Хельга Лагард

Лед небес

Каждому заглянувшему. Спасибо!

Не забывай, что если призрак — ты,

То и я сам — туманный призрак тоже.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

I. Холод

Первое его воспоминание — лютый холод.

Суровый взгляд отца, рокот его голоса, отражавшийся от стен дворца, бескрайние снежные просторы за их пределами, — из холода был соткан мир, и сложно было представить себе жизнь без холода. Как и смерть, которая никогда не настигнет уроженца небес.

Его нарекли Иммануилом. И из холода он был создан миром, хотя отец так не считал. Отец не был создателем мира, но мнил себя создателем сына, и принимал порождение свое не за спасителя из преданий, а за дьявола.

И не ошибался.

Лишь став для отца дьяволом, Иммануил спасет от него мир.

* * *

Искусство лжи он впитал с молоком матери, которую никогда не знал. Холод — не только первое, но и единственное его воспоминание о детстве. Холод его матерью и был, и иного внутри него не было ничего.

Иногда ему чудилось, будто он что-то о матери помнил, но образ печальной женской улыбки, мимолетный и хрупкий, растворялся в морозном духе, поскольку сам от холода был отдален.

О его матери шептались дрожащие слуги, и не сразу Иммануил осознал, что дрожали они не от холода, а от страха — страха перед сыном и перед отцом. И сына, пожалуй, страшились больше, хоть и молились на него. Ведь на небесах, в обители смерти, никто никогда не рождался, пока не появился он.

Эти же слуги ему ненароком поведали, что отец, называющий себя богом, был простым человеком, занявшим пустующий божий трон; как и поведали, что матерью Иммануила была душа, попавшая к лжебогу в плен.

Наставники ему об этом не говорили. Наставники твердили, что отец — истинный творец небес. Творец этого морозного Рая, в котором они обитали, — блаженство смерти в вечной зиме! — и Ада, где грешников на муки обрекали.

Наставники не лгали, но лукавили, и это был самый значимый их урок. Урок притворства. Искусства лицемерия, которым владели все дворцовые слуги, и в котором он их всех превзойдет.

Его рождение называли чудом. Чудом, сотворенным богом и доказывающим его права на престол.

Его называли чудовищем, нарушившим все законы небес. Если он умудрился родиться, на что он способен еще?

Им восхищались, перед ним трепетали, его боялись и ненавидели. И прежде всего — отец. Только ненависти и страха было больше в нем, чем в ком-либо другом.

Обретший на небесах бессмертие, он не намеревался уступать свое место, и не нуждался он в наследниках. А сын — проклятое дитя, сотворенное живым в мире мертвых, — был главной угрозой его власти. Того, кто на земле не умер, невозможно убить на небесах, того, кто мертв — на земле не убьешь, а Иммануил был живым мертвецом, с которым нигде ничего не сделаешь; в этом бог убедился сам.

Несмотря на ненависть и страх, отец не хотел растить из чудовища врага, и пытался завоевать если не его любовь, то хотя бы верность. Но взращенный лицемерностью Иммануил видел отца насквозь, сохранив непроницаемой собственную маску.

Иммануил не испытывал к нему никаких чувств, если не считать презрения. Отец, рассказывая ему о небесах и божьем долге, не собирался разделять с ним бремя, а оказывал ему так честь. Сыновье имя извергалось из его уст проклятьем, и каменные стены, впитывая его, еще сильнее холодели.

На небесах не было холоднее места, чем обитель бога, и кого-то холоднее, чем бог.

Иммануил не выносил отцовского холода — это был не тот холод, что сотворил его. Холод родного мира оберегал его и согревал, а отцовский — был враждебным и отторгал. Потому что отец не имел никакого отношения к миру, которым пытался владеть, и, будучи самозванцем в нем, он боялся того, кто был им рожден.

И не зря испытывал бог страх.

Иммануила загробный мир признавал. Льнул к его ногам, собирался у него в руках, обнажался перед ним, открывая свои тайные тропы и бреши; мир признавал своим хозяином Иммануила, отчаянно свергая Элохима. Небеса наполняли сына какой-то странной силой, рвущейся наружу, но, неопытный и обескураженный, тот не понимал, что с ней делать.

