Оробко и Соловий, гость немедленно стал метать громы и молнии.

– Товарищ! У вас не милиционеры, а политически неграмотные идиоты! Я им показываю мандат, что я чрезвычайный уполномоченный ВЧК, а они меня обезоруживают и тащат в милицию! Это черт знает что!

Андрий глянул на «чрезвычайного» исподлобья.

– Правильно сделали.

– Товарищ! Не шутите с красным мандатом! За такие шутки сегодня же можете очутиться в подвале.

К его немалому удивлению, помначмил не испугался и вправду грозного мандата на красном полотне, перед которым робели высокопоставленные чекисты – подписано самим Дзержинским[199], – а приказал обыскать и связать залетную птицу. Положив его на топчан, мы вышли на улицу.

Уже смеркалось. Ко мне подплыла Галя и потянула игриво за руку.

– Ну что, Валентин, прогуляемся?

– Только недалеко, – угрюмо буркнул Чорнота.

Через несколько шагов она судорожно сжала мою кисть.

– Бегите. В парке прячутся в кустах две сотни красноармейцев и всё наше начальство. Сейчас придут брать вас в плен. Я наткнулась на того придурковатого кацапчика из военкомата, который никак от меня отстать не хочет. Он сказал, чтоб я шла домой, потому что может начаться пальба. Расспросила его ласково – он и разболтал всё.

Сегодня утром они узнали, что в милиции сплошь холодноярские бандиты. Позвонили в Чигирин, чтобы конторы не ехали, а вместо них прислали караульный батальон. Как начало темнеть, они тихонько перешли через речку[200] в парк и теперь ждут ночи, чтобы вас окружить. Я прямо оттуда. Торопитесь.

Попрощавшись с ней, бегу к Чорноте с известием. Готовимся к выходу. Делаем перекличку – нет Запорожца и Семена Зализняка. Оба должны были находиться в управе. Узнав об этом, помначмил хмурится.

– Так-так… Ну, пуля их догонит. Всем собраться! Сейчас выходим. Взять все патроны и гранаты. Из пулеметов вынуть замки. Йосип, Юрко, – зовет он нас с Оробко, – пойдем пожелаем гостю счастливо оставаться. Жаль, нет времени расспросить его. И в Холодный Яр с собой не потянешь.

Задержанный, видно, уже понял, в чьи руки попался. Сидит на топчане и смотрит на нас молча, вобрав голову в плечи. Андрий кладет ему на плечо руку.

– Ну, товарищ уполномоченный, пришло время уплатить за кровь, которой ты, должно быть, пролил немало.

Лицо чекиста перекошено от страха.

– Товарищи! Не убивайте меня! Я сделаю для вас всё, что хотите. Я с Дзержинским в хороших отношениях… Я не хотел служить в ЧК, меня заставили… Я уйду оттуда, не буду больше. Только не отнимайте жизни… У меня жена молодая… ребенок…

– А вы щадите наших жен и детей?

Чорнота взялся за ручку кинжала, за ним и я. (Кинжалами в милиции не щеголяли – надели только сегодня, перед отъездом.) Большевик заорал благим матом. При тусклом пламени свечи на миг сверкнули лезвия, и душа покинула тело «чрезвычайного уполномоченного Всероссийской Чрезвычайной Комиссии», имевшего право расстреливать своей властью кого угодно.

Вся милиция, без двух предателей и трех человек «нейтральных», которых Чорнота велел оставить в помещении связанными, двинулась между домами в сторону поля.

В окне уполномоченного уездЧК свет не горел, на двери висел замок. Андрий вздохнул.

– Пригласил в гости, а сам ушел. Духу не хватило. Жаль… Вчера хотя бы здешних перебили бы. А так и чигиринских не дождались, и эти выскользнули.

Вместе с единомышленниками, принятыми на службу уже в Каменке, было нас двадцать три человека. Переход оказался тяжел, ведь все набрали полные руки оружия и боеприпасов. Когда железная дорога осталась позади и мы шли в чистом поле, из города послышались выстрелы. Караульный батальон атаковал беззащитное управление милиции[201].

V

Глухими тропами в Матронинский монастырь стекались повстанческие группы. Около десяти утра[202] лужайки у вала и между церквами пестрели от восьмисот с лишним человек. Всюду царило оживление. Штаб Холодного Яра разместился на лавке у могилы Компанийца. Весна уже вступила в свои права, и боевики с улыбкой поглядывали на старого друга – зеленевший вокруг монастыря лес.

Когда стало ясно, что прибыли все, прокричали общий сбор. Иван Деркач встал на лавку.

– Братья! Я позвал вас, чтобы порадовать свежими новостями. Наша армия, в союзе с польской, перешла в общее наступление на восток – против советов[203].

Волна шапок и ружей взмыла над собранием, и атамана заглушило восторженное, гулкое «слава!» Как на похоронах Компанийца, его подхватили эхом овраги. Деркач успокоил толпу движением руки.

– На юге тоже каша заварилась[204]. Пришла весна, которую мы все так ждали, а с ней возродилась надежда на вызволение Украины от лютого врага. Пусть никто не думает, что задача эта простая. Красные заброды биться будут жестоко. Голодная Россия от украинского хлеба легко не отступится. Война пойдет не на жизнь, а на смерть. Да ведь нас этим не напугаешь. Мы драться привыкли.

В прошлом году наша армия была разбита, потому что украинцы махнули рукой на борьбу за свой дом и свое государство. Теперь враг стал крепче, и войска нам не хватает. Выйти на бой за Украину должен сам народ. Должны мы с вами! Люди, которые в том году развесили уши перед большевицкими агентами и ждали красных «освободителей» из России, уже поняли, какие это друзья.

Украинским селам пора единодушно стать под желто-голубое знамя, а в их рядах почетное место займет Холодный Яр! В это самое тяжкое для отчизны время, когда по земле и в подвалах ЧК рекой льется украинская кровь, мы должны добыть в бою волю и принести своему народу счастье. Впереди последний поход! Готовьте оружие! Зажигайте огнем борьбы сердца односельчан! Скоро Мотрин колокол позовет вас под знамя Холодного Яра – срывать терновый венец с головы отечества!

Его речь вновь покрыло громовое «слава!» В толпе передавали приказ атамана не расходиться, пока в штабе не проведут совещание.

Заседали мы в трапезной. Рассмотрели несколько дел, в том числе введение в состав штаба Юхима Ильченко, бывшего члена коцуровского ревкома. Утвердили положение о суде повстанческой организации. Суду надлежит выносить смертные приговоры за измену в каком бы то ни было виде.

Последним на повестке дня стоял вопрос о наших арсеналах. Мы узнали, что красные планируют расположить караульный батальон в Новомиргороде – километрах в тридцати от Холодного Яра[205] – и потому привезли туда большой запас винтовок. Оружие надо было перехватить. Постановили: атаковать город ночью, в набег отправить только испытанных бойцов. Возглавить отряд атаман велел сотнику Зинкевичу, помощниками назначил меня и Чорноту. Не теряя времени, мы отобрали шестьдесят отважных казаков. С какой целью, никому не говорили.

После обеда в монастыре появилась Галя, которая не застала нас в Мельниках и шла обратно домой. Передала новости от верных людей в Каменке. Наша затея вызвала там сущий переполох. Из Киева нагрянула следственная комиссия. Лещенко арестовали, но скоро выпустили. Ему-де и в голову не приходило, что в ряды рабоче-крестьянской милиции проникли «бандиты» – у всех ведь имелись надежные советские документы. Поверили ему благодаря Зализняку из Грушковки – это он выдал нас Вишневецкому. Сейчас предатель служит в Каменке старшим милиционером. Второй, Запорожец, остался там же. Новый состав – почти сплошь коммунисты, евреи. Подозрительных людей из учреждений выгнали, а на их место взяли новых. Таким образом, один из тех, кого мы завербовали в Каменке, попал на ответственную должность в ревкоме. Галю это всё очень веселит.

Поговорив с атаманом и Чорнотой, идем с ней прогуляться в монастырский сад. На пять минут – ей нужно вернуться в город засветло. Когда нас укрыли деревья, вручает мне какой-то сверток.

– Возьми, носи на здоровье. Она тебя от пуль сохранит. Я Боженьку молила об этом, когда вышивала.

Разворачиваю: украинская сорочка, отделанная с большим искусством.

Провожаю Галю по лесу. Через два километра расстаемся. Она припадает головой к моей груди.

– Тяжко мне что-то… Береги себя, Юрась. Если тебя убьют, я не переживу…

Вернувшись в монастырь, иду готовиться к походу.

Выступаем уже затемно. Верховых нет, поскольку атаковать Новомиргород следующей ночью мы должны будем в пешем строю. Едем на четырех тачанках – каждая с одним пулеметом – и шести телегах, куда мы погрузим трофейное оружие.

Я сижу на первой тачанке, командирской. Окрестные дебри шумят по-весеннему, над головой плывет звездное небо – и это настраивает едущих позади на лирический лад. Одна унылая, тягучая песня сменяет другую. Наша троица молчит – обдумываем завтрашний набег.

Каждый из нас возглавил отряд в двадцать боевиков и получил свое задание. Зинкевичу досталась казарма караульной роты, развертываемой в батальон, Чорноте – ревком, военкомат и партячейка, мне – милиция и ЧК.

Оборонять город должны 160–180 человек, из них треть штатских[206]. Учитывая боеспособность противника (и немалую долю «храбрых янкелей» в его рядах), внезапность ночной атаки и рассредоточение гарнизона – многие живут на частных квартирах, – у нашей вылазки все шансы на успех. Хуже будет, если красные что-то пронюхают и стянут силы в три главных здания, которые мы наметили для штурма. Но тогда в дело – вернее, в окна – пойдут лимонки и винтовочные гранаты. Недостатка в них нет.

Тем временем подводы за нами слились в мощном хоре. Окрестные яры отвечали ему причудливым эхом:

Ой, что же то да за ворон…

…Эй, да поедем, панове молодцы,

У тот лесок Лебедин[207].

Зинкевич нарушил молчание.

– Если за железной дорогой попадемся на глаза какой-нибудь части, сделаем крюк. Переднюем в Лебединском лесу, ночью уйдем в Капитановский[208], а в бой тогда уже послезавтра.

Ему никто не ответил. А песня за нами разливалась дальше:

Эй, закопали пана атамана в сыру землю

глубоко…

Чорнота обернулся и встал со скамьи.

– Черти бы вас побрали! Как будто на похоронах!

Пение тут же оборвалось – только испуганно ахнули овраги. Казакам невдомек было, на что гневается Андрий. Минуты не прошло, как чей-то звонкий тенор весело, с коленцами затянул «Ченчика»[209]. Телеги со свистом подхватили, всполошив безмолвие Холодноярского леса. Разговорились и мы – обсуждали замысел командира.

Когда экспедиция выехала в степь, песни и разговоры утихли сами по себе. Владения Холодного Яра кончились. Мы уже не на прогулке.

Едем неторопливо, прислушиваясь и тщательно изучая местность. Грушковка осталась за правым плечом. С той же стороны показались огни Косáрей и Каменки.

Откинувшись на сиденье тачанки, гляжу на эти желтые крапинки и вспоминаю, как еще недавно мы играли там в милицию. Андрий дергает меня за рукоять кинжала.

– Что, Юрко, Галя на уме? Ты и сорочку ту надел, которую она тебе вышила. Думаешь, пуля не возьмет, а?

Он добродушно подтрунивает надо мной, а мне парировать неохота. Уже виден свет в окне будки у железнодорожного переезда. Тормозим и шлём вперед разведчиков. Пересекаем рельсы и какое-то время спустя нас укрывает Бандуровский лес[210].

Объехав стороной Бандурово, затем Красноселку, под утро становимся на дневку у Разумовских хуторов.

Лагерь разбили в стороне от дорог, там, где был густой подлесок. Позавтракали салом и хлебом, накормили лошадей. После этого командиры сообщили казакам во всех подробностях, куда и зачем выступил отряд. Вечером мы подойдем к Новомиргороду, так чтобы атаковать за полночь и управиться до рассвета. Проводником послужит атаман Кваша[211], который известил Холодный Яр о прибытии транспорта с оружием. Он ждет нас тут, на хуторах, передав заранее фамилии трех крестьян, которые помогут его найти.

В компании Оробко и одного казака, хорошо знакомого с этой местностью, я отправился на поиски атамана. Нужная нам хата стоит на отшибе, у самого леса. Во дворе хозяин как раз обтесывает какую-то деревяшку. Подняв голову, изучает нас взглядом.

– Добрый день, дядька Степан! Нет у вас лесника из Бовтыша?

Мужик хмыкнул.

– Доброго здоровья. Вчера у меня был, сегодня у Грицка. Спросите у него – он вас отведет.

Во втором доме мы узнали, что Кваша и Дорошенко, повстанец из-под Новомиргорода, переночевав у хозяина, на рассвете ушли в лес. Рассказал Грицко и то, как их отыскать. Едва мы собрались уйти, как мужик приметил кого-то на дороге.

– Гости пожаловали. Станьте-ка, хлопцы, за ригу.

В нашу сторону катит бричка с двумя седоками и кучером. Смотрю в бинокль – один в военной форме, держит винтовку между ног. Пробираемся в огород и затем к насыпи над придорожной канавой. Нас укрывает густой терновник.

Когда бричка подъезжает вплотную, выскакиваем из засады.

– Руки вверх!

Испуганный кучер натягивает поводья и все поднимают руки. Отбираем винтовку, два револьвера, документы и папку, набитую советскими деньгами, циркулярами и приказами большевицкого руководства.

Нам попался парторганизатор Елисаветградского уезда Пирко, разъезжавший по селам для создания ячеек коммунистической партии, и начальник волостной милиции[212]. Оба украинцы. Догадавшись, кто мы, страж порядка что-то лепечет о том, как его принудительно мобилизовали и как он воевал раньше в армии УНР. С пеной у рта клянется в любви к отчизне.

Пирко побледнел, но хладнокровия не теряет. Увозим их на бричке в лагерь. Крестьянину говорим, чтобы привел к нам Квашу сам.

На допросе начмил выкладывает всё, что знает. Оправдываясь, выставляет злодеем Пирко. Молдаванин, который постоянно возит начмила, божится, что сам ни в чем не замешан, и чернит обоих.

Пирко пал духом, но держится ровно, без истерики. На вопрос, как же он – украинец – способен измываться над нашим крестьянством, участвуя в красном терроре, отвечает: этого требует пролетарская революция. Он солдат партии и выполняет её приказы, даже если какие-то ему не по душе.

Взвесив «за» и «против», мы с атаманом решаем казнить Пирко, а начмила с извозчиком отпустить, когда снимемся с привала. Андрий возмущен.

– Расстрелять надо всех. Ну, если приспичило в гуманизм поиграться, отпустите молдаванина. Только отрежьте ему язык и выколите глаза – он видел хату, где была засада, и парня, которого Юрко с собой брал, тоже припомнил. А у того семья в Разумовке[213]. Второго освобождать нельзя. Лучше уж Пирко. Пирко – честный враг, а начмил – мразь.

Со мной и Зинкевичем согласились еще несколько офицеров нашего отряда. Нельзя же убивать всех без разбора! Скольких патриотично настроенных украинцев обстоятельства вынудили пойти к большевикам на службу. За извозчика вступился знакомый боевик, и тот поклялся, что никому ничего не скажет.

В это время к нам присоединились Кваша и Дорошенко. Первый встал на нашу с Зинкевичем сторону, Дорошенко убеждал нас не отпускать начмила живым. Итого, большинство было за нами, на горе коммуниста.

Уже в сумерках я выбрал троих конвоиров и мы пошли в чащу. Вел себя Пирко достойно. Когда добрались до небольшой прогалины, я спросил, не хочет ли он написать родственникам. Сначала он попросил бумагу и карандаш, но потом махнул рукой.

– Какая разница… Знаете, я предвидел, что рано или поздно это может случиться, но не думал, что так тяжко будет расставаться с жизнью… Недавно свадьбу сыграл. Жена беременна. Ребенка мне уже не повидать…

Пирко задумался, прислонившись к дереву. Надо было заканчивать, а я жалел своего врага. Хотелось вернуть его в лагерь и настоять на том, чтобы его освободили под честное слово не воевать против нас.

Тут я вспомнил о казаках. Винтовки они держали на изготовку, на нас глядели сурово и насмешливо. Инстинкт борьбы владел их сердцами. Жалость – вредная и пустая забава, когда идет война. Я отошел и подал знак рукой. Тишину разорвали три выстрела.

Когда настали сумерки, мы развязали начмила и молдаванина и отправили в сторону, противоположную нашей, в какое-то село.

Выступаем. В двенадцатом часу[214] стоим уже в балочке под Новомиргородом – ждем захода луны. Из разведки возвращается Дорошенко. Наскоро проводим совещание: пока что всё тихо. Мост охраняет пулеметная застава. Перейти реку можно и вброд, но тыл надо обеспечить. Если атака захлебнется, они отрежут нам путь, и в любом случае, там должны проехать наши подводы.

Следовательно, отряды Чорноты и Зинкевича отправятся в обход, а Кваша и Дорошенко помогут провести их садами. Мои люди займут позицию у моста. Когда из города дадут красную ракету, атакуем – и бегом в центр.

Две группы исчезают из виду. Немного погодя, подвожу своих вдоль дороги к самой заставе. Слышится говор караульных. Кто-то задумчиво, хриплым голосом, тянет «Яблочко». Напрягая зрение, можно различить силуэты опирающихся на перила солдат. Ложимся в канавы и подползаем почти вплотную.

Над городом взлетает ракета. Багровый мерцающий свет падает на фигуры над нами.

– Митька! Чтой-то?! Гляди-кась!

Тени отлипают от перил и сбиваются в кучу посреди моста. По моему расчету, в этот миг все они должны пялиться на ракету, которая вот-вот погаснет. Поднимаю хлопцев – молча бросаемся в атаку. Застигнутые врасплох красноармейцы гибнут без единого выстрела. Шесть трупов летят в реку. Откатив в сторону заряженный максим, бежим что есть духу в город.

Там уже грохочут ружейные выстрелы и пулеметные очереди. Слышу несколько хлопков – у кого-то в помещении рвутся гранаты. У центральной площади нас поджидает Дорошенко и выводит через еврейские дворы к зданию ЧК и милиции.

Вокруг него суматоха, приглушенные крики. Тени мечутся в темноте, лихорадочно заряжая винтовки. Кто-то в одном исподнем тащит вниз по лестнице пулемет. Замечают нас.

– Стой! Кто идет?! Това-арищи!!! Бандиты здесь!

Подходим, разбившись на малые группы.

– Бросай оружие!

Тени, упав на землю, отвечают огнем.

Командую, и полдюжины гранат, шипя запалами в воздухе, летят куда-то во врага. Взрывы, мы бросаемся вперед. Хлопцы ловят чекистов и милиционеров. Кое-кто успел спрятаться в доме, заперев за собой дверь. Снаружи лежит несколько тел. Возле пулемета растянулся покойник в белье и бескозырке. На рубахе темнеет маузер.

Бросаем в окна две гранаты, выбиваем двери и врываемся внутрь. Выстрелы в темноте пустых помещений, выстрелы под окнами фасада, где стал со своей пятеркой Оробко, – и вот мы зажигаем лампы и начинаем носить на улицу оружие.

Выпустив арестованных из подвала и забрав документы из шкафа и письменного стола предчека, спешим на помощь Зинкевичу – у казармы еще идет бой. Из переулка выскакивает десятка полтора вооруженных людей. Увидев наших, встают как вкопанные.

– Товарищи! Это милиция?!

Отвечаем залпом. Потеряв одного убитым, товарищи разбегаются кто куда.

Пальба утихает. У казармы натыкаемся на обе группы – Чорнота не терял времени и подоспел к Зинкевичу раньше нас. Выходящие на улицу окна зияют пустыми проемами. Одно из них, на нижнем этаже, скрыто деревьями и пристройками – это спасло жизнь некоторым красноармейцам. Прочие валяются во дворе, на лестницах и в самой казарме.

Наши ребята выносят и складывают рядами винтовки, пулеметы, патронные и гранатные ящики. Зинкевич дает зеленую ракету и, подойдя к нам, объясняет, почему дело не прошло гладко. Часовой, увидев его отряд, выстрелил, укрылся в казарме и запер дверь. Пришлось пустить в ход гранаты. Проснувшиеся красноармейцы начали отстреливаться из окон. Один из казаков легко ранен.

Подводы еще не подъехали, и мы обмениваемся впечатлениями о нашей операции. Мне весело от мысли, что у противника всё еще двукратное превосходство над нами и при этом он полностью бессилен. О перегруппировке и контрударе не может быть и речи.

Грузим на телеги полтысячи винтовок, четыре пулемета[215], больше десяти тысяч патронов и с песнями выезжаем из города. На востоке занялась уже утренняя заря.

Для отдыха мы выбрали небольшое село километрах в двенадцати от Новомиргорода[216]. Оно таилось посреди степи в глубоком овраге, на дне которого текла какая-то речушка. Завтракать решили у мужиков, а потом немного поспать – и люди, и лошади были изнурены до крайности. Вражеских частей в окрýге не было, а у гарнизона гнаться за нами не хватило бы духу.

Чтоб не объесть хозяев, живших на этой стороне села, Чорнота, Кваша и Дорошенко увели половину отряда на другой берег. На этом осталось человек тридцать, включая меня, Гната и четырех ездовых. Люди подкрепились и тут же задремали – и караульные тоже. Две бессонные ночи брали свое.

Через полтора часа в хату, в которой расположились мы с Зинкевичем, ворвался бледный от страха казак.

– Кавалерия!

– Где?!

– Кругом села.

Выскакиваем из хаты. Отряд уже сбегается к нам – крестьяне разбудили. Близкий горизонт наполовину опоясан конной лавой. Разглядываю их в бинокль. Одеты как попало, в седлах держатся неловко. Лишь изредка замечаю всадников с настоящей военной выправкой.

Однако наше положение это облегчает мало. Мы заперты в балке – у противника позиция куда лучше. Прорываться на телегах? Об этом не может быть и речи. Там, где проходит дорога в нужную нам сторону, маячат две пулеметные тачанки. Дула повернуты на нас. А если пробьемся пешком сквозь лаву – вокруг голая степь. Но что-то делать всё равно надо.

Зинкевич растерянно вертит головой, как будто не верит своим глазам. Вид у этого генштабовца сейчас нелепый. Кладу руку ему на плечо.

– Жаль, что Чорнота ушел на тот берег. А то спросил бы тебя, какие в академии на такой случай есть премудрости.

Гнат криво ухмыляется.

– Пропали… Дернул же нас черт тут на привал встать! Дотянули бы уже до леса.

– Что было, то сплыло. Нужно что-то делать.

– Командуй, Юрко. От меня толку не будет. Много народу погибнет по моей вине – и не чужого народу. Как обухом по лбу. Да и не привык я к такому. Ну куда отсюда, к чертовой матери, денешься? Скорей бы Андрий пришел. Он что-нибудь придумает.

Время дорого. Прошу совета у бывалых партизан. Минуту спустя шлём Чорноморца на тот берег с таким планом: пусть отряд Чорноты сидит тихо и себя не обнаруживает. А мы – взяв два ручных пулемета, побольше патронов и гранат – пробираемся огородами вдоль яра, над рекой, прорываем лаву и уходим дальше по балке, привлекая к себе внимание.

Довольно скоро мы окажемся в голой степи. Враги двинутся вдогонку, а Чорнота, пройдя тем же путем, ударит им в тыл. Конница неопытная, стало быть внезапная атака должна вызвать панику. Потом, не соединяя отряды, будем маневрировать так, чтобы постоянно держать противника под перекрестным огнем и пробиваться в Капитановский лес. До него около восьми километров, но другого пути нет.

Хлопцы торопливо набивают патронташи, сыплют патроны в карманы и за пазуху, обвешиваются гранатами. Прячась между хатами и в тальнике, выходят вдоль речки на околицу. По обоим берегам наступает жидкая лава. Рассыпавшись под прикрытием тальника в цепь, даем по красным залп. Один слетает на землю, прочие, подняв бестолковую пальбу, галопом удирают кто куда.

Переходим реку вброд и оставляем село позади. Шагаем размеренно, по-прежнему цепью. Обернувшись, наблюдаю, как большевиков командиры собирают в один кулак за нашей спиной. Ложбина поворачивает и скрывает их из виду.

Выбираемся наверх и внимательно изучаем местность. Конники стоят на позиции перед селом. Заметив нас, разворачиваются в плотную лаву. Спешно отходим в сторону леса, который пока еще не виден за горизонтом. Противник преследует нас, медленно, но уверенно сокращая дистанцию. Уже можно разглядеть отдельных всадников.

Рядом со мной идет Зинкевич. Хладнокровие к нему вернулось, но командовать он всё же не хочет. Лава, замедлив ход, смыкается еще плотнее. Перед строем, размахивая саблей, гарцует какой-то командир в красной фуражке. Дело ясное – вот-вот начнут. Мы как раз переходим через высокую межу. За ней громоздится курган.

Останавливаю отряд.

– Ну, хлопцы, будет атака. Конница деревянная. Если не дрогнем, отобьем – аж перья полетят! А там и Чорнота пугнет с другого бока.

Расставляю людей у кургана дугой. На обоих концах – пулеметы. Сам занимаю место в центре. Стрелять будем с колена.

– Без команды огня не открывать. Гранаты у всех наизготовку. Когда подскочат близко, бросаем все разом, по моей команде. Каждый берет на мушку одного всадника и ждет. Считая от левого крыла, двое целят в людей, третий – в лошадь. Пулеметы бьют по флангам.

По рядам противника прошло волнение, сверкнули на солнце выхваченные из ножен шашки, и лава, с беспорядочными выкриками, ринулась галопом в атаку. Я взглянул на угрюмо-окаменелые лица своих парней. Живыми не дадутся. И всё же… Нас тридцать – а их не меньше двухсот.

Сердце перестало лихорадочно стучать. Я стал спокоен, едва ли не равнодушен к происходящему. Лава мчалась во весь опор, но заметно струхнула, когда между ними и дулами наших винтовок осталась сотня шагов. Строй то и дело нарушался – наездники придерживали коней.

Подпустили еще шагов на двадцать.

– Огонь!

Лава как будто споткнулась, выбрасывая получивших пулю людей и животных. Через минуту её центр превратился в месиво. Коней разворачивали, порой, шагах в двадцати от нас.

– Гранаты!

Отряд вскочил на ноги, дружно метнул три десятка гранат и припал к земле. Крылья лавы, далеко растянувшиеся в обе стороны, выскочили в этот момент на одну линию с нашей цепью и попали под фланговый огонь пулеметов. Когда рассеялся дым, мы увидели, как враги удирали в степь куда глаза глядят.

Если б их тогда встретила огнем с тыла группа Чорноты! Однако её и след простыл. Невольно душу охватывал страх: что с ними?

По степи скакали лошади без наездников. Бежали выбитые из седла красноармейцы. Атака стоила им не меньше сорока убитых и раненых. Мы не теряли времени даром и продолжили отступление к лесу.

Конница опомнилась и пошла за нами следом. Вдали показались пулеметные тачанки – видимо, они опоздали, объезжая село по дороге. Приблизившись на выстрел, они осыпали нас градом пуль. Вскоре трое партизан были убиты, а двое – тяжело ранены. Они тут же покончили с собой, не желая связывать нам руки. Через минуту пуля пробила Соловию икру ноги. Положив свой льюис, он перевязал рану поверх штанины и принялся строчить дальше. Мы встали и меткой стрельбой отогнали тачанки, перебив у одной упряжку.

Из вражеских рядов вырывается горстка верховых и подъезжает к нам довольно близко. (Позже я узнал, что это были наши «братушки» – кубанские казаки.) Соскочив с коней, кладут одного за другим троих холодноярцев. Идущий рядом со мной юнак Митя[217] оседает вдруг на землю с широко открытыми, остекленевшими глазами. Оборачиваюсь и вижу, как стрелок в кубанке перезаряжает винтовку. Став на колено, беру его на прицел. Убийца Мити падает навзничь.

После каждой перестрелки на поле прибавляется вражеских трупов, но и наш отряд редеет. Кавалерия берет нас в кольцо, пытаясь отрезать от леса, который темнеет на горизонте. Изнывая от жары и усталости, проходим километр за километром под свинцовым дождем. Гибнут Отамаси, оба брата. Падает с перебитой в кости ногой и Йосип Оробко. Задерживаю хлопцев и приказываю нести его в лес – осталось недалеко. Йосип качает головой.

– Нет-нет, нельзя, не надо… Идите сами, ребята. Если кто выживет – поклон от меня Галичине.

Пробую переубедить его, но Оробко берет свой штайр и выстрелом в висок прекращает спор.

Деревья становятся всё ближе, огонь – всё плотнее. Новые потери, последний рывок. Залпом разгоняем красноармейцев, обошедших отряд спереди, и укрываемся в чаще. Одиннадцать человек, некоторые легко ранены.

Передохнув и сделав перевязки, проходим несколько километров до хаты лесника[218]. Тут нам бояться нечего. Поев хлеба с молоком, валимся в скирду соломы и засыпаем, как младенцы.

Проснулся я со скрученными назад руками. Кто-то стрелял, кто-то кричал. Под скирдой валялось двое убитых казаков и один большевик. Зинкевича, Андриенко, Рудого и Онищенко уже связали. Позже я узнал, что мальчик из лесничества дождался, пока мы уснем, пошел на сахарный завод в Капитановке и привел оттуда охрану[219].

VI

К вечеру, связанные телефонным проводом, мы были уже в Новомиргороде – там, откуда победно вышли на рассвете. Возле ревкома лежало до сотни большевиков, убитых нами в городе и в степи. Командир части, которая преследовала наш отряд, встречает пленников радушно:

– Молодцы, ребята! Лихо дрались. Мне бы такой полк – в месяц передавил бы на Украине всех бандитов. Как будем хоронить своих, над могилой вас и шлепну.

Вдоль телег, на которых мы лежим, носится с револьвером в руке старый знакомый – начмил, спасенный при моем участии в Разумовском лесу. Матерится так, что слюна течет по подбородку, и бьет рукояткой Онищенко, раненого в грудь навылет.

– У-у, бандиты! Лично всех перестреляю!

Его осаживает командир.

– Слышь, начмил, брось храбриться со связанными! Небось, когда к ним угодил, штаны руками держал.

Увидев меня, начмил обрадовался.

– Вот! Вот этот тоже за старшего был. Меня расстрелять хотел. Попался, сволочь!

Я горько ухмыльнулся… Стыдно. Прав был Чорнота.

Выяснилось, что отпущенный из плена начмил дошел до села и той же ночью уехал оттуда. Из волости вызвал по телефону стоявший в Елисаветграде кавалерийский полк. По нашим разговорам на привале понял, что мы нападем на Новомиргород. Туда полк и отправили на помощь, вместе с батальоном пехоты на подводах.

Нас стаскивают на землю и ведут в дом, где поместился штаб. Онищенко, которого ни в лесничестве, ни позже не перевязали, потерял много крови и едва плетется. Немного погодя допрос. Командир полка – явно офицер старой армии – вежлив, зато военком, рыжий еврейчик с пухлыми красными губами и гнилыми зубами, верещит, как оглашенный, и прыгает на нас, размахивая револьвером.

Сговорившись по пути, твердим в один голос, что наш партизанский отряд был сам по себе. Командир, фыркнув от смеха, показывает документ с печатью Холодного Яра, найденный в портфеле Зинкевича. У меня с Гнатом отобрали бумаги, из которых следовало, что мы служили офицерами в украинской армии. Ничего толком не добившись, командир уехал, оставив пленных под опекой военкома[220].

Нас отвели в комнату, где раньше, видно, была какая-то лавка. Там полно красноармейцев. На некоторых замечаю вещи погибших партизан. У одного на пальце перстень Оробко, дорогой подарок от невесты-галичанки. На голове другого моя белая папаха. При отступлении я избавился от неё – слишком удобной была мишенью.

Выбрав самых оборванных, военком подводит их к нам, велит развязать нам руки и приодеться. Ко мне подошел усыпанный веснушками солдатик в драных штанах из грубого сукна и женской блузе-голландке. Стянув сапоги, берет под мышку мою верхнюю одежду и задумчиво ковыряет в носу.

– Давай, товарищ, вдобавок исподнее.

Сердце замирает. Прошу не отбирать сорочку: её мол вышила моя зазноба и я хочу в ней отдать Богу душу. Минутное раздумье.

– Ну лады. Тогда кальсоны скинь, потому как у меня ни одной пары нету.

Снимаю и тихо радуюсь тому, что Галин подарок не попадет к чужим людям. Когда натягиваю на голое тело его драные штаны, встревает военком.

– О, да у тебя хохляцкая рубашка красивая. Давай-ка сюда.

– Я уже всё снял. А рубашки не дам – желаю в ней умереть.

Военком завопил, скакнул ко мне вплотную и дернул тесемку ворота. К сердцу подкатилась горячая волна, голову затуманило хмелем. Сам того не ожидая, я отвел руку и ударил его изо всей силы в зубы.

Ойкнув, он полетел вверх тормашками на пол. Красноармейцы схватили меня, скрутили руки. Через минуту военком встал, выплюнул изо рта пару зубов с кровью, подскочил ко мне и стукнул рукояткой револьвера. Как по команде, началось избиение. Один сломал цевьем винтовки нос, другой влепил плашмя по губам прикладом. Кто-то наотмашь хватил кулаком в левый глаз. Ребра и грудина гнулись под ударами. Кровь с разбитого лица тут же залила перед сорочки. Когда бить перестали, военком злобно посмотрел на мою грудь, испачканную кровью, и плюнул туда собственной. Приложив ко рту платок, приказал жестом связать мне руки и ноги. Затем красноармейцы уложили меня в углу на пол.

Ноющая боль в груди, острая в ребре – вывих. Левый глаз опухал и слезился, правый заплыл еще после комиссарова удара. В разбитом носу хлюпала кровь, которую надо было поминутно сплевывать, а губы едва слушались. При этом я по-детски радовался тому, что ткань, вышитая руками Гали, касалась моего тела. Никто уже не позарится на окровавленную рубашку.

На другой день полк выступил в Елисаветград. Нас везли на телегах, связанными по рукам и ногам. Проехав какое-то село, мы встретили бричку. Ею правил отпущенный из плена в Разумовском лесу молдаванин. Тогда рядом с ним сидел начмил, а теперь кто-то другой – с револьвером в кобуре и портфелем. Наружностью он смахивал на убитого нами Пирко. Спрыгнув на землю, взволнованно спросил у командира:

– Товарищ, может, ты везешь того, кто брата моего погубил? Дай тогда мне его пристрелить самолично, а перед тем хотя бы глаза повыкалывать!

Тот ухмыльнулся и глянул на нас.

– Смотри, опознавай. Если он тут, я могу тебе, товарищ Пирко, такую любезность оказать.

Брат парторганизатора и молдаванин подошли к обозу. Извозчик вперился в наши лица.

– А где тот, что в белой шапке лохматой был, с кинжалом и шашкой серебряной?

Рудой бросил на меня опрометчивый взгляд и тут же отвел глаза, что не укрылось от Пирко.

– Может, он? – показал на меня молдаванину.

– Нет. Тот был смазливый такой.

Даже будучи на волосок от смерти, я улыбнулся. Нос брюквой, губы расквашены, синяки под опухшими глазами – какая тут красота? Заметив на каком-то всаднике мою папаху, молдаванин радостно крикнул:

– О-о, да вот его шапка! Где он?

