Мураками Харуки

РОЖДЕСТВО ОВЦЫ

Был самый разгар лета, когда человека-овцу попросили написать рождественскую песню. И он, и пришедший с этой просьбой заказчик обливались потом в своих летних овечьих костюмах.

Нелегко приходилось овцам в жару. А наш знакомый овца был так беден, что не мог купить себе кондиционер. И лишь лёгкий ветерок вентилятора обдувал уши собеседников.

— В нашем «Обществе овец», — начал заказчик, предварительно ослабив молнию, чтобы ветерок попадал внутрь костюма, — раз в год выбирают талантливого музыканта, который сочиняет мелодию для ублажения Его Преосвященства Святого Овцы. Мелодию играют в день Рождества. В этом году выбор пал на тебя.

— Спасибо, — поблагодарил овца.

— Но нынешний год — необычный. На него приходится 2500-летняя годовщина кончины Его Преосвященства, поэтому мелодия должна быть достойна этой даты, — сказал мужчина.

— Ах, вот что! — воскликнул овца, почёсывая за ухом. А про себя подумал: «До Рождества ещё целых четыре с половиной месяца. Времени предостаточно, чтобы написать красивую овечью мелодию». И, горделиво выпятив грудь, сказал: «Всё будет в порядке. Не беспокойтесь! Я уверен — музыка выйдет, что надо!»

Однако прошёл сентябрь, за ним — октябрь, ноябрь, а овца всё никак не мог приняться за заказ. Он днями напролёт работал в магазине пончиков и мог заниматься сочинением музыки только в редкие свободные вечерние часы. Но стоило ему сесть за инструмент, как с первого этажа приходила хозяйка дома и стучала в дверь. Так было и на этот раз.

— Немедленно прекрати! Из-за тебя не слышно телевизор.

— Извините, но не могли бы вы потерпеть до Рождества? — робко попросил овца.

— Не говори глупостей, — прикрикнула хозяйка. — Не нравится — проваливай отсюда! Над нами и так смеются, что пустили тебя жить. Большего мы уже не потерпим, хватит!

Овца в расстроенных чувствах смотрел на календарь. До Рождества оставалось всего четыре дня, но обещанная мелодия не продвигалась ни на такт. А всё из-за того, что он не имел возможности играть на пианино.

С понурым видом ел он в парке обеденный пончик, когда мимо прошёл профессор-овца.

— Что случилось? — спросил профессор. — На тебе лица нет! На носу Рождество. Так не годится!

— Вот из-за этого самого Рождества все мои беды, — ответил овца и рассказал всё, как есть.

— Хм-м, — пригладил усы профессор. — В таком случае я смогу тебе помочь.

— Правда? — подозрительно спросил овца. А всё потому, что по городу ходили слухи о странных исследованиях профессора, касавшихся исключительно овец, из-за чего его считали странным учёным.

— Почему бы и нет! — сказал профессор-овца. — Приходи ко мне домой в шесть часов, и я расскажу тебе об одном хорошем способе. А пока… ничего, если я возьму вот этот пончик?

И, не услышав в ответ ни «да, конечно», ни «пожалуйста», причмокивая, съел его.

Вечером овца пошёл к профессору, прихватив для него гостинец — шесть румяных пончиков. Профессор жил в очень старом кирпичном доме. Деревья вокруг дома были подстрижены в форме овец. Куда ни глянь: и дверной звонок, и колонны, и каменная дорожка — сплошные овцы. «Вот это да!» — подумал овца.

Профессор махом уплёл четыре пончика, положив оставшиеся два на полку. Затем облизал пальцы и доел остававшиеся на столе крошки.

«Это же надо, так любить пончики!» — подумал овца.

Тщательно облизав пальцы, профессор достал с полки толстую книгу, на обложке которой было написано «История овец».

— Ну вот, дружище, — начал он важным тоном, — в этой книге имеется всё, что касается овец вплоть до причины, которая мешает тебе написать мелодию.