Иммануил никому не говорил об этом странном чувстве, но отец будто догадывался сам. Чем больше сын наполнялся силой, тем больше нервничал лжебог, словно часы, отсчитывающие последние мгновения его правления, шли у него перед лицом.

Он запретил Иммануилу покидать территорию дворца. В нескончаемых лесах снега все равно заняться нечем, а в Ад или Чистилище тебя, сынок, сопроводят наставники, когда час тому придет. Наслаждайся Раем и не думай ни о чем.

Мир его хозяина сужался до стен дворца и окруженного забором сада, что оберегали статуи земных богов, почитаемых отцом. Статуи полюбились Иммануилу тем же, чем внушали ужас, и у них — стылых, вечно искренних и вечно лживых, — он перенял многое.

Просторы, зиявшие меж кованых ажурных прутьев, будоражили его нутро, а сила мира трепетала, утягивая душу в даль вечного мороза — там был ее исток, и там он понял бы ее природу. Но стража неотступно за ним следила, как неотступно стерегла отца, и Иммануила это удивляло: что может божьей власти угрожать среди пустынного множества лесов, где быть жизни не должно?..

Но не только даль мороза звала его.

— Зима — период в живом мире, когда стоит погода, которую мы наблюдаем здесь.

— А какая еще есть погода на земле?

— Весной тают снега, и из-под них показывается трава. Летом тепло сменяет жара. А осенью жара остывает, готовя землю к мертвой зиме. И потому, что мы в мертвом мире, у нас вечно царит зима.

— А тепло из себя каково?

— Отсутствие холода — таково оно.

Как просто! Наставники, приходящие из богатого и разнообразного живого мира, находили его вопросы глупыми, а свои ответы — очевидными. Но отсутствие холода было неведомо Иммануилу, как и отсутствие света, названное ночью, он себе вообразить не мог; он бывал в самых темных уголках дворца, но не под черным небом, полным звезд.

Не знавший никогда тепла, он жаждал его почувствовать. Не знавший ночи, он жаждал тьмы. И мир живых манил не меньше родных ледяных просторов, ведь он тоже был для него родным.

II. Узник

Час пришел тогда, когда Иммануил остановился в росте. Юным мужчиной он замер навечно, — весь дворец наблюдал за его взрослением! — и зрелость позволяла ему узнать правду об Аде.

Но Ад был не только там, куда везли поездами грешников. Истинный Ад был здесь, в сердце Рая. И он понял это, пока не пробил час.

* * *

Почему его пускают в один лишь сад, а обойти дворец вокруг ему не позволяет стража? Что за стенания приглушенным гулом раздаются из-под земли? Почему иногда его в спешке уводят с прогулки, будто пытаясь что-то — или кого-то, чей крик доносится с обратной стороны дворца, — скрыть? И почему так дрожит его душа, мертвым миром переполненная?

Поймав момент, он ускользнул от неусыпных надзирателей, не заподозривших о его побеге. Так он будет ускользать и впредь. Так он ускользнет тогда, когда порвет все узы, и до принятия этого решения оставались жалкие минуты, отсчитываемые незримыми часами в безумной голове отца.

Иммануил вернулся в сад, из которого его недавно увели. Как ни старайся скрыться, свидетель будет хоть один — а его уличили многие, но не из числа живых. Свидетели его терзаний и душевных мук, которых, как покажется некоторым после, у него быть не могло, и учителя, превзошедшие всех лучших. Не одобрявшие и не осуждавшие его порыва, статуи напомнили ему о том, к какому он облику стремился. Переняв их спокойствие и вечную, не поддающуюся страху силу, он сжал кулаки и обогнул дворец вдоль забора.

Крики издавали духи. Стражники вереницей их тащили к обнаружившейся здесь двери и толкали их, сопротивлявшихся, внутрь. Духам причиняли боль, — она отдавалась глубоко в Иммануиле, — но кричали они не от нее, а проклинали бога. Когда дверь, закрывшись, оборвала их возгласы, от них кожу, как и душу, заколол неведомый мороз.