Верховой заносчиво присвистнул.

– Этого, браток, я своей рукой в поле укокошил!

Пирко и молдаванин направились в сторону Новомиргорода, поехали дальше и мы. Тревожила мысль: как бы им не встретился начмил – узнав правду, наверняка попробуют нас догнать. Смерть и без того была неизбежна, но мало радости погибать ослепленным или с вырванным языком.

Припоминаю совет Андрия искалечить извозчика. Я тогда настоял, чтобы его отпустили целым и невредимым. Теперь сознаю, что Чорнота был прав, требуя казни всех троих. Они как были врагами, так и остались. (Позже до меня дошло, что крестьянина, близ хаты которого мы устроили засаду, и старика из Разумовки, чей сын тогда сопровождал нас, расстреляли по подсказке молдаванина.)

Через пару километров полк стал в какой-то балке. Командир подъехал к нашим телегам и велел развязать нам ноги. Потом, тыкая нагайкой, приказал Андриенко, Онищенко и Рудому слезть и отойти в сторону. Онищенко сам ходить уже не мог – удивительно, как он вообще прожил два дня со сквозной, никем не перевязанной раной. Его ссадили и под руки повели к двум другим, стоявшим уже посреди луга. Он вытянулся столбом и высоко поднял голову, на лице не дрогнул ни один мускул. Несколько конников заехали им за спину и сняли винтовки.

Услышав стук затворов за спиной, Андриенко и Рудой повернулись к нам:

– Прощайте, товарищи! Да здравствует Украина!

Сухой треск ружейного залпа, и хлопцы, согнув колени, упали. Только Онищенко простоял минутой дольше, хотя я видел, как поднялось облачко пыли над простреленным грязным кафтаном. Затем рухнул – всё так же, как столб. Один из верховых спрыгнул на землю и начал прокалывать шашкой трупы, по нескольку раз, для верности[221].

Командир развернул коня и махнул мне плетью.

– Слезай теперь ты.

Только я опустил ноги на землю, он расхохотался и остановил меня.

– Сиди-сиди! Шутка. Вы двое еще поживете, чем-нибудь любопытным поделитесь. Вы же офицеры.

Найденные при обыске документы продлили нам жизнь. Командир рассчитывал получить ценные сведения. Невольная радость в груди от того, что еще не конец… и горечь при мысли о физических и душевных пытках, которые нас ожидают. Всё равно погибать – так лучше уж тут, с казаками.

Ноги опять связали телефонным проводом, телегу окружил конвой. О побеге нечего было и думать.

После обеда, жалея изнуренных маршем на выручку Новомиргороду лошадей, полк стал на ночевку в селе Владимировке. Наш 2-й Запорожский проходил тут во время Зимнего похода[222]. Тогда это было хорошо вооруженное, организованное, национально сознательное село… но попадавшиеся теперь кое-где кучи пепла и обгорелые печные трубы показывали, что его успели уже «умиротворить»[223].

Стащив с подвод, нас кинули в холодную при волостной управе. У двери поставили караул. Из-за стены, со двора, доносился звук шагов второго караула. Лежа на сыром земляном полу, мы тихонько обсуждали, что делать дальше, но план побега не вырисовывался.

Поздно вечером камеру навестил тамошний начальник милиции – под его опекой, видимо, была и эта «тюрьма». Зажег принесенную им лампу, поглядел на меня и Зинкевича и спросил с неожиданной теплотой в голосе:

– Хлопцы, вы есть хотите?

У нас второй день были зубы на полке, но голод не мучил. Зато страшно хотелось пить. Гнат уже просил дать нам воды, красноармейцы ответили руганью и смехом. Начмилу же они заявили, что ведро в управе пустое, а по воду для бандитов они ни в жисть не пойдут.

Немного поскандалив с ними, он ушел. Вернулся через пару минут с кувшином холодного кислого молока и попросил развязать нам руки на время. Охрана загудела: «Еще чего! Да ты батька бандитский!» Ткнув старшему в руки билет члена компартии, начмил помог нам сесть, опустился на колени и напоил молоком. Когда я жадно пил из его рук, никому из нас не могло прийти в голову, что через несколько месяцев мы встретимся снова…

Рано утром полк выступил с привала. Сопровождал его зампред елисаветградского ревкома, который навещал село по своим делам. Около полудня мы уже были в уездном центре.

Пересекаем какую-то площадь. На высокой трибуне оратор, картавый еврейчик, из кожи вон лезет, поднимая настроение масс ввиду прорыва польской и украинской армий к Днепру. Ревкомщик, поговорив с командиром, приказывает нашей телеге ехать к трибуне под охраной десятка-другого красноармейцев. Дожидается, чтобы оратор закончил, лезет на его место и объявляет, что вчера непобедимая красная конница разбила и уничтожила банду Холодного Яра – а та дескать отнимала у крестьян последнее, предавала смерти безвинных бедняков и так далее. Указывая в нашу сторону, кричит поволжским говорком, что вот на этих руках не засохла еще кровь Пирко, организатора елисаветградского парткома[224]. Обещает возмездие не только нам, но и всем «бандитам» на Украине[225].

Кое-где в толпе (особенно среди евреев)[226] поднимается ропот, слышны требования немедленного расстрела. Но у большинства глаза выдают молчаливое сочувствие. Горожане знают уже, кого коммунисты называют «бандитами».

Когда мы покинули площадь, зампредревкома сказал, чтобы нас везли прямо в ЧК, а он позвонит туда насчет пленных.

Впереди показался особняк в несколько этажей с транспарантом: «Елисаветградская уездная чрезвычайная комиссия». На стене намалевана красным другая надпись: «ЧК – глаза и уши советской власти. Она всё видит и всё слышит!»

Над воротами – охрана с пулеметом, во дворе ожидают чекисты. Нас развязывают и ведут в подвал, в камеру. Интеллигентный молодой еврей с красной звездой на груди и револьвером в кобуре оглядывает мое лицо с притворным участием[227].

– Вас били? Сволочи! Вспомните тех, кто вас бил – они будут наказаны. При советской власти измываться над арестантами запрещено. Товарищи, сейчас вам дадут обед и папиросы. Если в чем-то еще нуждаетесь, говорите смело.

Отвечаем, что никаких пожеланий нет. Чекисты уходят, мы ложимся на нары. В камере, служившей когда-то погребом, полумрак. Единственное отверстие под потолком зарешечено – через него засыпали картошку или, может быть, уголь. Зинкевич, придвинувшись ко мне, обнимает и шепчет на ухо:

– Юрко, ты бывал на совещаниях штаба, знаешь фамилии тех, кто работает на нас в городах… Не забывай Бога и никого не выдавай. Мы всё равно пропащие, а эти люди дороги для национального дела.

Было смешно и обидно – и тоскливо от того, что мне известны их имена. А вдруг чекисты придумают такие пытки, что я не выдержу и проболтаюсь?

Вернулся тот еврейчик, с ним какой-то китаец. Угостили недурным обедом и папиросами. Аппетит, впрочем, так и не пришел. Избитому телу не лежалось на голых досках, трясла лихорадка. Это заметил чекист – назначенный, по его словам, нашим следователем.

– Сейчас я велю дать вам что-нибудь укрыться.

Минут через пять китаец принес и накинул на меня зеленое женское полупальто. Одна пола была влажной от крови – хозяйку, очевидно, расстреляли.

Ночью вызывают на допрос к самому председателю ЧК. В кабинете на верхнем этаже сидит за столом немолодой мужчина с грубыми чертами лица и жестокими бараньими глазами[228]. Рядом, на забитом в комод гвоздике, висит плетьпятихвостка из сыромятного ремня, с оловянными шариками на концах. Там же становятся два чекиста, еще двое – по другую руку председателя. Он пристально оглядывает мое лицо.

– Тебя уже били?

– Да.

– Ну и что, не помогло?

– Мне нечего добавить. Всё, что знал, сказал на допросе комполка.

– У нас, браток, расскажешь и чего не знал. Мы бьем не по-дурному, а так, чтобы проняло. Это тебе не кулак и не приклад, – кивает на свою нагайку.

От мысли, что придется отведать еще и пятихвостки, по телу пробегают мурашки. Изображая как можно убедительнее искренность, пытаюсь доказать ему, что и вправду ничего не знаю.

– Кто с вами связан в Елисаветграде? Кто в Александрии? Кто в Чигирине, Новомиргороде, Златополе, Александровке, Каменке? Выкладывай!

– Если кто и связан, мне про это ничего не говорили. Я в Холодном Яру и недели не пробыл[229].

– Кто у вас там верховодит по селам? Какое имеете оружие? Сколько?

– Я там не успел толком оглядеться. Про села ничего сказать не могу, потому что к отряду, который ваши разбили, пристал в лесу.

– Поддерживаете ли связь с Петлюрой?

– Не знаю.

– Погоди, у меня всё припомнишь…

Следователь отвел меня обратно в камеру и забрал на допрос Гната. Когда тот через час вернулся, вижу, что председатель изрядно попотчевал его нагайкой. Атаман Грушковки не мог притвориться, что никого не знает у себя на родине. Заявил прямо: «Ничего не скажу и точка»[230].

Потянулись долгие дни. Следователь терзал себя и меня раз в двое или трое суток, хотя многочасовые допросы ничего не давали и кончались обычно перебранкой. Гната перевели в другую камеру, я сидел один. С утра в подземельях ЧК наставала мертвая тишина. В темноте не давали покоя какие-то шорохи, звуки шагов, крики и плач. Через ночь на дворе заводили мотор грузовика, который грохотал до рассвета. Тогда в камеру, словно из-под земли, доносились глухие стуки выстрелов и вопли казненных. Мотор пускали для того, чтоб их не было слышно на улице.

Спал я урывками и чаще днем. Кроме нервного напряжения, прогоняли сон многочисленные обитатели красноармейских суконных штанов и подаренного следователем женского пальто. Больнее всего укусы были на ушибленных местах – кровоподтеки-то и привлекали паразитов.

Без какой бы то ни было врачебной помощи молодой организм выздоравливал потихоньку сам. Я уже хорошо видел обоими глазами. Ребро болело, только когда я ложился тем боком на доски. Нос уменьшался в размере, но пока что, похрустывая раздробленным хрящом, гнулся и вправо, и влево. Хотя мало было надежды, что он срастется толком до того, как меня убьют, я тщательно придавал ему пальцами естественный вид.

Когда я стал выглядеть более-менее прилично, меня сфотографировали. Еще через пару дней вызвали к следователю. Он объявил, что мой рассказ о недолгом пребывании в Холодном Яру не подтвердился. Сверх того, он уверен, что я и старший милиционер каменской РКСМ Валентин Семянцев – один и тот же человек[231]. К нему поступили материалы, из которых следует, что милицию в местечке сформировал штаб Холодного Яра. Вот и новая тема для беседы… Терять мне было нечего, поэтому я твердо заявил, что это недоразумение. Я в Каменке ни разу не бывал.

Прошло еще трое или четверо суток. Ночью, когда снаружи тарахтел уже автомобильный мотор, в камеру вошла группа чекистов во главе с председателем.

– Ну что, сознáешься или нет?

– Не в чем.

– Раз так, хватит с тобой нянчиться. Связать его!

Чекисты подскочили ко мне, скрутили руки, вытащили из камеры и повели по каким-то темным закоулкам. Непривычный холод пронзает сердце, пробегает мурашками по всему телу. Страх перед смертью? Да, по-иному это чувство не назовешь. Я понимаю, какая тайна сейчас мне откроется, и все атомы тела замирают в невольном ужасе. Сознание беспомощно цепляется за паутинку надежды: я буду жить, увижу солнце и Галю, вдохну чистого воздуха.

У входа стоит пара часовых. Председатель трижды стучит в дверь рукояткой револьвера. Отпирают.

Перед нами хорошо освещенное подземелье. Внутри – беспрерывный стон. Большевики, чьи обувь, одежда, лица замараны кровью, раздевают догола с десяток людей, связывая им после этого заново руки. Какая-то женщина с распущенными волосами, в порванной рубашке, упав на пол, просит не убивать её и целует сапоги одного из палачей. Те хохочут и отпускают остроты. У стены лежат грудой около двух десятков нагих трупов. В подвале невыносимо смердит кровью, потом, испражнениями.

Ступаю через порог и во мне происходит резкая перемена. Паутинка надежды оборвана. Царство жизни осталось за тем порогом – тут правит смерть. Я перешел границу, возврата нет. Трепещущие атомы моего тела покоряются этому чувству и страх в душе сменяет безразличие.

Приглядываюсь к тем, кого казнят вместе со мной. Раздетые выстроены в очередь вдоль стены. Пожилой священник с седой взъерошенной гривой, подняв голову к потолку, зычно читает псалом «Помилуй мя, Боже». Какой-то молодой парень растерянно, с дрожью в голосе, умоляет чекистов выслушать его, ведь он ни в чем не виноват. Те не обращают внимания – снимают одежду со второго священника, темноволосого, не старого еще и крепко сложенного. Сверкая черными глазами, он бранит их антихристами, зверьми, людоедами, грозит тяжкой Господней карой. Один из палачей толкает его прикладом к остальным.

– Иди-иди, не пугай! Твой Бог в Москве в чеке арестованный уже сидит!

Последней передо мной идет красивая молодая девушка. Чекисты масляными глазами разглядывают её стройный стан. Она говорит что-то тихонько председателю, но тот грубо её отпихивает.

– Нечего было контрреволюционные песенки по театрам петь!

Шансонетка становится в очередь. Раздев и снова связав бечевкой руки, меня подводят к ней. Наши тела касаются друг друга и она с лихорадочным полушепотом обращает ко мне безумные черные глаза.

– Я не хочу умирать… Хочу жить… Слышите? Хочу жить…

Что я мог ответить? Её прикосновение вызвало из глубин души образ Гали, и на минуту я ощутил неодолимую тягу к жизни. Одного вида трупов под стеной было довольно, чтобы вернуть меня к действительности. Я впал в прежнюю апатию.

Начинают расстрел – выдергивают по одному из очереди и ведут туда, где каменная кладка обвалилась, открыв суглинок. Жертву ставят лицом к стене и горбатый неряшливый еврейчик стреляет ей в затылок из короткого карабина. Иногда череп срывается, пачкая стену мозгом. Очередь передо мной тает… Сердце сдавливает так, что делается дурно… Скорей бы уже!

Наконец один из палачей берет девушку за руку – она идет покорно, как ребенок. После выстрела падает, вытянувшись вдоль стены. Не раздумывая, подхожу и становлюсь над ней.

Один её глаз выбит пулей наверх. Бровь над ним часто подергивается, словно подмигивает. Одна нога судорожно трется о другую – как будто она жива и у неё чешется икра. Мне смешно. Почему, не могу сказать. Возможно, вспышка безумия, что тут же погасла…

Председатель поворачивает за ухо мою голову к себе.

– Будешь признаваться?

Ухмыляюсь – наверно, по-идиотски – и, отвернувшись к стене, говорю:

– Пали!

Затылок обжигает пороховыми газами. Никак не могу понять, отчего я не упал – я ведь убит. Председатель возобновляет допрос.

– Ну, расскажешь всё, что знаешь?

Смотрю на него молча. Как же наивен этот чекист! Зачем выдавать моих товарищей, когда я уже мертвый? Схватив меня за шею, отводит в сторону и сажает на груду трупов.

– У тебя час на раздумья.

Легонько верчу головой и понимаю, что стреляли холостым патроном.

Привели еще одну партию смертников. Опять крики, молитвы, плач, ругань. Глухие звуки выстрелов. Молодой статный парень – он был в офицерской форме без знаков различия, – в последний момент обернулся и плюнул горбуну в лицо. Когда тот утомился, его сменил китаец, что приносил мне обед.

Приводят третьих, четвертых… Больше всего крестьян. Трупов уже слишком много, чекисты складывают их в штабеля у стен. Работа спорится. Приглядываюсь к их движениям – это не убийцы, это винтики…

После шестой или седьмой партии ко мне снова подходит председатель.

– Ну что, надумал? Выдашь тех, кого знаешь?

С трудом его понимаю. Кажется, что он говорит из коридора – или же я сильно пьян.

– Я никого не знаю.

– Хватит! Вставай!

Затылок снова обжигает ударом. Через минуту, зайдя с другой стороны, председатель впился мне в лицо мутными глазами.

– Выдашь?!

Хотел сказать, что никого не знаю, но с языка сорвалось:

– Нет!

С размаху пнул меня ногой в живот. Я едва не упал, поскользнувшись на кровавом месиве, но по пути встретил приклад чьей-то винтовки, которая отбросила меня на кучу теплых, влажных трупов.

Сквозь туман я видел, как председатель вытянул из-за пояса плеть и рассек ею воздух. Оловянные шарики впились в тело, но боль была пустячной. Перед глазами мелькнули зеленые круги и я ненадолго потерял сознание. Одев, меня отвели обратно в камеру. Дыру под потолком освещали уже лучи утреннего солнца.

Первая мысль – уйти из жизни, избавиться от мучений. Не теряя ни минуты, встаю, чтобы с разбега размозжить голову о каменную стену. Едва успеваю притормозить – это ничего не дало бы, кроме еще одной шишки. Падаю на нары и засыпаю. Сон полон кошмаров.

Очнувшись, ёрзаю от нестерпимой боли там, где кожа содрана нагайкой. Не лежится ни на правом, ни на левом боку – по ранам ползают вши. Всё, больше не могу терпеть! Срываю одежду и, сидя голым на нарах, раздумываю, что делать дальше. Сплести веревку из того, что на мне было, и повеситься? В подвале голые стены и ничего, похожего на крюк. Напасть на китайца, когда принесет еду? Он ходит безоружным, да и уложит меня теперь одной левой.

Ночью пробую удавиться. Рву подкладку женского пальто, скручиваю шнурок из длинной полосы. Затягиваю у себя на шее пальцами – в камере нет ложки, ни палочки какой-нибудь. Обморок наступает раньше, чем удушье. Пальцы выпускают бечевку, и через какое-то время сознание возвращается. Несколько попыток, и я бросаю эту затею.

Позднее я хотел уморить себя голодом – тем более, аппетита и так не было. Но через три дня хотелось уже и есть, и жить…

VII

Как-то днем приходит следователь и ведет меня наверх, в председательский кабинет. За столом сидят двое в рогатых буденовках – по звездам и ромбам на рукавах догадываюсь, что какие-то красные генералы. Моему конвоиру велят выйти. Затем один из них подвигает ко мне портсигар.

– Курите? Присаживайтесь. Вижу, вас тут били. Трудно с чекистами… Это всё, на что им ума хватает. Разговор у нас будет вот о чем: я просмотрел относящиеся к вам бумаги. Я начальник особого отдела Первой конной армии. Армия освобождает сейчас Украину от внешнего врага, а наш отдел взялся за очищение тыла от политического бандитизма[232]. Мы знаем, что в ряды противников советской власти многие попали случайно или по недомыслию. Когда же они переходят к нам, то встречают радушный прием. Будем говорить просто, по-военному. Если вы поможете с ликвидацией Холодного Яра и его агентуры на местах, мы обещаем вам не только жизнь, но и орден Красной звезды с командирской должностью в нашей кавалерии. Добро?

– Охотно согласился бы, но никак не могу вам помочь. Я отстал от украинской армии и прибился в лесу к местным партизанам. Что такое Холодный Яр, какова его организация – не имею малейшего понятия. Я ведь находился там всего два-три дня.

Начальник улыбается.

– Из вас вышел бы неплохой контрразведчик. Если твердо примете нашу сторону, я буду рад назначить вас уполномоченным в отдел – нам нужны украинцы. Мои люди пока не ориентируются в здешней обстановке. Ну, мы еще побеседуем. Вас и вашего товарища переведут сегодня к нам в комендатуру. Надеюсь, долго вы там не пробудете. Вам должно быть удобнее на коне, а не за решеткой. Вы же кавалерист?

Позвали следователя и тот отвел меня в камеру. Я был доволен, что увижу Гната и перейду на новое место – не исключено, что у нас там появится возможность побега. Через час автомобиль особого отдела армии Буденного увез меня и Зинкевича из ЧК.

Одиночек в новом узилище нет. Пару сотен заключенных поместили в двух соединенных огромных подвалах. К ним примыкает комната с отхожим местом и краном.

Приткнувшись с Гнатом в углу, обсуждаем, что делать. В ЧК он пережил почти то же самое – однако поседел, как лунь, а мои волосы остались нетронутыми. На ту же приманку хотели поймать его и особисты, с одним лишь различием: ему, офицеру генерального штаба, предлагали место в штабе армии[233].

Приходим к выводу, что неплохо бы задурить им головы баснями о Холодном Яре, а если нас пошлют с отрядом конницы уничтожить партизан – исхитриться удрать и подвести буденновцев под нож. Как бы то ни было, теперь надо любыми средствами тянуть время. А вдруг повезет устроить общий побег из этих подвалов?

Изучаем арестантов. По большей части крестьяне, виновные в «политическом бандитизме». Прочие – украинская «контрреволюционная» интеллигенция.

Старые сидельцы учат нас принятым тут порядкам. Дверь отпирают, лишь когда приносят обед или приводят новеньких. На расстрел и на волю забирают ночью – в одной группе, так что вызванные по списку не ведают, окажутся они дома или в могиле. В Елисаветградскую каторжную тюрьму, где контрразведке отвели две-три дюжины одиночных камер, посылают тех, кого отдали под трибунал или почему-то не спешат расстреливать. В тюрьму переводят только днем.

Вечером люди, которые не знают, доживут ли до следующего утра, собираются группками и поют, прогоняя тревогу. Седобородые мужики играют в детские игры: подбрасывают вверх и ловят плоские камешки, и такое прочее. Охрана смотрит на это сквозь пальцы.

Но как только в одиннадцатом часу лязгают запоры входной двери, в подвале наступает мертвая тишина. На пороге встает латыш, дежурный комендант. В руках у него список. Он громко объявляет десятка полтора фамилий и весело машет рукой.

– Собирай манатки! Раз-два, живо!

Вызванные растерянно подчиняются, обнимают на прощание соседей. У каждого в глазах немой вопрос: убьют или отпустят?

Мы перед этим болтали с одним добродушным стариком в очках. Он рассказал, что служил механиком на заводе Эльворти[234]. Арестовали его по доносу какого-то подлеца, безвинно; сердце у него больное; если казнят – жене и шестерым детям хоть с голоду помирай.

Когда начали оглашать список, механик побледнел и затрясся. Он встал с тюфяка и глядел в ужасе на дверь, шевеля губами, как будто хотел о чем-то спросить, но потерял голос.

– Лашенко, собирайте вещи, вас вызвали, – крикнули ему из толпы.

Он схватился за грудь и рухнул на пол, как подкошенный. Среди заключенных оказался врач, который констатировал смерть. Комендант пощупал ему пульс и плюнул.

– Вот глупый! Следователь его решил выпускать, а он умер. А за воротами жена ждет.

Тех, кто был в списке, увели. Красноармейцы выволокли труп за ноги на двор. Мы с Зинкевичем легли вдвоем на его тюфяк.

И вновь ежедневные допросы. Я условился с напарником, какие небылицы плести, и понемногу выкладывал «всю подноготную» Холодного Яра – но скоро понял, что большевики желают выведать известные нам факты, а затем расстрелять нас. Не так они наивны, чтобы дать отряду особотдела пленных в проводники.

Начальника наши показания не порадовали. Через неделю он вызвал меня к себе и принялся распекать: я мол не хочу стать красным командиром и сам напрашиваюсь на пулю. Но ему торопиться некуда. «Посидишь в тюрьме, а когда жить захочешь, подашь тюремной администрации прошение на мое имя. Тебя отвезут на авто». То же самое он сказал и Гнату.

В тюрьму мы едем связанными и под конвоем восьми бдительных красноармейцев. За городом в лицо дует степной ветер. Дыхание воли пьянит голову, сердце обмирает от неисполнимых желаний.

По прибытии нас отвели в канцелярию и записали, потом рассадили по разным камерам одиночного корпуса.

Елисаветградская каторжная тюрьма была тюрьмой нового типа. В камере: прибитая к стене металлическая койка, такие же стол и табурет, на столе – медный кувшин и котелок. В окованной железом двери – квадратная прорезь, закрытая форткой. В неё подают пищу.

Крупные ячейки сетки не застелены ничем, кроме пучков жухлой травы – видимо, их принес со двора мой предшественник. На голых досках спать было не в пример удобнее. Жалею, что не взял с собой того пальто, которое дали мне чекисты. От Галиной рубашки железо мягче не станет. К немытому телу во многих местах больно притронуться. Раны нестерпимо зудят, так что нужна стальная воля, чтобы не расчесать их до крови. Босые ноги леденеют на бетонном полу.

Кормят плохо: полфунта сырого хлеба, в обед черпак жидкой похлебки, вечером кружка кипятка. Организм тем временем требует строительного материала, и аппетит у меня волчий. То и дело думаю, какой будет на вкус трава, желтеющая на койке.

Утром надзиратель отпирает одиночку и я вижу, что на двери написаны мелом мои фамилия и холодноярское прозвище (начмил запомнил его, подслушивая наши разговоры в Разумовском лесу). Под ними значатся грехи: «Служба в армии Петлюры и в банде Холодного Яра. Нападения на города и совучреждения. Убийства красноармейцев и партработников. Взят с оружием в руках». Коротко и ясно.

Однажды утром заключенных обходил фельдшер из тюремной больницы. Я пожаловался на язвы. Взглянув на них, он сокрушенно покачал головой, записал фамилию и номер камеры. После обеда меня отвели в больницу, двор которой находился рядом с нашим двором. Часовой пропустил нас с провожатым и запер калитку.

На крыльце десятка полтора вызванных туда же арестантов коротали время за болтовней, греясь в солнечных лучах. За дверью сидел на табуретке немолодой охранник и раздраженно отбивался от мух, что не давали ему дремать. В глубине коридора фельдшер, обходивший утром камеры, шептался с кем-то еще. Тот оборачивался в мою сторону – я разглядел седую бороду, – за ним и фельдшер.

Когда вышел прогуляться на двор, старик составил мне компанию.

– Вы Зализняк, из Холодного Яра?

– Да. Почему вас это интересует?

Его глаза изучали мое лицо с отеческой нежностью.

– Голубчик, вам надо отсюда бежать, а то ведь убьют.

Интуиция сразу же отбросила мысль о возможной ловушке.

– Знаю. Да что ж тут поделаешь?

В это время меня вызвали. Собеседник пожал мне руку.

– Ступайте к доктору. Как выйдете, я попрошу, чтобы вас сразу же не уводили. Надо поговорить.

Врачом оказался какой-то аполитичный добряк. Осматривая меня, близоруко щурился, потом велел выдать мне пару чистого белья, назначил ванны и мазь.

– Мазать следует ежедневно, – поучал он фельдшера, – пока не сойдет. Недурно бы и солнечные ванны принимать.

Фельдшер нахмурил брови.

– Из одиночки на прогулку не пустят. Пожалуй, буду его в больницу забирать каждый раз рано утром, а обратно уводить после процедур. Вот и погреется.

Меня выкупали и намазали. Я одел выданное фельдшером чистое, хотя и поношенное белье. Попросил его подумать, как бы постирать мою рубашку. Фельдшер велел оставить её в ванной и предупредить старика, с которым я недавно разговаривал.

Выхожу на двор с таким чувством, словно заново родился. Особенно приятно избавиться от паразитов. Красноармейские портки вместе с их обитателями я швырнул под печь в ванной. На крыльце ждет своей очереди новая партия больных. Тут же и дедок. Отходим в сторону и садимся на траву.

– Ну что ж, слушайте и делайте такой вид, как будто говорим о самых что ни на есть обыденных вещах. Первое, знаете ли вы такого-то? – старик назвал имя одного из образованных холодноярских «бродяг».

– Ну конечно знаю!

– Мы с ним приятели. – Лукаво улыбается. – Вина моя небольшая: сыновья-офицеры уклонились от мобилизации в армию. Таких счастливых папаш наберется тут не один десяток. Но я на волю выйду в два счета. Передал своим шалопаям, чтобы бросили баловство и явились на сборный пункт. Теперь их могут определить в запасные части, а коль на фронт отправят – перейдут к нашим, вот и вся недолга.

Пока что я служу в больнице, помогаю письмоводителю и такое прочее. Главное, хожу по тюрьме свободно. Тому записочку передашь от товарища по делу – чтобы знал, как следствие идет – тому еды раздобудешь. Для меня, старичка, и то работа. И в конторе добрых знакомых имею. Они же уведомили, что вас доставили в тюрьму. Фельдшер этот – наш человек. Я попросил его обойти камеры и найти повод привести вас в лазарет.

Путь на волю у вас только один. В тюрьме были случаи сыпного тифа. Начальство менее всего желает, чтобы тут разразилась эпидемия. Как только врач ставит такой диагноз, тифозного, не спрашивая, за кем он числится, немедленно отправляют в земскую больницу. Там тюрьме отвели особую палату – её стерегут милиционеры. Чтобы туда попасть, вам надо подхватить сыпняк. Наши ребята отобьют вас ночью и увезут в надежное место, где уход будет лучше больничного. Понятное дело, можете и в ящик сыграть – это уже как Бог даст… А так погибнете наверняка.

– Ну ладно. Кто меня отбивать будет? И каким макаром я заболею?

– Первое совершенно не ваше дело. Когда увезут оттуда, тогда и поймете. Насчет захворать – скоро мне передадут из земской больницы тифозных вшей в коробочке. Я вам эту коробочку презентую, а вы дадите им на себе немного погулять. Сыпного тифа у вас еще не было?

– Нет, только возвратный.

– Значит, через полторы-две недели сляжете.

Простой, хотя и чудной план вселяет в душу надежду. Было в голосе старика нечто такое, что побуждало ему верить. Только вот Зинкевич должен заболеть вместе со мной. Старик отвечает, что подумал об этом. Если не выйдет предупредить его тут, в лазарете, тогда он свяжется с Гнатом через другого арестанта – Нечипоренко, бывшего директора Глодосской гимназии[235], а ныне старосту одиночного корпуса. С его же помощью нам будут приносить еду, «поднабраться духу». Рубашку старик обещал передать дочери, чтоб она постирала её и вернула.

Назавтра фельдшер привел ко мне в больницу Зинкевича. Когда мы открыли ему наш план, Гнат ответил, что не может так рисковать. У него слабое сердце, и тиф наверняка уложит его в могилу. Он стал крайним фаталистом и на всё махнул рукой – будь что будет!

Через два дня я принес в камеру полученную от старика маленькую жестянку. Там сидели крупные, отвратительные на вид тифозные вши. Подумав, что эти паразиты должны спасти меня, я любезно им улыбнулся и пустил всю четверку кормиться за пазуху. Оголодалые твари грызли тело, как псы, и долго не давали уснуть.

Рано утром меня разбудила брань из открытой фортки. Это заступил на смену рыжий надзиратель, коммунист и грубиян, единственный, кто никогда не упускал случая досадить заключенным. Теперь он кричал, чтоб я немедленно взял метлу и подмел камеру, хотя у меня было чисто.

Хлопнув рукой по зачесавшейся шее, ловлю там вошь. Озорничаю: выходя за метлой, тихонько пускаю гостью надзирателю на спину. Прибрав камеру, снимаю белье, отыскиваю трех других и давлю их ногтем на железном столе. Смешно от мысли о том, что ЧК и особый отдел давно бы раздавили меня сами – по использовании, если б я выдал им наши тайны.

Я продолжал ходить в больницу. Казенная рубаха почти разлезлась – хорошо, что дедок вернул мою, выстиранную. Через пару дней он сказал, что сегодня его должны освободить. Велел не терять терпения – как заболею, так дела и наладятся. Если вдруг переведут куда-то из корпуса и выпадет случай бежать, он ждет меня в гости. Он подробно описал свою хату и где её найти. Его фамилию я уже знал.

– Дай Бог ускользнете от них каким-то чудом – заходите, как бы к себе домой. Живу на околице, стало быть никто не пронюхает. Отдохнете, а мы раздобудем, что вам понадобится.

Слушаю его только из учтивости. Уж очень шатко всё это выглядело…

После того как старик вышел из тюрьмы, Нечипоренко, который свободно ходил и в одиночный корпус, и в канцелярию, продолжал носить мне ежедневную контрабанду: хлеб, сало, зеленый лук и другую томительно вкусную еду – наши люди передавали, само собой. Я питался, набирал силы и не замечал ни малейших признаков тифа.

Недели полторы спустя рыжий надзиратель, которому я одолжил вошь, не явился на смену. Нечипоренко выведал, что с ним: заболел сыпняком. Это укрепило во мне надежду. Фельдшер – видимо, предупрежденный моим сообщником – раз в два дня проходил по коридору, открывал окошко и спрашивал, как я себя чувствую. Но и на двадцатый день желанная хворь ко мне так и не привязалась. Я снова пал духом.

Пленных в этом корпусе держали местная ЧК, особотдел 1-й Конной армии и особотдел 45-й дивизии, чей штаб тоже был в Елисаветграде[236]. На расстрел ЧК и буденновцы увозили днем, в собственные подвалы. 45-я такого не имела. Ночью их конвой забирал приговоренного и вскоре на одном из окружавших тюрьму пустырей старого форта[237] гремел залп – в мое окно их было хорошо слышно.

Однажды 45-я дивизия вывела в расход человека из камеры напротив. На следующий день туда привели другого – как и меня, из буденновского особотдела. После обеда надзиратель нижнего коридора (того, где сидели мы) обычно спускался во двор погреть кости на солнце, и заключенные, просунув головы в прорези и оперев подбородки на откидные доски, начинали тихий разговор. Выглянув наружу, я увидел перед собой шевелюру красивого брюнета с блестящими черными глазами. И разглядел новую надпись на двери: «Василий Гордиенко. Служба сотником в банде Махно, вооруженная борьба с советской властью, нападения на совучреждения, убийства партработников и сотрудников ЧК, два побега из-под расстрела».

Гордиенко, прочитав написанное на моей, покачал головой и хохотнул.

– Ну и намалевали тебе. Шлепнут! – жизнерадостно заявил он. Меня это рассердило – у него-то было еще хуже.

– А тебя по головке погладят?

Опять хохот.

– Думаешь, к стенке поставят?

– Нечего и думать. Как дважды два четыре!

Минуту-другую он изучал мою дверь, потом крутнул кучерявой головой.

– Нет, удеру! Два раза в этом году от них бегал и снова дам деру. В прошлый раз по городу вели связанным. Конвой в шестнадцать человек! Прыгнул на улице в толпу – паника! Вот так и улепетнул, с руками за спиной.

– Теперь в подвал заберут, уже не смоешься.

Гордиенко не терял хладнокровия.

– Знаешь, я хочу жить. Когда человек чего-то сильно хочет, он этого добьется. Того, кто подставит шею, как баран, враз укокошат. А ты твердо скажи себе: «Я должен удрать!» – и лови свое счастье. Оно само тебе под ноги плюхнется. Вот если прохлопаешь, тогда капут!

Не так его «философия», как непоколебимая вера в себя помогает преодолеть малодушие. Я безумно хочу жить и должен, должен спастись! Подвернется только шанс на успех – удеру любым, самым безрассудным образом. Не буду ждать, пока отведут на бойню.