— Профессор, но я уже знаю эту причину. Просто домохозяйка не подпускает меня к пианино. Если бы мне только позволили на нём играть…

— Нет-нет, — покачал головой профессор. — Дело не в этом. Играть на пианино — не значит сочинять музыку. Тому есть более глубокая причина.

— Что это значит?

— То, что ты — проклят, — ответил профессор-овца, понизив голос.

— Проклят?

— Именно! — Он несколько раз кивнул головой. — И это проклятие не даёт тебе ни играть на пианино, ни сочинять мелодии.

— За что мне такое наказание?! — застонал овца. — Я ведь не сделал ничего плохого!

Профессор быстро пролистал книгу.

— Ты случайно не смотрел на Луну пятнадцатого июня?

— Нет. Я уже лет пять, как не смотрел на Луну.

— Тогда не ел в канун прошлого Рождества что-нибудь с дыркой?

— Разве только пончики? Я ем их каждый день на обед. Правда, какой из них был на Рождество, сейчас не вспомню. Но то, что ел — это точно!

— С дыркой?

— Ну да. Пончики — они почти все с дырками.

— Всё ясно! — закивал головой профессор. — Вот почему ты проклят! Раз ты — овца, то должен, по крайней мере, знать, что в канун Рождества нельзя есть еду с дыркой.

— Впервые слышу! — сказал удивлённо овца. — А в чём дело?

— Вот тебе раз! Так ты не знаешь про День Святого Овцы?.. Да-а, современная молодёжь ничего не знает! Чему вас только учили в школе овец?!

— Ну… это… как там…? Правда, я не был хорошистом, вот…, -оправдывался овца, почёсывая затылок.

— Знаешь, ты попал в эту переделку из-за собственной невнимательности. Ну, что теперь с тобой прикажешь делать? Ладно, ты угостил меня пончиками, а я за это научу тебя уму-разуму, — успокоил профессор. — Так вот, двадцать четвёртое декабря не просто канун Рождества, а вместе с тем и День Святого Овцы. В этот день Его Преосвященство, шагая ночью по дороге, провалился в яму. Поэтому с давних пор в этот день нельзя есть продукты с дыркой: например, макароны, пончики, нарезанные кольцами кальмары и репчатый лук.

— Можно спросить, куда Его Преосвященство шагал посреди ночи, и кто вырыл яму?

— Этого я не знаю. Откуда мне знать, что было две с половиной тысячи лет назад? Однако так принято, и это — закон! Знаешь ты это, или не знаешь. Нарушишь Закон — быть тебе проклятым! А проклятый овца — уже не овца! Вот истинная причина того, что ты не можешь сочинить овечью мелодию.

— Что же делать? — понуро спросил овца. — А нет никакого способа снять это проклятие?

— Хм, — буркнул профессор. — Нельзя сказать, что способа нет. Только он не так прост. Тебя это устраивает?

— Конечно! Я сделаю всё, что угодно.

— Способ заключается в том, чтобы самому упасть в яму.

— В яму? — воскликнул овца. — Вы говорите, упасть в яму? А в какую? Или без разницы, была бы яма?

— Не говори глупости! С чего ты взял, что подойдёт любая яма? Для ямы, в которой можно снять проклятие, установлены и размер и глубина. Подожди! Сейчас попробую выяснить…

Профессор достал обветшалую книгу «Легенда о Его Преосвященстве Овце» и опять зашуршал страницами.

— Та-ак. А, вот оно! Здесь написано, что Его Преосвященство упал в яму диаметром в два и глубиной в двести три метра. Значит, и тебе нужно упасть в яму такого же размера.

— Но как же! Я ведь не смогу в одиночку вырыть яму глубиной двести три метра! Да и, падая в такую яму, я умру ещё до того, как снимется проклятие.

— Погоди, не торопись! Здесь есть продолжение. «Тем, кто хочет снять с себя проклятие, можно сократить размер ямы до одной сотой реальной глубины». Таким образом, тебе будет достаточно два метра и три сантиметра.