Стражники, выполнив задачу, цепко осмотрелись, но наблюдатель, притаившийся в кустах, был ими не замечен. Убедившись, что никто не сунул в эту часть дворца свой нос, они ушли, и их напарники, встречавшие пленников внутри, покинули это место вслед за ними.

А духи всё стенали в унисон с его душой, но их было не услышать ухом.

Раздумьям Иммануил не предавался; незапертая дверь, скрипнув, поддалась. Его поглотила темнота, рассекаемая скудным светом, проникавшим сквозь решетки окон.

Эту часть дворца всю жизнь от него скрывали, и теперь, спускаясь в ее подземные проходы, он трепетал, а его душа, внимая неслышным стонам узников, к ним его влекла. Утешить. Поддержать. Объединиться. Защитить. Но, очутившись в коридоре с множеством дверей, он выбрал источавшую не стоны, а безмерный мрак, и на пути его замко́в не встало.

Что же это? Рассеянность всех стражников? Чей-то коварный план? Или же это мир заботливо распахивал перед властителем двери, расчищая ему дорогу?

А, может, нужды запирать камеры не было и вовсе, потому что клетки, расположенные у их дальних стен, сами надежно запирались. И потому что те, кто был в них заточен, не были в состоянии передвигаться.

Иммануил, сглотнув, подступил к решетке, заприметив в ее тенях неподвижный силуэт. Унимая проснувшуюся тревогу, он примерял личины статуй на свое лицо, — это всегда его спасало.

Он не знал наверняка, но сразу понял, что узники — души умерших на земле людей. Хоть это и для них существовал мир мертвый, Иммануил их прежде не встречал: все слуги были живыми подобно богу, который будто знал, что сын, наполовину мертвый, будет тянуться к мертвецам. И однажды уйдет с ними.

— О, и сразу посетитель? — Зычный голос духа, полный яда, пронесся по стенам из ледяного камня. — А как же трое суток, предоставленные на раскаяние? Впрочем, начинай. Все равно раскаяния не дождетесь.

Иммануил невольно дрогнул. Он не ожидал бесстрашия от узника, отчаяние которого его изводило.

— Я… — Он растерялся. О статуях всегда помни. — Не за раскаянием сюда пришел.

А за чем же он пришел? Чем он поможет несчастным духам, запертым по отцовской воле? И достойны ли они свободы? Но загробный мир, клокочущий в нем, не оставлял сомнениям и шанса. Он должен что-то для них сделать, потому что призрак — сущность его нутра.

Узник, по-прежнему сидевший неподвижно, сощурился, вглядываясь в навестившего его юнца, и полумрак расступился перед таким же долгим взглядом принца. И тому открылась ужасная картина правды: конечности пленного были сломаны.

— Полюбоваться пришел, что ли? — беззлобно, но устало фыркнул пленник. — Деянья бога, которому ты молишься, перед тобой во всей красе.

Иммануил вплотную приблизился к решетке.

— Я не молюсь и не верю в бога, пусть и наяву встречаю его. Я ведь знаю, что мир существовал до него и будет существовать без него.

— Хм-м-м… — протянул заинтригованно пленник. — Не встречал я прежде во дворце смельчака, вслух признававшего господа самозванцем. Кто же ты такой? И чего от меня хочешь?

Душа ныла о своем сородиче. Чем ближе муки призраков — тем громче оплакивал их мир и тем рьянее рвалась его мощь наружу, собранная в руках принца.

— Кто я — пока неважно, — отозвался Иммануил стонами всех мертвецов и в необъяснимом порыве приложил ладонь к изувеченному лицу заключенного. Вот, куда отчаянно рвалась сила. К чужой боли, которую унять стремилась. — Имя мне — Иммануил. Я хочу помочь тебе. Вам всем. Но я не знаю всей правды о боге — ее от меня скрывают. Расскажешь?..