Анализирую свое положение. Планировка одиночного корпуса и его охрана исключают побег через окно – даже если бы кто-то передал инструменты. Припоминаю всё, что заметил, когда ходил в больницу. Двор мужского отделения отгорожен от женского стеной, которая идет до внешней тюремной стены. На первую, поперечную, легко взобраться в одном месте, по зарешеченному окну. Потом надо будет проползти несколько метров и прыгнуть с высоты в два с лишком человеческих роста. Не так уж и трудно. Чтоб не вывихнуть ноги, хорошо бы найти где-нибудь крючки и веревку – а то и сделать самому.

Вверху кое-где поставлены пулеметы, на случай штурма. Снаружи мерят шагами стену караульные. Спрыгнув, я рискую наткнуться на одного из них. Подстрелить могут и пулеметчики, и надзиратели со двора – но ведь я могу и удрать!

Прежде всего, надо лечь на пару дней в больницу. Перекличка там иногда запаздывает, и арестанты гуляют во дворе до темноты, что упрощает мою задачу. Как нарочно, фельдшера недавно мобилизовали (сменил его какой-то пугливый еврейчик). На койку в лазарет я попаду только с высокой температурой. Надо сделать себе жар, подхватить инфлюэнцу, что ли.

Вечером, сняв рубаху, занимаюсь до седьмого пота гимнастикой. Разгоряченный, ложусь на холодный цементный пол и засыпаю. Проделываю это несколько ночей подряд – всё без толку. Тело мерзнет, к утру попросту окоченевает, но я не схватываю даже простуды. Зло берет: от таких опытов над собой порядочный человек уже слег бы с воспалением легких.

Как-то раз, только мы пообедали, махновца увели особисты – целый полувзвод, судя по тому, что я видел через прорезь в двери. Василь заметил меня и весело кивнул головой. От его беззаботной улыбки ёкнуло сердце. Завтра его уже не будет в живых…

Прошло минуты две, и где-то у тюремных ворот раздалась пальба. Еще через полчаса, по пути из канцелярии, в коридор наведался Нечипоренко.

– Гордиенко дал деру.

– Каким чудом?

– И впрямь чудом. Видно, парень в рубашке родился.

Рассказывает подробно. Канцелярия тюрьмы помещена в маленьком дворике, куда арестантов без конвоя не пускают, за исключением тех неопасных, кого нарядили на бумажную работу. Общий отдел занимает второй этаж и его окна, без решеток, выходят на просторный майдан, за которым начинаются поля.

Гордиенко привели туда, чтобы поставить отметку о переводе из тюрьмы и связать ему руки. Едва переступив порог, он бросился молнией к распахнутому окну, прыгнул на землю и побежал через площадь. Конвойные и делопроизводители провожали его огнем. Охранники помчались на конюшню и, конечно, догнали бы беглеца – но ему повезло. По площади как раз ехал верхом безоружный красноармеец. Услышав пальбу, он соскочил с седла и лег на землю. Гордиенко поймал его лошадь, пустил галопом – и поминай как звали!

Средь белого дня, в явно безвыходном положении, мой «философ» поймал счастье за хвост. Не знаю почему, но это укрепляет мою веру в то, что и я не упущу своего.

Через какое-то время Нечипоренко принес важные новости. Армия Буденного прорвала польский фронт и неудержимо наступала на запад. Особому отделу приказали немедленно переехать ближе к театру боевых действий[238]. В один день, расстреляв некоторых узников, выпустив других и отослав кое-кого в тюрьму, они покинули Елисаветград. Дела оставленных за решеткой увезли. Неделю спустя в тюрьме узнали, что отдел продолжает выносить смертные приговоры и сообщает в письменном виде особотделу 45-й дивизии фамилии тех, кого надлежит казнить. Палачи 45-й уже забрали нескольких, ночью, из моего корпуса и расстреляли возле тюрьмы. Вероятно, скоро придут и за нами с Гнатом.

Настало лето. Знойными ночами в окно камеры светила луна – и впервые надрывала мне сердце, напоминая о недавних, таких же лунных, ночах в каменском парке. При этом неутолимая жажда увидеть и обнять Галю не давала отчаяться. Стоило лишь подумать о смерти, как мной овладевали страх и негодование. Мучили кошмары: меня убивают, забрасывают землей… Но однажды привиделся яркий, вещий сон, который предрекал жизнь.

Прошел еще один день. Уже темно, но сна нет. Душу терзает предчувствие: вот-вот произойдет нечто важное. Никак не выкину из головы мысль о том, в эту минуту Махно готовит набег на Елисаветград – если верить прошедшим по тюрьме слухам, его отряды где-то недалеко[239].

После полуночи слышу из коридора тяжелые шаги, которые затихают перед моей камерой. Сердце лихорадочно стучит. Отпирают дверь. На пороге стоят трое с винтовками.

– Выходи!

Во всем теле разлито какое-то деревянное спокойствие. Редкие и гулкие удары сердца. На кону жизнь.

Закрыв за мной дверь, один из конвойных, вероятно главный, машет рукой другому:

– Вяжи.

– Чем? Ты же бечевку не взял.

– Поясом тогда.

– Вот уважил! А штаны мне в руках нести?

– Ничего, не драпанет! На дворе светло как днем, – говорит третий.

Вручив дежурному по тюрьме приготовленную загодя расписку, красноармейцы спрашивают, нет ли у него веревки. Дежурный – по его лицу видно, как ему претит отдавать людей на расстрел – отвечает, что в общем отделе могла бы и найтись, но дверь в здание заперта, а ключ у начканца.

Выходим. В такую ночь при лунном свете, кажется, можно читать. Пересекаем двор общего корпуса и конторский дворик. Ворота охраняет пожилой солдат. Когда он выпускает нас, начальник конвоя снова спрашивает, не найдется ли веревки. Караульный ворчит себе в бороду, что вешаться ему пока неохота.

Идем вдоль внешней стены. Начальник показывает дорогу, двое других подталкивают меня в спину дулами заряженных винтовок. Тюрьма остается позади. Теперь под ногами какая-то насыпь. По левую руку она уходит вниз, за ней лежит поросший бурьяном просторный майдан. Шагаю, вобрав голову в плечи, напрягая все мускулы. Неодолимый соблазн броситься бежать, но что-то велит мне идти дальше. Если не дождусь того самого, счастливого мгновения, то далеко не убегу.

Вал под прямым углом упирается в другой, повыше. Метрах в двух темнеют пятна разрытой земли. Именно тут казнят и хоронят.

– Посторонись! – кричат у меня за спиной.

По телу проходит словно электрический ток. Еще миг – и пуля пробьет мне череп… Когда передний замедляет шаг, чтобы отойти в сторону, я прыгаю вперед, хватаю его за плечи и, развернув, толкаю на задних. Два выстрела, вопль (до сих пор не знаю, не ухлопали ли тогда его) – скатываюсь кубарем с вала и бегу, босиком и в одном белье. Мимо ног зло жужжат пули. И сегодня дух перехватывает, когда вспоминаю тот бег. На старте гибель, на финише – жизнь и свобода! Если бы кто-то развивал такую скорость на призовых соревнованиях, то собирал бы награды по всему миру.

Вдали темнеет какая-то длинная полоса. Поворачиваю к ней. Слева, у здания тюрьмы, вырастают несколько фигур, открывают по мне огонь и мчатся в том же направлении.

Полоса оказалась высоким забором. Краев не видно. На бегу соображаю, что делать. Подамся направо, настигнут мои конвоиры, налево – те, что отрезают со стороны тюрьмы. Надо перескочить! Прыгнув, хватаюсь за натянутую поверху колючую проволоку, рывком перебрасываю через неё ноги… и оставляю на ней кальсоны. Мало того что они были мне слишком велики, еще и кончик пояса, без пуговицы, пришлось вдеть в петельку – вот он и расстегнулся. Большой куст крыжовника, воткнув полсотни колючек в мягкие места, уберег меня от вывиха ноги или порядочного ушиба.

Бегу садами и огородами, перемахивая через плетни. Всюду меня встречает бешеный лай собак. Какой-то злющий полкан едва не отгрызает мне икру – как раз вовремя, когда я немного замялся перед высоким частоколом. Лай выдает меня, и красноармейцы спешат в мою сторону, стреляя на ходу в небо. Но с каждой новой изгородью пальба становится глуше.

Я уверен, что впереди лежит поле, и ломаю голову, отчего это предместье так велико… но вдруг понимаю с досадой, что взял направление к центру города. Зелени всё меньше, дома увеличиваются в размерах и стоят плотнее. Одолев очередной забор, выскакиваю на улицу с тротуарами и электрическими фонарями. Это даже к лучшему – так легче запутать следы. Пересекаю улицу и ныряю в еще один сад. Опять лай. Меняю курс, но до окраины города всё равно далеко. Прогулка моя, видимо, длится часа полтора – я с трудом волочу ноги и вокруг уже не так темно. Скоро рассвет, а я на улице, в одной рубашке…

Силы покидают меня, нестерпимо мучит жажда. Едва перевалив тело через новый забор, плюхаюсь во дворе, в уголок между хатой и садом. Пса не слышно. Смыкаю веки и минуту отдыхаю. Подняв глаза, холодею: утро уже настало. Где-то неподалеку тишину разрывают два выстрела. Особотдел мог поднять по тревоге караульный батальон, оцепить предместья и начать облаву. Замечаю в шаге от себя погреб. Дверь заперта на продетый в скобу колышек. Машинально поднимаюсь, открываю погреб и захожу внутрь. Дверь старая и прилегает к косяку неплотно. Придерживаю скобу, просунув пальцы в щель, и двумя пальцами другой руки впихиваю колышек на место.

Падаю на ступеньку и долго не могу отдышаться. Обдумываю положение. Хорошо, если в погребе я найду такое укрытие, где можно просидеть до темноты. Кто знает, чей это дом? Не живет ли тут какой-нибудь большевик[240], который натравит на меня чекистов?

Спускаюсь вниз. Лестницу от погреба отделяет еще одна дверь. Затворив её за собой, вытягиваю обе руки и начинаю ощупывать погреб – мне бы хоть комок сырой земли, жажда мучит немилосердно. Иду вдоль стены и обнаруживаю углубление с полками. На одной из них стоит кувшин. Сую в него палец – что-то холодное и мокрое. Не раздумывая ни секунды, хватаю кувшин и выпиваю одним глотком добрую половину. Это кислое молоко со сметаной.

Обойдя весь погреб, не нахожу ничего, кроме поставленной в углу вверх днищем бочки. Неплохо – под бочкой легко спрятаться. Выдать может молоко. Пораскинув мозгами, выпиваю еще немного и опрокидываю кувшин на полку, чтобы свалить вину на кота или крыс. Валю бочку на бок, влезаю внутрь и не без труда ставлю её на попа. В бочке ощутимо воняет. Очевидно, её толком не отмыли после огурцов или квашеной капусты. Когда-то, должно быть, она служила для другой цели – посередине до сих пор не забита дыра от затычки. Повернув бочку дырой ко входу и скорчившись так, что подбородок уперся в колени, погружаюсь в тот муторный и тревожный сон, когда человек всё слышит, но не может открыть глаза[241].

Меня разбудил звук мужского и женского голосов – они спорили наверху в доме. Никогда бы не подумал, что из погреба так удобно подслушивать. С груди как будто сняли камень: говорили по-украински. Однако ведь украинцы бывают и врагами, которые прислуживают оккупантам корысти ради или по убеждению…

Я понял, что хозяйка идет на рынок. Вернувшись, она гневно рассказала супругу, какой на площади затеяли митинг с музыкой.

– Всё митинги да оркестры, а народ бедный с голоду пухнет. Картошку – и ту насилу отыскала.

Затем пожаловал в гости какой-то мужчина, пошутил с хозяйкой по поводу «меню» на обед и рассказал, что этой ночью возле тюрьмы кто-то убежал из-под расстрела. Милиция и военные рыскали по садам и огородам до восьмого часа. Заглядывали в хлева, а кое-кому и в хаты.

– Слава Богу, хоть одна душа спаслась! – ответил хозяин. – Уймутся они когда-нибудь? Каждую ночь убивают, убивают и конца-краю не видно. Сопливые жидята нацепили револьверы и глумятся над украинским народом.

Теперь мне под бочкой стало уютно, как дома.

Гость удалился. Хозяйка велела ребенку проветрить подвал. Мое пристанище залил дневной свет, и по лестнице сбежала вниз хорошенькая девочка, лет около десяти. Увидев разлитое молоко, она всплеснула ручонками и помчалась наверх. Со двора послышался удрученный крик: «Молоко пропало!» Явились хозяева. Женщина взглянула на кувшин и сама приняла трагическую позу.

– Сколько раз тебе говорила, смастери уже какую-нибудь крысоловку! Каким чертом я теперь картошку тебе приправлю, хреном, что ли?

– Не шуми, старуха, – мягко ответил хозяин. – Картошка-то есть. Скоро, может быть, и её не сыщешь.

Гроза утихла.

– Ты б убрал эту бочку на двор. Пусть выветрится.

– Когда-нибудь уберу да пропарю. Во дворе ничего бросать нельзя. Всё, что на топливо годится, крадут. У соседей вон украли.

Они ушли, и я опять заснул – пробуждаясь от малейшего звука. Под вечер тихо вылез наружу, хорошенько потянулся и сел в углу за бочкой. Слушая краем уха беседу в хате, размышлял, что теперь делать. Попросить ли у них какой-нибудь одежды или выбраться из города в темноте, до восхода луны? Хлеба уже были высокие. Как-нибудь дойду до Холодного Яра, питаясь неспелым зерном. За две-три ночи девяносто километров одолею. Хозяева же могут испугаться и поднять шум. Лучше не рисковать.

Как стемнело, хозяйка сказала мужу:

– Иди закрой погреб. Да замок повесь, а то и впрямь кто бочку на дрова утащит – не в чем будет и капусту на зиму квасить.

Перспектива быть запертым под землей не улыбалась. Выбивая дверь, я наделаю такого шуму, что и милиция прибежит. Значит, надо всё-таки поговорить с хозяином. Если дело пойдет плохо – не беда, уже сумерки. Собью его с ног и перемахну через забор в сад.

Я спрятался в углу возле верхней двери. Когда хозяин стал прилаживать к ней замок, окликнул его тихо по имени – я слышал, как его называли жена и гость.

– Кто тут?

В темноте было видно, как он испуганно приглядывается ко мне.

– Не волнуйтесь. Я тот, кто удрал этой ночью из-под расстрела. День провел под вашей бочкой. Моя смерть вам не нужна, а вот жизнь вы мне можете спасти. Мне бы только старые штаны какие-нибудь.

Минутное раздумье.

– Понимаете, я боюсь. Время теперь такое… К одному моему знакомому пришел вот так человек, сказал, что убежал от коммунистов. Умолял его спрятать. А потом оказалось, что он был агент из ЧК. И того горемыку расстреляли.

Вдруг меня озарило. Я припомнил разговор со стариком в больнице, в день его выхода на свободу – тогда я не придал его словам никакого значения.

– Не скажете, до такой-то улицы далеко?

– Она самая и есть.

– А такой-то, – называю фамилию моего дедка, – далеко ли живет?

– А вы его откуда знаете?

– Сидели в тюрьме в одно время.

– А как он выглядит? За что в тюрьму попал? Когда выпустили? – бомбардирует меня хозяин вопросами.

Ответив, перечисляю вдобавок приметы дома, которые старик указал мне на случай побега. Этого достаточно.

– Да это мой хороший приятель. Он живет вон там, ближе к полю, – машет хозяин рукой в ту сторону, откуда я прибежал утром. – Если он знает вас, могу вас к нему отвести. Погодите минутку, дам что-нибудь одеть.

Приносит дождевик до пят, японские сапоги с высокими брезентовыми голенищами, старую шляпу. Выходим на улицу. Вскоре угадываю по приметам, что мы у цели. Во дворе едва могу удержаться, чтобы не завопить от радости при виде старика, который идет нам навстречу. Разглядев мое лицо, он хватает меня за руки.

– Убежали? Это не вас часом гоняли тут прошлой ночью по огородам?

– Меня, дедушка. Загнали прямо к этому пану в погреб.

– Ну и слава Богу! Пойдемте в хату.

Хозяин моей подвальной квартиры говорит, что я могу оставить одежду до завтра, и сердечно пожимает мне руку.

– Я счастлив, что вы нашли спасение у меня в доме. А если б, не дай Боже, вы снова попали к ним в руки, не выдавайте. У меня жена, дети…

Убеждаем его, что ему нечего бояться, и входим в дом. Старик, попросив какую-то пожилую женщину выйти пока что из кухни, наливает в лохань горячей воды, дает мне мыло и гребень и велит хорошенько помыться. Потом приносит чистое белье, летние вещи, сандалии.

Когда я уже оделся, в кухню заходит миловидная девушка. Увидев на стуле мою вышитую сорочку, она вдруг бросается мне на шею и тепло, по-сестрински целует. Её глаза блестят от слез.

– Я, как постирала ту рубашку, ночь напролет молилась, чтоб вам Бог жизнь подарил. Папенька написал, чья это рубашка и отчего вы ею дорожите. Теперь я вам снова её выстираю.

Дедок обнял меня за плечо и пригласил в комнату.

Переступив порог, я обмер. За столом восседала целая коллегия: три здоровенных вояки со звездами и квадратами на рукавах – красные командиры немалых рангов. Хозяин легонько подтолкнул меня.

– Идите-идите. Это мои сыновья, это зять, а это старшая дочка. Давайте-ка поужинаем.

За ужином, пропустив чарку, я узнал, что зять был одним из тех, кого я боялся выдать на допросах. Приятелем, о котором расспрашивал меня хозяин в первый день нашего знакомства, оказался его третий сын. Он воевал в Холодном Яру под вымышленным именем. Краскомы заверили меня, что они и еще девять крепких парней с бомбами и ручным пулеметом ждали, когда меня, тифозного, переведут в земскую больницу. В ту же ночь тачанка с парой резвых лошадей отвезла бы меня за тридцать километров к надежным людям, где я мог бы вылечиться. Приготовили и документы.

Проведав, что я не заболел, они собирались отбить меня прямо под фортом – о том, что по отъезде особотдела 1-й Конной расстреливал у тюрьмы конвой 45-й дивизии, они знали. Один человек обещал предупредить, когда в 45-ю пришлют бумагу относительно моей казни – но, видимо, что-то ему помешало. Подстерегать их там каждую ночь не было возможности, да и слишком лунные стали ночи.

Старик уложил меня на чердаке, на свежее сено. Мягкая постель вызвала в памяти пеструю вереницу приключений – начиная с офицерских документов, увезенных из Каменки в портфеле. Кончились они для меня не могилой, а вот этим пахучим сеном. На душе было так отрадно, что я потянулся всем телом и рассмеялся. Как же приятно ускользнуть из объятий старой бабки-смерти. Теперь – снова в бой! До победы!

В дремотных видениях кружился образ Гали и кого-то еще, маленького и крикливого, кто будет жить и бороться после меня.

Через два дня, на рассвете, я отправился в сторону Холодного Яра по протоптанной в поле дорожке. При мне были револьвер и документы на чужое имя, подарок от краскомов, чистая рубаха и узелок с кушаньями от их сестры, от отца же – записка к приятелю, что жил в тридцати километрах к северу, и мотыга. Тем же путем из города шло много интеллигентных людей, готовых работать у крестьян за прокорм: хлеб и картошку.

Ночью приятель старика отвез меня на бричке к партизану из Чуты, который гостил у себя дома на хуторе[242]. От него я узнал, что в Чуте, километрах в двадцати оттуда, стоит отряд холодноярцев. Подробно расспросив, как туда дойти, я обнаружил их в том лесу на следующий день, у хутора под названием Диденки. Казаки думали, что я давно погиб, и встретили меня таким ликованием, что спугнули ворон с ветвей на целый километр вокруг.

Была там и четверка избежавших красноармейского плена в доме лесника и кое-кто из отряда Чорноты. Они рассказали: в то село – как раз когда мы стали пробиваться из окружения – незаметно въехала на подводах пехота. В домах в это время спали наши хлопцы. Мужики несколько часов прятали их на чердаках и в ригах, пока красные, дождавшись возвращения конницы, не ушли из села. Чорноморец к Андрию добежать не успел, а забрался на грушу с плотной листвой и сидел там до вечера. Потом отряд выступил по нашим следам…

Сверх того, из-за границы в Холодный Яр вернулся Ханенко. Его принимали главный атаман и генерал Омельянович-Павленко. Передали через него распоряжение не поднимать общего восстания до получения инструкций[243]. Однако наши заняли уже вместе с поляками Киев, Врангель подошел к Александровску[244], а приказа Петлюры нет как нет.

Небольшие группы повстанцев бродили по соседним лесам – Чуте, Бовтышу, – тревожа понемногу врага, и возвращались обратно в свои. Но Соловий[245], чья рана уже затянулась, привез из штаба известие, что скоро Холодный Яр заговорит вновь.

VIII

В том отряде, что я отыскал в Чуте, было человек семьдесят партизан. Лагерь стоял на густо заросшей вырубке возле глухого хутора Диденков. Едва заметная тропка вела на поляну, выстланую соломой. На чумацких треножниках висели ведра – парни варили в них жидкую пшенную кашу с салом, иногда барана или полторы дюжины кур. Продукты передавали из ближних сел через известного в том краю Шевченко, ветерана борьбы за украинское дело, которому довелось попробовать царской каторги.

Казаки мне были знакомы еще с Холодного Яра, исключая десяток-другой хлопцев из Ивангорода и Бовтышки, приставших к ним недавно, под началом собственных вожаков Отаманенко и Хоменко. На время пребывания в Чуте первый возглавил отряд, поскольку хорошо знал местность и был старшим по рангу[246].

Оказалось, к востоку от железной дороги рыщут подразделения Красной армии и «ударные группы» ЧК. Из-за этого самый активный элемент – участники прошлогодних боев – целиком распылился по лесам и ждет общего выступления[247].

Покоя мы не знали. Лес почти не уступал величиной Холодноярскому, но того же страха красным не внушал. Отряды по борьбе с бандитизмом проникали в Чуту даже по ночам. Немалую пользу им приносили перебежчики из боевиков, которые успели изучить и округу, и привычки бывших товарищей. Приходилось выставлять караулы на просеках и тропках, поручать лесникам и крестьянам разведывать обстановку. Лес был убежищем и для других групп. Мы поддерживали с ними связь.

Следующим вечером мы сидели кружками у костров и обсуждали последние политические новости. Из чащи доносилось громкое блеянье диких коз – у них настало время гона. Около одиннадцати животное проблеяло где-то недалеко. Командир прервал свой рассказ, сложил руки в виде рупора и крикнул ничуть не хуже козла. Сородич ответил ему три раза подряд и потом еще столько же.

– Это наш старый плут харчи привез. Ну-ка, хлопцы, шестеро к деду на просеку.

Прихватив пустые мешки, казаки нырнули в кусты и вернулись через пару минут нагруженными. За ними шел старик Шевченко с охотничьей двустволкой на плече (для стрельбы из винтовки он уже был слаб глазами). Он поздоровался, сел у нашего костра, отчитался сжато, у кого брал провизию и кто помогал её доставить, и внимательно оглядел бивак.

– Из наших никого нет в грабиннике?

– Не считая караульных, все дома, – сказал Отаманенко. – А что?

– Когда ехали, какой-то черт перекликался со мною. Слышу, козел блеет, и сдается мне, что двуногий. Блею сам – отвечает, да только не тем знаком, что мы условились, а прошлогодним. Думаю, не приволокся ли из Бовтыша кто-то из Квашиных ребят. Нет, больно уж голосок знакомый – не иначе Грицко Крамаренко из Сосновки, что подался к чекистам в услужение. Мы с ним в том году в Бовтыше были. Может, оно и чудится, но я, от греха подальше, толкаю Степана: «Гони!» Назад другой дорогой поехал. Говорили мне на хуторе, что вчера во ржи за Татарской могилой сотня большевиков залегла.

Отаманенко потерся лбом о свою винтовку.

– Завтра снимаемся. Переходим в Городок. Там, если что, можно и бой принять. У херсонской дороги леснику попалась в зарослях конница красных. Выведывали насчет бандитов. Село занял отряд ВОХРа. Младшего Диденко спрашивали, не ходят ли за чем-нибудь на хутор бандиты, местные или холодноярцы.

После ужина мы погасили огни, около полуночи уснули.

Ночь выдалась темная. Ближе к рассвету поднял переполох ошалелый дикий козел. Зверь выскочил с тропинки на прогалину, обжегся на углях, что тлели еще под золой, опрокинул придремнувшего на пеньке караульного и разбил Соловию копытом нос. Тот с перепугу дал в темноту очередь из льюиса. Караульный тоже пальнул. Все подскочили и схватили оружие. Стрелявшие уверяли, что в лагерь проник верховой. Но дед был опытный охотник и довольно скоро показал им, под общий смех, следы виновника тревоги на земле и на пепле.

Утром мы позавтракали и снялись с бивака. Обогнули Диденки, прошли километра три лесом и уперлись в непроходимое болото, покрытое осокой и прочей растительностью. Болото пересекала узенькая гатка длиной с километр. По ней, прыгая по трухлявым бревнам и ветхим мосткам, мы вышли на остров, крутые берега которого утопали в зелени. Там сохранились древние, вполне удобные для обороны валы и редуты, похожие на те, что окружали Мотрин монастырь. Это и был Городок – Чорнота рассказывал о нем еще в Холодном Яру.

Туда вела только одна дорога – та, по которой мы прошли. Она хорошо простреливалась с расположенного напротив неё форта. О штурме Городка не могло быть и речи. А если бы нас тут заперли, мы ускользнули бы ночью другим путем, известным только старым охотникам и лесовикам – по кочкам, что тянулись сквозь непролазную трясину коварной, извилистой цепью. Перескакивая с одной на другую, можно было выйти на твердую землю с противоположной от гатки стороны болота. На этой случай в отряде было двое проводников: Шевченко и еще один местный лесовик.

Мы перебрались через первую линию укреплений, потом вторую, повыше, и стали разбивать лагерь. Хлопцы пошли за дровами и обнаружили в кустах солому и разрозненные вещи, брошенные на острове другой группой партизан – явно малочисленной.

Кашевары занялись обедом, а мы с Отаманенко, Шевченко и еще кое-кем из любопытных решили осмотреть Городок. По пути дед пересказывал нам разные диковинные истории, уверяя, что они именно тут и произошли.

– Тут, видно, нечистая сила водится? Место для неё подходящее: глухое, топкое… – спросил у деда холодноярец Жук (он хвалился, что трижды на своем веку видел черта).

– Если б водилась, казак, я бы что-нибудь да подстрелил заместо кряквы. Не раз тут в одиночку утреннюю тягу ждал… Леший его знает, что оно и к чему. Взять хотя бы вот эти бугорки, – Шевченко коснулся ногой чего-то, что напоминало могильный холмик, – их на болоте до беса. А проследишь за ними, так они как прыщи – один вскочит, а другой пропадет.

Командир принялся было пояснять это с точки зрения науки, но дед его перебил.

– Души это татарские под землей бунтуют! Немало их тут, пятнадцать тысяч.

Меня разобрало любопытство.

– Какие пятнадцать тысяч?

– Значится, старые люди рассказывают, что выстроили Городок еще при татарах. Тут-то за лесом уже степь. Как наезжали гости из Крыма, народу нашему солоно приходилось. И воевать надо было, и по лесам прятаться – да только орда находила и в пуще. Вот казаки и задумали построить такой скит на болоте, чтоб люди могли тут беду переждать. А может, и самим потребна была крепость. Пригнали, стало быть, сюда пленных татар пятнадцать тысяч и наказали насыпать вон ту гать до середины болота, а потом и сам Городок. Вот приметили вы, когда по лесу шли, глубокие буераки? Так там землю брали и в мешках таскали оттуда… Тонула в трясине татарва, мерла, как мухи… А как работу закончили, казаки всех до единого порубали и схоронили в болоте. Чтоб ни один из них в орду не вернулся и не показал своим, где Городок и как подступить к нему.

– Неужто правду старики говорят? – отозвался один из хлопцев.

– То-то и оно, что правду. Еще толкуют, что нашелся было среди казаков один иуда. Взял он у татар деньги и повел их через топи с другой стороны, потому как на гатке бились они пятый день, но поделать с нашими ничего не могли. Да только не оставил казаков Бог – отбили и тех татар, и проводника поймали. Присудили на раде замуровать отступника живым в погребе, дать кувшин с водой, а вместо харчей – те деньги, что он у басурман взял. Мне про это дед рассказывал, а он слышал от своего деда. И другие рассказывали. А недавно, годков десять назад, затеял тут один пан у валов раскопки, какой-то скарб искал[248]. А я ему помогал. И вот провалился у нас под землю работник. Разрыли мы это место и нашли погреб, весь дубом обшитый – а посередине столб и к нему цепью костяк прикован. Так и сидел под этим столбом, но едва тронули – вмиг рассыпался. А перед ним кувшин стоял высокий, из глины. На дне кувшина монета. Барин тот посмотрел на неё: «Турецкая, – говорит, – старинная монета». Выходит, правду люди говорили… Как пойдем на ту сторону, я вам и яму покажу.

Под вечер командир отрядил десятерых парней притащить из ближайшего села сторновки[249], чтоб было на чем спать. Гатку охраняла застава с ручным пулеметом. На другой стороне, где можно было пройти через болото, тоже поставили двух часовых, для верности.

Знание того, что врасплох лагерь никто не застанет, приободрило нас. У костров, на которых варили пшенную кашу с салом, собрались казаки и завели оживленную беседу о прошлом и будущем, со смехом и шутками. Веселье царило и вокруг нашего костра, куда пришло несколько пожилых чигиринцев. Кроме Шевченко, в отряде был еще дед Онисько, родом откуда-то из-под Холодного Яра. Он доверил хозяйство сыну и ушел с молодыми бродить по округе. Вполне еще крепкий и проворный, дед был душой любого общества, а его природный ум и богатый жизненный опыт приносили немалую пользу нашему лесному братству. Во всём без исключения Онисько умел подметить нечто забавное. Когда хлопцы падали духом от усталости или нервного напряжения, дед мог отколоть такую штуку, что все помирали со смеху. Забывали и тревогу, и усталость.

Подтрунивали в отряде и над самим Онисько – особенно за то, что он любил ручные гранаты и всегда имел при себе набитую до краев сумку. Дед исполнял у нас должность интенданта и главного повара и поэтому то и дело обменивался уколами с ровесником, которого не допускал до «внутренних кухонных дел», оставляя ему только роль снабженца.

У Шевченко была дочь, рожденная в Сибири – он завел там семью. Жена его умерла, когда ребенку не было и года, и он сам её вырастил, воспитал, пристроил в женскую гимназию и очень ею гордился. По слухам, Тина была умной, хорошенькой и принимала активное участие в подпольной работе[250]. Отец не возражал.

Обступив Шевченко у нашего костра, парни допытываются, за кого выйдет его дочь.

– Кто больше врагов убьет, за того и выдам.

– А вдруг не приглянется?

– С чего бы? Жених-то будет не завалящий!

Онисько плюет на пальцы и лихо разглаживает седые усы.

– Э-эх, мать его впоперек! Объявляю себя первым кандидатом! Где мои гусиные яйца? – старик протягивает руку за своей торбой с гранатами Миллса.

Казаки так и сыплют остротами – дед ведь уже вдовец.

Время, однако, идет, каша остывает, а хлопцев из наряда нет как нет. Мы ужинаем сами и решаем ждать до полуночи, а если не вернутся, идти за ними всем отрядом.

Около двенадцати на дороге у гатки слышатся пение и скрип телег. Кто-то изображает блеянье дикого козла – но не удерживается от смеха. Вернулись. Но почему на возах? По гатке шагает холодноярец Федоренко, который был у них за старшего. Мы с командиром встречаем его у вала.

– Пан атаман! Раздобыли десять сторнованных снопов, две телеги и бричку, три пароконные упряжки, два мешка муки, мешок сала, с полсотни кур и гусей, пяток баранов и четырнадцать «товарищей».

– Где вы, черт его бери, столько добра набрали?

– Пришли за соломой, а в селе «товарищи» из упродкома разверстку дерут. Так мы подождали, пока они разбрелись отдыхать, а потом скрутили их помаленьку – мужики тамошние подмогли. Выпустили арестованных, раздали обратно, что они из села выкачали, а часть из того, что красные успели в других селах собрать, погрузили на казенных лошадей да в одном обозе сюда и доставили. Был упродком и нету… Собрал разверстку и куда-то подался, шут его знает куда! – закончил со смехом Федоренко, которому приходилось уже обстряпывать дела такого рода.

Отаманенко послал кое-кого помогать носить через гатку добычу. Птица подняла страшный крик, и дед Онисько, помещая связанных кур и гусей в уголке между валами, выговаривал хлопцам за то, что не позаботились о корме. И тут же подсчитывал, сколько в Городке по весне будет цыплят и гусят.

Трофейные подводы мы отправили с надежными казаками обратно, припрятать у наших людей. Пленных привели в лагерь. Не считая трех украинцев, все были русские и евреи. В упродкоме, признался напуганный еврейчик-уполномоченный, наш район полагали очищенным от бандитизма усилиями расположенных здесь частей. При нем нашлись недвусмысленные секретные приказы и постановления ЦК компартии о повальной реквизиции продовольствия в украинских селах для обеспечения нужд армии и промышленных центров России[251].

На заре ненасытное болото поглотило четырнадцать трупов.

Через день Городок навестили холодноярцы Микита Кононенко и Микола Гуцуляк. Дорогу им указывала та самая Тина – привлекательная и веселая девушка. Ей не было еще и двадцати, но компания лесовиков нисколько её не смущала.

Хлопцы передали приказ атамана Деркача уничтожить ночной атакой охрану железнодорожного моста возле Сосновки – взвод красноармейцев, – а затем и сам мост. Деркач велел поторопиться и прислал двадцать пачек пироксилина и столько же тротила. После надлежало забрать из Бовтыша еще один отряд холодноярцев, найти группу Кваши и ждать распоряжений в Бандуровском лесу.

Встреча со мной порядком их изумила – в Холодном Яру меня считали мертвым. Чорнота поставил в обители дубовый крест «на вечную память р. б. Юрию», а когда обо мне заходила речь, порой даже утирал глаза кулаком – не забыл меня верный побратим. Гуцуляк тоже пустил слезу, припомнив земляка и друга Йосипа Оробко. Потом они назвали тех, кого потерял Холодный Яр за время моего плена. Немногих, а на сердце всё равно стало тяжело.

Тина разведала, где стоит вражеский взвод и как лучше к нему подобраться. Она же сообщила немало интересного о других красных частях. Большевики задумали произвести в этом лесу облаву. Тина проведала, кто дает информацию предателю Крамаренко, который ездит с ударной группой ЧК. Если надо, она отведет нас к нему попозже. Сегодня он может быть на месте, потому что был вчера там вечером, а рано утром поехал в лес, якобы по дрова. Но дрова ему нисколько не нужны – он отправился на разведку. Тине известия о нем передают девчата, которым она поручила это задание. Его следует покарать, даже если не застанем у него Крамаренко. А того можно застукать в другом месте, у девушки, которой он строит куры. Только самой Тине надо бы выдать мужское платье и немецкий карабин – другого она не хочет.

Партизаны с улыбкой слушали её щебетанье.

