Мураками Харуки

СЛЕПАЯ ИВА И СПЯЩАЯ ДЕВУШКА

Предисловие автора

Этот рассказ — новый вариант прежней публикации «Слепой ивы и спящей девушки» в декабрьском номере журнала «Литературный мир» [ «Бунгакукай»] за 1983 год.

Оригинал показался мне очень длинным, и я давно собирался его сократить. В 1995 году в Кобэ и его пригороде Асия (а действие рассказа происходит именно там) организовали творческий вечер, на котором я очень хотел прочесть именно это произведение. Это и послужило хорошим поводом для фундаментальной переработки текста.

И еще, в [японском] названии нового варианта я поставил запятую во избежание двоякости толкования: «Слепая ива и спящая девушка» и «Девушка, спящая со слепой ивой». Я посадил оригинал «на диету», облегчив его объём процентов на сорок. В связи с этим частично изменилось содержание, что придало произведению несколько иной смысл. Таким образом, я решил включить рассказ в сборник «Призраки Лексингтона» как новое произведение. Теперь одновременно будут существовать и старый, и новый варианты.

Это произведение в противоположность сборнику «Светлячок», в который входит старый вариант рассказа, впоследствии использовавшийся при создании романа «Norwegian Wood», не имеет с романом никакой сюжетной связи.

* * *

Закрыв глаза, я почувствовал запах ветра. Сочного майского ветра, похожего на спелый плод. С шероховатой шкуркой, плотной мякотью и косточками семян. Когда мякоть лопалась в воздухе, косточки мягкой картечью падали на мою голую руку, слегка покалывая кожу.

— Который час? — спросил двоюродный брат. Ниже ростом сантиметров на двадцать, он всегда разговаривал со мной, задрав голову.

Я посмотрел на часы.

— Двадцать минут одиннадцатого.

— Точно идут?

— Да вроде точно.

Брат подтянул к себе мою руку, чтобы убедиться самому. Его тонкие и гладкие пальцы казались слабее, чем на самом деле.

— Дешевка, — ответил я, еще раз взглянув на циферблат.

Никакой реакции.

Брат в растерянности уставился на меня. Его белые зубы проглядывали между губ и походили на ввалившиеся кости.

— Дешевка! — отчетливо повторил я, глядя ему в лицо. — Но идут точно.

Он кивнул.

Двоюродный брат слаб на правое ухо. Когда он перешел в среднюю школу, ему попали в ухо бейсбольным мячом, и после этого начались проблемы со слухом. Правда, не настолько, чтобы мешать обычной жизни. Он ходит в нормальную школу, живет, как и прежде. Только всегда садится на первое место в самом правом ряду, чтобы слушать учителя левым ухом. И успехи у него совсем неплохие. Но бывают периоды, когда звуки извне слышны ему относительно хорошо, и такие, когда — совсем наоборот. Чередуются, совсем как прилив и отлив. Где-то раз в полгода оба уха почти ничего не слышат. Будто усилившаяся глухота правого уха давит на левое. В такие дни, конечно, не до привычной жизни, и уроки приходится пропускать. Почему так у него происходит, не могут сказать даже врачи. Болезнь не описана медициной. Разумеется, лечения тоже нет.

— Совсем не обязательно, что дорогие часы всегда идут точно, — сказал брат как бы самому себе. — Вот у меня раньше были вроде дорогие часы, но все равно часто врали. Мне подарили их на память о поступлении в среднюю школу, а через год я их потерял. Других больше не покупали — так и живу с тех пор без часов.

— Без них, наверное, как без рук?

— Что-что?

— Неудобно, говорю… без часов-то? — повторил я, глядя ему в лицо.

— Да не так, чтобы… — мотнул он головой. — Не в лесу ведь!

— Это точно!

И мы на некоторое время замолчали.

Я прекрасно понимал: с ним нужно вести себя доброжелательно, отвлекать разговорами на разные темы, чтобы он успокоился до приезда в больницу. Но с нашей последней встречи прошло целых пять лет. За эти годы брат превратился из девятилетнего мальчишки в юношу; мне же исполнилось двадцать пять. Этот промежуток времени как бы возвел между нами непреодолимый полупрозрачный барьер. Собираясь сказать что-нибудь нужное, я с трудом подбирал слова. Поэтому всякий раз, когда я запинался, он смотрел на меня со смущенным видом, слегка наклоняя ко мне голову левым ухом.