И чужая боль развеялась под прикосновением Иммануила, его собственную облегчая. Дотянувшись через прутья до вывернутых рук, он и их избавил от неподвижности и мук.

Узник замер, широко распахнув глаза. Не дождавшись, когда он оправится от впечатлений, — и не дождавшись, пока оправится от пробудившейся силы сам, — Иммануил сказал:

— Пока — руки. А если согласишься все мне рассказать, то встанешь и на ноги.

Моргнув, узник рассмеялся. Никогда прежде не слышала тюрьма такого чистого, заливистого смеха, свободного от отчаянного безумства.

— А ты, парень, просто нечто, далеко пойдешь!.. Да и подкупить умеешь.

Иммануил, вжившийся в роль статуи, не смутился. А мир возликовал, наконец в нем воплотившись.

— Так и быть, малец, внимай. Для начала услышь мое имя, коль свое назвал. Когда-то Минкаром меня нарекли.

III. Ад

Элохим воспевал справедливость, а посланником и воплощением ее называл себя, и даже имя это из множества имен бога он взял себе неспроста. Грешники должны быть наказаны, а праведники — вознаграждены. Он обращал чье-то посмертие адом, а кому-то даровал покой, и поезда ходили по его воле. Он вершил судьбы и упивался тем, как справедлив. Тем, что сам устанавливал этой справедливости рамки. Тем, что ее подчинил. Тем, что мог оправдать ею все ужасы, что творил.

И справедливости в этом не было. Лишь властолюбие.

* * *

О том, что же такое Ад, гадали не только живые, но и все обитатели загробного мира, для которых Ада изначально не существовало так же, как и райского сада.

Минкар оказался душой, не знавшей ни Чистилища, ни Ада, но в Раю успевшей настрадаться. Он поведал Иммануилу о том, как духи наслаждались загробной жизнью, об их безгрешности в ее священной обители; о ночи, полной звезд, и о весне, сменявшей здесь когда-то зиму. И о том, что всего этого не стало, когда Элохим возомнил себя богом. О проклятье вечного холода, которое новоявленный бог наложил на всех мертвецов, объединившихся в войне против него.

Иммануил, пусть и не считался с отцом, в рассказ Минкара поверил с трудом. Как представить себе весну, если ничего, кроме вечной зимы, не видел? Как представить ночь, если на его веку она ни разу не порабощала небо?

Но мир, собранный в нем латающей раны материей, вторил рассказу Минкара, и Иммануилу ничего не оставалось, кроме как выполнить свое обещание и поставить заключенного на ноги.

— Если захочешь присоединиться к нам, малец, мы с радостью тебя примем, — с загадочной улыбкой изрек Минкар, но божий сын, смятенный открывшейся истиной, не ответил.

А потом Минкар каким-то образом исчез из запертой клетки — Иммануил не давал ему ключей — и прихватил своих заточенных людей.

Никогда еще дворец так не содрогался от божьего гнева. Элохим рвал и метал, срываясь на страже, и ничуть не стеснялся того, что его мог услышать сын, оберегаемый от правды; и до сына дошли все его речи, из которых следовало то, что Минкар был предводителем противящихся богу духов — и ускользнул прямо у него из рук, вырвав близившуюся победу.

Рассказ пленника отец подтвердил сам.

Иммануил восхитился Минкаром, сумевшим сбежать и освободить товарищей, но не был уверен, что хотел примкнуть к нему — а приглашение никак не покидало дум.

От отца он держался на расстоянии, не переча ему и не ластясь. Элохим, узрев молчаливую покорность в этом, возомнил, что чудовище ему поддалось, и приблизил к себе его. Устройство созданного богом мира, мира небесных железных дорог, вскоре полностью открылось Иммануилу, — сам же мир распахнулся перед ним давно.

А вскоре и час посетить Ад пробил.

— Прежде ты не сталкивался с тем, что тебе предстоит увидеть, но не позволяй жалости застлать твой взор, — напутствовал отец его. — Грешники обрекли себя на муки сами. Они страдают так же, как кто-то — из-за них.