— Это совсем другое дело. Такая глубина мне под силу, — сказал овца с облегчением.

Овца взял у профессора книгу и пошёл домой. Судя по этой книге, у ямы для снятия проклятия было много разных нюансов, которые овца один за другим записал в тетрадь.

1) Яму необходимо рыть только лопатой с черенком из ясеня (потому что Его Преосвященство пользовался посохом из ясеня).

2) В яму необходимо упасть в канун Рождества в шестнадцать минут второго ночи (потому что Его Преосвященство упал в яму как раз в это время).

3) Падая в яму, необходимо иметь при себе какую-нибудь еду без дырки.

И если с пунктами 1) и 2) ещё можно было согласиться, то зачем, падая в двухметровую яму, необходимо иметь при себе еду, овца так и не понял.

«Ладно. Раз написано, нужно выполнять,» — подумал он.

До кануна Рождества оставалось всего три дня. За это время предстояло сделать лопату с ясеневым черенком и вырыть яму диаметром два метра и глубиной два метра три сантиметра. «Ну и в историю же я попал», — вздохнул овца.

Ясень был найден в лесу. Овца отпилил ветку и, потратив весь оставшийся день, выстругал из неё черенок для лопаты. А на следующий день принялся рыть яму на пустыре за домом.

Но тут появилась хозяйка дома и поинтересовалась, зачем он роет яму.

— Для мусора — ответил тот. — Я просто подумал, хорошо, когда есть куда его выбрасывать…

— Ты смотри у меня! Будешь хулиганить — вызову полицию, — с ненавистью заявила она и убралась восвояси.

Овца, сверяя размеры по рулетке, вырыл яму диаметром два метра и глубиной два метра три сантиметра.

— Ну вот, хорошо, — сказал овца и закрыл яму деревянной крышкой.

И вот, настал канун Рождества. Овца принёс из магазина охапку скрученных «косичкой» пончиков без дырки и уложил их в ранец. «Пожалуй, хватит», — решил он, положил в карман своей овечьей одёжки кошелёк и маленький фонарик, и застегнул молнию.

С наступлением полуночи погасли одно за другим окна окрестных домов, и пустырь погрузился во мрак. Не было видно ни луны, ни звёзд, ни даже собственных рук.

«Не мудрено, что в такую темень упал в яму даже Его Преосвященство», — бурча себе под нос, выискивал фонариком яму овца. Но было так темно, что ямы нигде не было видно.

«Что же делать? Уже скоро шестнадцать минут второго! Если я не найду яму, придётся ждать до следующего Рождества. А это никуда не годится!..» — не успел вымолвить овца, как под ногами внезапно пропала земля, и он упал в яму.

«Кто-то, пока было светло, снял крышку, — подумал овца, падая в яму. — Скорее всего, домохозяйка. Только она меня так ненавидит!»

После этих мыслей овца обратил внимание на странный факт: «Я все еще продолжаю падать. Этого не может быть, потому что я вырыл яму глубиной всего лишь два метра и три сантиметра.»

Вдруг он с грохотом ударился о дно ямы. Яма оказалась жутко глубокой, но ему на удивление не было больно.

Он встрепенулся, и, было, собрался посветить вокруг себя фонариком, но фонарика рядом не оказалось. «Видимо, потерял его, когда падал в яму».

— Что за чёрт! — послышался голос из темноты. — Разве сейчас не четырнадцать минут второго? Ты на две минуты опередил события. Чёрт побери! Поднимайся наверх и начинай всё заново!

— Извините, вокруг было так темно, что я ничего не понял и упал по ошибке, — сказал овца. — К тому же я ни за что не смогу ещё раз подняться наверх такой глубокой ямы.

— Ладно, ничего не поделаешь! Чёрт побери! Ты меня чуть было не придавил. Я-то думал, что ты упадёшь в час шестнадцать. Чёрт побери!