— А сколько сейчас минут?

— Десять двадцать девять.

Автобус пришел в десять тридцать две.

По сравнению с моей школьной порой, форма автобуса изменилась: он стал похож на бомбардировщик без крыльев, с большим лобовым стеклом; народа в него набилось больше, чем я предполагал. Пассажиров в проходе не было, но сесть рядом мы тоже не могли и остались стоять на задней площадке: не так далеко и ехать. И все же меня удивило, что столько народу — и в такое время. Простой кольцевой маршрут от маленькой станции частной железнодорожной линии мимо жилого квартала у подножия холма и обратно к станции. По пути — никаких особых достопримечательностей или сооружений. Есть несколько школ, из-за чего в утренние часы автобус действительно переполнен, но днем его рессоры гремят с облегчением.

Мы ухватились за поручни. Автобус сверкал, будто его только что собрали и выгнали из ворот завода. Металлические детали без единого пятнышка могли вполне заменить зеркала. Ворс на сиденьях смотрел в одну сторону. Казалось, машина до самого последнего болта гордится своей новизной.

Что ни говори, меня несколько смутила новая форма автобуса и количество пассажиров. Или просто маршрут за эти годы изменился? Я внимательно осмотрел салон, перевел взгляд на вид за окном: все тот же неизменный, тихий пригородный жилой квартал.

— А мы доедем на нем? — спросил брат с легким беспокойством. Скорее всего, он не смог не заметить, как я растерялся, едва сел в автобус.

— Все в порядке, — ответил я наполовину самому себе. — Я не мог ошибиться. Здесь другие маршруты не ходят.

— А ты раньше ездил на этом автобусе в школу? — поинтересовался брат.

— Да.

— А школа тебе нравилась?

— Не то, чтобы очень, — признался я честно. — Просто, в школе были товарищи. Только это и радовало.

Он задумался.

— А сейчас ты с ними встречаешься?

— Да нет, уже давно не виделись, — ответил я, выбирая слова.

— А почему? Почему не встречаешься?

— Разъехались они все. — Это была неправда, но других объяснений не нашлось.

Пол-салона занимала группа стариков — человек пятнадцать. Из-за них-то автобус и казался переполненным. Все симпатично загорелые, смуглые до самых загривков и без исключения — худые. Большинство мужчин были одеты в плотные альпинистские майки, женщины — в простые блузки без украшений. У каждого на коленях лежал маленький рюкзак для пеших прогулок. Все удивительно походили друг на друга, будто их достали из одной ячейки некоего стенда и как есть усадили сюда. Смех смехом, но на этом маршруте нет ни одной тропы для горных прогулок. «Куда они, в самом деле, едут?» — раздумывал я, держась за поручни. Но подходящее объяснение в голову не приходило.

— Не знаешь, сегодня будет больно? — спросил брат.

— Точно не знаю.

— А ты когда-нибудь лечился у лора?

Я покачал головой — сроду не бывал.

— А тебе раньше бывало больно? — поинтересовался я.

— Бывало… Правда, не так, чтобы очень. — Он слегка напрягся. Конечно, это не значит, что совсем не больно. Бывает, какая-то боль чувствуется, но не очень сильно.

— Ну, может, и на этот раз обойдется? Мать твоя говорила, ничего нового делать не будут.

— Но если и здесь станут делать то же самое, как же я вылечусь?

— Не знаю. Разве что случайно.

— Ага, само по себе, как пробка, выскочит, да? — воскликнул брат. Я мельком взглянул на него — на сарказм не похоже.

— Со сменой врача у тебя поменяется настроение. В этом деле любая мелочь имеет смысл. Рано еще сдаваться.

— А я и не сдаюсь.

— Но, наверное, надоело уже все это?

— Есть немного, — вздохнул он. — Правда, самое жуткое — это страх. Не та боль, что сейчас, а страх от мысли, что может стать еще хуже. Понимаешь?

— Понимаю.