И Иммануил умолчал о том, что уже сталкивался с муками безгрешных, и что от Ада это было далеко. При отце он умалчивал о многом, но не сдержится тогда, когда из Ада вернется.

В земли грешников Иммануила доставил поезд. Ему с сопровождающими предоставили весь вагон, но, трясясь в нем, он так и видел обреченных духов, ютившихся на свободных сейчас койках, и от этого зрелища, навеянного вездесущим миром, криком заходилась душа.

Мир никогда не оставлял хозяина в покое. Он напоминал ему о его сути, ведал о злодеяниях отца и указывал путь к правде.

Страдания, испытываемые пленниками во дворце, было не сравнить с жестокими пытками Ада. Плети, кандалы и цепи, кипяток, подземелья и рвы зловонья, пытки, поражающие воображение; самых отчаянных грешников обливали водой, превращавшейся на холоде в лед. По какой-то причине Ад отличался невероятным морозом, но Иммануил особо не чувствовал этот холод — холоднее дворцовых стен для него не было ничего.

Кому-то из грешников везло перерождаться почти сразу, — это не зависело от желаний «бога», — а кто-то десятилетиями ждал череда, погрязая в нескончаемых муках. А кто-то их не переживал и погибал, лишаясь возможности переродиться; счет загубленным душам никто не вел.

Перечень грехов, достойных Ада, ужасал. Кроме тех, кто воровал и наносил увечья, страдали льстецы и лицемеры, прорицатели и колдуны, унывающие и скучающие, лжеучители и расточители, — и если уж поступать по справедливости, то все наставники Иммануила, все соратники божьи и сам бог заслуживали Ада среди первых. Но слугам божьим был положен после смерти Рай, а неоправданную жестокость и жажду власти прикрывали словом «справедливость».

Вернувшись во дворец, Иммануил подал голос, хотя и понимал, что это мало чем поможет. Но ему хотелось верить, что где-то там, в недрах прогнившей душонки отца, таились крупицы разума и совести.

Об упразднении Ада и не смею я просить, мой благой создатель! Но там погибает столько душ — может, смягчишь пытки? Может, сократишь греховный перечень, а вместе с ним — напрасных жертв количество?..

Но отец покачал головой со скорбным вздохом.

Я же предостерегал тебя, сынок. Не огорчай меня и не огорчайся сам — ни одной напрасной жертвы не узрел ты там. Они — не жертвы. Они — грешники, жертвы у которых — за спиной.

И Иммануил вспомнил о статуях вновь. И никогда больше отцу не перечил, ведь чем меньше перечишь — тем вызываешь больше доверия, а чем больше вызываешь доверия — тем тебе доверяют большее.

И в какой-то момент отец перестал гнать сына, когда доставляли вести с восстания, возглавляемого Минкаром. В какой-то момент отец сам поведал об этом противостоянии сыну, не подозревая о том, что тому все известно и так, — но украсил ее подробности он по-своему, выставив себя невиновным.

Элохим доверился Иммануилу в надежде слепить союзника из чудища, а на деле угодил в ловушку самого заклятого из своих врагов.

Приглашение Минкара Иммануил принял сразу, но тогда он боялся признаться себе в этом и произнести вслух «да».

IV. Тропы

У загробного мира не было от Иммануила тайн. Небеса, широкие и необъятные, открывали хозяину самые укромные уголки себя, но тот, запертый в тесных стенах, был не в силах распознать все знаки.

Все изменится, когда он покинет свою тюрьму. Тогда он, следуя за зовом мира, отыщет тропы, что ведут к мечте. К теплу, звездам и свободе.

* * *

Рассказав сыну о войне, Элохим распахнул двери его клетки и ускорил ход назойливых часов. Иммануил, на удивление, не остался равнодушным, а принялся убеждать отца пустить его на казнь неверных, что посмели покуситься на творца.

Откуда эта пылкость во всегда отстраненном сыне? Неужели он и впрямь так возлюбил отца, что готов наказывать неверных сам?..