Затем послышалось чирканье спичками, и зажёгся огонёк свечи. Зажёг свечу высокий мужчина. Его можно было назвать высоким, но до плеча он был ничем не выше овцы. Просто у него было продолговатое лицо как бы в форме скрученного «косичкой» пончика.

— Кстати, ты, чёрт побери, еду-то хоть прихватил? — спросил скрученнолицый. — Если не принёс, тебе несдобровать! Чёрт побери!

— Конечно же, принёс! — поспешно ответил овца.

— Тогда доставай! Чёрт побери! Я проголодался!

Овца расстегнул ранец, достал один за другим скрученные «косичкой» пончики и отдал скрученнолицему.

— Это… это что такое? — закричал скрученнолицый, глядя на пончики. — Ты что, принёс это, чтобы поиздеваться над моим лицом? Чёрт побери!

— Нет, это ошибка! — залепетал овца, смахивая с лица пот. — Я работаю в магазине пончиков, а там из всей еды без дырки были только пончики скрученнолицей формы…

— Опять за своё?! Или не ты сейчас сказал «скрученнолицый»? Чёрт побери! — присел он на корточки и заплакал горькими слезами. — Ты что думаешь, мне нравится с таким лицом караулить на дне этой тёмной ямы? Чёрт побери!

— Извините, оговорился. Я хотел сказать «скрученный косичкой пончик».

— Уже поздно! Чёрт побери! — продолжал плакать скрученнолицый.

Ничего не поделаешь! Тогда овца вынул из ранца ещё один пончик и, предварительно раскрутив его «косичку», подал скрученнолицему.

— Смотри! Видишь, он прямой! Ешь, не бойся! Он вкусный!

Скрученнолицый взял пончик, тут же, причмокивая, съел его, но плакать при этом не перестал.

Пока он, плача, поедал пончик, овца взял свечку и осмотрел дно ямы, которое представляло собой широкую комнату с кроватью и столом для сторожа.

«Раз есть страж ворот, значит, где-то должны быть и сами ворота. Иначе, если нет ворот, зачем тогда стража».

Как и предполагал овца, сбоку от кровати оказался маленький лаз, нырнув в который, он очутился в тёмном и извилистом коридоре.

«Все эти беды из-за какого-то несчастного пончика с дыркой. Угораздило же меня съесть его в канун Рождества» — сказал сам себе овца.

Пройдя вперёд минут десять, он заметил, что вокруг посветлело. Откуда ни возьмись, показался выход из ямы — на улице ярко светило солнце.

«Странно! Я упал в яму во втором часу ночи, а уже день. Не может этого быть!» — покачал головой овца. Там, снаружи расстилался широкий окружённый невиданными прежде высокими деревьями пустырь. По небу плыли белые облака, слышалось пение птиц.

«Что мне теперь делать? В книге написано, что проклятие будет снято, как только я упаду в яму. А теперь, когда всё так получилось… ничего не понимаю!» — сказал овца.

Он слегка проголодался, поэтому решил присесть и съесть один пончик.

Овца уже жевал пончик, когда за спиной послышалось: «Здравствуйте, дяденька-овца!» «Здравствуйте!» Он оглянулся и увидел двух сестёр-близнецов. Одна была одета в майку с номером «208», у другой на майке виднелся номер «209».

За исключением номеров они были похожи, как две капли воды.

— Привет, сестрёнки! — сказал овца. — Давайте вместе есть пончики!

— Ух, ты, классно! — воскликнула сестра с номером 208.

— Да, выглядят аппетитно! — подхватила та, что с номером 209.

— Конечно, аппетитно! Я ведь их сам делал!

Тогда сёстры сели рядом с овцой, и они вместе, причмокивая, ели пончики.

— Спасибо, — сказала 209-я.

— Первый раз в жизни ем такие вкусные пончики! — 208-я.