В сумерках восемь хлопцев под началом Тины пошли по Крамаренкову душу. Охота удалась. Предателя схватили в доме его сообщника как раз в то время, когда они писали в ЧК доклад о повстанцах, что прятались в этих лесах. Ударная группа, при которой состоял Крамаренко, выдвинулась куда-то к Ставидлам, а ему было велено разнюхать, где находится наш отряд.

Утром в окне трясины исчезли еще двое, на этот раз живыми.

На следующий вечер отряд покинул Городок. Проводником была Тина. По пути мы наведались к леснику и оставили у него излишек провизии. Пройдя добрый десяток километров чащей, затем полями, глубокой ночью вышли к железной дороге. Перед мостом белело несколько хат. Тина осмотрелась.

– Вон та самая большая хата, крытая железом. Хозяев оттуда выгнали – теперь там одни красные. Собак ни у кого нет, всех перестреляли. Часовой или на пороге сидит, или ходит вокруг дома. Плетня тоже нигде нет, спалили. Время как раз подходящее. В двенадцать на мосту сменили караул и теперь, должно быть, вповалку спят. Снять бы тихонько часового – тогда можно в хату вломиться, чтоб застать их врасплох. Погодите. Кто со мной втроем пойдет? Часовой мигом будет наш. Остальные пускай залягут и ждут. Как зажжем спичку, идите прямо в дом.

Угадав намерение Тины, толкаю Отаманенко локтем.

– Идем.

Подкрадываемся ближе, туда, где хату заслоняет скирда соломы. Тина, обернувшись к нам, шепчет:

– Спрячьтесь тут и ждите. Я подведу его к вам. Если не очень скоро, ничего страшного. Пококетничаю с ним немножко и попрошу погулять со мной вокруг дома. А вы хватайте сразу же за горло, чтоб не поднял шума.

Тина исчезает в темноте. Через какое-то время со стороны хаты показываются двое. Мужчина говорит по-русски вполголоса:

– Слышь, ты только тише, чтоб начальник не учуял… Слышь, я тебя видал, как ты вчера к нам масло на соль менять приносила, начальник всё к тебе подсыпался… Ты, слышь, ему не верь – ён женатой. Я вот как увидал тебя – так сразу полюбил, вот ей-богу, полюбил. Пойдем, слышь, посидим на соломке…

Тина целомудренно избегает приставаний и подводит ухажера к нашей скирде. Он тянет её вниз – хочет усадить, – но Тина вырывает руку и пятится к краю, за которым спрятались мы. Товарищ, потеряв голову, бросает винтовку, сгребает девушку за талию и швыряет в солому.

– Молчи, стерва, а то заколю!

Пока он готовится к решительной атаке, Отаманенко успевает захлестнуть у него на шее пояс. Тина, вскочив со скирды, выхватывает у меня из ножен охотничий нож и трижды пронзает красноармейцу грудь.

– Вот ей-богу, я сразу тебя полюбила! – шепчет она в ярости, отдает клинок и вынимает из-за пазухи револьвер.

– Зажигайте спичку. Теперь главное, чтоб никто не выскочил на двор.

Мы пробираемся на крыльцо, потом в сени и встаем по бокам открытой двери. Из горницы слышен только храп. У дома молчаливыми призраками появляются боевики.

Через пару минут в хате подпирают стены двадцать семь обезоруженных врагов. Два десятка хлопцев во главе с Отаманенко бегут вниз, к железной дороге – мост охраняют трое караульных с пулеметом. Оттуда раздается пальба, потом утихает. Значит, всё в порядке.

Уводим пленных через железную дорогу в поле. Еще минут пятнадцать, и снизу подходят наши. Грохот взрыва, арку моста освещает на миг, как будто молнией. Запутав немного следы, сбрасываем в придорожную канаву двадцать семь трупов. На мосту был убит еще один солдат, а двое бежали, бросив пулемет. Отаманенко недоволен тем, с какой спешкой закладывали мину – не хватало еще, чтобы красные легко починили мост.

Прощаемся с дедом Шевченко и Тиной – они уходят из отряда домой. Дед машет нам шапкой из-за канавы.

– Бывайте, хлопцы. Как занесет в наши края, сразу же дайте весточку. Снова попотчую вас, чем Бог пошлет. А если что… то мы с дочкой вас и в Холодном Яру отыщем!

Когда мы проходим уже четвертый километр, со стороны железной дороги гремят орудийные выстрелы. Один за другим, несколько снарядов рассекают воздух и разрываются где-то далеко в пуще. Приглушенно стрекочут пулеметы. Видимо, дежурный бронепоезд – он курсирует по ночам на этой линии и сопровождает поезда – подъехал к разрушенному мосту и открыл наугад огонь по невидному в темноте противнику[252].

Какое-то время мы шагали вдоль леса. Дойдя до рва, за которым стена деревьев круто сворачивала направо, послали трех человек в Бовтыш – отыскать группу партизан и передать им распоряжение Деркача. Сами же пошли полями на запад. Когда тропа нырнула в балку, Отаманенко показал на высокий курган.

– Ты, может быть, слышал или в книгах читал думы про Харькá, сечевика-характерника[253]. Так вот это его могила. Щедро ему насыпали, не хуже, чем гетману какому-то.

Он пустился в рассказы о фантастических подвигах этого запорожца: как он и пули от себя отводил, и сабли заговаривал, и целую сотню врагов побеждал в одиночку…[254]

Уже начинало светать, когда мы прошли между Ивангородом и Бовтышкой, пересекли еще одно поле и достигли Бандуровского леса. По дороге заглянули к одному из лесников и выяснили у него сегодняшний адрес отряда Кваши. В проводнике не было нужды – командир знал эти места как свои пять пальцев.

Достав из котомок хлеб и сало, мы позавтракали и отправились на поиски дуба, на котором в прошлом году вздернули трех большевицких комиссаров. По сведениям лесника, Кваша вчера разбил лагерь где-то неподалеку. Шли около часа, пока Отаманенко не велел нам отдохнуть.

– Полежите пока тут, а я пойду один. Не то хлопцы, чего доброго, спросонья еще пулями угостят.

Довольно скоро там, куда он ушел, раздалось привычное нам блеянье. Через несколько минут из-за деревьев показались Отаманенко и Кваша, в студенческой шинели внакидку (он учился на агрономическом отделении[255]). Они провели нас к лагерю на окруженной старыми деревьями и покрытой мелким кустарником прогалинке. В отряде было около тридцати человек. Мы расположились по соседству, разожгли костры и поставили на них ведра. Казаки Кваши поделились провиантом.

Перепал нам и дикий козел, подстреленный рано утром. Охотник-силач нес тяжелую тушу так, как будто это был заяц. Разговорились. Он был из тех видавших виды партизан, которые с 1918 года жили не столько в хате, сколько в лесу. В отряде его звали Бугаем – никому не было дела до его настоящего имени, а он сам на такое неблагозвучное прозвище ничуть не обижался. Когда я спросил, неужто у него такая фамилия, он с улыбкой пожал медвежьими плечами и махнул рукой.

– Да нет. Это братва меня так окрестила. Мне-то что, Бугай так Бугай – абы не «большевик».

Оказалось, именно Бугай в том году повесил на дубе троих комиссаров.

Два лагеря смешались – хлопцы узнавали друг у друга новости, обменивались впечатлениями. Один бородач живописал, как на прошлой неделе на них устроила облаву красная конница.

– Они утром лошадей только седлали, а нас ночью уже предупредили. Их два полка, значит… Атаман говорит: «Ну, ребята, вей гнезда на старых дубах!» Как луна взошла, мы и подались туда под Кучурганы. Дубы там древние, высокие и ветвистые. Выбрали деревья посподручнее, чтоб листва была погуще и подальше от земли – а тогда Бугай бечевку на сук закинет и каждого подсадит. Он у нас, вишь, с веревкой неразлучный – говорит, счастливая, потому как уже одиннадцать «товарищей» на ней повесил и ни разу не оборвалась.

Все взглянули на стоявшего возле меня Бугая. Он мягко улыбнулся и погладил рукой намотанную через плечо крепкую льняную бечевку.

– Так ведь оно, дядя Петро, шнур – вещь неплохая. И в хозяйстве, и в лесу всегда пригодится.

– Да разве ж я говорю, что плохая? Значит, вылез каждый на самый верх, сплел ветки и улегся, как дитё в колыбель. Лежишь – только ветерком тебя покачивает. А кругом ничего не видать. Одно небо и море зеленое. Ни тебе вниз не видать, ни тебя снизу, ни черта.

Рано утром «товарищи» лавы развернули и в лес. Свистят, кричат, палят… Как будто кто их нанял зайцев полошить. Понятное дело, задумала кацапня безмозглая погнать хохлов от одной лавы на другую. А тут еще семеро хлопцев из Баландина по лесу шатались. Так они попрятались в густой терновник, куда верхом не заехать. Лава мимо них, а они руки в карманы – да и пошли в другую сторону.

Под нашими дубами сотня проходит. Кричат: «Го-го-го! Сдавайся, бандиты!» А мы себе лежим и пузо на солнце греем. Один большевик отстал от лавы и сел, значит, по своей надобности под дерево. На свою беду попал он под Бугаев дуб. Сидит, повод в руке держит, в другой газеты клок – читает, значит, и «Яблочко» напевает. А Бугай слушал-слушал, да и слез тихонько на нижние сучья, накинул «товарищу» петлю на шею и утащил, как ястреб цыпленка.

Казаки засмеялись.

– Рисковое дело. А если бы промахнулся? – сказал один из наших.

– Кто, Бугай промахнется? Да он мастер у нас арканом орудовать! Говорит, как война закончится, пойдет в город и поступит в живодеры, собак на смычок ловить.

Отряд грохнул хохотом. Бугай стыдливо зарделся.

– Ну что вы такое выдумали? Я тогда женюсь и хозяйство вести буду.

Наш командир отдыхает под деревом. К нему подходят Кваша и средних лет мужчина в гимнастерке и серой мерлушковой шапке. Я тоже составляю им компанию. Кваша знакомит нас.

– Это казацкий поэт, пан Чайченко. Всё пишет оды про лесную братию.

Ложимся на траву. Чайченко упоенно разглядывает меня и Отаманенко – глаза у него серые и с поволокой, как подобает любимцу муз.

– Знаете ли, и вправду… Мы ведь, блуждая теперь по лесам, делаем великое дело – изгоняем врага с родной земли. Но когда мы добьемся своего, одни уже погибнут, другие перейдут к мирному труду, никому не известные, и в вызволенной Украине останутся неведомы имена её лесных рыцарей. Знаете ли, я взялся за написание поэм, в которых фиксирую фамилии борцов, характерные особенности каждого, деяния, в которых он принимал участие или проявил себя… Это, знаете ли, имеет огромное значение для будущих историков освободительной борьбы.

Отвечаю поэту с ухмылкой:

– Если вы к фамилиям, характерным чертам и заслугам добавите еще адреса, а потом попадете в руки ЧК с вашими стихами, то значение этого и впрямь будет огромным – для чекистов, для нас и для наших семей.

– Боже сохрани! Этого никогда не произойдет. Адресов я обычно нигде не указываю, да и разузнать их потом будет нетрудно. Я пишу своего рода летопись нашей борьбы. Материал какое-то время можно прятать в тайнике у надежных людей, где он побудет, пока мы врага не одолеем. А чекистам я живым ни за что не дамся, потому как елисаветградская ЧК приговорила меня заочно к расстрелу за ту работу, которую я вел на Херсонщине. Приятелю пана Кваши об этом известно – он и посоветовал мне укрыться в его отряде.

Разговор переходит на общее положение и перспективы. Поэт видит их в радужном свете и его слова время от времени вынуждают нас сдерживать улыбку. Затем он возвращается к любимой теме.

– Отаманенко – это, видимо, псевдоним? – спрашивает он у командира. Тот утвердительно кивает головой, хотя это его настоящая фамилия.

– Самой собой.

– А у вас, пан Зализняк, тоже, надо думать, псевдоним?

– Нет, меня действительно так зовут.

– Вы не с Катеринославщины часом? У нас эта фамилия встречается.

– Нет, я из Бессарабии.

– У вас в отряде много холодноярцев. Меня, знаете ли, влечет Холодный Яр. Желательно бы там побывать…

– Еще побываем, – уверяет его Кваша.

– Пора мне браться за перо. Пойду, присмотрюсь к вашим ребятам. Интересные бывают типы, знаете ли. Понаблюдаешь – и старина на ум придет, запорожская вольница…

Чайченко встал и направился к одному из костров, возле которых сидели партизаны. Отаманенко глянул на Квашу.

– Где ты его откопал?

– Он явился и передал записку от одного нашего человека из-под Новомиргорода, что его мол разыскивает по селам ЧК и чтоб я принял его в отряд.

– Что-то не по душе мне его летопись, да и сам он…

– Да он просто без царя в голове. Воображает, что поэт и что делает великое дело для истории. Слишком он глуп, чтобы подозревать в нем агента ЧК. Если бы записывал фамилии с какой-то другой целью, то потихоньку, чтоб никто об этом не проведал. Но я тоже хочу сказать ему, что эти стишки лучше бы спалить. Пока мы пишем историю кровью, насчет имен надо быть осторожнее.

Часом позже, у костра, я уплетал за обе щеки кусок жареной козлятины и слушал занимательную лекцию Бугая. Он подробно рассказывал о тайнах большого леса, привычках и повадках зверей, о том, как дикие птицы помогают угадать, есть ли кто-нибудь поблизости, и не чужак ли это – «лесовик никогда птаху не обидит, она его знает и не боится».

К нам подошел сияющий Чайченко.

– Ну, знаете ли, я очень доволен. Сегодня много написал. Здесь и о вас…

Он перелистнул пару страниц.

– Вот:

Не числом отряд воюет,

А железной волей.

Пусть проклятый враг бушует,

Выйдет с нами в поле

Гайдамак, чье имя славно

На земле казачьей,

Железняк – не тот, что давний,

А молодой, горячий.

Чтобы отделаться от него, я похвалил «поэму» и ушел спать. Проснувшись часа через два, захотел умыться и утолить жажду, но не знал, где. Все ведра пусты, и в лагере еще почти никто не вставал. Меня заметил Бугай, который сидел под деревом и вырезал из липовой баклуши ложку.

– Напиться хотите, пан Зализняк?

– Да, и умыться было бы неплохо.

– После жаркого ребята выпили всю воду. Если охота, пойдемте к роднику. Там внизу, в чаще, есть один – туда только звери ходят и мы. Я люблю вот так на рассвете полежать в кустах у ключа, поглядеть, как дикие козы и лисы прибегают воду пить.

Мы взяли ведро и вышли из лагеря. Бугай о чем-то размышлял, а когда мы углубились в лес саженей на тридцать, обернулся ко мне.

– А знаете, пан Зализняк, тот писака, который подходил к нам в обед, большевицкий шпион. Я говорил Кваше, а он смеется.

– Почему вы думаете, что Чайченко большевик?

– Я не думаю, а точно знаю. Как оно вышло, что знаю, по правде говоря, сказать не могу – но это правда, голову свою дам в заклад. В лес он пришел поневоле, леса не любит и лес его тоже не любит.

Я усмехнулся.

– Как это? Разве лес может любить?

– А вы думаете, что он мертвый? Он живой и знает, кто друг, а кто враг.

Теперь я сам погрузился в размышления и шагал, безотчетно обламывая веточки кустов.

– Ну, сразу видать, что лес никогда не был для вас домом и семьей. Когда б я напал на ваш след, то угадал бы сразу, что это прошел не лесовик. На что вы ломаете ветки? И лесу в изъян, и себя выдаете. Вон там, где мы шли, наступили на муравьище… вон тот синенький цветок обломили. А настоящий лесовик непременно переступит, без нужды и самой малой веточки не тронет.

Мы уже были на вырубке. Бугай вдруг остановился и внимательно оглядел кусты. Немного в стороне от взятого нами направления на приземистом деревце громко стрекотала и вертелась то влево, то вправо сорока.

– Чего это она шум подняла?

– А что такого? Наверное, нас увидела.

– Как бы не так. Я их натуру хорошо знаю. Там кто-то есть. Видите, она с него глаз не сводит, боится, чтоб он её гнезда не потревожил. Кого это принесло? Может, из наших кто… Давайте-ка поглядим, чтоб не вышло беды.

Он поставил на землю ведро и вытащил оружие. Я вынул свое и мы тихо подкрались к тому месту, которое Бугаю подсказала птица. Она тем временем улетела и стрекотала где-то в чаще. Бугай замер, повернулся, сжал мне руку и показал на торчавший в кустах пенек, где, спиной к нам, сгорбился поэт – видимо, писал, сдвинув колени. «Снизошло вдохновение», – мелькнула догадка, но я сразу же её отбросил. На земле у пенька лежал сапог, придавленный наганом. Вскоре Чайченко переложил револьвер на колени, взял сапог, сложил бумагу и засунул её между голенищем и поднарядом. Потом начал зашивать распоротое, держа голенище против света, чтобы точно попадать иголкой в старые дырки.

Вот и разоблачили… Но что теперь делать? Хватать его в лесу или подождать, пока вернется в лагерь?

Бугай дал мне знак укрыться получше в кустах, а сам мигом куда-то уполз. Минуту спустя он уже вязал Чайченко по рукам и ногам своей бечевкой. Я поднял сапог и вынул из наполовину зашитого голенища листки со «поэзией»: фамилии, имена, краткие биографии, а главное – «грехи» перед советской властью, домашние адреса повстанцев, имена родственников и тех, кто снабжал отряд продовольствием. Сегодня он записывал туда сведения о наших ребятах. За два дня он успел многое выведать. Бугай обнаружил там и свою кличку, а также настоящую фамилию и родное село.

– Вишь, разузнал, что я одиннадцать его братьев повесил. Ничего, браток, ты будешь двенадцатым…

В лагере поэт признался с невинным видом, что он боялся получить нагоняй за этот реестр и поэтому вел его тайком – для истории, конечно же. Но при тщательном обыске мы нашли у него в заднике сапога полотняное удостоверение на русском языке:

Совершенно секретно. Настоящим удостоверяю, что предъявитель сего т. Николаев есть действительно секретный сотрудник Особого отдела 1-й Конной армии, отделения по борьбе с политическим бандитизмом. Всем ЧК и особотделам воинских частей, при обращении к ним, предлагается оказывать ему всяческое содействие.

Начальник особотдела 1-й Конной армии

(подпись).

Поэта должным образом допросили, и к вечеру он уже украшал собой «дуб трех комиссаров».

В темноте где-то неподалеку от бивака раздалась пальба. Мы схватились за винтовки. Бугай пошел на разведку и привел с собой группу партизан из Бовтыша, которая должна была пристать к нам. В ночном лесу они наткнулись на баландинских парней[256] и приняли тех за врагов – баландинские не знали паролей отряда Отаманенко. К нашему счастью, потерь не было.

На следующий день все мы перебрались в урочище Кучурганы. Своими холмами, оврагами и густыми зарослями на вырубках Кучурганы напоминали окрестности Холодного Яра. Лесника уведомили о перемене адреса.

Утром нас навестил Чорнота в компании двух других холодноярцев. Увидев меня, остолбенел, а потом едва не задушил в медвежьих объятьях. Мой побратим ничуть не изменился: кубанка, черкеска, посеребренные кинжал и шашка. Я вздохнул о своих – после того, как попал в плен у Капитановки, больше их не видел. Он утешительно похлопал меня по плечу.

– Ничего, Юрко, раздобудем. И конь для тебя есть добрый[257]. Я побывал там уже после боя. Крест поставил над хлопцами. Вздернул того гада, что привел «товарищей» в дом лесника. За тебя мстил, а ты живой…

Он передал нашему отряду приказ Ивана Деркача. Холодноярский штаб распорядился перейти к активным действиям:

не давать базам противника покоя и разжечь на Чигиринщине огонь общего восстания[258]. Атаманы Черкасского уезда и левого берега Днепра согласны нам помочь. В Холодном Яру побывали гонцы из Звенигородского уезда и с юга. От правительства Украины приходил Красовский[259].

Большевицкая армия потеряла много крови на польско-украинском фронте. Врангель наступает вверх по Днепру – мы должны быть готовы встретить и этого врага. Если белогвардейцы займут наши края раньше украинской армии, принято решение укрываться в лесах и не терять боевой готовности. Если же потребуют разоружения, тогда мы возобновим борьбу[260].

События неумолимо надвигаются. Через трое суток холодноярцы нападут под покровом ночи на Александровку. Кваше и Отаманенко поставлена задача одновременно с ними атаковать три пункта по эту сторону железной дороги и разобрать кое-где путь. Их отряды соединятся с теми, кто займет Александровку, и они вместе уйдут в Холодный Яр.

После разговора с командирами мы с Андрием возвращались в лагерь лесом.

– Ну, Юрко, вечером еду обратно. И ты со мной. Завтра ночью в Атамановой долине под Мельниками будет сходка братвы со всего Холодного Яра. Придет несколько тысяч народу. Съезд пока что предварительный – разверстаем людей заново на курени и сотни. Там ты нужнее.

– Андрий, а как поживает Галя?

Он как-то странно посмотрел на меня.

– У тебя еще эта дурь из головы не вылетела? Плюнь. Галю ты, может, и не увидишь больше.

Тревога сжала мне грудь.

– Что с ней? Её нет в живых?

Андрий ответил не сразу.

– Жива, ничего с ней не сталось. Но баба бабой… Я слышал, втюрилась в какого-то чекиста и хочет с ним в Россию уехать. К нам больше не ходит. В Каменке расстреляли самых важных наших людей: Маркевича и Буряченко. Уже без тебя пристроили мы в ихнюю ЧК следователем, по чужим документам, одного бывшего офицера Черноморского полка[261] – его тоже шлепнули. Остальные заметили слежку и удрали. Галю никто не тронул. Шут его поймет, может, её не выдали те хлопцы, которые погибли – а может, это она их выдала… С Каменкой у нас теперь дела плохи.

Я горько усмехнулся. Галя полюбила большевика? Предала повстанцев? Невероятно. Но как бы я ни убеждал себя, что этого не могло быть, душа ныла от тоски.

В сумерках наша четверка выступает в Холодный Яр. Идем вначале по лесу, вдоль дороги на Каменку, затем по межам, среди дозревавшего хлеба. Слева, очень близко, горят огни Юрчихи – села, которое полюбил карательный отряд Лопаты, набранный из местных разбойников и конокрадов. Главарь, бандитский батька родом из этой же округи, верно служит ЧК[262]. Ватага Лопаты для нас опаснее регулярных частей, поэтому проходим мимо села как можно тише. Оттуда слышны пьяные выкрики и песни – каратели явно не скучают.

Влезаем на бугор и оглядываемся вокруг. За Юрчихой, километрах самое большее в четырех, мерцает Каменка. По правую руку тоже тянется полоса огней – Косари, возле которых мы пересечем реку и железную дорогу.

Спускаемся в овраг и выходим на луга. Парни следят за тем, чтобы не потерять направление на брод. Оглядываем из тальника противоположный берег, напрягаем слух. Чорнота, усевшись, разувается первым.

– Когда ж это товарищей осенит засаду тут устроить? По этому броду всё наше сообщение идет через железную дорогу.

Берем в зубы сапоги, в руки – револьверы и гранаты, и гуськом, тихонько, входим в Тясмин. На правом берегу, еще более бдительно, крадемся к пути, вдоль которого ночью ходят патрули железнодорожной обороны. Вот уже метрах в двадцати показались телеграфные столбы. Залегаем во ржи.

Со стороны Фундуклеевки грохочет приближающийся поезд, из-за холмика выныривает фонарь паровоза. В теплушках громко разговаривают и поют. Преобладают минорные украинские мотивы. Андрий вздыхает.

– Наших сватков увозят в Сибирь и Туркестан… Коммунисты проводят мобилизацию[263]. Уездвоенком в некоторые наши села тоже приказ передал[264]: чтобы в Каменку явились четыре возраста с добротной обувью и харчами на две недели. А ребята смеются. Говорят, мы вашего военкома знать не желаем – у нас в Холодном Яру свой сидит.

В темноте исчезает красный огонек на последнем вагоне, и мы перебираемся через путь. Идем полями, между Косарями и Новой Осотой. Уже за полночь сходим с горки, мимо леса, в Грушковку. На улице мертвая тишина.

– Кто?! – раздается крик невидимого часового.

– Дуб! – откликается Чорнота.

– Черный Яр! Это ты, Андрий?

– Я. Вылазьте-ка на дорогу.

Из-за канавы, над которой растут деревья, встают трое мужчин с винтовками. Приближаются к нам.

– Свят-свят, Зализняк! – делает круглые глаза один из них, вглядевшись в мое лицо.

– С того света… по Холодному Яру стосковался, – довольно ворчит Андрий.

– А что наш Зинкевич, правду говорят, что погиб?

– Не знаю, хлопцы. Мы оба сидели в одиночном корпусе елисаветградской тюрьмы, в изоляции друг от друга. Меня ночью вывели расстреливать на пустырь. Не связали руки, вот я и удрал. Перевел нас в тюрьму особотдел армии Буденного, поэтому и приговор должен быть один. Если Гната забрали первым, то могли убить. А если вторым, тогда уж наверняка связали.

Грушковцы понурили головы.

– А мать его не хочет верить, что он мертвый. Живой, говорит, Гнат и точка. Сны она такие видит…[265]

Чорнота зевнул.

– В другой раз языками почешете. Теперь дайте нам поесть и вздремнуть где-нибудь до утра.

– Пойдемте ко мне, – сказал один из них. – В риге свежее сено. Лучше постели не найти.

Мы поели сала с чесноком и легли спать.

Рано утром завтракаем и уходим в пущу. По дороге заглядываем на небольшой лагерь, который разбил тут начальник телепинской рабоче-крестьянской милиции Калиниченко, внесенный в наши реестры под псевдонимом Галайда. Само собой, надо поделиться новостями с ним и его хлопцами – а где разговор, там и угощение… На это ушло не меньше часа[266].

Выходим с их бивака, сворачиваем и направляемся вдоль Холодного Яра к Мельничанским хуторам. Величавая тишина уходящих вглубь темно-зеленых склонов внушает благоговение даже сильнее, чем зимой.

Атамана Деркача на хуторах мы не застали. Он отправился с Ханенко и еще кое-кем в Мельники.

IX

На Чучупаковой леваде, в ивняке, отдыхают десятка полтора «бродяг» и холодноярских казаков. Атаман лежит на спине, а на атамане сидит верхом маленькая Лида и возбужденно что-то рассказывает. Все очень рады нас видеть – тем более, что меня уже успели похоронить.

Крепко жмут руку Олекса и Семен Чучупаки, Ганна Эрестовна, Деркач, Ханенко, Кононенко и другие. Лиду, с которой мы дружили – водой не разольешь, ставит в тупик моя одежда. Девочка недоверчиво смотрит на меня, потом обнимает за колени и просит взять её на руки.

Располагаемся на траве кружком и делимся новостями. Ганна была с дочерью в Киеве, когда его занимали польские и украинские войска, и покинула город вместе с ними. До Фастова доехала в обозе какой-то польской части. Теперь передает нам свои впечатления.

Мы приятно удивлены тем, что наши стрелки в Киеве ходили в мундирах английского сукна[267], с погонами и петлицами. Из тех, кто собрался тут, почти все в прошлом году воевали в украинской армии – тогда на фронте офицеры и казаки одевались по прихоти командиров частей, а то и по собственной, без каких бы то ни было знаков различия.

Внимательно слушаем рассказ Ханенко, нашего связного, который пробрался за линию фронта – его принимал командарм Омельянович-Павленко. Трудно поверить, что Деда теперь величают не атаманом, а генералом. Ханенко же он титуловал «пан поручик»[268].

На леваду выходят старики: Чучупак и Чучупачиха. Матери Василя и Петра не узнать – так её потрясла гибель сыновей. Руки дрожат, лицо бледное, голос нетвердый.

– Детки, обедать в хату пойдете или, может, пускай девчата сюда принесут?

Большинство предпочитает еду на свежем воздухе. Три-четыре девушки, которые помогали хозяйке готовить обед, выставляют на траву горшки с борщом и другие, побольше, с варениками.

Через какое-то время к Чучупакам пожаловал еще десяток-другой гостей. Пришел Юхим Ильченко (когда-то он возглавлял коцуровский курень), офицер-чигиринец Хвещук – оба они были членами ревкома в Чигирине, – Ковальцов (Орлик), бывший куренной «Запорожской Сечи»[269], Василенко, Заяц и другие.

Ближе к вечеру мы выступили в Атаманову долину. Взобрались на горку над селом и повернули на кладбище. Могила Василя Чучупака украшена цветами и свежей травой. Помолчав минуту, двинулись дальше.

Было уже темно, когда мы спустились немного вниз по склону глубокой круглой долины. Вокруг чернели редкие пятна деревьев. Место сбора было под расположенным на уступе высоким курганом. Еще полчаса и наверху раздался свист – короткий, потом протяжный. Семен Чучупак ответил таким же. Показалась длинная вереница вооруженных людей. Через пару минут подали знак и с другой стороны.

К одиннадцати долина была заполнена. Собрался активный повстанческий элемент из Медведовки, Мельников, Грушковки, Лубенец, Замятницы, Головковки, Ивковец, Новоселицы, Полуднеевки, Яновки[270], Матвеевки, Худолеевки, Трушевец. Мамай привел казаков с Побережья. Суботовцами командовал Левадный. О недавней вражде Холодноярской и Чигиринской «республик» не напоминало уже ничто. Каждый отряд собирали из проверенных жителей того или иного села. В Атаманову долину не должен был попасть ни один чужак – и даже свой, которому не было полного доверия. Вверху нас окружала невидимая цепь часовых.

Возле кургана, где находился штаб, провели краткое совещание командиров. Затем Иван Деркач поднялся на верхушку. Его громкий голос мгновенно заставил притихнуть всю долину.

Красные пока что успешно оперируют на польско-украинском фронте[271] и, не теряя времени, «наводят порядок» в тылу. Усиленно выкачивают разверстку. Мобилизуют и отправляют наших новобранцев в Сибирь и Среднюю Азию. Но с юга наступает Врангель, а на западном фронте всё еще может перемениться. Многое зависит от того, способна ли Украина ударить по врагу силами партизан. Приближается решительная битва. Холодному Яру пора браться за оружие.

Из толпы выступили несколько ораторов. Их немногословные речи сводились к одному:

На мобилизацию не пойдем. Если умирать, так обороняя родные хаты, а не российские владения в Азии. С врагом будем драться и хлеба не дадим. Пора готовиться к борьбе. Пускай штаб Холодного Яра всё обмозгует, а на войну выйдет каждый. Однако с общим восстанием надо повременить, потому как поспел урожай. Как соберем, тогда уже воевать!

Деркач еще раз вызвал к себе командиров и наскоро обрисовал реорганизацию, проведенную штабом согласно указаниям, доставленным Ханенко из-за линии фронта. Полк Холодного Яра развертывают в бригаду трехбатальонного состава:

1-й курень – партизаны из ближних сел. Он будет ядром повстанческого коша. Пока что, на первом этапе, командование им принимает сам Деркач, а штаб бригады будет и штабом этого куреня. Он делится на три пешие сотни, одну конную и одну пулеметную. Командовать пехотой доверено сотникам Василенко, Вишневецкому и Темному. Конница отдана Чорноте, пулеметы – Левадному. Мне поручают исполнять обязанности куренного есаула (адъютанта).

2-й курень – Побережье Днепра, возглавит его Мамай. 3-й – села по ту сторону железной дороги (делегатов от них на съезде не было)[272].

Крестьяне должны поскорее закончить страду и начать подготовку восстания.

Долина пустела. Люди расходились группами, в тишине – только поблескивало под луной оружие. Заранее предупрежденные атаманом «бродяги» и около сотни казаков из округи вернулись в Мельники доночевывать.

Утром, в одной из хат, над картой собрались Деркач, Чорнота, Ильченко, Семен Чучупак, Левадный, Василенко и я, чтобы детально обдумать план рейда на Александровку этой же ночью. Задача операции проста и буднична: обеспечить бригаду сахаром, солью и спичками. Добыть их можно на сахарном заводе и двух госбазах в местечке. Недавно кассу завода пополнили восемью миллионами рублей, которые нам тоже пригодятся. У караульной роты и милиции можно отобрать пару пулеметов и не одну тысячу патронов.

Если большевики не проведают, кто нанес им удар, мы не привлечем их внимания. Чтобы запутать следы, отряд пересечет железную дорогу и скроется в южном направлении. Группы хлопцев из Бандуровского леса этой же ночью, одновременно, испортят путь, первая – между мостами через Косарку и Осотяжку, обезопасив нас от бронепоездов со стороны Каменки (затем она уйдет в Холодный Яр), вторая, под командой Кваши – между Александровкой и Малыми Бирками. Третья, во главе с Отаманенко, атакует Великие Бирки[273] и выгонит оттуда продотряд. После этого Кваша и Отаманенко присоединятся к нам в лесу Нерубай.

На следующую ночь, перейдя железную дорогу у Сосновки, мы повернем у Цветной на север и направимся, через Любомирку и Матвеевку, в Холодный Яр.

Вечером две сотни «бродяг» и холодноярцев собрались у сельского правления. Мельники и Медведовка выставили сорок подвод, запряженных сильными лошадьми. Еще десяток ждал нас по дороге, в Матвеевке. Обоз разделили на четыре отряда, каждый с ручным пулеметом. Вдобавок, в распоряжении командира было десять конных разведчиков – они же вестовые. Цели похода никто не знал, исключая штаб.

Наш путь лежал через Головковку. В Матвеевке, кроме тех, кто привел подводы, к обозу хотели присоединиться и другие добровольцы, но нам пришлось их разочаровать. Пополнение сделало бы нас только неповоротливее. Мы обогнули Трилесы и подобрались, уже за полночь, полевыми тропами к Александровке.

Оставив телеги, проходим лесок и залегаем у края. До городка рукой подать, однако надо перейти Тясмин, а мост охраняет застава. Приказываем двадцати казакам зайти с обеих сторон и убрать заставу тихо, а если не выйдет – с боем. Деркач распределяет хорошо знающих Александровку людей по отрядам и дает каждому отряду задание.

Гарнизон и александровских большевиков мы надеемся захватить врасплох – после того, как весной атаман Богдан погиб в бою с сотней буденовцев[274], здесь уже отвыкли от налетов.

Над рекой, метрах приблизительно в двухстах, раздается жидкая пальба, потом наш условный свист. Срываемся с места. Один из хлопцев «авангарда» встречает нас и говорит, что караульные заметили их, открыли огонь и тут же удрали. Наши погнались за ними.

Не теряя ни минуты, занимаем местечко. Добежав до площади, отряды разбегаются каждый на свой участок. По мосту уже гремят телеги. Об успешной контратаке не может быть и речи, в Александровке не более сотни красных. Главное – не медлить. Если вдруг отряды Кваши и Жука не разобрали толком путь, то сюда могут нагрянуть большевики из Каменки или Знаменки.

Командую верховым скакать за мной на почту. В здании только два человека: дежурные телеграфистка и телефонистка. Они явно напуганы, но в то же время их одолевает любопытство. Спрашиваю, не оповещал ли кто ближайшие станции о нападении? Барышни уверяют, что Каменка молчит с одиннадцати, Знаменка – с полуночи. Связь только с Фундуклеевкой[275] и у них та же беда: ни оттуда, ни оттуда не отвечают. Выходит, обе наши группы выполнили свою задачу. «Товарищи» починят путь, но дело это долгое. Опасаясь партизан, наверняка будут ждать рассвета. Забираем оба аппарата и направляемся на площадь, доложить штабу. Атаман всё еще на сахарном заводе.