У мнительного Элохима, трепещущего в страхе перед сыном, почему-то не возникло подозрений в нем. Бог уверовал в то, что завоевал преданность Иммануила, и благословил его сопровождать патрули. С одним условием: неизменно возвращаться с ними.

Душа была готова вознестись в несуществующий рай, и Иммануил с трудом удержал лицо, памятуя о статуях.

Это был только первый шаг.

Второй — шаг за пределы дворца. Ворота были наконец открыты, но Иммануил, захлестнутый торжеством представшего перед ним мира, не решался через них пройти, пока его не подтолкнула стража.

Ему показали все дороги, которыми ходил патруль, и все посты, научили распознавать и запутывать следы, но на неверных они натыкались редко, а их убежище никто не мог найти, и не сознавались пленные.

Иммануил бы смог, если бы прислушался к миру, и если б смог — увел бы отцовских людей далеко. Мир звал его к своим скрытым тропам, зов его нарастал, но Иммануил, захлебнувшийся пьянящей свободой, был глух и ослеплен.

И тогда тропы сами им завладели. Они разлучили хозяина со стражниками, кидаясь им под ноги камнями и закрывая обзор ветвями, и привели его к своему тайнику. Тишина властвовала в этом месте, в нем замолкал и мир, покорно льнущий к принцу, и он наконец прозрел.

В глубине извечного леса пряталась брешь в пространстве, не распознаваемая глазами. Проход между живых и мертвых мирами. Тот, через который когда-то прошел отец. И тщательно им замалчиваемый.

Мало кто ведал об этом месте, и никто его не стерег — о нем знали лишь верные соратники бога и те, кто случайно набрел. Все слуги попадали на небо при помощи приспособлений, создающих временную брешь между мирами, но то, что существовали бреши вечные, всевышнему неподвластные, не должно было предаваться огласке, чтобы в могуществе бога не возникало сомнений. Небеса, являя принцу свою слабость, затаились, но их слабость была Иммануилу величайшей силой. Не только этот — он почувствовал все проходы; веяние жизни, что просачивалось через них, перебивало могильный дух мороза. Из них веяло теплом, которого недоставало Аду; холоднее было там всегда из-за отдаленности от брешей, потому и выбрали то место, чтобы терзать грешников.

Но проникающие на небеса крупицы жара не позволяли в полной мере осознать его природу. Хотелось окунуться, искупаться в нем, и жизнь распробовать на вкус. Вдохнуть ее и прикоснуться.

Но родной мир отчаянно за него цеплялся, моля не покидать себя, — не для того открыл я тайны, чтобы ты меня бросал! — и Иммануил не поддавался тепла зову. Если и случится так, что к жизни он прильнет, то будет это для того, чтобы вернуться к смерти и превратить ее в пристанище всех душ блаженное. Искоренить всеобщий страх перед Адом вместе с Чистилищем и Раем и избавить всех от гнета бога-самозванца.

Небеса утихли, унимая и ту бурю, что подняли внутри Иммануила, и все тропы стали ему видны даже в кромешной тьме сомкнутых век. Каждая душа, бродящая по этим тропам, и каждая малейшая брешь в пространстве — кого угодно он мог найти и попасть куда угодно.

Если бы его оставили в покое. Несмотря на все преграды, стража нашла заплутавшего в лесах господина, и отец усилил за ним надзор — благо, не запер снова. Не разлучайся со стражей, сын, а то навеки расстанешься со мной.

И почему бы папеньке не бросить его в лесах и не избавиться тем самым от угрозы? Неужели привязался? Или понимал, что освободившийся Иммануил был бы опаснее в сто крат?

Вскоре он приноровился ускользать не от патруля, а прямо из дворца, когда все считали, что принц отдыхал у себя в покоях. Ускользал он не один, а с заключенными Минкара, выкрав ключ у стражи. И все гадали — как сбегают пленные? Кто им помогает? Ах, как расстраивается принц! Не медлить с поиском предателя!..

Он смеялся со стылыми губами. Смеялся, принимая огорченный вид. Каким могуществом обладает фальшь! Спасибо учителям и статуям.