— Вот и хорошо! Кстати, вы случайно не знаете способ, как снять с меня проклятие? Я слышал, что стоит только сюда прийти…

— Бедненький! — воскликнула 208-я.

— Наверно, нелегко жить с проклятием? — спросила 209-я.

— Жутко тяжело! — вздохнул овца.

— Что если спросить у тётушки-кайры? — предложила 208-я 209-ой. — Тётушка-кайра, пожалуй, должна знать!

— Точно! Кому же, как ни ей знать про проклятия? — поддержала 209-я.

— Тогда отведите меня скорей к этой самой тётушке-сайре? — попросил овца.

— Не сайре, а кайре! — хихикнула 208-я.

— Тонкоклювой кайре! — 209-я.

— Не путай, кайра и сайра — совсем разные вещи! — 209-я.

— Вот именно! — 209-я.

— Простите, простите! — извинился овца. — Не могли бы вы отвести меня к этой тётушке-кайре?

— Запросто! — воскликнула 208-я.

— Идите за нами, — обратилась к овце 209-я.

И овца с сёстрами-близнецами зашагали втроём по лесной тропинке. По пути сёстры запели песню.

Будь у ветра двойник,

На восток дул бы он, и на запад,

Будь у ветра двойник,

Он налево направо бы дул.

Так они шли минут десять-пятнадцать, пока не закончился лес, и, насколько хватало глаз, не раскинулось синее море.

— Видишь, избушку на вершине вон той скалы? Это — дом кайры, — показала пальцем 209-я.

— А нам дальше нельзя — мы не можем выходить из леса.

— Большое вам спасибо! Вот уж выручили! — поблагодарил овца, и достал из ранца по одному скрученному пончику.

— Спасибо и тебе, дяденька овца! — сказала 208-я.

— Хорошо, если получится снять проклятие, — добавила 209-я.

Непростая это была задача — взобраться к дому кайры. Неприступно возвышались скалы, от дороги было одно лишь название. Вдобавок ко всему, сильный ветер норовил сдуть изо всех сил цеплявшегося за скалы овцу.

— Хорошо кайре — она умеет летать. Ей бы побывать в шкуре тех, кто ходит пешком, — бурчал себе под нос овца.

Он с грехом пополам взобрался на вершину скалы и постучал в дверь дома кайры.

— Что нужно? Деньги за газеты? — послышался из дома раскатистый громкий голос.

— Нет. Меня зовут человек-овца…

— Надеюсь, тебе от меня ничего такого не нужно? — сказал резкий, похожий на крик кайры голос.

— Сущий пустяк. Откройте, пожалуйста, дверь!

— Что, правда, не за деньгами?

Внезапно распахнулась дверь, и выглянуло лицо тётушки-кайры. Она была очень высокого роста с заострённым, как подвесной мост, кончиком клюва.

— Сёстры-близнецы сказали мне, что тётушка-кайра знает способ снятия проклятий, — промолвил, дрожа от страха, овца.

Ещё бы — стоило кайре слегка клюнуть его таким огромным клювом в макушку, как дух сразу вон.

Тётушка подозрительно посмотрела на овцу в упор, а затем сказала:

— Ну, заходи. Выкладывай, что там у тебя.

В доме царил жуткий беспорядок. Весь пол в пыли, на столе — толстый слой соуса, в углу — переполненное мусорное ведро.

Овца рассказал по порядку всё, что с ним приключилось до сих пор.

— Хорошего мало, — сказала кайра. — Ты вышел не из того выхода.

— Что ж мне — возвращаться обратно?

— Бесполезно! Обратной дороги уже нет, — покачала клювом кайра. — Но я могу посадить тебя себе на спину и отвезти в то место, где у тебя снимется проклятие.

— Вот было бы хорошо! — обрадовался овца.

— Правда, ты тяжеловат для меня, — осторожно заметила тетушка-кайра.

— Я не тяжелый! Всего-навсего сорок два килограмма, — уменьшив свой вес на три кило, сказал овца.