Довольно скоро на площади появляются подводы, груженые сахаром, солью, спичками и всяким полезным товаром из недр госбазы. Мужики шутят: добрая выдалась ярмарка. Отряды Василенко и Чорноты привозят два пулемета, винтовки и патроны, отобранные у милиции и караульной роты. Атаман приезжает на заводской бричке, с чемоданом, набитым советскими деньгами.

Потери противника невелики – красные бросали оружие и разбегались. Полтора часа и дело в шляпе.

Мы подожгли госбазу и выступили на юг. Оставив справа Ивангород, укрылись в Нерубае[276]. Кваша и Отаманенко уже стали там на привал. Вечером мы вернулись к железной дороге и пересекли её возле Сосновки. Отаманенко и его хлопцы присоединились к нашему обозу. Кваша переговорил с Деркачом и подался в родные леса. Его казаки должны были распускать везде слух, что налет на Александровку – дело рук какого-то блуждающего партизанского отряда, который ушел в Херсонскую губернию.

Перейдя спокойно железную дорогу, мы свернули у Цветной на полевые тропы, ведущие на север. В Любомирку тоже не заходили и рано утром достигли Матвеевки.

В Мельниках добычей завладел наш интендант, который упрятал её на складах. Советские деньги предназначались на нужды разведки и другие расходы за пределами Холодного Яра. Чтобы покрыть внутренние расходы, приходилось обменивать у надежных людей в Одессе рубли на гривны и карбованцы. Там курс наших денег упал совсем низко, а вот на Чигиринщине крестьяне наотрез отказывались брать советские – только украинские и николаевки[277].

Два-три дня спустя нас предупредили, что у Черкасс будто бы появились новые красноармейские части. По такому случаю триста партизан разбили лагерь в самом Холодном Яру. Там же был и штаб. Прочие занимались крестьянским трудом, не теряя боевой готовности.

В первых числах августа к нам приехал – кажется, от повстанкома[278] Правобережья – бывший государственный инспектор одной из украинских частей[279] Дегтярь-Хоменко. Удивился, что у нас повстанкома до сих пор нет[280]. В штабе долго, с перерывами, дискутировали и в итоге пришли к выводу, что «нельзя быть хуже других». По словам Дегтяря, повстанкому надлежало работать в контакте с центральным комитетом[281], вести пропаганду среди крестьян и организовать их политически.

Делегаты от сел, которые собрались на склоне Холодного Яра, выбрали членами нашего комитета Деркача, Ильченко, Отаманенко, Дегтяря, Микитенко и Терехова, когда-то служившего политическим референтом в одном из министерств УНР[282]. Многие выкрикивали имя Чорноты, но его это рассердило:

– Мое дело врага бить, а не в заседания играться. И вообще, на семь чертей нам это нужно? Для связи и штаб годится. Агитировать у нас некого – а туда, где «товарищи» заправляют, пан Дегтярь агитировать вряд ли поедет. Раньше у нас была одна голова и все ей подчинялись. Теперь штаб скажет «я старший», а повстанком «нет, я старший», и начнут воду в ступе толочь. Если вам загорелось выбрать повстанком, пускай атаман и будет председателем.

Такая отповедь не на шутку задела Дегтяря. Оседлав своего партийного конька, он атаковал Андрия пространной речью о том, что повстанческие комитеты – основа будущего народовластия в Украине, а над политической линией атаманов непременно следует установить контроль, поскольку они ответственны перед массами.

Когда члены комитета начали обсуждать кандидатуру председателя и остановились на Деркаче, социалист возразил снова: это мол недопустимо, так как военное руководство не может быть в тех же руках, что и политическое. По предложению атамана избрали самого Дегтяря.

По окончании съезда мы с кунаком разговаривали, улегшись на бурке. К нам подсел свежеиспеченный глава повстанкома.

– Вы, пан Чорнота, может, и лихой вояка, но политик из вас никудышный. Вы не знаете новой линии…

Андрий прервал его, хлопнув рукой по плечу.

– Послушай, браток, ты эти линии держи при себе. Коли очутился в Холодном Яру, то гляди в оба и на ус мотай, как надо вести дело. А начнешь тут заводить «внутреннюю политику», интриги да демагогию, так вот тебе святой крест – вздерну на первом же дубе. И не спрошу никого.

Обескураженный таким поворотом разговора, Дегтярь молча удалился.

На следующий день, 6 августа[283], был Спас. В этот праздник в Матронинский монастырь всегда сходилось много народу.

За пару дней до праздника в штабе придумали одновременно с фруктами и цветами, которые принесут богомольцы, освятить в монастыре оружие. Крестьянам эта идея была по душе, так что на Спаса, помимо женщин с коробами, туда явилось множество ополченцев с винтовками. Наш лагерь пришел на богослужение почти целиком, остались только кашевары у котлов и прислуга у станковых пулеметов.

Возле обоих храмов стоят те, кому не нашлось места внутри. Выставив на дорогах караулы, смешиваемся с толпой, здороваемся, обсуждаем новости. Приближается время крестного хода, и люди встают широким кругом у новой церкви. Трава пестрит корзинами и мисками с медом, фруктами, венками, букетами из колосьев и цветов. Во главе хода идет старенький монастырский священник, о котором я уже говорил – украинец не только по крови[284].

Когда он начинает святить, на землю, как по команде, кладут сотни винтовок, шашек, ручных пулеметов. Между яблоками и грушами темнеют лимонки. При виде оружия священник опускает седую бороду на грудь и погружается в раздумья, как будто спрашивая совета. Потом поднимает глаза к небу и решительно взмахивает кропилом.

– На враги победу и одоление подаждь, Господи!

Атаман, с которым мы заняли место напротив могилы Компанийца, преклоняет колено. За ним и все прочие.

После обряда мы собираемся у могилы, ведем разговоры с народом. К нам подходит и угощает яблоками старушка, мать Павла Солонько – боровицкого атамана[285]. Весной его и Петра Чучупака убили большевики в Черкассах. Она пешком пришла сюда с Побережья заказать молебен за сына. Решаем, что после обедни у места упокоения Компанийца отслужат панихиду за всех погибших холодноярцев.

В толпе я натыкаюсь на Галину тетку из Медведовки. Она мне рада.

– Боже мой, так вы живой, пан Зализняк? А мы думали, что и Галю похороним… Так убивалась уже горемычная, так убивалась… Никак её было не утешить. В прошлое воскресенье гостила я у них в Каменке. Иссохла начисто, плачет и плачет. Она, бедняжка, и не знает, что вы уже тут. Да и я не знала! Через два дня пойду к ним опять нарочно – порадую. Она на крыльях прилетит.

Спрашиваю у Чорноты, не передать ли Гале записку, чтобы пришла скорее. Андрий глядит на меня с непривычной для него теплотой, потом хмурится.

– Не пиши ей ничего и не зови. Сама придет, тогда ладно.

Я со смехом напоминаю ему басню о том, что Галя втюрилась в большевика. Он мрачно молчит.

Когда мы вернулись в лагерь, нас ожидал сюрприз: Холодный Яр расцвел вышитыми рубашками и белыми платками. Девчата из Мельников принесли нам праздничный обед и свяченые фрукты.

Между деревьями на уступе, где разместился штаб, мы увидели попа одного из больших сел по соседству – истого казачину, которого интеллигенты из отряда окрестили в шутку «отцом Мельхиседеком»[286]. Он привез несколько телег «закуски», подарок прихожан. Смекалистый батюшка не забыл и того, что, прежде чем закусывать, надо выпить – а фруктовый самогон в Холодном Яру гнали отменный.

Отец Мельхиседек пропустил три-четыре чарки, пропел поставленным голосом столько же казачьих песен и растроганно заявил:

– Эх, братики! Кабы не попадья да не выводок попят, попросил бы я у Бога прощенья, сбросил рясу, взял ружье и пошел с вами врагов бить.

Песни горланили всем лагерем. Суровая падь откликалась эхом нежных девичьих голосов. Девушки принесли свежий мед и чуть ли не силком кормили партизан, пока Андрий громко не заявил, что вот-вот лопнет.

После обеда из Мельников потянулись и гости постарше, мужики и бабы. Приковыляли даже дряхлые старики. Почти столетний Гармаш – который, видно, хорошо тяпнул еще дома – собрал кружок и пустился пересказывать дедовы предания о гайдамаках и Холодном Яре.

Поздним вечером, когда гости уже разошлись, мы с Андрием взбираемся наверх прогуляться. Овраг под нами производит необыкновенное впечатление. Лагерь стоит у входа в какой-то старинный казацкий или гайдамацкий редут, что вгрызается, ярус за ярусом, в противоположный склон. Пылающие костры как будто висят в темноте один над другим.

Пораженный такой гармонией старого и нового, я невольно начал декламировать Шевченково «ночь под праздник Маковея, как ножи святили»[287]. На Андрия тоже нашло поэтическое настроение. Он хлопнул меня по плечу так, что хрустнул сустав, и заявил:

– Сдается мне, Юрко, этой осенью из Холодного Яра здорово новым огнем повеет!

Не прошло и недели, как в окрýге закипела новая торговля: одну свяченую винтовку меняли на две простых. Приезжали издалека, доплачивали деньгами, патронами, револьверами – но мало находилось охотников отдавать свяченую. Молва о том, что мы затеяли на Яблочный Спас, не успела широко разойтись, и оружие принесло не более семисот человек, включая наших казаков. Штаб не придал ритуалу большого значения и теперь об этом жалел. Повторять же его было неловко.

Лагерь переехал из Холодного Яра в северную часть леса, к Лубенцам – теперь настал их черед нас кормить. Полевые работы завершались, и добровольцы к нам приходили всё чаще, в том числе из мест вроде Жаботина, где более-менее прочно установилась власть большевиков.

Однажды два мужика привели в отряд какую-то девицу в полугородском платье. Она явилась в Мельники и расспрашивала жителей, куда ушли повстанцы и сколько их. Затем она пошла в монастырь, внимательно там всё осмотрела и ушла в западном направлении. Крестьяне следили за нею и задержали по пути.

Жаботинские хлопцы узнали в ней любовницу тамошнего военкома Пашу Пескову – сестру Федьки, которого мы повесили весной. Из-за него большевики застигли врасплох братьев Чучупаков. На допросе с пристрастием она призналась, что ей дали задание военком и приехавший к нему уполномоченный ЧК из Каменки. Совещались мы недолго. Два боевика повели её в лес, через пару минут раздались выстрелы – Паша составила компанию брату.

Прошло еще два дня и вернувшийся из Мельников Соловий заявил, что прикончил Запорожца. Этот подпольщик остался у красных в Каменке, в то время как я и другие «милиционеры» ретировалась оттуда. Девушка из села предупредила Соловия, что Запорожец пришел в лесничество, якобы разыскивая партизан. А там ничего не подозревали. Он явно хотел разузнать, что происходит в селе и монастыре, а главное – ходили парни из Мельников в набег на Александровку или нет.

Когда Соловий зашел в дом, где был Запорожец, тот побледнел и стал рассказывать, как его задержал в местечке караульный батальон – и ему никак было не уйти из Каменки ни тогда, ни позднее. А теперь мол вырвался. Запорожец охотно согласился пойти в лагерь, но по пути Соловий «нутром почуял», что предатель вот-вот выхватит из кармана оружие – и выстрелил уже тогда, когда Запорожец доставал револьвер.

Дегтярь-Хоменко, выведав все подробности происшедшего, засыпал Соловия упреками – а вдруг Запорожец и вправду раскаялся и шел к нам с открытой душой. А вдруг Соловию почудилось только, что тот намерен убить его и убежать. Надо было отобрать у него револьвер еще в лесничестве.

Главе повстанкома возразил Чорнота:

– На твое маленькое «а вдруг» у меня есть большое. А вдруг его послали в разведку, когда поняли, что Пескова не вернется? Запорожец, приди он с открытой душой, знал бы лучше тебя, куда надо идти и кого искать. Мне для приговора хватит и того, что он выспрашивал, не холодноярцы ли напали на Александровку.

На следующий день один малец, который гнал мимо лагеря коров, сказал, что в монастыре стоит такой гомон, что ему показалось, будто это мы снова перешли туда. Атаман предположил, что к Холодному Яру отступил отряд Петренко – тот передавал, что у Михайловки долго держаться нет мочи.

Пятнадцать казаков под началом Левадного, который прихватил два ручных пулемета, вышли на разведку. До монастыря от лагеря было километра три. Через какое-то время с той стороны загремели выстрелы по меньшей мере тысячи ружей. Стрекотали пулеметы, глухо рвались гранаты.

Выстроившись в боевой порядок, выходим в лес. Минут через пять бой в обители утихает. За полкилометра рассыпаемся в цепь, высылаем нескольких человек вперед и медленно наступаем.

Разведчики приводят красноармейцев, которые с перепугу забрались было в чащу. Два молокососа, явно русские, стуча зубами, выложили всё как на духу. 2-ю бригаду внутренней службы[288] лишь позавчера привезли из России на станцию Бобринскую. Не имея ни малейшего понятия о Холодном Яре, командование бригады легкомысленно выполнило распоряжение стать гарнизоном в Матронинском монастыре. Через Жаботин большевики проехали на подводах, без привала, поэтому наши агенты не успели предупредить нас. На месте они даже не выставили дозоров, а спокойно принялись варить обед во дворе, пока помещения изучала созданная на этот случай комиссия.

В это время, – продолжают красноармейцы, – неведомо откуда взявшиеся полчища бандитов окружили их и почти всех перебили. Очевидно, Левадный решил нас не ждать и умело использовал ротозейство врага.

На монастырском дворе страшный бардак. Между зданиями, в саду, валяются убитые и раненые. Стоят, а кое-где и лежат на боку телеги с патронами, пулеметами, скарбом. Земля усыпана винтовками, шинелями, подсумками, картузами. Посреди этого Мамаева побоища мирно дымят полевые кухни – в бригаде готовили обед.

Левадного с казаками не видать. Где-то западнее, в лесу, слышны выстрелы. Надо думать, пустились в погоню. Отправляем часть отряда цепью в ту сторону.

Мы с атаманом и Чорнотой стоим у церкви, к нам подбегают плачущие сестры. Рассказывают, как «товарищи» осматривали храмы: грозили сделать из них конюшни, унесли из алтарей золотую и серебряную утварь. В кельях же бесчестили монахинь – среди них и старую, похожую на обезьяну карлицу, у которой были все шансы умереть, не познав мужчину.

Крестьяне бродят по монастырю и добивают раненых кто штыком, кто пулей. Наблюдаю за их размеренными движениями – на ум приходит «работа» чекистов в расстрельном подвале. Иначе нельзя: враги залечат раны и добром на добро не ответят. Да и можно ли винить этих вооруженных гречкосеев? Они всего лишь усвоили урок жестокости, который убедительно преподал им захватчик.

Вернулся Левадный и доложил: забравшись на внешний вал, он увидел красноармейцев – кто лежал, кто шлялся по двору с песнями. Он с семью разведчиками залег в кустах у дороги с севера, а восьмерым велел обогнуть валы и перекрыть дорогу на Жаботин. У каждой группы было по пулемету. Вторая группа открыла огонь, и коммунисты ринулись толпой на засаду Левадного, где им тоже пришлось несладко. Частая и бестолковая ответная пальба напугала самого противника, только усилив панику в его рядах.

В составе бригады было под тысячу человек, потеряла же она не более двухсот. Прочие бежали в лес, кое-кто без оружия. Мы еще многих поймаем – в наших оврагах не один чужак заплутает, – но всё же Левадный поступил непростительно глупо. Стоило ему подождать нашей помощи и бригаде грозило бы полное истребление.

Атаман крепко выбранил героя. Левадный оправдывался тем, что невозмутимо наблюдать за «товарищами», которые хозяйничали в монастыре, ему было не под силу. Тем не менее, сотни винтовок, семь пулеметов, около сотни тысяч патронов, три-четыре дюжины ящиков с гранатами – великолепные трофеи. И кухни нам пригодятся.

Из возчиков-украинцев ранило только одного. Красные отпустили большинство подвод еще до боя, хозяева остальных успели спрятаться.

На бричке с поврежденным пулями колесом обнаруживаем канцелярию бригады. Чемодан, видимо комбрига, набит чашами, крестами, дароносицами. Инокини счастливы получить их обратно.

В сундуке с бумагами находим дислокацию дивизии внутренней службы[289], переведенной в наши края, и приказ, который штаб дивизии отдал рассеянной нами бригаде. По занятии обители ей надлежало планомерно вылавливать в окрестных лесах повстанцев и дезертиров. Штабные предупреждали, что по сведениям бобринской ЧК в районе монастыря сильно развит «кулацкий бандитизм», и советовали запретить красноармейцам выходить поодиночке в села, особенно ночью[290]. Заезжие стратеги, видно, думали, что здесь Тамбовская губерния, где дивизия находилась раньше[291]. Левадный развеял их заблуждения – надеяться на повторение такой ошибки нам было нечего.

Обсудив положение, решаем вернуться в монастырь. Кое-кто из боевиков идет в лес преследовать красных. Десятка полтора могильщиков уволакивают в чащу и закапывают трупы.

В это время прибывает верхом связной из Жаботина. Когда бригада проходила это село, его послали к нам другой дорогой. Он добрался до Мельников, где подняли по тревоге действующую сотню, а ему дали проводника и направили в наш старый лагерь. В лагере было пусто, пока не пришли хлопцы из той сотни, которой мы поручили забрать оставленное там добро. Деркач велел передать, что пользы от такого форпоста как от пятого колеса в телеге.

Мотрина обитель снова стала казачьей твердыней. На подступах мы соорудили легкие земляные укрепления – первую линию обороны. Гарнизон насчитывал более семисот казаков. Каждой сотне назначили участок на валах на случай новой атаки красных. Левадный определил позиции всех пулеметов и минометов. Ближние села предупредили, что большой колокол вновь будет служить сигналом сбора.

X

На третий или четвертый день после боя меня назначили судьей на очередное заседание повстанческого суда. За стол в атамановой келье сели пятеро: он, я, Чорнота, Ильченко и Семен Чучупак. Меня единогласно выбрали председателем, но первым заговорил Деркач.

– Мы должны судить одного из членов организации, который выдал трех наших товарищей врагу. А это были ценные для украинского дела люди. ЧК их расстреляла. Хочу твое мнение узнать, есаул: какая в таком случае надлежит быть кара?

Пожимаю плечами.

– Зачем же атаману меня об этом спрашивать? Когда голосовали за постановление о суде организации, решено было твердо: такого предаем смерти, даже если совершил он свой проступок без умысла.

– Видишь ли, Юрий… Мы все тебя любим и после того, что ты недавно испытал, хотели бы тебя пощадить… но бывают вещи, которые выше наших желаний.

Меня изумляют эти предисловия. Усмехаюсь и спрашиваю, уж не я ли тут попал под суд? Атаман глядит мне в глаза тепло, но непреклонно.

– Юрий, это сделала Галя.

– Что?! Не может быть!

Остальные молча кивают головами. Андрий, который сидит рядом, обнимает меня за плечо.

– Еще до того, как ты вернулся, наши милиционеры из Телепина скрутили уполномоченного каменской ЧК по борьбе с контрреволюцией. Он приехал к ним налаживать агентурную сеть, а попал в Холодный Яр. Мы его допросили, отыскали в портфеле кое-какие бумаги и поняли, почему в Каменке у нас больше нет людей.

Ильченко, секретарь суда, открывает и подвигает ко мне папку с документами. Листаю показания уничтоженного уже чекиста, каракули в его записной книжке, задаю вопросы о каких-то мелких деталях – и передо мной неумолимо встает картина происшедшего, остаток надежды тает.

Услышав о моей гибели, Галя без преувеличения обезумела. Она поделилась горем с подругой, которая уже работала на ЧК, а та донесла уполномоченному – и прибавила, что Галя вполне может знать, кто в Каменке связан с Холодным Яром.

Когда елисаветградская ЧК разослала повсюду наши с Гнатом фотографии, интриган ухватился за эту нить. Он вызвал Галю и обрадовал её известием о том, что я жив, но сижу под арестом – и показал мою фотографию с датой съемки[292]. Притворным сочувствием завоевал её доверие и предложил выдать подпольщиков. Взамен же он пообещал забрать мое дело к себе и не расстреливать, а выслать в Центральную Россию. Галя уехала бы следом за мной, как будто по случайному совпадению.

Девушка, которая потеряла голову от страданий и думала только о том, как меня спасти, легко поддалась на уговоры и выдала всех, кого знала.

Большевики казнили самых опасных, а других не тронули, чтобы не проворонить того момента, когда организация снова станет на ноги. Но хлопцы нутром почуяли угрозу и бежали. А Галя жила в Каменке, как ни в чем не бывало. Уполномоченный, которого казаки разговорили полусотней шомполов, признался, что скрыл от коллег её роль в нашей организации – не хотел, чтобы убили такую красавицу, да еще целиком зависимую от него. Арестованные же не выдали её на допросах даже под пытками.

Суд назначили на сегодня, так как Ильченко узнал, что Галя приехала кружным путем в Медведовку, к тетке, и хочет повидаться со мной.

Сердце холодеет, как будто его пронзили ножом. Скоро она умрет – та, чей образ не давал мне пасть духом в самое трудное время, когда жизнь висела на волоске… Я не могу этого допустить! Не хочу!

Но почему? Да, Галя предала Холодный Яр из любви ко мне. Но какое дело жестокому закону войны до причин измены? Да, я люблю её. Но закон этот не знает жалости и пренебрегает чувствами своих рабов. Любого из нас он покарал бы так же сурово.

Короткий приговор уже составлен. Ставлю на листе первым свою подпись и выхожу из кельи раздавленным, истерзанным. Иду в сад и падаю ничком на траву. Галя должна умереть…[293]

После обеда она пришла в монастырь – увядшая, надломленная. Больно было думать о том, как я мечтал о нашей встрече. Садимся на лавочке у могилы Компанийца.

– Тебя отпустили?

– Нет, я сбежал, когда вели на расстрел.

У неё вырывается глухой стон.

– Я хотела лишить себя жизни… А теперь хочу жить! Для тебя.

Подумав о чем-то, она вздрагивает и обнимает меня.

– Я больше не уйду отсюда… Буду с тобой.

В груди как будто поворачивают холодное, тупое лезвие. При мысли о том, что скоро произойдет, все атомы тела охватывает негодование. Не хочу! Этого не будет! Еще есть время… Подберу в штабе надежные большевицкие документы, прихвачу советских денег – мне, есаулу, это было нетрудно – и вечером бежим с Галей из Холодного Яра. Вместо неё похоронят мою честь.

Но чувство долга сжимает мне сердце в кулак. Что значит моя честь? Каждый дезертир – это удар ножом в спину тому делу, которым я не имею права пренебрегать ради личного счастья.

В тот же день, под вечер, приговор был исполнен. Я оказал Гале единственную услугу – она умерла счастливой. Мгновенно, не испытав страха смерти…[294]

В лесу возле монастыря выкопали небольшую могилу, могилу и моих больших надежд. Утром я посмотрел в зеркало и разглядел на голове седые волосы. На душе пустота… ледяная, мерзкая тоска. Пальцы невольно тянулись к пистолету. Но в минуту слабости Чорнота, который наблюдал за мной, схватил меня за плечо.

– Не делай глупостей. Не имеешь права. Твоя жизнь принадлежит не тебе, а Холодному Яру и Украине.

XI

К монастырю сходились повстанцы. Подлежавшие мобилизации парни из дальних сел, где укрепилась уже советская власть, выступали организованно, под красными флагами, в Черкассы и Каменку, но сбивались с дороги и уходили в Холодный Яр[295]. Некоторые вязали и приводили к нам служащих из волостных военкоматов.

Винтовок, что достались нам от 2-й бригады, не хватило. Пришлось достать кое-что из припрятанного в пещерах под валами.

Однажды утром в монастырь прибыл атаман Петренко с тремя сотнями жителей Михайловки. С ним и пятеро каменских чекистов, пойманных его казаками где-то у Райгорода. Пленных допросили в штабе и связали. Казаки во главе с Чорнотой повели их за внешний вал. Заметив их из окна кельи, я выскочил без оружия на двор и пошел в ту сторону.

Чекисты, стоя во рву, умоляют о пощаде. При виде этих бледных, искаженных страхом лиц во мне разгорается тяжелая ненависть. Вот они, убийцы Гали… Андрий, заметив мое состояние, протягивает мне кинжал.

– На. Легче на сердце станет.

Беру кинжал и подхожу к уполномоченному по борьбе с бандитизмом – здоровенному русскому матросу. Закрыв голову руками, он просит подарить ему жизнь. Клянется немедля уехать в родимый Петроград и никогда больше не бывать на Украине.

Размахнувшись, вонзаю клинок в левый нагрудный карман френча. Чекист падает и судорожно хватает мертвеющими пальцами траву, словно в эту траву из него уходит жизнь. Разглядываю испачканный слюной труп и понимаю, что ненавижу не эту уродливую груду мышц, а военную махину, что идет напролом, ничем не брезгует и бросает против нас троглодитов – они даже умереть по-человечески не могут. Но исход нашей борьбы определит именно то, сколько подобных шестеренок мы разобьем свинцом и сталью.

Проткнув еще одного – бесстрастно, как мешок с мякиной – вытираю лезвие и отдаю кинжал Чорноте. Остальных закалывают штыками.

Большевиков никто не хоронил. По ночам из-за валов доносился хриплый лай лисиц, которые обгладывали их кости.

Как-то после обеда дозорные из-под Грушковки привели крестьянина, который передал штабу Холодного Яра пакет от каменской ЧК. Я знал его, еще когда изображал в местечке милиционера. Этот бедняк носил евреям воду. Рассказал, что ему дал задание сам товарищ начальник: отдать пакет атаману лично в руки, не иначе как под расписку, а не то расстреляют.

В пакете было воззвание, подписанное полномочным представителем Всероссийской ЧК на Правобережной Украине[296]. Очевидно, он явился на Чигиринщину лично ознакомиться с обстановкой. Сверху, естественно по-русски, напечатано крупными буквами: «Холодноярским бандитам – беспощадный красный террор!». Ниже шел категорический приказ в течение трех дней явиться в ЧК и сдать оружие. За это рабоче-крестьянская власть обещала нас помиловать. В противном случае нам грозила смерть, а тем селам, что нас поддерживали – разорение.

Мужик, получив за труды обед и чарку самогона, признался полушепотом, что сегодня утром красные насадили на пики отрубленные головы двух хлопцев из Косарей и поставили их на переезде через железную дорогу. Как раз оттуда шел тракт на Грушковку и монастырь. На одну из пик прицепили табличку: «Холодному Яру – беспощадный красный террор!», на другую: «Это ждет всех бандитов!».

Мы вспомнили, как три дня тому назад два казака попросили позволения навестить ночью родителей в Косарях и не вернулись.

Я выдал гонцу расписку с печатью Холодного Яра[297], завязал ему снова глаза и отправил из кельи к передовым постам. Позднее нам сообщили, что воззвание расклеили в ближайших городах и «умиротворенных» селах.

Члены штаба и повстанкома, валяясь на траве в саду, обсуждали новый поворот событий. Атаман заявил, что нам надо составить какой-нибудь достойный ответ, передать его, для пущего форсу, в чигиринскую типографию, где работал кое-кто из наших людей, и отправить ЧК, а заодно и разбросать листовки в окрýге. Главу повстанкома, который улегся на живот, сразу же посетило вдохновение. Через полчаса, изведя не меньше дюжины листов в записной книжке, он огласил свой манифест.

Неисправимый Дегтярь вновь оседлал социал-демократического конька. Начал он с того, что большевики противозаконно разогнали Всероссийское учредительное собрание и попрали принципы свободы, равенства и братства, а также права наций на самоопределение; закончил же горячим призывом к русским-красноармейцам не проливать невинной крови, а переходить к украинским партизанам, воевать за истинный социализм против новых тиранов, ставших на место Николая Кровавого. Отдельно взывал к «обманутым братьям-украинцам» – заклинал прозреть, «не снимать с матери заплатанной сорочки».

Деркач, выслушав его, мотнул головой.

– Не пойдет. Напиши-ка ты, есаул. По-военному, коротко и ясно.

Теперь моя очередь вооружиться карандашом. Пришлось поразмыслить над вариантами ответа. Лучше всего, по-моему, скопировать большевицкий лозунг: «Русско-еврейским красным палачам Украины – беспощадный желто-голубой террор!». Далее от имени Холодного Яра и других повстанцев я предложил «товарищам» немедленно убираться в Россию, поскольку на Украине их ждет неминуемая гибель. «Нам ни к чему няньки и опекуны. Сами управимся». Предателей-украинцев я ни о чем не просил – только предупреждал их, что пощады не будет.

Такой ответ понравился всем, кроме главы повстанкома. Однако Чорнота забраковал выражение «желто-голубой террор».

– Голубой цвет, или еще вот розовый, хорош молоденьким барышням на платьица. На кой ляд одевать в него беспощадный террор? Что за балаган? У нас черные шлыки, черное знамя – почему бы не назвать и террор черным?

Отаманенко заметил, что в таком случае нас примут за анархистов. Сошлись на том, чтобы вместо «желто-голубой» написать «национальный».

Через пару часов, во дворе, Андрий обговорил с атаманом какое-то дело и подошел ко мне. Взглянул на небо – над нами плыли волнистые облака.

– Под утро пойдет дождь, а вечер будет темный, беззвездный… Ну что, давай вернем головы наших ребят? А на их место насадим большевицкие.

Я не раздумывая согласился.

Мы знали, что ночью Каменку от Холодного Яра прикрывала застава из шести человек при одном пулемете. Стояла она у дороги на высоком кургане – или, по здешнему выражению, «майдане». На верху у того была просторная впадина. Кто-то рассказывал мне, что в старину казацкие пороходелы варили там селитру.

Вечер и вправду выдался беззвездным и ветреным. Мы отобрали двадцать казаков, взяли два ручных пулемета и обошли заставу полями с юга.

Берем с собой четверых парней, остальным приказываем лечь у дороги и наблюдать за Каменкой. С одними только револьверами и ножами ползем к майдану. В полусотне шагов Чорнота велит нам замереть и ползет на разведку один.

Вернувшись, дает диспозицию: четверо спят посередине, а двое лежат с другой стороны на бруствере, у пулемета, и болтают. Когда приблизимся, хлопцы побудут здесь, в прорытом на курган лазе – а мы влезем внутрь и, каждый вдоль своего края впадины, покрадемся к тем двоим. Заколем их чеченским ударом, клинком поперек. Кавказский кинжал, если вонзить его подобным образом между лопаток, разрубит позвоночный столб и в мгновение ока парализует жертву. Это вернее, чем гадать, в какую точку бить, чтобы достать сердце. После этого казаки подбегут и убьют спящих.

Так и делаем. Через две-три минуты веселые красноармейцы, делившиеся любовными приключениями в матушке Расее, умолкли навеки. Еще три-четыре секунды, и без единого крика застава была уничтожена.

Отрубив трупам головы, возвращаемся к отряду. Убедившись, что кругом тихо, ползем все к железнодорожному переезду. Возле поручней – пики, вдетые в петли. Каждая с «трофеем». Вытягиваем и снимаем с них головы грушковских партизан, чтобы насадить новые – по три разом. Чорнота с еще одним боевиком вгоняют в них наконечники пик ударами о землю. Вместо табличек, о которых рассказал нам гонец, Андрий привязывает заготовленные в монастыре: «Русско-еврейским красным палачам Украины – беспощадный национальный террор!» и «Это ждет всех красных бандитов!».

Суем пики в те же петли, лицами в сторону города. Забираем головы наших казаков и отступаем к майдану. Оттуда же, прихватив пулемет и винтовки, направляемся к лесу. В монастырь приходим насквозь мокрыми – идет дождь.

За несколько дней листовки с нашим воззванием тайно расклеили в Черкассах, Чигирине, Знаменке и Александровке. Милиционер, приехавший из Телепина с пакетом от начмила, украсил ими той же ночью стены и в Каменке[298].

Хлопцы из Грушковки привели в монастырь пойманного этой ночью односельчанина – Семена Зализняка, который предал нашу «милицию» в Каменке. Он успел отвезти в город жену и ребенка, а в хату вернулся за всяким нужным добром.

Допрашивать его взялся Чорнота. Я же приводил в чувство птенца, которого отобрал у жирного монастырского кота во время прогулки по валам. Сытый зверь играл с ним и только слегка изувечил. Когда птенец окреп и надумал улететь, я, по совету старой монахини, понес его обратно, чтобы родители могли найти его и унести в гнездо.

По дороге меня догоняет Андрий с двумя казаками – ведут вдоль вала связанного предателя. Приговор Семену утвердили уже давно. Заметив меня на валу, он поднимает бледное, растерянное лицо.

– Помоги мне, Юрий! Ты же так любил мою Ганусю… Не делай её сиротой.

Молча прохожу вперед. За спиной раздается отчаянный крик. Еще не так давно я пожалел бы его – но не теперь. Этот кирпич из украинской глины лег во вражескую стену. Его надо расколоть.

Отпустив теплый комок перьев, жду, пока на его писк не ответят старшие – они описывают над деревьями круги и тревожно кричат – и возвращаюсь назад. Во рву под валом лежит Семен Зализняк. Голова разрублена шашкой почти надвое. Узнаю тяжелую руку Чорноты.

На ум приходят слова покойника. У него осталась необыкновенно милая и смышленая дочурка лет пяти или шести. Когда семья навещала его в Каменке, я мог часами качать её на коленях. Возможно, Семен изменил нам потому, что поверил в мощь большевицкой власти и не хотел, чтобы дочка рыдала над его трупом, видела надругательство над матерью, сожженную хату…

Да не всё ли равно, почему он обрек на гибель десятки наших товарищей?

XII

Жизнь вернулась в привычную колею. Пользуясь мирной передышкой, я приводил в порядок штабную канцелярию, корпел над реестром старшего и младшего командного состава. Когда обитель засыпала, приходил на Галину могилку и долгими часами сидел возле неё, наедине с душевной болью. Андрий не читал мне уже лекций о том, что на войне жалости нет места. Я и так осознал, что нации не ведут борьбу за существование в белых перчатках.

За пять лет на фронте[299] довелось разрубить череп не одному немцу, венгру, русскому – но то, что и безоружного врага надо убивать, что враг лишь мертвый перестает быть врагом, я понял только теперь, на этом клочке украинской земли, который мы отстоим даже ценой своих жизней.

Холодный Яр произвел во мне и другие перемены. Прежде мое хладнокровие было показным. Теперь я и вправду уверенно глядел в глаза смерти. Это не была апатия, которая овладела мной в подвалах ЧК, не слепой фанатизм. Это было твердое убеждение в том, что моя жизнь принадлежит не мне, а миллионам, воплощенным в мое «я» – моему народу, в борьбе которого я просто винтик. Я просто заменил кого-то, кто насыпал валы вокруг Мотриной обители[300], соорудил укрепления в Холодном Яру…

Когда я погибну, мое тело, может быть, съедят лисицы и накормят молоком своих лисят, мою кровь выпьет родная земля[301] и нальет соками траву для коня того человека, который займет мое место – и не будет ничего нового под солнцем.