Весной того года в моей жизни произошло несколько событий. По ряду причин пришлось уйти из маленького рекламного агентства в Токио, где я проработал последние два года. Примерно в то же время расстался с подругой, с которой встречался еще с институтской поры. А через месяц умерла от рака кишечника бабушка. И я, прихватив лишь маленькую сумку, вернулся спустя пять лет в свой город на похороны. Моя комната осталась прежней. На полке книги, которые я когда-то читал. В углу — кровать, на которой я спал. Мой стол, старые пластинки, которые я слушал. Время не пожалело ничего в этой комнате: выцвели прежние краски, выдохлись старые запахи. И только для меня одного время как бы остановилось.

После похорон я собирался провести здесь два-три дня и сразу вернуться в Токио. Только не подумайте, что мне негде искать работу — я как раз хотел сходить в одну фирму. А кроме того, для улучшения настроения поменять квартиру. Однако в последнее время я стал тяжел на подъем. Если говорить точнее, не смог бы на это решиться, несмотря на свои желания. Запершись один в комнате, я слушал старые пластинки, перечитывал книги. Иногда полол в саду траву. Ни с кем не встречался и ни с кем, кроме семьи, не общался.

В один из таких дней пришла тетушка и попросила свозить брата в новую больницу. По идее, она сама должна была ехать, но именно в этот день не могла из-за какого-то важного дела. Я знал, где находится больница недалеко от моей бывшей школы. Я был свободен и не мог отказать тетушке.

— Заодно где-нибудь пообедайте! — сказала она и протянула мне конверт с деньгами[1].

Больницу они решили сменить — от лечения в прежней толку не было. К тому же, цикл глухих дней у брата стал короче. Тетушка высказала врачу все, что о нем думает, тот ответил: причина болезни — не в хирургии, а в условиях жизни семьи. Это и стало последней каплей терпения. Смена больницы однако не означала, что дела сразу же пойдут на поправку. По правде говоря, никто на это особо и не надеялся. Само собой, вслух такого никто не говорил, однако окружающие уже почти смирились с его глухотой.

При всей близости наших семей, разница в возрасте давала о себе знать. Когда собирались родственники я, бывало, брал его с собой погулять, иногда позволял себе поиграть с ним. Но и этого родственникам хватило, чтобы счесть нас «друзьями не разлей вода». Вроде того, что он ко мне привязался, а я его как-то особо полюбил. Я долго не мог понять причины. Однако у меня странно защемило сердце, когда он повернулся вот так левым ухом ко мне и склонил набок голову. Его неловкие движения отзывались у меня в сердце, словно услышанный давным-давно шум дождя. Я, вроде бы, начал понимать, почему родственники пытаются нас сблизить…

После седьмой или восьмой остановки брат опять взволнованно поднял на меня взгляд.

— Еще долго?

— Да не бойся! Больница заметная — не прозеваем.

Из окна задувал ветер. Я, сам того не желая, наблюдал, как колышутся поля шляп и кончики стариковских шарфов. Интересно, кто они такие? И куда они, в конце концов, едут?

— А ты будешь работать в отцовской фирме? — спросил брат.

Я удивленно посмотрел на него. Отец двоюродного брата — то есть, мой дядька — владел в Кобэ довольно крупной полиграфической фирмой. Однако я даже не задумывался над такой возможностью — при том, что на это никто ни разу не намекал.

— В первый раз слышу. С чего ты взял?

Брат покраснел.

— Я просто подумал… может, так лучше? Будешь жить здесь… на радость всем.

Голос с кассеты объявил остановку, но на кнопку никто не нажал[2]. На остановке тоже не было ни души.

— Мне нужно по делам вернуться в Токио.

Он в ответ лишь кивнул головой.

Нигде и никаких дел у меня нет, но оставаться здесь я тоже не собирался.

Автобус взбирался на гору, а дома редели, на дороге сгущались тени. На глаза попадались ярко выкрашенные дома иностранцев[3] за низкими оградами, приятно дул ветерок. С каждым поворотом автобуса то открывался, то опять пропадал вид на море, который мы наблюдали, пока не доехали до больницы.

— Врач долго принимает, — сказал мне в больнице брат. — Я пойду один, а ты лучше где-нибудь меня подожди.

Я лишь поздоровался с лечащим врачом и, выйдя из приемной, сразу направился в столовую. Позавтракать утром не удалось, и голод уже давал о себе знать. Меню симпатий не вызывало, поэтому я остановился на кофе.