— Ладно, давай сделаем так, — предложила кайра. — Приберешься в этой комнате, отвезу тебя в нужное место.

— Согласен.

Но овце потребовалось немало времени, чтобы навести порядок в комнате. Еще бы — если в ней не прибирались уже несколько месяцев! Овца вымыл грязную посуду, протёр стол, помыл пол моечной машиной, выстирал полотенца, собрал и выбросил мусор. А когда закончил работу, почувствовал, что сильно устал.

— Из-за этого проклятия сплошные беды на мою голову! — потихоньку, чтобы не услышала кайра, ворчал овца.

— Ну-ка, посмотрим!.. Молодец, хороший навел порядок! — похвалила с довольным видом тетушка-кайра. — Примерно так и нужно прибираться в доме.

— Теперь вы отвезете меня в то место?

— Конечно! Я свое слово держу. Забирайся на спину!

Не успел овца влезть на спину кайры, как она взмыла в небо. Овца впервые в жизни летел по небу и крепко вцепился в шею кайры.

— Эй, слушай, ты меня задушишь! Не сжимай так сильно шею! Я же совсем не могу дышать, — закричала кайра.

— Простите, пожалуйста! — извинился перед кайрой овца.

С неба открывался изумительный пейзаж. Насколько хватало глаз, простирались зеленый лес и темно-синее море, между которыми поясом тянулась полоска белого песка. То был великолепный пейзаж!

— Красиво, — сказал овца.

— Правда? Видел бы ты это каждый день, тебе бы надоело, — ответила кайра, поскучнев лицом.

Кайра, как бы проверяя свои крылья, как есть — с овцой на спине — облетела несколько раз дом и камнем приземлилась на лужайке в считанных метрах от него.

— Что случилось, тетушка, вам плохо? — спросил в волнении овца.

— Кто тебе такое сказал, а? — разминая затекшую шею, спросила тетушка-кайра. — С чего бы мне стало плохо? Или ты не знаешь, что я — сама бодрость в этой округе?

— Просто я подумал, что вы спустились в таком месте…

— Так это и есть то место!

— Как же? Мы не удалились от дома и на сто метров! — с изумлением воскликнул овца. — Зачем было сажать меня на спину, если такое расстояние можно запросто пройти пешком?

— Тогда ты не прибрался бы у меня в доме.

— Ну, допустим.

— К тому же, я не говорила, что лететь далеко! Просто предложила сесть на спину.

— Так-то оно так, — сокрушался овца.

Тогда тетушка-кайра, смеясь, поднялась в небо и полетела домой.

Овца огляделся и увидел посреди лужайки одинокое дерево, по стволу которого поднималась веревочная лестница. Больше идти было некуда, и он решил забраться на дерево.

Лестница покачивалась, из-за чего взбираться было неудобно. Но стоило овце, обливаясь потом, взобраться на тридцать или сорок ступенек, как из-за веток послышался веселый голос: «Эй, что тебе здесь нужно?»

— Простите, я пришел, чтобы снять с себя проклятие. Вам ничего не знаете об этом? — сказал овца, обратившись в сторону, откуда раздался голос.

— Что! Проклятие? Ха-ха-ха! Ну, ладно! Иди сюда, — сказал голос.

Овца аккуратно, чтобы не поскользнуться, раздвинул ветви и увидел, как перед напоминающим деревянный грот домиком сидел и брился огромной опасной бритвой скрученнолицый.

— Вот так так! — сказал овца. — Не тебя ли я видел на дне ямы?

— Нет, не меня. Ха-ха-ха-ха! — рассмеялся скрученнолицый. — А моего брата. Видишь, я закручен вправо. А мой брат — тот влево. Брат чуть что, сразу плачет. Или бранится на людей. Эхе-хе-хе.

Правоскрученный посмотрел направо, повернув при этом подбородок в левую сторону. Посмеиваясь, он продолжал бриться ловкими движениями.

— Хоть вы и братья, но какие разные по характеру, — восторженно вымолвил овца.