Атмосфера накалялась. Ходили противоречивые слухи о победах и поражениях Красной армии на польском и врангелевском фронтах. За Днепром пылали села и гремели орудия – большевики воевали с крепкими партизанскими отрядами Килеберды[302] и Скирды[303].

С пароходов высадились части, которые занимали Побережье, полосу между Тясмином и Днепром, и отрезали от нас курень Белого Яра. Мамай передал, что в плавнях становится горячо – канонерки противника то и дело их обстреливают[304]. Пока что ему удавалось водить «товарищей» за нос, переплывая на лодках каждую ночь туда, где днем была бомбардировка.

Хмара, пополнив свой конный полк, время от времени считал красным ребра и снова нырял в Черный лес. За Чигирином разгулялся юркий Кобчик[305], чья тактика вполне отвечала псевдониму, а южнее, в степи, ловили продотрядовцев и набивали им зерном распоротые животы боевики Лютого и Штиля. Появились на Херсонщине и другие отряды: крепкий Блакитного[306] и летучий, махновского типа – Черного Ворона[307]. Кваша тоже не дремал за железной дорогой. Возле Разумовки появился отряд Загороднего[308], на Звенигородщине – конники Божко[309]. Под Черкассами, в районе Млиева и Городища разворачивался Голый[310].

Дивизия внутренней службы концентрировалась у Холодного Яра, разведка не спускала глаз с наших лесов. Передаем Голому, чтобы по мере возможности не давал скучать её тыловым частям. Гарнизоны Каменки и Александровки были заметно усилены.

Гонец из Знаменки принес известие, что туда прибыли по железной дороге бригада пехоты, кавалерийский полк и отряд особого назначения Всероссийской ЧК. Эти войска и местных чекистов взбодрил речью наркомвоенмор Лёва Троцкий. «Красный царь» явился в Знаменку под охраной двух бронепоездов[311]. Сопровождали его многочисленная охрана и даже автомобиль с небольшим аэропланом на отдельных платформах – Троцкий готов был удирать от повстанцев хоть по воздуху[312].

Стоя на вагоне, он надрывно кричал солдатам и чекистам о том, «кулацкая контрреволюция» – это нож в спину большевицкой революции. В то время как Красная армия отражает на фронтах внешнего врага, её командование, имея под ружьем миллионы, может бросать на фронты считанные сотни тысяч. Остальные нужны для «обороны завоеваний революции» в тылу[313]. «Красная армия, – вопил Троцкий, – центральные города и заводы голодают, а украинский кулак закапывает хлеб в землю, потом берет винтовку и кормит нас пулями!»

Закончил он типичным приказом красноармейцам: «Беспощадно расстреливайте, вырезайте каждое бандитское кубло – иначе они перережут вас! Безжалостно истребляйте, жгите бандитские села – а не то они сожгут вас в огне контрреволюции!»

Когда он уехал, кавалерия выступила в направлении Цветной, а пехота – на Чигирин. Атмосфера не на шутку запахла порохом.

В штабе Холодного Яра собрали совещание. Мы не могли допустить, чтобы нас перебили, а наши дома обратили в пепел. Выход оставался один: браться за оружие и разить врага, не давать ему планомерно затягивать петлю у нас на шее.

Вечером я сидел в келье и при свете двух плошек, сделанных из лампадок, писал от имени нашего штаба соседним атаманам, доказывая им, что настало время действовать по единому плану. Проинструктировал Мамая и Квашу пополнить 2-й и 3-й курени и привести в Холодный Яр, занялся приказами нашим сельским атаманам.

Холодный Яр объявил мобилизацию.

Примечания

1

Юрій Горліс-Горський. Холодний Яр: академічне видання. – Харків: КСД, 2017.

2

Подробнее об этом можно почитать: История Украины. – М: Алетейя, 2019; Солдатенко В. Ф. Гражданская война на Украине (1917–1920 гг.). – М.: Новый хронограф, 2012; Шубин А. В. Махно и его время. О Великой революции и Гражданской войне 1917–1922 гг. в России и на Украине. – М.; URSS, 2013; Он же. Мировая революционная волна (1918–1923 гг.). – Прилив. М.: Академический проект, 2020.

3

К западу от советско-польской границы 1921–1939 гг. Все даты в примечаниях приводятся по новому стилю.

4

Партизаны действовали в Чигиринском и соседних уездах самое меньшее до октября 1926 г., несмотря на тяжелые удары, нанесенные очагу повстанчества в августе 1921 г. в ходе Холодноярской операции Киевского военного округа силами 25-й стр. им. В. И. Чапаева дивизии (директива командования войск округа от 22 июля), руководили которой начдив Жан Зонберг и, со стороны Секретно-оперативного управления ВУЧК, Михаил Михайлов (Шпигель), а также операции «Заповит» под общим руководством полпреда ГПУ на Правобережной Украине Ефима Евдокимова, итогом которой стал арест 29 сентября 1922 г. в Звенигородке троих атаманов с помощниками.

5

Ильинская церковь, возведенная по приказу Хмельницкого. См. также прим. 51 и 157.

6

Частично восстановлен в 2007 г.

7

Название пьесы Миколы Альбиковского 1915 г.

8

Предводитель гайдамацкого восстания 1768 г., родом из окрестностей Медведовки.

9

С марта 1917 г. украинские крестьяне, прежде всего на юго-востоке Киевской губернии, объединялись в сотни, курени (батальоны) и полки Вольного казачества, по мере сил следившие за порядком в своих уездах. 5–6 марта 1918 г. свыше 8 тыс. звенигородских, черкасских, елисаветградских и золотоношских казаков нанесли ощутимый удар большевизированным частям 8-й российской армии на ст. Бобринской (теперь им. Тараса Шевченко, г. Смела). 5 апреля правительство УНР объявило о роспуске Вольного казачества. Впрочем, в статье «Холодний Яр» (см. прим. 19) автор после «царской армии» добавляет: «отобрали у немцев осенью 1918 года». Об участии холодноярцев в войне против большевиков в 1919 г. см. прим. 37.

10

Медведовка, Мельники́, Головковка, Старая и Новая Осоты́ в конце XVIII в. принадлежали кн. Яблоновским, затем Сабанским. В 1835 г. эти земли (без юго-восточной, казенной половины Медведовки) купил Иван Фундуклей, в 1888 г. его наследницы – Анна Краснокутская и Варвара Врангель (урожденные кн. Голицыны; барон Николай Врангель, младший брат главкома Вооруженных сил Юга России, родился в Головковке) – продали их Николаю Терещенко. Он же не позднее 1900 г. приобрел у Грабовских имение в Матвеевке. Грýшковку в 1845 г. продал гр. Алексею Бобринскому двоюродный племянник Дениса Давыдова Владимир (не тот, что стал позднее гр. Орловым-Давыдовым). Жаботинское имение Валериана Флёрковского к концу XIX в. почти целиком раскупили крестьяне. Замятницей с 1843 г. владели Ярузельские. На 1900 г. в Лубенцах земли принадлежали Вислоуховым и др., в Прусах – различным собственникам, в том числе Илье Мечникову. Обширные владения гр. Елизаветы Браницкой, внучатой племянницы Потемкина, супруги светл. кн. Михаила Воронцова, находились в стороне от Холодного Яра, к северо-западу от Черкасс и Смелы, и после смерти их сына Семена в 1882 г. перешли Екатерине Балашовой (гр. Илларион Воронцов-Дашков был первым командиром Кабардинского полка – до апреля 1916 г.; см. прим. 66).

11

В июне 1920 г. в журнале Реввоенсовета Юго-Западного фронта Анатолий Иорданский, комиссар штаба фронта, писал об отношении правобережного украинца к красным и белым: «Все они в его глазах являются москалями, пришедшими сюда кормиться и наживаться», но отмечал и его равнодушие к «национальной власти». Автор же, попав в советский плен в мае 1920 г., называл «вечными врагами Украины» поляков, отнюдь не русских.

12

Очаг восстания был известен не позже начала XVI в. как Матронинский (Мотрин) лес. В русской литературе в контексте Украины начала XX в. упоминается в «Подземной Москве» Глеба Алексеева и «Гапе Гужве» Исаака Бабеля. Есть и роман некоего Н. Лядова «Холодный Яр» (К., 1924), посвященный борьбе большевиков с повстанцами – однако, кроме названия, о Холодном Яре в нем не напоминает почти ничего.

13

По переписи 1897 г. лиц с родным малорусским языком среди кубанских казаков как сословия насчитывалось 56,9 %, донских – 0,2 %. При этом крестьян-украинцев на Дону было 54,7 %.

14

В ходе восстания атамана Григорьева в мае 1919 г. Черкассы дважды брали части бригады Ивана Масенко, иногда ошибочно отождествляемого с Артемом Максютой, второй раз – Особый боевой отряд атамана Уварова. (Кубанским казаком-украинцем и есаулом Уварова называет только Поликша – автор, не зная Уварова лично, полагался, видимо, только на него. Еще один источник называет его терским казаком, Лихарев – просто штабс-ротмистром. Роман Коваль полагает, что его звали Федором. Подходящий офицер по имени Федор Уваров не выявлен, поскольку речь не может идти ни о графе, хорунжем Терского казачьего войска в 1915–1916 гг., ни о штабс-капитане 22-го Туркестанского стр. полка, убитом в 1917 г. Причиной путаницы может быть фамилия адъютанта атамана Уварова – Федоровский.) 17 мая в городе начался погром, 20-го атаман запретил любые убийства и грабежи. Погибло свыше 600 человек, в основном молодых мужчин – среди оборонявших Черкассы войск РККА был Коммунистический батальон, по составу почти чисто еврейский. (Итоги первого погрома города частями ВСЮР 18–21 августа 1919 г.: около 130 убитых, не менее сотни случаев групповых изнасилований – характерная черта белогвардейских погромов. 28 человек убили красные партизаны 15 февраля 1920 г. после ухода из Черкасс 5-го конного полка Киевской группы армии УНР, пока их не остановил местный военком.) Уваровцы, ок. 1 тыс. чел., отступили к 22 мая в Чигирин, а в первых числах июня – в Холодный Яр, где их командир взял в свои руки военную сторону организации (версия Александра Солодаря о том, что отряд Чучупаки пристал к уваровцам еще до штурма Черкасс, мало подкреплена фактами). Сотрудничество не заладилось и около 20 июня уваровцы выступили на соединение с партизанами Юрия Тютюнника, но были разбиты 6-м полком 2-й Украинской стр. дивизии у Райгорода (бой примечателен атакой конницы на бронепоезда). Уваров погиб несколько позже, часть его людей присоединилась к ВСЮР. Известно, что его вдова, Улита Уварова-Кириллина, осенью 1920 г. служила Холодному Яру разведчицей.

15

Окончил в 1913 г. 1-е Киевское двухклассное городское училище, был учителем в Тимошовке и, после демобилизации, с июня 1918 г. – Ревовке (обе Чигиринского уезда). В российскую армию призван в июне 1915 г., окончил 1-ю Одесскую школу прапорщиков, 10 марта 1916 г. произведен в прапорщики и назначен в штаб Казанского военного округа. По семейному преданию, служил в одном из батальонов смерти Западного фронта (не ранее лета 1917 г.), партизаном стал во время германской оккупации 1918 г. По воспоминаниям большевиков, принадлежал к одной из украинских социалистических партий. У автора разговорная форма этой фамилии: Чучупака.

16

В 1937 г. автор отметил, что смог разыскать троих.

17

Новелла «Солонський Яр» 1921 г. Показательна и совершенно неправдоподобная повесть Гео Шкурупия «Штаб смерти» («Чучупак»).

18

По мнению ряда исследователей, Б. В. Козельський. Шлях зрадництва й авантур (петлюрівське повстанство). – Х., 1927. (148 с., события 1919–1921 гг., есть главка о Холодном Яре). Однако автор приводил цитату по-русски об операции «Заповит» 1922 г., поэтому речь должна идти о какой-то другой книге.

19

Олександер Доценко. Рейд отамана Сагайдачного // Літопис «Червоної калини». – 1932. – № 11. – С. 4–5; Рейд отамана Залізняка // ЛЧК. – 1932. – № 12. – С. 2–3; Яків Водяний. Холодний Яр. – Тернопіль – Львів, 1928; Михайло Середа. Холодний Яр // ЛЧК. – 1931. – № 12. – С. 11–14.

20

Лихарев командовал Смелянской сотней григорьевцев, затем служил в армии УНР. Предателем в этом очерке изображен Уваров. Именно Лихарева очевидец винил в устройстве погрома в занятом отрядом Уварова Чигирине под лозунгом «бей жидов, спасай Россию». Водяный – украинский эсер, участник революции 1905–1907 гг. (готовил восстание в Чигиринском уезде), в октябре 1917 г. избран атаманом Черкасского полка вольного казачества, командовал им в бою у Бобринской. В Холодном Яру появился не позже 2 апреля 1921 г., через год пробился в Польшу. Его пьеса показывает в дурном свете Деркача и Петренко.

21

Горліс-Горський. Холодний Яр // ЛЧК. – 1932. – № 10. – С. 6–8; Сергій Полікша. Кубанець Уваров – отаман Холодного Яру // ЛЧК. – 1933. – № 5. – С. 16–18.

22

Михайло Середа. Холодний Яр // Українське слово. – Париж, 1934. – 15, 22, 29 липня.

23

Этим абзацем автор заменил слова от «Что не помешало» до «взяться за «Холодный Яр» в издании 1938 г. Ни одно из последующих изданий замену не воспроизводит. Ниже автор называет его «Калениченко», «Галайда», «Голота» (см. прим. 149).

24

1-й Зимний поход армии УНР, в составе трех групп, начавшийся 6 декабря 1919 г. восточнее Любара (теперь Житомирской области). На время начала повествования группа состояла из сводных Запорожских полков (1-го пехотного и 2-го конного), конно-горноартиллерийского дивизиона, конного полка Черных запорожцев и 3-го отд. конного полка. Командиры, соответственно: Иван Дубовой (не следует путать с Иваном Дубовым, начальником 44-й стр. дивизии РККА), Иван Литвиненко, Олекса Алмазов, Петро Дяченко и Гнат Стефанив.

25

16 декабря 1919 г. ВСЮР оставили Киев, 30-го Екатеринослав – который 8-го отбили у Революционной повстанческой армии Украины (махновцев), – 31-го Черкассы, 24 января 1920 г. Елисаветград, 7 февраля Одессу.

26

Черный лес, он же Знаменский, лежит между Знаменкой и Цыбулевым. Это первый из полосы лесов, идущей на север до правого берега Тясмина. Остальные: Чутá, Яничанский, Суботовский. В 1905 г. в лесу укрывался отряд аграрников атамана Сметаны. (Михаил Кубанин в 1927 г. отмечал, что «антипомещичье» и «антипролетарское» движение охватывало одни и те же районы.)

27

Корсетка – кофта без рукавов. Киреей называют два вида верхней одежды: 1) простой кафтан с прямоугольным капюшоном (кобеняк); 2) полукафтанье со вставками, застежками, иногда карманами (казакин, чекмень).

28

Основой таких слухов могло служить наличие в конце 1919 г. телефонной связи между штабами Чучупака и Коцура.

29

Кош – место постоянного или временного пребывания запорожских казаков. В 1917–1920 гг. так назывались некоторые украинские войсковые соединения.

30

9 февраля 1920 г.

31

Автор писал, что поступил в армию УНР, а именно конно-гайдамацкий курень им. Яна Кармелюка зимой 1917–18 гг. на Подолье в чине хорунжего (это противоречит его же словам о службе в 60-м полку им. Кармелюка – другая часть, которая существовала на Подолье в начале 1919 г.). Увереннее можно утверждать, что не позже конца января 1919 г. он перешел в 8-ю конную сотню 18-го Запорожского гетмана Богдана Хмельницкого пехотного полка. 11 января 1920 г. в Умани «красные казаки» Омеляна Волоха (см. прим. 37) застали врасплох и разоружили большую часть богдановцев. Многие из них вскоре вернулись в армию УНР. Ускользнувшая конная сотня (командир – хорунжий Соловьев) была включена во 2-й Запорожский полк, но не позже 23 февраля самовольно перешла к Черным запорожцам, где стала 3-й сотней.

32

Михаил Владимирович (русское написание фамилии – Амельянович-Павленко). С 10 декабря 1918 по 9 июня 1919 г. командующий Галицкой армией (см. прим. 133), с 28 сентября Запорожской группой, с 5 декабря армией УНР. Его младший брат Иван (оба – полковники российской армии, кавалеры ордена Св. Георгия 4-й ст.), инспектор кавалерии армии УНР во 2-й половине 1919 г., во время 1-го Зимнего похода служил в Кубанской армии (по собственным словам, слег с тифом в Проскурове и попал в плен ВСЮР в конце ноября 1919 г.). Затем выехал через Грузию в Польшу и 30 июня 1920 г. возглавил Отдельную конную дивизию армии УНР.

33

Боец 16-го Запорожского гетмана Петра Дорошенко пехотного полка, интернированного поляками в начале декабря 1919 г.

34

Бойцов вышеупомянутого полка Черных запорожцев.

35

Дмитро Курка по прозвищу Орел.

36

Спиридон (Свирид) Дементьевич, написание фамилии в источниках: Коцур, Кацура и т. д. Родился в 1890 г. Анархист. В 1911 г. приговорен к бессрочной каторге за участие в нападении годом ранее на правление Краснопольской волости Екатеринославского уезда. Участник вольноказацкого движения в родном Суботове, повстанец во время германской оккупации. В ноябре 1918 г. возглавил 1-й курень червонного казачества, союзный атаману Зеленому, не позже 2 декабря взял Чигирин, обзавелся бронепоездом. В конце января 1919 г. курень уже воевал на стороне большевиков, приказом по Укрфронту от 18 февраля вошел во 2-ю Украинскую дивизию и стал Чигиринским полком (1,1–1,5 тыс. штыков, носил разные номера, с 16 июня – 414-й полк 46-й стр. дивизии; не следует путать с украинизованным 503-м Чигиринским полком, который поддался на агитацию большевиков в декабре 1917 г. в Харькове). Полк дошел в боях с армией УНР до Збруча. В конце апреля 1919 г. его бойцы разоружили ревком и ЧК в Тальном (см. также прим. 248), в начале июля, вернувшись домой, готовились партизанить в тылу ВСЮР. 13 июля разгромили полтавскую ЧК, за что едва не попал под расстрел военком 46-й дивизии Исаак Минц.

37

29 июня 1919 г. ВСЮР вступили в Екатеринослав, около 17 августа – в Черкассы и Елисаветград, 23-го – в Одессу, 30-го (одновременно с армией УНР) – в Киев.

38

В начале сентября 1919 г. в Киев докладывали о «Холодноярском петлюровском полке». Партизаны Коцура (не менее 2 тыс. чел. и 3 орудий) 11 сентября едва не пустили под откос поезд генерал-лейтенанта Май-Маевского, в октябре захватили Чигирин, напали на Новогеоргиевск и Каменку, поддерживая связь с отрядом Василя Петренко (Елисаветградский и Александрийский уезды) и Полтавским губревкомом. В начале ноября тыловые части ВСЮР разбили у Мошен красных повстанцев Григория Рябоконя и выбили Коцура из Чигирина, после чего те объединились с Чучупаком, боротьбистом Олексой Пятенко и Коваленко (возможно Леонтием, начальником штаба коцуровского Чигиринского полка; из рук пятенковцев двумя месяцами ранее ускользнул чекист Иван Каляев-Габинский, в 1921 г. участвовавший в борьбе с Холодным Яром) в отряд в 5–6 тыс. чел., до 9 орудий, и создали повстанком во главе с бывшим депутатом Центральной Рады от Чигиринского уезда Логвином Панченко, в составе которого был и Петро Чучупак. 6 декабря Коцур едва не захватил Бобринскую, прервав ж. – д. сообщение в центре Украины. В Холодный Яр прибыл отправленный армией УНР в тыл противника отряд Андрия Гулого-Гуленко. 9-го генерал-лейтенант Розалион-Сошальский извещал Деникина о «бандах» Степана Туза (бывшего командира Звенигородского караульного батальона), Чучупака и Коцура силой до 10 тыс. чел. Вскоре последние захватили Чигирин, но были выбиты оттуда. Против них бросили 3 бронепоезда, не получивших поддержки тыловых частей (см. прим. 61).

39

25 января 1919 г. Остапу Копцюху, командиру стоявшего в Елисаветграде полка Сечевых стрельцов Южного фронта армии УНР, сообщили из генштаба, что к нему должен присоединиться курень гайдамаков Холодного Яра. Затем курень оказался в 3-м Гайдамацком пехотном полку Запорожского корпуса. Полк, где заправлял Волох, находился под влиянием боротьбистов. Стремившийся к равноправному союзу «красной» Украины с большевицкой Россией Волох поднял мятеж в конце марта 1919 г. (и повторно в начале декабря). 3-й и 4-й курени Гайдамацкого полка сдались не позже 31 марта РККА, а бóльшая часть прижатого ей к Днестру корпуса (там же и автор) осталась верной УНР и 17 апреля ушла через румынскую территорию в Галичину, что сделал и Волох с частью своих подчиненных. Позднее в Каменец-Подольске опубликовали проект конституции Украины, составленный Копцюхом, юристом по профессии. Под проектом значатся дата: июнь 1919 г., место: Матронинский монастырь, лагерь «гайдамаков-повстанцев», и подписи Гната Зинкевича, Олексы Кваши и Кирила Апилата (соответственно атамана, с примечанием «за совет старшин», есаула и значкового; см. прим. 117 и 200). Показательно отсутствие подписей Чучупаков.

40

Отряд Чучупака выступил против большевиков в начале апреля 1919 г. и окружил в Старой или Новой Осоте красноармейскую часть в 250 человек, но дважды был рассеян и едва ли проявлял себя до начала восстания Григорьева. (24 апреля командованию Укрфронта сообщили о «банде» в Чигиринском уезде до 400 человек при 1 орудии. Таким же был постоянный состав холодноярцев в июне. 1 орудие оставалось у них и в декабре 1919 г.)

41

Конфликт Чучупака и Коцура возобновился в середине декабря 1919 г. из-за идеологических расхождений, борьбы за Чигирин и потворства последнего грабежам – Чучупак добивался строгой дисциплины. Отношение обоих к большевикам было выжидательным (когда Центральную Украину занимали ВСЮР – скорее дружеским, отряд Гулого-Гуленко даже участвовал в операциях РККА). Случаи разоружения красноармейцев и т. п. известны уже в январе 1920 г., но возобновить военные действия холодноярские и союзные им атаманы решили только 4 февраля. Коцур, которого, как и Рябоконя, едва не записали в «бандиты», казался до середины марта «пока признающим советскую власть», хотя часто не выполнял приказов и созвал в Чигирине крестьянский съезд, избравший ревком. Большевицкому ревкому пришлось остаться в Новогеоргиевске.

42

Бойцы Черноморской сотни 3-го конного полка (см. также прим. 247). Инцидент в Яниче (теперь Ивановка Чигиринского района) произошел не без их вины.

43

Ту же просьбу Петро Чучупак высказал 14 февраля 1920 г. в «информации» командованию армии УНР. Вскоре её части разоружили коцуровский отряд в Каменке.

44

Видимо, в Старую Осоту, откуда Богдан был родом.

45

Одна из модификаций станкового пулемета Кольта – Браунинга M1895. Исправный пулемет такой марки был найден большевиками в начале июня 1920 г. у Сосновки, юго-восточнее Александровки.

46

По одной из версий: Богдан Лавришко. И Владислав Маевский, командир Гв. конно-подрывного полуэскадрона ВСЮР, участник штурма Чигирина в начале ноября 1919 г., и Мефодий Голик (атаман Зализняк) считали Богдана соратником Коцура и анархистом.

47

12 февраля 1920 г. в Медведовке Омельянович-Павленко собрал на совещание командиров Киевской и Волынской групп армии УНР Юрия Тютюнника и Александра Загродского, а также атаманов Чучу-пака и Гулого-Гуленко (последний возглавил Запорожскую группу, включив в неё свой отряд). Итогом стало решение переправиться на следующий день через Днепр.

48

Павло Городянин, двоюродный брат автора. С 2 ноября 1918 г. хорунжий в 4-м (затем 18-м) Богдановском полку. Во время 1-го Зимнего похода, возможно, командир этого полка, затем куреня, сформированного из его остатков (см. прим. 29).

49

В начале 1919 г. в Головковке (не следует путать с Головковкой южнее Александрии) сторонники большевиков сформировали отряд для борьбы с повстанцами, возглавил который Лука Балабушка, в 1921 г. – командир продотряда.

50

Юхим Олийник (получил 2 года 9 месяцев каторги).

51

Здесь и далее курсивом выделяется написанное в оригинале по-русски.

52

В ходе Чигиринского заговора 1876–1877 гг. революционеры-народники («южные бунтари») Яков Стефанович, Иван Бохановский, Лев Дейч и Сергей Чубаров (покинул сообщников незадолго до провала), после знакомства в Киеве с Лазарем Тенеником, участником волнений «душевиков» в Чигиринском уезде (1875), выдали себя за царских комиссаров, предъявили крестьянам поддельную царскую грамоту – следуя примеру Зализняка, использовавшего в 1768 г. поддельную «золотую грамоту» Екатерины II, – и стали набирать «тайные дружины» (всего около 1 тысячи человек), почти не имевшие огнестрельного оружия. В августе 1877 г. адамовский атаман Андрий Приходько в шинке раскрыл секрет некоему Конограю, который уведомил власти. После провала суровая расправа грозила только знавшим о подлоге, из крестьян же на каторгу послали 5 человек. Чигиринские аграрные волнения, возможно, – события 1902 или 1905 г.

53

Табличка с надписью «Здесь погребено тело Богдана Хмельницкого» висела в Ильинской церкви с 1860-х гг., когда церковь реставрировал за казенный счет о. Роман Орловский, до декабря 1921 г. Судьба останков гетмана неизвестна. По легенде, польский воевода Чарнецкий еще в 1664 г. велел выбросить их из церкви.

54

«И мертвым, и живым…» Тараса Шевченко известно в нескольких вариантах, канонический: «Учитесь, читайте – и чужому научайтесь, и свое познайте» (пер. В. В. Державина). Украшение на фасаде вспоминали и жители самой Головковки. Видимо, речь идет о второклассной учительской школе, которую окончили Петро Чучупак (1904) и Иван Деркач.

55

К 1960-м годам полностью засажены сосной.

56

В пьесе Водяного отвечают «На веки слава!». Такой ответ среди сторонников УНР вообще известен и по другим источникам.

57

Сопоставив концовку 2-й части «Холодного Яра» и одноименную статью автора, опиравшегося на якобы свидетеля восстания 9 февраля 1923 г., которое в Лукьяновской тюрьме подняли приговоренные к расстрелу партизаны (в итоге все погибли), Роман Коваль счел прототипом Чорноты схваченного ГПУ 11 сентября 1922 г. в Елисаветграде (см. прим. 2) человека, назвавшегося Юрием Дроботковским, дворянином из Нечаевки (теперь Кировоградской области), с весны 1917 г. служившем добровольцем в трех полках российской армии, в том числе 12-м Ахтырском гусарском, что входил во 2-й кавкорпус (см. прим. 66). В его показаниях и словах, переданных завербованными ГПУ офицерами армии УНР Петром Трохименко и Юхимом Терещенко, ничего нет о Холодном Яре. Оттуда следует, что этот человек служил в отряде Ильи Струка, присоединившемся ко ВСЮР, и сдался Красной армии в середине февраля 1920 г. под Тирасполем (месяцем ранее отряд находился у Елисаветграда, недалеко от Холодного Яра), как и многие струковцы, и что советские документы на имя Дроботковского он подделал сам. У Владимира и Аделаиды Дроботковских в 1896 г. родился сын Павел и в 1897 г. – Юрий (в крещении Георгий). Младший в 1916 г. учился в Елисаветградском реальном училище (просил остаться на второй год по болезни), дальнейшая его судьба неизвестна. Сравнение написанных рукой Юрия Дроботковского и пленного заявлений свидетельствует, что это разные люди. Сверх того, Лжедроботковский на допросах путался в дате рождения Юрия. Павел служил в 17-м Черниговском гусарском полку, затем во ВСЮР штабс-ротмистром, в начале 1920 г. попал в плен. Состоя на учете Одесской ЧК (видимо, временно мобилизованным в РККА), он вполне мог рассказать Лжедроботковскому о своем брате. Зинкевич же в конце мая 1920 г. упоминал своего бойца Андрия Чорноту, кубанского казака, жившего на хуторе у Мельников. Писали о Чорноте и Постоленко (см. прим. 127), и Дорошенко (см. прим. 173), но неясно, опираются их свидетельства на что-то иное, помимо оригинального издания этой книги. Известны также атаман Чорнота (Чаплин), отряд которого действовал с 1919 г. в районе Диканьки и Чутовки, и полусотенный Чорнота в «Надбужанской дивизии» атамана Хмары (Семена Харченко либо Ипполита Годзиковского) на Подолье в начале 1921 г.

58

Евфросинией.

59

В конце XIX в. в монастыре имелись каменная церковь Св. Троицы, деревянная Св. Иоанна Златоуста и полтора десятка деревянных строений.

60

Фамилия изменена. Поскольку кое-кто из уцелевших холодноярских повстанцев живет теперь на Украине, кое-кто находится в тюрьмах и ссылке по другим обвинениям, я не стану приводить их настоящие фамилии. – Прим. авт. к журн. изд.

61

Видимо, поручик Юхим Гребенюк, служивший прежде в армии Украинской державы и во ВСЮР.

62

Месрихан Никамедов – лакский оружейник, в начале XX в. работавший во Владикавказе.

63

В конце сентября 1920 г. (см. прим. 272) большевики находили на трупах холодноярцев удостоверения казаков комендантской сотни УНР.

64

К 16 декабря 1919 г. для удара по повстанцам юго-востока Киевской губ. начальник тыла войск Киевской области ВСЮР Георгий Розалион-Сошальский сосредоточил 3-й Осетинский конный полк, Осетинский стр. батальон, гв. запасные батальоны и (на ст. Цветково) офицерские роты, отведенные с Левобережной Украины. Наступление РККА сорвало его план. Мобилизованные в Полтавской и Киевской губерниях офицеры переходили к повстанцам довольно часто. Переяславскую и Золотоношскую роты расформировали за «самостийные» настроения. Господствовали они и в Смелянской и Каневской ротах.

65

Игуменьей Матронинского монастыря с августа 1911 по сентябрь 1922 г. была Мелитина (Мария Руденкова, 1846 или 1847 г. р.).

66

Противопоставление игуменьи повстанцам не вяжется с тем, что в 1918 г. Олекса Чучупак возглавил небольшой отряд самообороны при монастыре (такие отряды получали полную поддержку от гетманского правительства), который принято считать зародышем повстанческой организации. По сведениям командования ВСЮР, монахини служили штабу Чучупаков разведчицами.

67

Добровольческий легион Украинских сечевых стрельцов (2,5 тыс. чел.) включили в состав австро-венгерской армии 3 сентября 1914 г. К концу января 1919 г. он стал 1-й бригадой УСС Галицкой армии. Попавшие в российский плен стрельцы участвовали в Гражданской войне с конца ноября 1917 г. После захвата власти гетманом Скоропадским 30 апреля 1918 г. полк Сечевых стрельцов был разоружен, 23 августа восстановлен как Особый отряд. В начале декабря 1918 г. в дивизии Сечевых стрельцов армии УНР преобладали уроженцы центральной Украины.

68

Из Адамовки (позднее затоплена).

69

Хан Гусейн Нахичеванский с 26 октября 1914 по 7 ноября 1915 г. (выбыл из строя по контузии 21 апреля) командовал 2-м кавкорпусом, куда входили 12-я кавдивизия и Кавказская туземная конная дивизия – она же Дикая. В Черкесском полку последней служили четверо Султан-Гиреев, среди них Крым (переведен туда примерно в то же время, когда хан Нахичеванский уехал на лечение; 22 августа 1917 г. назначен командиром полка) и Келеч (до сентября 1916 г. командовал 2-й сотней). Автор утверждал, что в 1915 или 1916 г. поступил вольноопределяющимся в Кабардинский полк той же дивизии (где служил в нижнем чине Султангирей Сахангиреев), однако в строевых приказах по полку за эти годы он не упомянут, как и в частично сохранившихся приказах за 1917 г. С автором нельзя отождествить ни Георгия Сергеевича Лисовского, прапорщика 1891 года рождения, что поступил в армию УНР и с 1923 г. состоял в УССР на особом учете, ни поручика Георгия Лисовского, служившего в 1916–1917 г. в 97-м Лифляндском полку.

70

Видимо, в ходе стычек Запорожской группы армии УНР с 2-й Терской пластунской отдельной бригадой ВСЮР к северу от Белой Церкви в начале сентября 1919 г.

71

Родные братья Василя и Петра – Олекса и Демьян – и кто-то из двоюродных. Петро был учителем в Вербовке (теперь Городищенского района Черкасской области), по семейному преданию, с помощью гр. Марии-Анели Браницкой (урожденной кн. Сапеги) переехал в Киев. В 1912 г. он поступил в Киевскую консерваторию, помогал композитору Миколе Лысенко собирать фольклор, преподавал музыку. Мобилизован в декабре 1915 г., окончил 1-ю школу прапорщиков ЮЗФ и 31 декабря 1916 г. был произведен в прапорщики. Консерваторию окончил, видимо, уже вернувшись с фронта. Олекса был сельским учителем, воевал рядовым. Демьяну во время описываемых событий не исполнилось 18-ти.

72

Компаниец был родом из Суботова, а по воспоминаниям сестры, Федоры Кириченко, домой вернулся в 1918 г. из Черноморской губернии.

73

«Завещание» Тараса Шевченко (пер. А. Т. Твардовского и А. Г. Гарнакерьяна с изм.).

74

В издании 1938 г. В предыдущих ошибочно: Степовки.

75

У 1-го (основного) куреня Холодного Яра было знамя черного цвета с гербом Украины и надписями «И повеет новый огонь Холодного Яра» с одной стороны и «Свобода Украины – или смерть!» с другой, а также желто-голубое знамя с надписью «Полк гайдамаков Холодного Яра». – Прим. авт. (У 2-го куреня, белоярского, и 3-го были желто-голубые флаги. В 1920 г. соединение называлось бригадой Холодного Яра. – Прим. авт. к журн. изд.)

76

Формально: Матронинский во имя Св. Троицы женский монастырь (окончательно закрыт в 1929 г., в 1991 г. возрожден).

77

Холодный Яр лежит между Матронинским монастырем, хуторами на юго-западной стороне Мельников и Будой. Автор сильно преувеличивает его длину и глубину.

78

23 сентября 1920 г. Георгий Бобров, командир отряда 6-го батальона 2-й Московской бригады (см. прим. 272), сообщил, что сжег в Матвеевке хату «безрукого» Дмитрия Левадного и еще троих повстанцев. Жителем Матвеевки Левадный назван и в списке атаманов, составленном несколькими днями раньше. 9 ноября 1917 г. в госпиталь поступил контуженый и больной катаром Дмитрий Левадный из той же Матвеевки Чигиринского уезда, 20-ти лет, рядовой 12-й Сибирской дивизии (об увечье не сообщалось).

79

Одна из модификаций 10-зарядной винтовки Ли – Энфилда. Еще один патрон можно держать в патроннике.

80

Вечером 19 февраля (и в 5 утра следующего дня снялись с привала, вынужденно бросив орудие). Вообще, 17–19 февраля основные силы армии УНР находились в районе Холодного Яра, в т. ч. Матронинском монастыре, где по этому случаю отслужили молебен.