Был понедельник, первая половина дня: кроме меня, в столовой сидела лишь одна семья. Отец, с виду — за сорок, был одет в темно-синюю полосатую пижаму и клеенчатые тапки. Мамаша с двумя девочками-близняшками, судя по всему, пришли его проведать. На сестрах были одинаковые белые платьица, и обе они с важным видом пили апельсиновый сок, то и дело пытаясь съезжать со стульев под стол. Рана или болезнь отца не казалась серьезной — при этом и родители, и дети сидели со скучающими лицами.

За окном простиралась лужайка. В нескольких местах вращались поливалки, окропляя траву радужными брызгами. С громким криком пролетела и скрылась из виду пара длиннохвостых птиц. За газоном расположились несколько теннисных кортов. Без сеток и, разумеется, без игроков. По ту сторону кортов росли дзельквы, между их ветвями проглядывало море. Низкие гребни волн отражали ослепительные лучи летнего солнца. Ветер покачивал молодую листву и слегка прижимал к земле брызги поливалок.

Казалось, я где-то уже видел это: лужайка, девочки-двойняшки пьют апельсиновый сок, куда-то улетает птица с длинным хвостом, за теннисным кортом без сетки виднеется море… Но это — иллюзия. Близкая к реальности и все же — иллюзия; и я это прекрасно понимал, оказавшись впервые в этой больнице.

Я положил ноги на стул напротив, вздохнул и закрыл глаза. В темноте перед глазами маячил белый сгусток. Будто под микроскопом — то сжимался, то растягивался. Менял форму, расплывался, делился на куски, снова соединялся, обретая форму.

…В ту больницу я приезжал восемь лет назад. В маленькую больницу у моря, из окна столовой там виднелся лишь одинокий олеандр. В старую больницу с запахом никогда не утихающего дождя. Подруге приятеля делали там операцию, и мы ездили ее навестить. Было это в летние каникулы десятого класса.

Операция оказалась предельно простой: вернуть на прежнее место одно ребро, запавшее после рождения. Особой необходимости в ней не было. По принципу «если делать, то лучше сейчас». Сама операция длилась недолго, а вот после требовался покой, и так подруга пролежала в больнице десять дней. Мы поехали навестить ее на 125-кубовой «ямахе». Приятель вел мотоцикл туда, я — обратно. Он попросил меня составить компанию: мол, одному скучно.

По пути он завернул в кондитерскую около вокзала и купил коробку шоколада. Я одной рукой держался за его ремень, другой прижимал к себе эту коробку. Стоял жаркий день, наши майки несколько раз промокли от пота, а затем высохли на ветру. По пути туда он пел жутким голосом непонятную песню. Я до сих пор помню запах его пота. Спустя время приятель умер.

На ней была длинная, до колен шаль поверх голубой пижамы. Мы втроем расположились в столовой. Курили сигареты «Хоуп» без фильтра, пили колу, ели мороженое. Она была голодна и съела два сладких пончика, запивая какао, сдобренным густой пеной. Но все равно не наелась.

— Этак ты до выписки растолстеешь, как поросенок! — изумился приятель.

— Да ладно. Надо поправляться, — ответила она, вытирая жирные пальцы бумажной салфеткой.

Пока они разговаривали, я смотрел в окно на олеандр. Огромный олеандр — он походил на небольшую рощицу. Слышался шум волн. Оконные ручки проржавели от соленого морского ветра. Подвешенный к потолку антикварный вентилятор гонял по комнате теплый воздух. В столовой витал запах больницы. Он чувствовался и в еде, и в напитках, словно они все между собой сговорились. На пижаме подруги было два нагрудных кармана, из одного торчала маленькая ручка золотистого цвета. Когда подруга наклонялась вперед, в разрезе пижамной куртки виднелась плоская незагорелая грудь.

Моя мысль внезапно обрывается. Пытаюсь вспомнить, что же было дальше. Пил колу, смотрел на олеандр, потом на ее грудь. А потом? Я устраиваюсь поудобней на пластиковом стуле и, подперев рукою щеку, перебираю слои памяти. Словно ковыряю в пробке кончиком острого ножа.