— Сам понимаешь, правый и левый… Противоположные. Фу-фуфу, — произнес правоскрученный, приставляя бритву к правому виску. — Фу-фуфу-фуфу!

— Кстати, как мне быть с проклятием? — поинтересовался овца.

— Ничего я тебе не скажу! Хе-хе-хе.

Овца, рассердившись, слез с дерева.

— Что за место?! Одинаковые право- и левоскручнные, своенравная тетушка-кайра…

Овце уже было все равно, и он зашагал по дороге, расстилавшейся под ногами. Спустя время он увидел красивый источник и остановился попить воды и съесть пончик. А, съев пончик, захотел спать и прилег на лужайке.

Когда он открыл глаза, солнце уже клонилось к горизонту. В небе сияли белые звезды, насвистывал ветер, изредка донося отзвуки волчьего воя.

— Что же делать? Заблудиться непонятно где! Так и не сняв с себя проклятие… — разговаривал овца сам с собой.

— Насколько я понял, у вас трудности с проклятием? — раздался внезапно из темноты робкий голос.

— Кто там? И где я? — удивлённо спросил овца.

— Положим, у меня нет имени, — смущённо сказал тот же голос.

Овца посмотрел по сторонам, но было так темно, что он ничего не разглядел.

— Не ищите меня! Я на самом деле ничего собой не представляю. Никчемное создание.

— Выходи, поедим вместе пончики, — предложил овца. — А то мне одному скучно.

— Мне даже пончик давать не стоит. Нет, правда, — сказал Никчемуха, — мне достаточно уже только этих слов.

— Ладно тебе! Пончиков много. Выходи. Если стыдишься, я могу отвернуться в сторону, а ты подойди — поешь…

— Спасибо, — поблагодарил Никчемуха. — Мне достаточно половины самого маленького.

Овца положил на траву пончик и отвернулся в сторону. Вскоре послышались торопливые шаги, и кто-то, громко чавкая, начал есть пончик.

— Вкусно! Нет, ну, правда, вкусно! — сказал Никчемуха и сразу же добавил: — Только не оборачивайтесь!

— Я-то не оборачиваюсь, а ты расскажи, если знаешь, что-нибудь про проклятия, — поинтересовался овца.

— Проклятия, говорите? М-м-м. Ням-ням. Знаю! — сказал Никчемуха. — Вкусно. Ням-ням.

— Тогда скажи, где их можно снять? — спросил овца.

— Всё очень просто! Ням-ням. Нужно прыгнуть вон в тот источник, — ответил Никчемуха.

— Но я ведь не умею плавать!

— Совсем не нужно уметь плавать. Всё будет в порядке! И всё-таки, какой он вкусный! Ням-ням.

Овце уже стало всё равно. Он подошёл к краю источника и, не раздумывая, нырнул. В этот самый момент в источнике исчезла вода, и овца ударился головой о его дно. Потемнело в глазах.

— Ну, извини! — сказал кто-то. — Откуда мне было знать, что ты будешь нырять головой?!

Овца открыл глаза и увидел перед собой старичка маленького роста. Было в нём сантиметров сто сорок.

— Ой, больно, — сказал овца. — А ты кто такой?

— Я — Его Величество Святой Овца, — ответил, приветливо улыбаясь, старец.

— Так, значит, это ты наложил на меня проклятие? Зачем ты это сделал? Я ведь не сделал ничего плохого. За что мне такие мучения? Прямо не знаю… у меня уже сил нет. Смотри, вон какая шишка на голове! — сказал овца, показывая Святому Овце свою шишку.

— Ну, извини, извини. Не со зла! Хотя всему есть свои причины, — сказал Его Величество Святой Овца.

— Хотелось бы услышать, какие? — продолжая сердиться, спросил овца.

— Ладно. Только первым делом иди сюда. Мне есть что тебе показать.