81

Возможно, из утраченной в ходе войны библиотеки Раевских.

82

В конце XIX в., кроме кузницы, сараев и т. п., там стояла ветхая гостиница для простонародья.

83

Бовтышский лес лежит к югу от Александровки, Чута – между Веселым Кутом и Цветным, Суботовский лес – между Вдовичиным и Новоселицей.

84

Волчий Шпиль – холм в лесу между Матвеевкой и Суботовым.

85

Медведовский Пустынно-Николаевский мужской монастырь (разрушен в 1931 г.), Жаботинский Свято-Онуфриевский мужской монастырь (в Чубовке; закрыт в 1928 г., в 1993 г. возрожден), Мошногорский Святовознесенский мужской монастырь (разрушен во время 2-й мировой войны).

86

Автор сильно преувеличивает.

87

Монастырь был мужским до 1911 г.

88

Речь идет о каком-то старом русле Тясмина, поскольку до 1959 г. он впадал в Днепр у Новогеоргиевска и Кры́лова, заметно ниже Чигирин-Дубровы (все затоплены).

89

Монастырь стоит на городище скифских времен. Первое достоверное упоминание о нем относится к 1568 г. После опустошительной русско-турецкой войны («Чигиринских походов») игумен Пафнутий, освятивший в 1685 г. построенную заново Троицкую церковь, пересказывал легенду о том, что первый храм в монастыре заложил еще Павел, епископ Переяславля-Русского с 1198 г. Княгини с именем Матрона до XIII в., кажется, не известны.

90

Самый верхний порог лежал у нынешних Старых Кодаков, примыкающих с юга к Днепропетровску. Ладьи, согласно Константину VII, переволакивались по суше мимо одного лишь Ненасытецкого порога (у Васильевки-на-Днепре).

91

В начале XIX в. в Ирдынском болоте нашли остатки большого плоскодонного судна и железные якоря.

92

Позднее я слышал несколько раз эту легенду от крестьян, с незначительными вариациями. – Прим. авт.

93

Набег Чаплинского на Суботов. По легенде, от побоев тогда умер сын Хмельницкого (на самом деле, он остался жив).

94

В миру Михайло Значко-Яворский (см. также прим. 6.). На самом деле, игумен – по собственному убеждению либо под давлением российских властей – осуждал гайдамаков и приказывал братии никак им не содействовать. Тем не менее, в начале июня 1768 г. такой молебен провели иеромонах Гавриил и прочие монахи, испытавшие на себе тяжелую руку членов Барской конфедерации.

95

Автор имеет в виду окончательное установление крепостного права на Левобережье (включая Слободскую Украину) и в Новороссии, указами 1783 и 1796 гг., не учитывая, что к тому времени польские власти уже восстановили его на Правобережье.

96

См. прим. 50. У автора ошибочно: два десятка лет назад.

97

Захваченный большевиками в августе 1920 г. повстанец рассказал, что возле Матронинского монастыря спрятано 119 пулеметов и 3 вагона со снарядами.

98

Путаница с Мазепой, разжалованным в «Ивашки» после перехода на сторону Карла XII. Гетман Богдан Хмельницкий (так в царских указах) мог стать «Богдашкой», если бы осуществил замысел союза с Карлом X.

99

Всадниками назывались рядовые кавалеристы Дикой дивизии. В мае 1916 г. прапорщик Черкесского полка кн. Николай Эмухвари ударил Керима Елеева, всадника Кабардинского, и в ответ получил пулю.

100

Дата завершения Кавказской войны – 1864 г. Начало её относят к 1785, 1817 и другим годам.

101

Не подлежавшие призыву кавказцы уплачивали за то особый налог.

102

Признание княжеским родом Идáрхэ сюзеренитета Ивана Грозного в 1550-х гг. часто считают присоединением Кабарды. Однако России удалось окончательно покорить кабардинцев лишь к середине 1820-х гг. Хевсуров же подчинили одним, хоть и чрезвычайно трудным, походом под командой ген. – майора Симановича в 1813 г.

103

По переписи 1926 г. русских в СССР было 77,8 млн, кавказских горцев – 1,5 млн.

104

В Евангелии наоборот (Матф. 5:39).

105

В издании 1938 г. В остальных: «шесть – семь ближних сел».

106

Состав Действующей армии УНР на 16 августа 1919 г.: 3023 офицеров, 30957 нижних чинов, 533 пулемета, 177 орудий, 9 бронепоездов, 6 броневиков, 26 самолетов; Галицкой армии: 1888 офицеров, 49795 нижних чинов, 546 пулеметов, 158 орудий. К началу 1920 г. обе армии понесли тяжелые потери, прежде всего от тифа.

107

В «Именном списке потерь на фронтах в личном составе РККА за время гражданской войны» нашлось 8 уроженцев Чигиринского уезда (в том числе красноармейцы Полещук из Скаржинки и Приходько из Грушковки, убитые в бою). Уроженцев, например, Ананьевского – 14 (населения в 1897 г. там было на 1/6 больше, но этот уезд, где тоже поднимали восстания, большевики занимали позднее Чигиринского и в 1919, и в 1920 году).

108

То есть штабной.

109

Речь идет о 3-й отд. кавбригаде 12-й армии, 11 января 1920 г. брошенной вместе с 60-й стр. дивизией против армии УНР и повстанцев командующим ЮЗФ Александром Егоровым, чей штаб тогда был в Курске. 8 февраля её 107-й полк (командир – некий Гернер) выбил внезапной атакой из Цыбулева Запорожский пехотный полк и повстанцев ГулогоГуленко, едва не пленив последнего. В конце февраля бригада должна была перейти в район Житомира, где приказом от 9 марта её развернули в 15-ю кавдивизию (с 14-го – 17-ю; расформирована 18 мая), но тот же полк задержался в «экспедиции» в районе Смелы.

110

Во время 1-го Зимнего похода командиры армии УНР и повстанческих отрядов, например Калеберды (см. прим. 285), не раз распускали по домам пленных красноармейцев, мобилизованных в России. Григорьевцы же летом 1919 г. довольно часто таких убивали.

111

Граната системы штабс-капитана Новицкого, для подрыва проволочных заграждений и т. п. (время горения замедлителя 12 секунд).

112

Речь идет не о частях, которые именовались так по традиции, а гренадерских (т. е. гранатометных) взводах, формировавшихся в российской армии с конца 1915 г.

113

К западу от таких станций, как Бобринская, Фундуклеевка, Хировка (теперь Чернолесская). Златополь позднее стал частью Новомиргорода.

114

Прозвище «Зализняк» носили и другие атаманы – например, Мефодий Голик и Юхим Коваленко.

115

Фантастичным выглядит не успех повстанцев, а размер их отряда. Когда в Киевской губернии 3 июня 1918 г. вспыхнуло восстание (в Звенигородском уезде, перекинувшееся на соседние), оккупантам случалось терпеть серьезные поражения. Так, четыре сотни повстанцев из Гусакова и Кирилловки во главе с Федором Бондарем внезапной атакой разгромили немецкую кавалерию, взяв триста пленных и несколько орудий. Тогда же сдался батальон, осажденный в Звенигородке.

116

В списках чигиринских червоных казаков (т. е. коцуровцев) по состоянию на февраль 1919 г. есть Ефрем, Иван и Яков Кошевые, все с разными отчествами, и Николай, чье отчество не указано.

117

В журнальном варианте и книжном издании 1934 г. «четыре километра» и далее: «Вправо идет дорога на Грушковку».

118

Возможно, один из тех, кто свирепствовал в Крыму в начале 1918 г.

119

«Холодный Яр» (пер. А. И. Ромма и А. И. Дейча с изм.; у автора неканонический текст).

120

Один из вариантов легенды о сокровищах Чуприны. Приговор, вынесенный реальному Ивану Чуприне Киевской губернской канцелярией в 1768 г., ни о чем особо ценном не упоминает. Ту же фамилию или прозвище носили еще несколько гайдамаков.

121

По сведениям Поликши, очевидца, в июне 1919 г., когда Чигиринский полк атаковал Медведевку и Мельники (в ответ на попытку захватить Коцура в Суботове). Автор отнес это событие приблизительно к декабрю того же года.

122

Уроженец Грушковки. В октябре 1914 г. добровольно вступил в российскую армию, окончил 2-ю Тифлисскую школу прапорщиков и 14 мая 1915 г. был произведен в прапорщики. В 1916–17 гг. служил в 12-м Кавказском стр. полку, командовал ротой, дослужился до штабс-капитана. По его словам, к концу 1917 г. стал капитаном и командиром батальона упомянутого полка. Утверждения о том, что до вступления в армию он окончил в Тифлисе гимназию и военное училище, ничем не подкреплены. На 15 марта 1918 г. уже имел чин полковника армии УНР, 17 апреля 1918 г. был назначен временным комендантом Херсонской губернии, сохранял эту должность и на 1 июня. Зимой 1918–19 гг., вероятно, командовал 2-м Сечевым полком 6-й Херсонской дивизии, в январе 1919 г. был комендантом Херсона. Остался ли в войсках атамана Григорьева при переходе того на сторону большевиков, неясно. Возможно, служил в курене гайдамаков Холодного Яра армии УНР (см. прим. 37). Не позже июня 1919 г. стал одним из холодноярских атаманов. Сведений о его службе в генштабе УНР нет, маловероятно и понижение в звании до сотника. В 1920 г. (в 29 лет) подписывался «Зенкевич», в источниках 1918–1920 гг. есть разные варианты фамилии, в том числе «Зинькевич». По документам 1915 г.: Игнатий Иванович Зинкевич.

123

Действовал на левом берегу Днепра, базируясь в лесу у Хоцков (к югу от Переяслава), с мая 1920 г. По версии Виктора Ревегука этим атаманом был прапорщик Гаврило Куреда, по сведениям Кременчугского губсовещания по борьбе с бандитизмом – штабс-капитан Кириченко (Курченко). Не исключено, что в этом районе одновременно находились двое атаманов с одинаковым прозвищем.

124

У автора ошибочно: Вороновки. (Вороновка находилась на правом берегу Днепра ниже Боровицы, впоследствии затоплена.)

125

Неточность или шутка. Прусы – название Михайловки до 1915 г.

126

Отряд Коцура назывался тогда Надднепрянской повстанческой дивизией.

127

Если должности названы правильно, Дмитрий Помазкин и Александр Орлинский-Крипс (один из прототипов критика Латунского в «Мастере и Маргарите»). Леонида Крючковского, преемника Помазкина, расстреляли в октябре 1921 г. за связь с командованием УНР и подготовку восстания.

128

«Просвіта» – название украинских культурно-просветительских обществ, которые с 1905 г. возникали в различных городах Российской империи и неоднократно закрывались властями.

129

Павло Елисеевич. Родился в 1890 г., окончил второклассную школу, прапорщик российской армии с 14 ноября 1915 г. Участвовал в боях как младший офицер 24-го Туркестанского стр. полка. В октябре 1916 г. переведен в 217-й пех. запасной полк, где с марта 1917 г. командовал ротой.

130

После гибели атамана Зеленого 15 октября 1919 г. повстанческое движение в районе Триполья ослабло, но отряды Якова Удода, Осипа Завзятого (Пономаренко) и других атаманов какое-то время продолжали войну против белогвардейцев и большевиков.

131

Петро Чучупак родился 14 января 1885 г., Василь – 11 марта 1895 г.

132

См. прим. 39. Делегацию возглавлял помощник нач. штаба тыла 14-й армии Зверев. Одному из большевиков удалось бежать. Из письма холодноярца Пилипа Постоленко (приложение автора к 1-му изданию 2-й части романа, 1937 г.) следует, что в числе утопленных был Руденко, агент Чучупака, который добывал и подделывал советские документы.

133

Коцур поддерживал связь с Революционной повстанческой армией уже в октябре 1919 г.

134

Захар Малолитко, укр. эсер, в начале мая 1919 г. возглавил штаб сквирского атамана Юрия Мазуренко – т. н. Главный повстанческий штаб. 21 июля арестован властями УНР, вскоре освобожден и назначен руководить повстанцами, без какого-либо успеха. Юхим Ильченко, уроженец холодноярской Рублевки, по непроверенным сведениям, командовал одним из куреней в Чигиринском полку, когда тот воевал на стороне большевиков против армии УНР и ВСЮР в 1919 г. (см. прим. 36 и 37).

135

Армия УНР проводила рейд на стыке границ Киевской, Подольской и Херсонской губерний, в частности, 5–13 марта занимала Гайворон на Южном Буге.

136

Последней операцией ВСЮР на Правобережной Украине стал отход из района Одессы на северо-запад вдоль Днестра под началом генерал-лейтенанта Бредова. 25 февраля его группа достигла польских позиций у Новой Ушицы.

137

К началу марта 1920 г. у Перекопа были сосредоточены Эстонская и 46-я стр. дивизии и 8-я кавдивизия.

138

В Цветной, откуда происходил Пилип Хмара (настоящее имя; не путать с Семеном Харченко по прозвищу Хмара, чей отряд действовал на Подолье), было сильно развито гончарство. Тамошние горшечники развозили товар по Киевской, Херсонской, Полтавской губерниям, заезжали и в Подольскую – одновременно играя роль разведчиков, способных добыть вести из далеких краев о своих и чужих. Очевидно, кто-то из них рассказал, что к Зимнему походу присоединилась вся Галицкая армия и бежавшие от Деникина кубанские казаки. Слух этот разлетелся повсюду и ободрил повстанцев. – Прим. авт.

139

Возникла в ноябре 1918 г. для защиты Западноукраинской Народной Республики от польской агрессии. К 17 июля 1919 г. Польша захватила Галичину целиком, и армия без государства ненадолго стала главной ударной силой УНР. Натиск ВСЮР вынудил истощенную эпидемией тифа ГА перейти на сторону противника (по договорам 6 и 17 ноября, с переименованием в Украинскую галицкую) при условии, что её не бросят против армии УНР. Вскоре развал ВСЮР дезориентировал УГА. 25 декабря коллегия офицеров заключила соглашение с армией УНР о воссоединении, оставшееся на бумаге. Одновременно возник ревком, который 7 февраля 1920 г. переименовал армию в Червонную украинскую галицкую, а 10-го выдал большевикам главкома и начальника штаба (Осип-Микола Микитка и Густав-Фердинанд Цириц планировали увести солдат в Румынию, но та никого не впускала; оба расстреляны по приговору Особотдела ВЧК от 29 октября 1920 г.). Позднее отдельные подразделения стали переходить к армии УНР. 23–24 апреля против большевиков выступили 2-я и 3-я бригады ЧУГА, но наступавшие польские войска взяли в плен все три бригады и бросили в концлагеря. В конце августа 1920 г. вступившие в 5-ю Херсонскую дивизию армии УНР и прижатые к Карпатам галичане ушли во главе с Антоном Краусом в Чехословакию.

140

Польское наступление при поддержке двух дивизий армии УНР началось 25 апреля 1920 г., однако в марте на фронте уже происходили бои местного значения.

141

Пункт 3 воззвания, распространяемого во время Зимнего похода за подписью Юрия Тютюнника, гласил: «Не поднимайте сами мелких восстаний. Организуйтесь и ждите приказа. Приказ вскоре отдаст главный атаман Петлюра».

142

Предрассветных.

143

В марте 1920 г. Юго-Западный фронт уступал численностью Украинскому фронту лета 1919 г. Что касается тыла, то в Киевском секторе войск внутренней охраны на 9 апреля служило 2,8 тыс., в Харьковском – 45 чел. (штаб переведенного туда Ярославского сектора). К началу мая их общая численность выросла до 6,3 тыс. Кроме войск ВОХР на «внутреннем фронте» находились караульные, железнодорожные и запасные армейские части.

144

Наступая вдоль Днепра, холодноярцы пересекли бы железные дороги у Черкасс и Ржищева (впоследствии разобрана). Зачем переправляться на левый берег, неясно.

145

Сотник булавной сотни. – Прим. авт.

146

Прозвище жителей Левобережья (Правобережья – «польщуки»).

147

Атаман Мамай (на самом деле Яков Щирица), учитель по профессии, офицер в военное время. Когда большевики подавили повстанческое движение на Украине, он, скрыв свое прошлое, стал преподавать историю в Екатеринославском институте народного образования. Входил в «Союз освобождения Украины», собирал вокруг себя националистически настроенных студентов. Разоблачен и в 1930 г. расстрелян в Черкасском ГПУ. – Прим. авт.

148

По сведениям сотрудника отдела снабжения 60-й дивизии РККА Жданкина, схваченного в середине января 1920 г. в Ти́ньках, где Щирица был учителем, и бежавшего с помощью сослуживца по российской армии, три сотни самообороны насчитывали там свыше 700 человек.

149

На левом берегу Днепра есть две Келеберды – напротив Канева и ниже Кременчуга.

150

Находились к северо-востоку от Погорельцев, близ Днепра (впоследствии затоплены).

151

У автора ошибочно: Медина.

152

У автора ошибочно: в Прусах и Михайловке (см. прим. 120). Не считая Ивана Петренко, погибшего в 1915 г., сохранились послужные списки четверых прапорщиков с таким именем. Никто из них не происходил из Чигиринского либо соседних уездов. (Были и другие атаманы по фамилии Петренко.)

153

Цитата из «Кавказа» Тараса Шевченко.

154

Как и произошло в сентябре 1920 г. См. прим. 272.

155

См. прим. 37.

156

Некий Г. Вишневецкий 7 мая 1920 г. вошел в состав революционной тройки Каменского района.

157

Член партии «украинских коммунистов-боротьбистов», которую большевики впоследствии разогнали. – Прим. авт.

158

Все фамилии подлинные. Эти люди погибли в борьбе, исключая Середу, ставшего позднее большевиком, и Петренко, который отбыл

159

В издании 1938 г. В остальных: Иван Голота.

160

Орест Чучупак, ефрейтор-пулеметчик 166-го Ровненского пехотного полка, погиб в бою 28 августа 1915 г.

161

Степан Георгиевич Чучупак умер ок. 1946 г. Оксана Сидоровна, в девичестве Левицкая, пережила мужа по меньшей мере на 12 лет.

162

На то время ей не было и пяти. В 2005 г. Лидия Чучупак, почти всю жизнь носившая фамилию отчима (Завалишина), выпустила 2-е издание воспоминаний «Душею з вами…».

163

Дочь Адели, в девичестве Лозицкой, и падчерица Ореста (Эвариста) Новицкого. Росла в Киеве.

164

См. прим. 6.

165

Переводы Федора Сологуба («Холодный Лог») и А. И. Ромма с изм.

166

Пьеса Бориса Гринченко.

167

Эпилог мистерии Тараса Шевченко («Подземелье» в переводе Федора Сологуба), который часто считают отдельным произведением.

168

1 января 1918 г. Центральная рада ввела в УНР собственную валюту – карбованцы, а 1 марта постановила заменить их на гривны (по курсу 2 гривны за 1 карбованец). В обращение отпечатанные в Германии гривны поступили лишь осенью 1918 г. Директория новых денег почти не выпускала. Своими карбованцами обзавелся было и совнарком УССР, против чего 22 мая 1919 г. выступил Ленин.

169

12 августа 1920 г. сообщалось, что на ст. Корыстовка матросы прибывшего эшелона избили помначмила и начальника заградительного отряда и вернули конфискованные у них вещи.

170

Датировка концом февраля верна, если Василь Чучупак действительно погиб 3 марта (см. прим. 162), а не две недели спустя, в разгар наступления на Холодноярскую и Чигиринскую «республики». План операции, утвержденный приказом Юго-Западному фронту № 277 от 7 марта 1920 г. и разработанный членом РВС фронта Сталиным, предусматривал удар по Коцуру и Чучупаку, а также армии УНР – «бандам Тютюнника, Гулий, Гуленко» (Гулого-Гуленко; эта часть операции началась раньше, по приказу командующего 14-й армией) – и, юго-восточнее, махновским и другим отрядам, в том числе Мелашко (см. прим. 227).

171

7-я стр. дивизия 12-й армии, чей 60-й полк весной 1919 г. воевал против ВСЮР в Донбассе, с 12 января по 1 февраля 1920 г. проводила на севере Левобережной Украины операцию против партизан, в первую очередь анархистов, чьим вождем не вполне верно считают Федора Шубу (не следует путать с его братом Василем, который увел часть их месяцем ранее в РККА; к марту большевикам поддался и Федор), а также отряда Маруси (псевдоним Александры Соколовской, вероятно погибшей в начале ноября 1919 г., Марии Каливайко и других атаманш – эксплуатация образа казненной в сентябре 1919 г. Никифоровой). Против Коцура и Чучупака перебросили её 21-ю бригаду и 7-й кавполк (командиры: Федор Вильк и Леонид Веденяпин), придав один из бронепоездов 14-й армии – бригаду включили в её состав. Приказ подчиненным остерегаться «товарища Кацуры» комбриг издал только 16 марта. 21-я бригада, во главе с Павлом Понеделиным, вернулась в этот район к концу мая 1921 г., заняв Кременчугский губучасток. Затем её сменили (см. прим. 2) и расформировали.

172

Предполагалось, что 18 марта 1920 г. – дата из сообщения РОСТА о расстреле Чучупака (по свежим следам, но без указания имени), которую, кроме контекста, реконструируемого из ряда источников (сведения из них частично изложены выше), подтверждают упоминания автором санного пути. В Золотоноше, где находилась ближайшая к Холодному Яру метеостанция, воздух прогревался до +3,5 °C. Дату из воспоминаний местного жителя, опубликованных в 1995 г., – 12 апреля – надо отбросить, среди прочего, и потому, что тогда максимум составил уже +16,5 °C. Надежнее дата из метрической книги Покровской церкви села Мельников – 19 февраля (ст. ст., как видно по другим записям, т. е. 3 марта н. ст.). Там же упомянут 63-й Гороховецкий полк 21-й бригады (см. прим. 161). Таким образом, 18 марта скорее всего – дата гибели Петра Чучупака.

173

Семен Юхимович, двоюродный брат атамана, в 1916 г. – прапорщик 22-го Туркестанского стр. полка.

174

Если все же верна датировка 18 марта, это был один из отрядов 62-го Вязниковского или 63-го Гороховецкого полков 21-й бригады, получивших приказ очистить к вечеру 20 марта от «бандитов» район Жаботина – Мельников.

175

По словам свидетелей боя, китайцы дрались друг с другом на саблях за одежду Василя Чучупака.

176

Парня – мастерская, где распаривают и гнут дерево.

177

Погиб осенью 1920 г. в бою под Черкассами. – Прим. авт.

178

У автора то Песков, то Песковой.

179

Большевики овладели Чигирином к 27 марта.

180

Уездный продовольственный комитет.

181

Иван Тимофеевич. Родился в 1895 г. 2 августа 1916 г. был произведен в прапорщики и назначен в 268-й запасной пех. полк. См. также прим. 52.

182

Около 31 марта части 21-й бригады перебросили против армии УНР из Чигирина в район Новомиргорода. В городе остался Кременчугский отряд.

183

В начале апреля против коцуровцев действовал отдельный отряд особого отдела 14-й армии (командир – некий Старых).

184

По сведениям Михайла Дорошенко, казака отряда Хмары, издавшего в 1973 г. книгу «Стежками холодноярськими», Кибец (Кобчик) – Микола Бондаренко из Цыбулева, который, командуя своим отрядом, погиб в конце то ли 1920, то ли 1921 г. (Дорошенко путает года) в том же бою, что и начальник 14-й кавдивизии РККА Александр Пархоменко. На самом деле Пархоменко убили махновцы 3 января 1921 г. под Бузовкой, южнее Жашкова. К тому же, во 2-й части «Холодного Яра» автор сообщает о гибели Кобчика в середине октября 1920 г.; Дорошенко явно имел в виду какой-то бой в лесах севернее Новомиргорода; анонимный автор воспоминаний «История банды Хмары» называл Кибца Павлом Бондаренко и утверждал, что он погиб у Пастырского (снова-таки севернее Новомиргорода) в середине декабря 1920 г. Два помощника Черного Ворона (см. прим. 290), Лихолай и Кибец, сдались летом 1921 г. Одним из них должен быть нач. штаба того же атамана Иван Бондаренко. Отрядом же Завгороднего, пока тот был ранен, командовали атаман Хвиля и Архип Бондаренко, иногда ошибочно отождествляемые. Последний был схвачен 23 ноября 1921 г. и вскоре расстрелян. Известен и соратник Клепача (см. прим. 289) Степан Бондаренко. В показаниях Дроботковского (см. прим. 55) о событиях весны 1922 г. говорится, что бывший атаман Кибец (Гриценко) служит в ГПУ следователем. Следует учесть и появление зимой 1920–21 гг. в Холодном Яру эмиссара УНР Миколы Бондарука с претензией на общее руководство, что вызвало острый конфликт. Водяный вывел его в образе Назарука (см. прим. 17).

185

6 апреля коцуровцы отбили у бойцов отряда особотдела собранное в Суботове продовольствие.

186

В относительно спокойном июне 1920 г. большевики в Каменке, стоило караульной роте выступить из города, собирались с оружием в 22:00 у парткома и выставляли караулы.

187

30 марта РОСТА сообщало о разгроме Коцура, 8 апреля – о расстреле Богдана и Чучупака.

188

14 апреля небольшой отряд коцуровцев был отброшен от Знаменки 460-м полком 52-й стр. дивизии. На следующий день атамана расстреляли там же на станции. Командование перешло к Петру, старшему брату Свирида. 16 мая отряд (у которого осталось не менее 1 орудия) едва не взял Чигирин, но вскоре был окружен и разбит в Суботове 21-м кавполком 1-й Конной армии (командир – Василий Коробков, по состоянию на октябрь – Феофан Пархоменко; в полку служил будущий генерал армии Дмитрий Лелюшенко). Петро погиб в 1922 г., однако коцуровцы были активны еще летом 1923 г. Степан, младший брат, упомянут как командир повстанцев в начале июня 1920 г. В конце сентября отряд одного из братьев перешел в Черкасский уезд. На Чигиринщине известна легенда о том, что Свирида якобы взял в плен товарищ по каторге, который разыграл расстрел и позволил ему бежать.

189

Отряд упоминается в сводке тыла Юго-Западного фронта от 29 марта как «одна из банд Коцуры в 200 штыков, 300 сабель, при 12 пулеметах».

190

10 апреля киевский «Коммунист» поместил телеграмму Укрроста от 8 апреля, киевское же отделение Укрроста 17-го сообщало о ликвидации «бандитизма» в Чигиринском уезде, не упоминая ни Холодный Яр, ни атаманов (см. также прим. 235). На следующий день в «Известиях» Киевского губревкома вышла статья об энергичной борьбе с «бандитизмом», в том числе разгроме отрядов Коцура и Чучупака.

191

Комитет незаможных селян (аналог комитета бедноты).

192

Германские оккупанты в 1918 г. по той же причине перевели уездную комендатуру из Чигирина в Новую Осоту.

193

Семянцев (написание фамилии колеблется) был сослуживцем автора по конной сотне Богдановского полка. При отступлении Запорожского корпуса в середине апреля 1919 г. его оставили в тираспольском госпитале, поскольку румыны не пропускали через Днестр больных тифом. По выздоровлении большевики мобилизовали Семянцева в караульный батальон, затем ему пришлось участвовать в прорыве Южной группы РККА к Житомиру (с 29 августа по 19 сентября) – батальон включили в 45-ю стр. дивизию. В Гомеле он за взятку оформил свидетельство о болезни (подписано врачами 154-го головного эвакопункта 28 октября), согласно которому его уволили от службы. По воспоминаниям Семянцева, автор просил у него эту бумагу еще в начале января 1920 г., когда первый уже вернулся в армию УНР.

194

Подведомственная городской или уездной рабоче-крестьянской советской милиции территория делилась на районы. Сохранилось подписанное Лещенко удостоверение помощника начальника Каменской милиции, выданное 2 мая 1920 г., вероятно, Чорноте или автору (в документе предъявитель не указан).

195

Отдела дорожно-транспортной чрезвычайной комиссии.

196

Хорунжий Аркадий Жилинский был зачислен в 5-й Богдановский стр. курень 1-й Запорожской дивизии 10 ноября 1920 г. Однако ранее он служил в 1-м (28-м) пехотном полку группы Сечевых стрельцов, пока не оставил часть 24 декабря 1919 г. При этом в феврале и ноябре 1918 г. в списках Богдановского полка значился хорунжий Юхим Жалинский.

197

Каменское имение после смерти Потемкина отошло его племяннице Екатерине Самойловой, супруге Николая Раевского (ум. в 1771 г.), затем Льва Давыдова. Она разделила имение между детьми от обоих, и Каменка досталась Давыдовым, в чьей собственности, как и соседняя Юрчиха, оставалась до революции 1917 г. Грот, где бывали Пушкин и Чайковский (шурин Льва Давыдова-внука), находится в сохранившейся части парка – «Парке декабристов». В Каменке поэт написал «Редеет облаков летучая гряда…» и др. стихотворения. См. также прим. 8.

198

Переезд произошел между 20 апреля, когда рассмотрение этого вопроса в уездной организации КП(б)У было отложено, и 6 мая, когда наверх докладывали уже из Каменки. В Чигирине остался уездный ревком.

199

26 апреля 1920 г. ЦК РКП(б) решил отправить председателя ВЧК и наркома внутренних дел в УССР, где тот находился с 5 мая по 13 июля. Также Дзержинский 29 мая по совместительству сменил на посту начальника тыла ЮЗФ Роберта Эйдемана, назначенного 18-го начальником Харьковского (Украинского) сектора войск ВОХР. С Дзержинским прибыли 1,4 тыс. чекистов, в то же время в Украину перебросили и 12 тыс. бойцов ВОХР. На месте он начал формирование частей особого назначения.

200

Тясмин, Лаврусиху либо Тростянку – если идти с юга, востока или от вокзала соответственно.

201

6 мая Вишневецкий сообщал в Киев, что такой батальон сформирован в Чигирине, в Каменке же под ружьем 15 человек, вместе с милицией. Через неделю туда выслали 100 человек из киевского караульного батальона.

202

6 мая 1920 г.

203

25 апреля в наступление перешли сформированные в основном из интернированных в Польше украинцев 2-я (с 29 мая 3-я) и 6-я стр. дивизии (6029 чел., 15 орудий, 92 пулемета; в составе 2-й дивизии Александра Удовиченко и 3-й конный полк Михаила Фролова – из донских и кубанских казаков, участников Бредовского похода). 6 мая, окончив 1-й Зимний поход, к польским войскам присоединилась действующая армия УНР (6347 чел., 14 орудий, 144 пулемета). В середине мая Холодный Яр отделяло от занявших Корсунь польских частей менее 80 км.

204

6 апреля в Касселе (Великокомаровке) Тираспольского уезда поднял восстание 3-й конный полк ЧУГА Эдмунда Шепаровича, не позже 25-го вошедший в состав армии УНР как 1-я Галицкая конная бригада. 14–15 апреля у Кирилловки и Хорлов (Мелитопольского и Днепровского уездов соответственно) высадились Алексеевская бригада и Дроздовская дивизия ВСЮР. 16-го армия УНР взяла Вознесенск.

205

Расстояние от Матронинского монастыря до Новомиргорода даже по прямой вдвое больше.

206

На 26 мая 1920 г. гарнизон Новомиргорода насчитывал 109 человек (из них 42 нестроевых).

207

Распространенное название. Возможно, лес к северу от одноименного села (теперь Шполянского района Черкасской области).

208

Речь идет об окрестностях крупного села в Чигиринском уезде севернее Новомиргорода (с 1914 г. и станции на ветке Одесса – Бобринская). Повстанцы уходили из Новомиргорода восточнее этой Капитановки, но описанный ниже маршрут к Новомиргороду проходил мимо другой – Александрийского уезда, лежавшей юго-западнее Разумовки и слившейся позднее с Николаевкой.

209

«Монашек» (укр.).

210

Он же Каменский, между Несватковым и Бандуровым (Бондуровым, Бондыревом).

211

Александр Миронович, родом из Разливы (севернее Новомиргорода), в 1917 г. служивший рядовым в 14-м пех. Олонецком полку. Командовал отрядом «гайдамаков Холодного Яра» уже в 1-й половине 1919 г.

212

Некий Пирко 2 апреля 1919 г. был избран от коммунистов в исполком Елисаветградского совета рабочих депутатов. Здесь речь идет о Петре Перко (Пирко), занимавшем должность военкома Ставидлянской волости, либо предревкома, либо обе сразу. По показаниям сопровождавшего его Василия Коропа, они с Перко хотели вернуть отобранную РККА у Коропа лошадь и на обратном пути, вместе с извозчиком Бринзой, попали в руки повстанцев у Красноселки (теперь Александровского района Кировоградской области).

213

У автора: Разумиевка.

214

В ночь с 12 на 13 мая 1920 г.

215

Согласно показаниям на допросах в Елисаветграде (см. ниже) повстанцы взяли до 40 винтовок и пишущую машинку, о захвате пулеметов никто не упоминал. Во время набега на Новомиргород и отступления у них был 1 льюис, запас патронов к которому еще по пути из Холодного Яра пополнили жители Бовтышки.

216

Каменоватка (чуть северо-восточнее Новомиргорода), где к отряду перед налетом присоединились Дорошенко и двое других.

217

Дмитро (фамилия в показаниях читается с трудом: Коножик, Конотик, Коноусик), юнкер армии УНР, поступивший, видимо, вместе с холодноярцами в милицию Каменки.

218

У села Пастырского (теперь Смелянского района Черкасской области).

219

Охраны Пастырского, Турии и Капитановского сахарного завода взяли в плен восемь человек (автором не упомянуты Артем Бондарь, Федор Семак и Андрий Чепурный) и пятерых убили. Уйти удалось 11–16 повстанцам.

220

Первым «Юрка Железняка» и Зинкевича допросил 14 мая 1920 г. помощник начальника штаба 14-й армии Николай Францевич, решивший передать их в особый отдел 45-й стр. дивизии через Елисаветградскую ЧК с последующим возвратом в тыл армии.

221

Расстрел трех повстанцев взявшей их в плен охраной подтверждают документы (без указания имен).

222

(У автора ошибочно: Владимирка.) 26 января 1920 г. армия УНР вступила в село, занятое повстанцами под началом Гулого-Гуленко, которые к ней присоединились. В конце августа или начале сентября 1919 г. елисаветградские большевики создали там же подпольный ревком, который в борьбе против ВСЮР сотрудничал с партизанами разной направленности, в том числе силами Холодноярского повстанкома.

223

Приказом от 18 сентября 1920 г. начальник тыла Киевской губернии Кириллов запрещал командирам частей сжигать по своей воле дома в селах, где имелись «отдельные бандиты». Приблизительно тогда же 9-й батальон 2-й Московской бригады (командир – некий Туркия-Погава; см. прим. 271) сжег в Медвине около пятисот дворов.

224

«Организатор» здесь – название должности. Первый комитет РСДРП(б) в Елисаветграде создал в сентябре 1917 г. Самуил Закс.

225

Позднее на этой площади большевики возвели Пирко памятник. – Прим. авт.

226

В начале мая 1920 г. в ЦК КП(б)У из Елисаветграда докладывали: «Рабочие-неевреи определенно заявили, что они не признают коммунистического батальона, дадут своих членов лишь в специальный рабочий батальон <…> Когда в итоге <…> родилась рабочая воинская часть, из ее среды вышло новое требование: послать делегацию к наступающему Тютюннику, узнать, с кем идет он, не с крестьянами ли собирается воевать <…> Картина прошлого года».