…Врачи разрезали ей грудь и, засунув внутрь свои пальцы в перчатках, сдвинули кость, представил я с закрытыми глазами. Но выглядело это совершенно нереально, будто какая-то аллегория.

Вспомнил! Потом мы говорили о сексе. Рассказывал приятель. Та-ак, о чем он говорил? Вроде, о моих похождениях: как я прибалтывал одну девчонку, но из этого ничего не вышло. Точно! Об этом! Так, пустячная история, но он рассказывал с преувеличениями и так интересно, что подруга покатывалась со смеху. Что говорить, я сам еле сдерживался — такой умелый был из него рассказчик.

— Не смеши, — говорила подруга через силу, — а то у меня грудь до сих пор болит.

— В каком месте? — спросил он.

Она надавила пальцем выше сердца. Приятель как-то сострил, и она опять рассмеялась.

Смотрю на часы — без четверти двенадцать. Брата еще нет. Подходит время обеда, и столовая постепенно заполняется народом. Смешиваются разные звуки и голоса людей, они, как дымом, окутывают все помещение. Я опять возвращаюсь к своим воспоминаниям и думаю о маленькой золотистой ручке в ее нагрудном кармане.

…Именно! Этой ручкой она что-то писала на обороте бумажной салфетки.

Точнее, рисовала. Бумажная салфетка оказалась слишком мягкой для рисования, за нее постоянно цеплялся шарик стержня. Но она все равно рисовала — холм. На холме стоит маленький дом. В доме одна-одинешенька спит девушка. Вокруг дома — заросли слепой ивы. Это слепая ива усыпила девушку.

— Слепая ива? — спросил приятель.

— Есть такое растение.

— Ни разу не слышал.

— Я сама придумала, — улыбнулась она. — У слепой ивы сильнодействующая пыльца. Маленькая муха, окунувшись в эту пыльцу, влетает девушке в ухо и… усыпляет ее.

И она нарисовала слепую иву на другой салфетке. Слепая ива была размером с азалию. Толстые зеленые листья плотно окружают распустившиеся цветки. Листва эта выглядит, как букет из хвостов сцинков. Слепая ива нисколько не походит на обычную.

— Есть еще сигареты? — спросил меня приятель. Я положил на край стола промокшую от пота пачку коротких «Хоуп» и спички и отправил щелчком в его сторону.

— С виду ива маленькая, но корни уходят очень глубоко, — пояснила подруга. — Вообще-то, достигнув определенного возраста, она перестает расти вверх, и начинает расти только вниз. Будто, питается темнотой.

— Ну? Эта муха влетает в ухо девушки и усыпляет ее пыльцой, — спросил приятель, пытаясь подкурить от влажных спичек. — А что она делает дальше… эта муха?

— Ест плоть… в ее теле… конечно же! — ответила подруга.

— Фу-у-у-у-у!

Оказывается, по заданию на летние каникулы подруга сочиняла стихи о слепой иве и просто пересказала нам сюжет. А сама история ей приснилась. И девчонка, валяясь целую неделю в больнице, написала нечто вроде поэмы. Товарищ хотел прочесть, но подруга отказалась под предлогом того, что нужно доработать кое-какие мелочи. Вместо этого нарисовала рисунок и пересказала фабулу.

На холм взбирался юноша — спасти уснувшую от пыльцы слепой ивы девушку.

— Это я, да? — прервал ее приятель.

Подруга покачала головой:

— Нет, не ты.

— А ты что, знаешь?

— Да, — гордо ответила она. — Правда, не знаю почему, но это так. Я тебя обидела?

— Еще как! — ответил он, шутливо скривившись.

Юноша медленно взбирался на холм, раздвигая заросли слепой ивы. Он оказался здесь первым человеком с тех пор, как слепая ива начала буйно разрастаться по холму. Натянув глубже шляпу и отмахиваясь от роя мух, юноша шел по тропе. На встречу со спящей девушкой — пробудить ее от долгого и глубокого сна.

— Но пока он добрался до вершины холма, тело девушки уже изъели мухи? — спросил приятель.

— В каком-то смысле, — ответила подруга.

— В каком-то смысле печальная история — быть в каком-то смысле съеденной мухами.