Его Величество Святой Овца быстро зашагал вглубь ямы, и овце ничего не оставалось, как пойти за ним вслед, кивая головой. Его Величество Святой Овца вскоре оказался перед каким-то входом и распахнул дверь.

«С Рождеством!» — закричали все.

Все — это правоскрученный с левоскрученным, 208-я с 209-ой, тётушка-кайра с Никчемухой. Овца понял, что это и есть Никчемуха по крошкам от пончика вокруг его рта. Был даже профессор-овца.

В центре комнаты стояла большая, украшенная игрушками рождественская ёлка, под которой громоздились перевязанные ленточкой коробки с подарками.

— Что всё это значит? И почему все здесь собрались? — удивлённо спросил овца.

— Мы вас ждали, — сказала 208-я.

— Долго-долго! — добавила 209-я.

— Это значит, что я пригласил тебя на празднование Рождества, — сказал Его Величество Святой Овца.

— Но я же проклятый. Поэтому… — начал было овца.

— …а проклятие наложил специально, чтобы ты пришёл сюда, — сказал Его Величество Святой Овца. — Так-то оно таинственней, а всем остальным — развлечение.

— Да, в самом деле весело, — сказала тётушка-кайра.

— Вот и повеселились! Чёрт побери, — вставил слово левоскрученный.

— Было приятно. Фу-фуфу-фуфу, — вторил ему правоскрученный.

— И вкусно. Ням-ням, — добавил Никчемуха.

Овца какое-то время продолжал дуться за то, что его разыграли, но затем он и сам развеселился, глядя на счастливые лица окружающих.

— Ладно, раз уж такое дело, — снисходительно кивал головой овца.

— Дяденька овца, сыграйте на пианино, — попросила 208-я.

— Вы же хорошо играете! — подхватила 209-я.

— А здесь есть пианино? — поинтересовался овца.

— Есть! Есть! — сказал Его Величество Святой Овца и сорвал большую накидку, под которой стояло белое пианино в форме овцы. — Сделано специально для тебя. Играй сколько душе угодно!

В эту ночь овца был как никогда счастлив. Инструмент звучал просто прекрасно, в голове одна за другой всплывали красивые и весёлые мелодии.

Правоскрученный с левоскрученным пели дуэтом, 208-я танцевала с 209-ой, тётушка-кайра с криками летала по комнате, а профессор-овца соревновался с Его Величеством Святым Овцой, кто больше выпьет пива. И даже Никчемуха катался от радости по полу.

Затем все ели рождественский торт.

— Как вкусно, ням-ням, — приговаривал Никчемуха, доедая третий кусок.

— Мир и счастье миру овец, — пожелал Его Преосвященство…

Открыв глаза, человек-овца увидел, что лежит на кровати в собственной комнате. Казалось, будто всё произошло во сне, но он-то знал, что это не сон. На лбу красовалась шишка, на овечьих брюках — масляное пятно, старое пианино исчезло, а вместо него стояло белое. Всё это было на самом деле.

За окном шёл снег. Он лежал на ветках деревьев, на почтовых ящиках, на оградах домов — белый снег.

В тот же день после обеда овца пошёл навестить жившего на окраине профессора-овцу, но того дома уже не было. На месте дома зиял пустырь. И деревья в форме овец, и колонны на входе, и каменная дорожка — всё пропало.

— Я больше никогда не встречусь с ними всеми, — подумал овца, — ни с двумя скрученнолицыми, ни с сёстрами 208 и 209, ни с тётушкой-кайрой, ни с Никчемухой, ни с профессором-овцой, ни с Его Преосвященством Святым Овцой…

От одной этой мысли на глаза овцы навернулись слёзы. Ещё бы, он с ними так сдружился!

Вернувшись в общежитие, он обнаружил в почтовом ящике рождественскую открытку с нарисованной овцы. В ней было написано: «Мир и счастье миру овец».

Ноябрь 1985 года

Content

Мураками Харуки
РОЖДЕСТВО ОВЦЫ