227

17–18 мая Зинкевича допрашивал Григорий Загорский-Зарицкий (родился в 1899 г. в Елисаветграде, в 1914 г. окончил там же еврейское казенное училище, в 1917 г. – коммерческое училище).

228

В Елисаветграде вместо уездЧК с начала февраля по середину августа 1920 г. имелось филиальное отделение особого отдела Николаевской губЧК. Заведовал им некий Шевченко (позднее его сменили Федоров и Николай Смородинов).

229

На допросах автор так же утверждал, что он в отряде человек новый и случайный. При этом чекисты изъяли у него 23 229 рублей, в основном советских, которые, по его же словам, должны были пойти на расходы отряда.

230

Зинкевич на допросах строил свою защиту так: Зимой 1919–1920 г. он якобы служил под началом Волоха (см. прим. 29 и 37) и перешел с ним на сторону советской власти. Волох послал его в Чигиринский уезд провести переговоры с Чучупаком и Коцуром, что не дало никакого результата. Позже Зинкевич вступил в повстанком местных боротьбистов, не желавших вливаться в КП(б)У, членами которого были Ильченко (председатель) и Отаманенко (см. прим. 234 и 265). С Деркачом у них ничего общего якобы не было. Осудив руководство УНР за союз с наступавшей польской армией, повстанком решил поднять восстание в её тылу, если она займет уезд. Повстанцам не хватило бы оружия, поэтому Ильченко велел собрать отряд, чтобы разоружать большевиков в случае бегства последних. Отряд выступил на Новомиргород и Златополь, поскольку начальники милиции этих местечек готовы были отдать оружие без боя. При этом Бондарь и Чепурный показали, что Зинкевич поддерживал Петлюру, винил русских в грабеже крестьян и призывал гнать их из Украины.

231

В протоколе произведенного Францевичем допроса автор представился уже не как Юрко Зализняк, а Валентин Георгиевич Семенцев, родившийся в 1900 г. в Волчанске Харьковской губернии (настоящий – Валентин Иванович Семянцев, 1899 г. р., из Великого Бурлука Волчанского уезда; не зная его отчества, автор назвал свое). Его личность была ошибочно установлена по свидетельству о болезни (см. прим. 182). Подлинного имени автора сотрудники КГБ не выяснили и к 1957 г.

232

Армия переправилась 7–12 мая 1920 г. на правый берег Днепра в районе Екатеринослава и выступила на фронт в сторону Умани, проходя мимо Холодного Яра (см. прим. 177). Основной штаб переехал в Елисаветград по приказу командующего ЮЗФ от 20 мая. Начальником особого отдела с начала мая до конца июля служил Андрей Дижбит, возглавлявший в июле – декабре 1918 г. Главное управление раб. – крест. милиции РСФСР, с февраля 1919 г. – одно из управлений в Комиссариате внутренних дел Латвийской ССР, затем особые отделы 16-й и 10-й армий. Из дела автора видно только то, что его допрашивал ст. следователь ОО 1-й Конной Губерман. Почему он и другие пленные оказались в ОО 1-й Конной, а не 45-й стр. дивизии, неясно.

233

См. прим. 117.

234

Завод по производству сельскохозяйственных машин, основанный в Елисаветграде в 1874 г. англичанами Робертом и Томасом Эльворти (Elworthy; в 1922–2016 гг. назывался «Красная звезда»).

235

Весной 1918 г. правительство Скоропадского в Глодосах (теперь Новоукраинского района Кировоградской области) открыло на деньги местных жителей украинскую гимназию. Какое-то время её директором служил Петро Нечипуренко.

236

По вышеупомянутому приказу командующего ЮЗФ от 20 мая штаб 45-й стр. дивизии должен был переехать из Елисаветграда на ст. Цветково. Автор спутал последовательность событий (см. прим. 209).

237

Крепость Св. Елисаветы.

238

1-я Конная армия прорвала фронт 5 июня юго-западнее Сквиры. Полевой штаб армии перемещался вслед за ней, тогда как основной штаб (с ним, видимо, и особый отдел) выехал из Елисаветграда в Фастов не ранее 15 июня.

239

Революционная повстанческая армия в то время действовала на юго-востоке Украины – к примеру, 22 июня захватила в Гуляй-Поле обоз 13-й армии. При этом отряд поручика Фотия Мелешко, отправленный в октябре 1919 г. в тыл ВСЮР по приказу Юрия Тютюнника, около 2 июня подошел к Добровеличковке, километрах в 80-ти от Елисаветграда, отступил и вскоре был рассеян частями 1-й Конной. Месяцем позже его отряд проявился в том районе вновь, у Хмелевого. (Мелешко не следует путать с Михайлом Мелашко из Верхнеднепровского уезда, командиром повстанческого отряда, примыкавшего то к УНР, то Григорьеву, то Махно – с конца ноября 1919 г., в качестве Вольноказачьей группы, сотрудничавшей с отрядом Гулого-Гуленко и пытавшейся учредить в Кривом Рогу украинское правительство. В начале января 1920 г. группа вошла в 45-ю стр. дивизию РККА как 4-я Украинская особая бригада, но в начале марта уже воевала против большевиков под украинским флагом. 2 апреля Мелашко схватили и вскоре казнили в Екатеринославской губЧК вместе с напарником, поручиком армии УНР Трифоном Гладченко.)

240

В издании 1938 г. В остальных: «еврей или большевик».

241

Согласно протоколу, составленному милиционером Запорожченко, дежурным по станции Елисаветград, побег произошел 2 июля 1920 г. Автора должны были отвезти под конвоем в Житомир, вместе с другими пятью пленными, в распоряжение Особого отдела 1-й Конной армии. В четвертом часу утра он попросился по нужде, вышел с выводным Надолинским из теплушки и бросился под вагоны другого эшелона. Выводной гнался за ним «версты полторы», дважды стрелял, но потерял из виду, когда тот скрылся в овраге за пределами станции.

242

Видимо, в районе леса Нерубай, к югу от Александровки.

243

См. прим. 135.

244

Польская 3-я армия (в её составе 6-я Сечевая стр. дивизия армии УНР под командованием Марка Безручко) заняла Киев 7 мая 1920 г. и оставила его 11 июня. Наступление Русской армии (так ВСЮР назывались с 11 мая) в Северной Таврии началось 6 июня десантом у Кирилловки. 9-го был взят Мелитополь, но к 24-му фронт стабилизировался чуть севернее Васильевки (теперь райцентр Запорожской области). Александровск Русская армия заняла (и сразу же оставила) только 2 августа – в ходе следующего наступления, начатого 25 июля.

245

В сохранившемся списке участников налета на Новомиргород упомянут Соловьев.

246

Сергей Отаманенко упоминался и в 1921 г. как соратник вернувшегося из-за границы атамана Герасима Нестеренко (Орла) и член Окружного повстанкома.

247

5 июня 1920 г. в бюллетене штаба тыла ЮЗФ отмечались лишь недовольство крестьян и агитация в пользу УНР в районе лесов Чуты и Черного. 18-го Киевское отд. Укрроста в очередной раз объявило, что Чигиринский уезд (включая «Голодный Яр») полностью очищен от повстанцев, в тот же день сводка штаба тыла ЮЗФ говорила об их перегруппировке в Холодном Яру. 24-го Киевский губревком сообщал, что уезд из чисто «бандитского» превращается в более-менее спокойный советский уезд.

248

С 1880-х по 1910-е гг. в Чигиринском и Черкасском уездах проводил раскопки гр. Алексей Бобринский, но речь едва ли идет о нем.

249

Тип соломы.

250

Расстреляна в 1921 году. – Прим. авт.

251

9 августа 1920 г. Киевский губревком сообщал руководству УССР, что из Чигиринского уезда уже отправлено 60 вагонов с хлебом, салом, яйцами и маслом. На конец июля продотряды в уезде насчитывали 110 человек.

252

С конца мая 1920 г. в Знаменке базировался бронепоезд № 92. Он же обстреливал западную часть Чуты во время боя отряда елисаветградского уездначтыла с отрядом Хмары (донесение от 24 августа). Что до огня по площадям, в апреле 1920 г. бронепоезд им. Сталина обстрелял без предупреждения Новодмитровку (теперь Новобугского района Николаевской области) по подозрению в том, что её жители разобрали ж.-д. путь.

253

Прототипами этого героя различных песен и сказаний могли быть: 1) Харько, запорожец Пластуновского куреня, чей гайдамацкий отряд в 1736 г. овладел Таращей и участвовал во взятии Паволочи и Погребища, перебив там десятки поляков и евреев; на запрос о выдаче его польским властям кошевой атаман ответил, что он погиб в бою с крымскими татарами у Переволочны в 1737 г.; 2) жаботинский сотник Захарий, который в 1764–1765 гг. собирал отряды для защиты жителей южной части Киевского воеводства, перешедших из унии в православие по призыву игумена Мельхиседека (см. прим. 89), и был убит в 1766 г. в Шамраевке; 3) Захарий (или Харитон) Чепига, атаман Черноморского войска в 1788–1797 гг. В легендах упоминается и оборотень Харько Макогоненко («плести харьки-магоконенки» – рассказывать небылицы).

254

«Запорожцы нередко сами распускали о своей силе и непобедимости невероятные рассказы <…> Говорили, например, что между ними всегда были так называемые «характéрники», которых ни огонь, ни вода, ни сабля, ни обыкновенная пуля, кроме серебряной, не брали. Такие «характерники» могли отпирать без ключей замки, плавать в лодках по полу, как по морским волнам <…> перекидаться в котов, превращать людей в кусты, всадников в птиц, влазить в обыкновенное ведро и плыть в нем под водою сотни, тысячи верст» (Д. И. Яворницкий).

255

Какого-либо политехнического института, например Киевского, или же в сельскохозяйственном училище – из текста неясно.

256

9 июля 1920 г. сообщалось, что в Баландине стоит повстанческий отряд в 20 человек.

257

Мой Абрек обезножел, после того как спасенный им Гриб перекормил его на радостях ячменем, не дав толком остыть. – Прим. авт.

258

3 июля 1920 г. сообщалось о занятии Боровицы отрядом в 200 человек и наличии в Холодном Яру «петлюровского» отряда Деркача до 80 человек с пулеметами, 1 орудием и резервом в 300 человек, 5-го – о восстании крестьян там же. Вскоре отряды Деркача, Кобзаря и переправившегося с Левобережья Калеберды атаковали Жаботин. Бюллетень Киевского губревкома от 21 июля говорил только о разоружении населения в Медведовской и Головковской волостях и Боровицах, а начальник Украинского сектора ВОХР Павел Мармузов в докладах СНК УССР от 27 и 30 июля не упоминал Холодный Яр и близкие к нему очаги повстанчества. С другой стороны, 30-го же Днепровской флотилии приказали приступить к операциям против Белоярского куреня и его соседей с севера.

259

Александр Красовский, укр. соц. – дем. (автор утверждал, что познакомился с ним не позднее начала февраля 1918 г., когда служил в курене им. Яна Кармелюка на Подолье; см. прим. 29). В начале сентября 1919 г. в Каменце-Подольском очутился выдворенный с румынской территории Фридрих Платтен. При его посредничестве от РСФСР поступило предложение о военном союзе. Красовского, пом. гос. инспектора военного министерства, включили в делегацию УНР во главе с Миколой Гладким, отправленной в 12-ю армию (переговоры вели с Николаем Мураловым или Семеном Араловым, оба в то время – члены реввоенсовета армии). Оттуда делегация выехала в Москву, куда прибыла 14 ноября. Переговоры с советской стороны вели наркомфин Крестинский и наркоминдел Чичерин – затягивая время, поскольку наступление ВСЮР на Москву уже заглохло. (Как-то вечером представителей УНР усадили в оперном театре рядом с афганским послом Мухаммедом Валиханом.) Приехав в Житомир 9 декабря, делегация не могла разыскать свое правительство. Красовский три недели провел в ЧК под арестом, жил в Киеве, пренебрег покровительством другого члена РВС 12-й армии Владимира Затонского и добрался не позже 27 мая 1920 г. до правительства УНР. Автор отправился в набег не ранее 7 мая, а по воспоминаниям Панаса Феденко к концу апреля 1920 г. повстанец Оксаненко приехал в Киев и сообщил, что Красовский переправлен через линию фронта. Следовательно, Красовский попал в Холодный Яр во время пребывания автора в Каменке либо вернулся туда в июне из-за линии фронта. Его не следует путать с Миколой Красовским (в 1911 г. как и. д. начальника сыскного отделения г. Киева вел дело Бейлиса, не считаясь с черносотенной интригой, что стоило ему службы, в мае 1920 г. возглавил Информационное бюро разведуправления при генштабе армии УНР).

260

Врангель стремился избежать ошибок Деникина, хотя в его окружении царили имперские взгляды и сам он мало был готов к крутой перемене в национальной политике. 21 апреля 1920 г. начальник штаба ВСЮР Петр Махров докладывал главкому о необходимости военного союза с УНР, с чем тот согласился. В мае, по предложению Слащева, из Крыма выехал Ярослав Нога, состоявший при гетмане на украинской службе. Правительство УНР приняло эту «информационную миссию» крайне холодно, несмотря на некоторое давление Франции. В июле к послу УНР в Румынии с той же целью отправили Василия Кирея, в начале 1918 г. служившего под началом Петлюры в Гайдамацком коше Слободской Украины. Только в августе, собрав сведения о положении в Крыму, главный атаман послал туда делегацию во главе с Литвиненко (см. прим. 22) – тоже почти без полномочий. 28 августа её принял Кирей, на деле препятствовавший переговорам, 10 сентября – Врангель. (Слащев в докладе от 3 сентября выступил уже солидарно с Киреем, призвав объявить автономию Украины, создать в Крыму украинскую армию, которая подчинялась бы только Врангелю, и сотрудничать с повстанцами южного Правобережья. Одновременно Александр Сахно-Устимович предлагал возродить запорожское казачество. Главком не дал им ответа.) В Румынии начались новые переговоры и к 1 октября Сергей Дельвиг и Александр Геруа со стороны армии УНР и Русской армии составили проект военной конвенции, которая так и не была заключена из-за политических разногласий (Петлюра даже приказывал тянуть время). 8 ноября, за неделю до падения Крыма, Врангель уравнял своим приказом украинский язык в правах с русским. В тот же день Махров, уже как представитель Русской армии в Польше, объявил о признании независимости УНР. Кроме того, при посредничестве Наума Гелева завязалось сотрудничество Крыма и с повстанческими атаманами юга Украины – Михайлом Бровой (не позднее октября присоединился к армии Махно), Родионом Федорченко и Черной Хмарой (Антон Гребенник либо Иван Марков). На помощь последнему выслали отряд офицеров во главе с Григорием Грудиной, разбитый РККА 27 сентября при переправе через Днепр у Беленького.

261

8-й Черноморский пехотный полк (последний командир – Микола Любимец) 3-й Железной дивизии, разбитой 26 декабря 1919 г. чуть севернее Оратова (теперь райцентр Винницкой области) Сводно-кавказским кавдивизионом, 2-й Терской пластунской отд. бригадой и др. частями ВСЮР под общим командованием полковника Попова – уцелевшую конную сотню включили в 3-й конный полк армии УНР вместе с прочими остатками дивизии. Либо 1-й Черноморский пехотный полк (командир – Григорий Афнер) 4-й бригады Украинской галицкой армии, формирование которой из пленных бойцов Запорожской группы началось в Одессе перед падением города 7 февраля 1920 г. Бригада, в которую также входили 2-й пехотный и 1-й конный Запорожский полки, перешла в 41-ю стр. дивизию РККА (как 4-я особая украинская), где её к середине марта свели в 361-й полк. Вскоре тот поднял восстание в Тирасполе, вместе с галицкой кавалерией (см. прим. 193) и 7 мая был включен как 1-й Черноморский полк в Волынскую группу армии УНР.

262

Некий Лопата, занимавший командирскую должность в Чигиринском полку, в начале мая 1919 г. выступил со своими бойцами на стороне Григорьева и стал одним из виновников еврейских погромов в Лебедине и Златополе. Студент С. Лопата был членом Холодноярского повстанкома осенью 1919 г., а в 1920 г. состоял в Чигиринской уездной организации КП(б)У, служил начмилом Каменки. В Каменке в то время находился и большевик Иван Лопата, арестованный как «неблагонадежный», затем отправленный на фронт против Русской армии. Такая же набранная из бывших партизан рота для борьбы с «бандитизмом» имелась у штаба тыла 12-й армии.

263

21 июля 1920 г. Дзержинский писал начальнику Центрального управления чрезвычайных комиссий (заменившего Всеукраинскую ЧК) Василию Манцеву о том, что нельзя медлить с отправкой украинских новобранцев в Россию.

264

В издании 1938 г. В остальных: «Передал через своих крестьян».

265

Зинкевича расстреляли под Житомиром 18 июля 1920 г. по решению следователя Особого отдела 1-й Конной армии, которое утвердили М. П. Садовский (замначальника отдела) и Дижбит (см. прим. 220).

266

Лагерь Калиниченко упомянут только в издании 1938 г.

267

Скорее производства США.

268

Звание генерал-хорунжего заменили на «атамана» 9 апреля 1919 г., восстановили 12 марта 1920 г. Первым приказом значковых переименовали в четарей, вторым – четарей в поручиков.

269

Эта воинская часть армии УНР образовалась в Екатеринославе к январю 1919 г. под началом грезившего возрождением казачества Юхима Божко, (в 1916 г. – прапорщик 31-го пех. Алексеевского полка, в начале 1918 г. служил в Конно-гайдамацком полку им. Костя Гордиенко, осенью того же года – командиром подразделения ж/д охраны). Казаки «Сечи» достойно сражались, при этом о них ходили невероятные слухи. После ареста 25 января 1919 г. командующего Запорожским корпусом Петра Болбочана отношения Божко с руководством УНР заметно испортились. 4 апреля он пытался возглавить Юго-Восточную группу, прижатую к Днестру и охваченную мятежом (см. прим. 37). К началу июня «Запорожскую Сечь» развернули во 2-ю пехотную дивизию с тем же названием (на 16 августа – 600 штыков, 150 сабель, 15 орудий), приказом от 5 августа расформировали. Атаман не подчинился, что 25-го вылилось в перестрелку в штабе армии УНР с главкомом Василем Тютюнником. Божко лишился глаза и был уволен со службы. В ноябре ему предложили создать «Сечь» заново из добровольцев. Он поддержал второй мятеж Волоха, но заколебался и 4 декабря 1919 г. был убит при невыясненных обстоятельствах.

270

Теперь Ивановка Александровского района (не следует путать с бывшим Яничем – Ивановкой Чигиринского района).

271

17 июня 1920 г. РККА заняла Винницу, 4 июля (и повторно 10-го) Ровно, 12-го Каменец-Подольский.

272

В докладе начальника тыла Кременчугской губернии 11 сентября 1920 г. эти курени названы Холодноярским, Белоярским и Белопольским. Яков Щирица (Мамай) на допросе в 1928 г. называл свое подразделение Белоярским полком.

273

Малые и Великие Бирки составляют теперь одно село.

274

О гибели Богдана сообщалось 8 апреля 1920 г., тогда как 1-я Конная армия, получив 26 марта приказ главкома РККА выступить с Кавказского на Юго-Западный фронт, 20 апреля прошла только через Ростов-на-Дону (см. прим. 220).

275

У автора ошибочно: Александровкой. Так называется город, но не расположенная в его черте станция.

276

Набег на Александровку и Фундуклеевку произошел рано утром 30 августа 1920 г. Отряд в 180–200 повстанцев, из них до 60-ти конных, занял город на одни сутки, забрал на заводе и в учреждениях 4 млн рублей, сахар, соль, спички, махорку, телефонные и телеграфные аппараты, сжег бумаги исполкома и ушел на юго-запад. Сообщалось и о налете на Фундуклеевку 5 сентября, когда была разрушена водокачка, а восстановленные мосты и ж/д полотно вновь повреждены повстанцами.

277

Отказ принимать советские деньги в 1-й половине 1920 г. известен по сообщениям, например, из Екатеринослава, различных уездов Киевской и Николаевской губерний. Власть вводила жесткие ответные меры, вплоть до смертной казни (в конце апреля в Киеве). 27 июня секретарь Дзержинского (см. прим. 188) просил Москву присылать часть денег непременно купюрами дореволюционного образца.

278

Повстанческого комитета. – Прим. авт.

279

Государственный инспекторат (с 13 мая по 26 сентября 1919 г.; глава – Владимир Кедровский) походил на институт комиссаров в РККА, но с менее широкими полномочиями.

280

Автор на допросе в Новомиргороде 14 мая 1920 г. показал, что у Деркача хранятся печати окружного повстанкома. Зинкевич же признался, что вместе с Отаманенко входит в Чигиринский районный повстанком, возглавляет который Ильченко. 11 июня сводка штаба тыла ЮЗФ сообщала, что в Холодном Яру «комитет гайдамаков» распространяет воззвания с призывом к восстанию против большевиков. В середине же сентября 1920 г. большевики захватили пропуск, подписанный председателем повстанкома Х. Назаренко.

281

Центральным повстанческим комитетом или, скорее, ЦК Украинской социал-демократической рабочей партии.

282

Когда 12 августа 1921 г. части 25-й дивизии нанесли поражение отряду атамана Нагорного (Ивана Савченко), при убитом ТереховеТерещуке нашли печати и «важные документы». Состав Окружного повстанческого комитета Право- и Левобережной Украины на тот момент был другим. Возглавлял его Панченко (см. прим. 36). 23 августа он сдался вместе с заместителем Омеляном Дзигарем и еще 4-мя членами. Военное руководство Холодного Яра – Петренко, Деркач, Василенко, Семен Чучупак – сдалось двумя неделями ранее. Иван Дегтярь-Хоменко, сдавшийся в конце августа под Ставидлами как адъютант Нестеренко (см. прим. 234), тоже именовал себя председателем повстанкома. (22 сентября Кременчугское губвоенсовещание просило постоянное совещание по борьбе с бандитизмом при СНК УССР пересмотреть решение об «изъятии» всех сдавшихся, ссылаясь на их широкую популярность среди местного населения.)

283

По старому стилю, по новому – 19-го.

284

Кажется, отец Иван. – Прим. авт.

285

На 1917 г. у Солонько были жена Харитина и 4-летняя дочь.

286

В честь архимандрита Значко-Яворского, который святил оружие гайдамакам. – Прим. авт.

287

Поэма «Гайдамаки» (пер. А. Т. Твардовского).

288

2-я отд. Московская бригада ВОХР прибыла из России в юго-западные уезды Киевской губернии в конце марта 1920 г. (её 4-й полк, командир – некий Миропольский, воевал тогда же в Глуховском уезде, см. прим. 161), 5 мая была придана 44-й стр. дивизии и воевала на фронте, 1 июня пробилась из окружения у Кагарлыка, бросив раненого комбрига Чернецова в тылу польской армии (его спас за 20 тыс. рублей местный житель), за что врид комбрига Скрипкина приговорили к расстрелу, а военкома Иванова – к условному расстрелу. 12-го бригаду перевели в Киев, где штаб и часть батальонов, обслуживавших местную ЧК, стояли до реорганизации. Другие выходили в карательные экспедиции, например, 23–28 августа из Белой Церкви против Узина и соседних сел, под началом командиров 4-го батальона Горского и 6-го Курова. Итогом её были расстрелы, взятие заложников и контрибуции. Сведения об участии бригады в действиях против Холодного Яра относятся только ко 2-й половине сентября 1920 г. Вероятно, автор спутал это нападение на монастырь с описанным ниже.

289

Войска внутренней службы были образованы согласно приказам СТО и РВС РСФСР от 1 и 6 сентября 1920 г., но 2-ю Московскую бригаду ВОХР только 4 октября включили в 9-ю стр. дивизию ВНУС (начальник – Павел Княгницкий), преобразовав в 26-ю бригаду, в составе 76, 77 и 78-го полков, со штабами в Корсуни, Киеве и Сквире соответственно. Бригаду вновь возглавил Иван Чернецов. Еще до этого, 15 сентября, три её батальона свели в группу войск Бобринского района (затем группу войск 2-й Московской бригады) во главе с Иваном Куровым, силой в 989 человек, при 73 нестроевых, 8 пулеметах и бронелетучке, и подчинили Объединенной группе войск ВОХР. 21-го начтыла 14-й армии Яков Зюзь-Яковенко просил выслать группе войск 2-й Московской 50 тыс. патронов и 300 снарядов. 18-го из Каменки выступили: 217-й батальон на Матвеевку, 5-й на Грушковку и Мельники, с указанием «обратить самое серьезное внимание на ликвидацию банды» в Холодном Яру, отряд 6-го батальона из двух рот (3-я вместе с 86-м батальоном желдорохраны охраняла Фундуклеевку) на Высшие Верещáки. Последнее село уже взял с боем сводный отряд Александра Богенгарда (из эскадрона образцового кавдивизиона и кавкурсов 1-й Конной армии, а также трех батальонов ВОХР; 20-го командование им принял Дмитрий Мурзин). Вечером 19-го оба отряда атаковали и подожгли (но не заняли) Цветную, причем командира эскадрона убили, а командир отряда 6-го батальона выбыл из строя по ранению. Юго-восточнее действовали 20-я и 46-я бригады ВОХР, северо-восточнее – 185-я и 75-я (командиры, соответственно: Ремизов, Фекете, Степанов, Ржевский). 46-я 15 сентября заняла с боем станции Знаменку и Цыбулево, 322-й батальон 75-й в тот же день – Чигирин, но через два дня был выбит оттуда. Командир 5-го батальона Барышников докладывал утром 20-го из Медведовки о занятии её, а также Грушковки, Головковки, Мельников, что противоречит последующим действиям командующего группой и позволяет предполагать успешную контратаку повстанцев. Куров в тот же день собрал в Яновке 5-й и 217-й батальоны, занял те же Головковку и Мельники (вторые с боем) и уже к ночи ворвался в Матронинский монастырь, приказав сжечь его деревянные постройки. Намеревался он сжечь и Мельники «как гнездо», но ограничился полусотней домов. 21-го заняли Медведовку и Ивковцы. 5-й батальон, «прочистив» 24-го Мельники и монастырь еще раз (повстанцы во главе с Ильченко успели вернуться туда), выступил на Чигирин, куда вошел вместе с другими частями Объединенной группы. 217-й занимал села на Побережье. Операция закончилась к 28 сентября, после чего группу войск 2-й Московской бригады перебросили к Черкассам и Смеле против отрядов Голого и Деркача, а 3 октября вернули в Киевскую губернию и расформировали.

290

Не позже 15 сентября 1920 г. черкасский уездначтыла сообщил Курову о том, что повстанцы базируются в «Глубоком Яру» южнее Фундуклеевки (на самом деле севернее).

291

В середине августа 1920 г. в Тамбовской губернии началось Антоновское восстание. 21-го, после удачных боев с продотрядами, 150 партизан вступили в село Каменку, ставшее их столицей. К 9 сентября власти развернули в трех юго-восточных уездах губернии до трех тысяч солдат, повстанцев же насчитывалось вдвое больше.

292

Из сохранившихся подписаны только снимки Зинкевича: «8.VI-20 г.» (см. приложение).

293

Девушка с таким именем всплывает и в малоправдоподобных «Записках старого чекиста» Федора Фомина. Он описал нападение на Матронинский монастырь частей 2-й Московской бригады (под началом некоего Жилина-Дунайского), в котором участвовал вместе с чекисткой Эльзой Грундман. По мотивам этого отрывка «Записок» в 1967 г. сняли фильм «Таинственный монах».

294

Позднее автор признался своей жене Галине, что сам привел приговор в исполнение.

295

28 августа 1920 г. повстанцы у Воронова перехватили 180 мобилизованных из Черкасского уезда и направили в Холодный Яр. О подобных случаях в то же время сообщали из блокированной повстанцами Трилесской волости.

296

Всеволод Балицкий в декабре 1919 г. возглавил Киевскую губЧК и стал полпредом ВЧК на Правобережной Украине, но в мае 1920 г. был снят с первой и, видимо, второй должности. Подписать обращение мог Михаил Павлов (Иосиф Фейгель), в августе назначенный председателем Киевской губЧК и полпредом Цучрезкома (см. прим. 249) в Киевской и трех других губерниях.

297

В конце июня 1920 г., в районе Грушковки, повстанцы дали пропуск домой со штампом Окружного повстанческого комитета УНР одному из продармейцев 44-й стр. дивизии, у которых отобрали 50 голов скота и выпороли.

298

В издании 1938 г. этой фразы нет, а Каменка добавлена к предыдущему перечню городов.

299

См. прим. 66.

300

См. прим. 85.

301

Автора был убит 27 сентября 1946 г. под Аугсбургом, после похищения и допроса, киллерами Службы безопасности Закордонных частей ОУН (бандеровцев) во главе с Мироном Матвиейко. Вероятно, офицер Counter Intelligence Corps снабдил их формой армии США и джипом, а сообщники предварительно выкрали оружие из его комнаты в Райнхардт-казерне (лагере для перемещенных лиц в Ной-Ульме). Поводом к убийству могли служить конфликты: 1) бандеровской ОУН и подразделения разведки вермахта Зондерштаб «Р» – служивший там Иван Голуб был убит по приказу Романа Шухевича в июле 1944 г.; 2) её же и «Полесской Сечи» (УПА, затем УНРА), чей атаман Тарас Бульба-Боровец винил бандеровцев, среди прочего, в гибели в 1943 г. Ивана Митринги, друга автора; 3) Украинской революционно-демократической партии (уже после войны), где состоял автор, с ЗЧ ОУН (теми же бандеровцами) – от их рук погиб, например, член УРДП Игорь Чайкивский. С другой стороны, в руководстве УРДП вполне мог быть советский агент. Подозрения на счет автора опровергает письмо командующего советской зоной оккупации Жукова командующему американской зоной Эйзенхауэру от 12 ноября 1945 г. с просьбой о выдаче 153 человек, где под № 38 стоит «Горин-Горский», глава комитета «Украинский народный союз».

302

Афанасий Калеберда (Охтанась; написание фамилии колеблется), из бедняков, служил на флоте матросом. В 1-й половине 1919 г. – военком и комендант Золотоношского уезда, затем атаман повстанцев, сражавшихся уже под флагом УНР, с опорой на Ирклиев и Веремиевку, против ВСЮР и, с конца декабря, РККА. Летом 1920 г., когда Калеберда претендовал на лидерство в 4-х приднепровских уездах и создал Хорольско-Золотоношский повстанком, в отряде было не менее 300 человек. В конце августа повстанцы пустили слух о его гибели. По данным кременчугского губначтыла, атамана ранили и позже он умер от тифа. Отряд переправился на Правобережье.

303

Григорий Скирта (Скирда). Боротьбист, в 1-й половине 1919 г. кременчугский уездвоенком. Во время оккупации ВСЮР возглавил повстанческий отряд, позднее перешел к борьбе с большевиками, опираясь на села по нижнему течению Псла. В 1920 г. входил в состав Глобинского повстанкома.

304

8 сентября 1920 г. у Тарасовки (восточнее Тиньков, впоследствии затоплена) отряд 322-го батальона ВОХР вел бой с отрядом Мамая, пытавшимся уже не в первый раз занять Чигирин, при поддержке канлодки «Грозящий» (см. прим. 244). Комбат доносил, что к 11-му задержал до 700 дезертиров и наложил на Боровицу 2 млн., а на Шабельники 500 тыс. рублей контрибуции.

305

См. прим. 173.

306

Группы Штыля, Ивана Клепача (возможный псевдоним – Палий; не следует путать с младшим братом Сергеем, тоже повстанцем) и Гнибиды (Андрия Черноусова), а также подрывная дивизионная команда Лютого (Ялисея Черевика, в начале 1920 г. соратника Ивана Покотила, он же атаман Сирко) входили в состав 1-й Александрийской повстанческой дивизии (название согласно приказам по дивизии). Туда же влились по ходу восстания Чернолесский полк Хмары и другие отряды. Командовал дивизией атаман Блакитный (Степовой) – Константин Пестушко (родился в 1898 г., в 1916 г. окончил 5 классов Александровского механико-технического училища, по непроверенным сведениям служил в российской армии и армии УНР; автор идентифицировал этого атамана как Осауленко). Повстанцы действовали уже в 1919 г., но крупное восстание, по сведениям ЧК, началось 21 августа 1920 г. на юго-востоке современной Кировоградской области. Вождями называли также атамана Око и Захарова, бывшего начальника милиции Новгородки.

307

Прозвище нескольких атаманов, из которых долгое время неподалеку Холодного Яра действовал тот, что сдался по амнистии в июле 1921 г., назвавшись Иваном Черноусовым, и вскоре взялся за оружие снова. Южнее известен Платон Черненко, который возглавил в 1922 г. отряд убитого атамана Иванова (Ильи Тишанина). Тот, о ком пишет автор, по неподтвержденным сведениям из книги «В херсонських степах» – Микола Скляр, бывший студент Екатеринославского горного института и махновец. Некоего Черного Ворона в контексте весны 1921 г. упомянул Виктор Белаш как бывшего помощника Всеволода Павловского. Павловский до 13 января 1920 г. командовал 4-м корпусом РПАУ(м), затем сдался большевикам.

308

Ларион За(в)городний (не следует путать с Дмитром Загородним, начштаба повстанцев Висунской республики, погибшим 20 декабря 1919 г.). Во время 1-й мировой войны подпрапорщик 32-го Сибирского стр. полка, с 1918 г. повстанец. По собственным показаниям (см. прим. 2), до сентября 1920 г. находился, с перерывами, в разных отрядах, в том числе Кваши. Вступив в Чернолесский полк, выдвинулся на первые роли. Советские сводки постоянно упоминают его только с декабря 1920 г.

309

Возможно, Федор Божко (не следует путать с Юхимом Божко, см. прим. 255), в 1917 г. корнет 2-го Дагестанского полка Дикой дивизии, с начала января 1919 г. помощник Дяченко (см. прим. 22). 31 августа 1919 г., выполняя приказ командующего Запорожской группой Володимира Сальского, сорвал российский триколор со здания Киевской городской думы, что спровоцировало конфликт армии УНР и ВСЮР. Оставил полк Черных запорожцев в 1-й половине 1920 г. Весной 1921 г. попал в поле зрения ЧК как подпольщик.

310

Трохим Бабенко, близкий к атаману Черному (см. прим. 118). Автор, описывая его район действий, ошибочно указывает и Тетиев.

311

Проследить маршрут поезда Троцкого полностью едва ли возможно. 30 августа 1920 г. он находился в Александровске (теперь Запорожье), куда приехал из Ростова-на-Дону, затем отправился через Павлоград в Москву и прибыл туда не позже 2 сентября. Сведений о его визите в Знаменку в августе, сентябре или октябре 1920 г. нет.

312

При поезде постоянно находились один или два самолета.

313

В мае 1920 г. Иорданский (см. прим. 9), основываясь на данных председателя Особой комиссии по учету вооруженных сил Республики, писал, что на фронте находится 1/17 состава РККА. Из оставшихся половина приходится на тех, кто служит в тылу или выбыл из строя, вторая же половина – «мертвые души».

Content

Юрий Юрьевич Горлис-Горский
Холодный Яр

Предисловие

От переводчика

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Примечания