— Ну да, — сказала она, немного подумав. И мне: — А ты как думаешь?

— Грустная история.

Брат вернулся в двенадцать двадцать. С пакетом лекарств и таким выражением лица, словно ничего не различал вокруг. Ему потребовалось некоторое время, чтобы от дверей найти глазами мой столик. Брат шагал неуклюже, будто не в силах держать равновесие. Усевшись напротив, он глубоко вздохнул, будто до этого был так занят, что забывал дышать.

— Ну как? — поинтересовался я.

— Да, это… — начал было он.

Я ждал, надеясь, что он заговорит, но разговор все не начинался.

— Есть хочешь?

Брат кивнул.

— Здесь поедим или где-нибудь в городе?

Он подозрительно окинул взглядом помещение.

— Давай здесь.

Я купил талончики и заказал два комплекса. Пока несли еду, он молча разглядывал вид за окном: море, аллею дзелькв, поливалки, — все то же, что до этого видел я.

За соседним столом приличная на вид пара средних лет, поедая сэндвичи, беседовала о раке легких у лежащего в больнице знакомого. Он пять лет назад бросил курить, но было уже поздно: по утрам отхаркивал кровью. Вот такой разговор. Жена спрашивала, а муж пояснял, что рак в определенном смысле сконцентрировал все жизненные склонности этого человека.

В комплекс входили шницель и жареная белая рыба, а к ним — салат и булочка. Сидя друг напротив друга, мы молча ели. Соседи-супруги продолжали оживленно обсуждать происхождение рака: почему в последнее время увеличилось число раковых больных, почему до сих пор не могут создать лекарство от него.

— Везде почти одно и то же, — разглядывая руки, ровно произнес брат. Все спрашивают одно и то же, делают такие же анализы.

Мы сидели на лавке перед воротами больницы и ждали автобус. Ветер изредка шевелил листву над нашими головами.

— Что, иногда совсем не слышишь? — спросил я брата.

— Да, — ответил он. — Совсем ничего!

— И что ты при этом чувствуешь?

Он задумался, слегка наклонив голову.

— Как бы спохватываешься… Словно перестаешь слышать музыку. Но обращаешь на это внимание не сразу. А когда замечаешь, уже ничего не слышно. Будто, заткнув уши, сидишь на морском дне. Это длится некоторое время. Ухо и правда ничего не слышит, но дело не только в ухе. Ухо только частично не слышит из-за этого.

— Наверное, неприятно?

Брат коротко, но с силой кивнул.

— Не знаю почему, но неприятного ощущения нет. Просто возникают всяческие неудобства — когда не слышно…

Я задумался, но представить себе это толком не смог.

— Ты видел фильм Джона Форда «Форт „Апач“»?[4] — неожиданно спросил он.

— Да, только давно, — ответил я.

— А я смотрел недавно по телику. Классный фильм!

— Ну! — поддакнул я.

— Там в начале фильма в западный форт приезжает на службу новый генерал. Его встречает штабс-капитан, которого играет Джон Уэйн. Генерал толком не знает обстановки, а в это время индейцы поднимают восстание.

Брат достал из кармана белый платок и вытер рот.

— Въехав в форт, генерал говорит Джону Уэйну: «По пути сюда я видел нескольких индейцев». И Джон Уэйн невозмутимо отвечает ему: «Все в порядке, сэр. Вы заметили индейцев? Считайте, что их там нет!» Я точно не помню его слов, но примерно так. Ты не знаешь, что это значит?

Я не мог вспомнить, чтобы в «Форте „Апач“» были такие слова. Для фильма Джона Форда фраза слишком заумная. Правда, я смотрел его очень давно.

— Наверное, то, что видно обычным глазом, не так важно… Может, и не так.

Брат нахмурился:

— Я тоже не понимаю смысла, но когда мне сочувствуют из-за уха, почему-то постоянно вспоминается эта фраза: «Заметили индейцев? Считайте, что их там нет».

Я засмеялся.

— Что, странно?

— Ага, — ответил я. Брат тоже засмеялся — он давно уже этого не делал.

После паузы, он, как бы поверяя мне тайну, спросил:

— Ты не мог бы посмотреть мне ухо?

— Посмотреть? Ухо?

— Ну, хотя бы снаружи?

— Ладно, а что?

— Да так, — сказал брат и покраснел. — Просто, посмотри, что там.

— Хорошо, давай.

Он уселся спиной и повернул ко мне правое ухо — довольно симпатичное. Правда, маленькое, но мочка выглядела пухлой, как свежевыпеченное «мадлен». Я впервые так пристально изучал чье-либо ухо. Если присмотреться, в его форме по сравнению с другими органами тела есть нечто загадочное: оно беспричинно извивается, выгибается, выпирает. Видимо, такая удивительная форма образовалась естественно — в процессе эволюции, для восприятия звуков и защиты самого уха. Окруженное кривой стенкой ушное отверстие выглядит черной дырой, похожей на вход в потайную пещеру.

…Я задумался о маленьких мушках, гнездившихся в ее ухе. Они схватили сладкую пыльцу своими шестью лапками, проникли в ее теплую тьму, грызли ее мягкую нежно-розовую плоть, пили кровь, откладывали в мозгу маленькие яйца. Но их формы — не видно, зуда крыльев — не слышно…

— Ладно, хорош! — сказал я.

Брат развернулся и сел ко мне лицом:

— Ну, как — что-нибудь изменилось?

— Нет, с виду все по-прежнему.

— Ну… может, там тебе что показалось?

— Да нет, обычное ухо.

Похоже, он отчаялся. Может, я что-то не так сказал?

— Как процедура? Больно?

— Да нет, не очень. Как и прежде. Так же ковыряли теми же предметами. Но мне кажется, на этот раз там что-то перетерлось. Такое ощущение, что оно — это ухо — стало чужим.

— Двадцать восьмой, — сказал брат чуть позже. — Нам двадцать восьмой подойдет?

Я все это время о чем-то думал, но, услышав его, поднял голову и увидел, как на подъеме, сбросив скорость, поворачивает автобус. Не новый, как тот, а старый — привычной формы. Впереди виднелся номер 28. Я попытался встать со скамейки, но толком не смог. Руки-ноги не слушались, будто я стоял посреди стремительного потока.

В тот момент я вспомнил про коробку шоколада, которую вез в больницу тем летним днем. Когда подруга с нетерпением открыла крышку, дюжина маленьких шоколадок уже потеряла форму и слиплась между крышкой и бумажной прокладкой. По пути в больницу мы остановили мотоцикл на берегу моря и, валяясь на песке, болтали о всякой всячине. Все это время коробка лежала под жарким августовским солнцем. Вот так из-за нашего разгильдяйства и самоуверенности сладости совсем потеряли форму. Мы должны были хоть что-то понять. Кто-то из нас должен был сказать об этом хоть одно серьезное слово. Однако в тот день мы, так ничего и не осознав, обменялись парой глупых шуток и расстались, оставив холм во власти зарослей слепой ивы.

Брат крепко схватил меня за правую руку.

— Что с тобой?

Я очнулся и встал со скамейки — на это раз без проблем. Еще раз ощутил на коже дуновение привычного майского ветра. Затем всего на несколько секунд поймал себя в каком-то странном и темном углу, где не было видимых предметов, а находились одни невидимые. Но тут у меня перед носом остановился реальный автобус № 28. Открыл реальные двери. И я сел в него, чтобы уехать в какое-то другое место.

Я положил руку на плечо брата:

— Все в порядке…

Ноябрь 1995 г.

Примечания

1

В Японии не принято передавать деньги из рук в руки.

2

Японские автобусы оборудованы кнопками для оповещения водителя о необходимости остановиться. Если на остановке нет людей, и кнопка не нажата, водитель проезжает мимо остановки.

3

Кобэ был одним из пяти портов Японии, где разрешали жить иностранцам. Японское жилище традиционно окрашивается преимущественно в светлые тона. В то время, к которому относится действие рассказа, дома иностранцев действительно выделялись кучностью и пестротой.

4

«Форт „Апач“» (1948) — классический вестерн американского режиссера Джона Форда (Шон Алоизиус О'Фирна, 1895–1973) с Джоном Уэйном (Мэрион Майкл Моррисон, 1907–1979) в главной роли.

Content

Мураками Харуки
СЛЕПАЯ ИВА И СПЯЩАЯ ДЕВУШКА

Примечания