Пленных — и трясущихся в страхе, и готовых падать ниц, — он лечил и вел безопасными дорогами прямо до границ убежища, которое тоже ему открылось. А однажды в него проник.

Души, гревшиеся у бездымного костра, засуетились. Кто-то принял его за врага, а кто-то, кого он так же когда-то вывел, его узнали и встретили улыбкой, и один Минкар не был удивлен.

— Я ждал тебя. Мне казалось, что ты побоялся к нам переходить, но ты решил оказывать нам помощь изнутри. Я благодарен тебе за всех освобожденных. Теперь я тебе должен.

— Благодарить будешь меня тогда, когда избавимся от бога, — хмыкнул, приблизившись к костру, Иммануил. — Я покажу тебе, где ходят патрули и расположены посты, чтобы больше вы не попадались им. Когда-нибудь я покину Рай и буду бродить с вами, но перед этим нам нужно разработать план.

— Ух ты, и сразу к делу! — Минкар присвистнул со смешком. — А ты уверен, что хочешь покидать дворец? Папочка не разозлится?

— Вариантов у него немного. Так ты все знал?

— Твое имя на слуху у всех.

— Значит, возьму другое. Но не сейчас. Я хочу низвергнуть бога.

— И занять по праву тебе принадлежащий трон?

— Почему по праву?

— Небеса тебя признали.

— Никаких богов и королей, и никакого божьего престола. Я верну сюда тепло.

V. Лед

Хоть дворец и назывался Раем, от обители безгрешных он был далеко, и поезда ходили мимо него. И светлым душам, достигшим высшего блаженства, не случалось узреть бога; он отдалился от них сам, потому что не был воплощением любви и света, как в это верили они — и как когда-то верил он.

Когда-то он верил в бога. Верил, что вознесется в Рай. Молился создателю и уповал. Пока не попал на небо.

А потом стал тем, в кого верили, чтобы больше ничья вера не была пуста.

* * *

Иммануил мог расстраивать планы бога, мог ворошить его гнездо и вытаскивать скелеты из шкафов, но не убить его. Потому что мир шепнул ему на ухо: смертный на небесах бессмертен, а смертен тот, кто уже мертв, как бы ни звучало это дико.

И подобраться к Элохиму так, чтобы взять его в заложники, не выходило тоже. Да и как тащить его к бреши в одиночку, чтобы лишить его жизни на земле, когда стражи и патрулей полно, а от леса никуда не деться?..

Нужно пустить Минкара со всеми внутрь, но бесполезно открывать ему ворота изнутри — только от хозяина уводил мир погоню, а всех других, кто крался ко дворцу, неизменно обнаруживали патрули.

Значит, Иммануил проведет его снаружи. Значит, он сбежит. Где-то отсидится, затеряется, минует бурю, а потом нагрянет, когда отец не будет ждать.

Но где же затеряться?

Он застыл у прохода меж мирами, образованного склоненными деревьями. Материя струилась, колебалась, разрывалась, приглашая его пройти; родной мир, что оплакивал намерения сына, тянул его туда теми же цепями, которыми приковывал к себе.

Как же так? Разве можно удерживать и гнать одновременно? Что с тобой, родитель мой?

Там тоже ютятся души. Там тоже царят страдания и смерть. Тот мир — наш с тобою общий. Но, очутившись там, разве ты вернешься?

Ах, так вот в чем дело. Глупый, глупый мир!

Клянусь. Я вернусь сам и однажды верну тебе свободу, но мне надо знать, что делается там. А сейчас я покину тебя ненадолго.

Мир убрал невидимые путы и, благословив, умолк. Материя, струящаяся из бреши, окружила принца нежным, вкусно пахнущим теплом. Он поддался ей и позволил себе в ней утонуть, а потом — очнулся.

Вдалеке развернулись горы, а под ногами — пропасть, в шаге от которой он чудом устоял. Так вот, как выглядят вживую горы! А такова — листва? А это — истинное солнце! И то, что струится из него — тепло?.. Так вот, каково оно!

Чувство, знакомое ему смутно, разлилось по ожившему телу блаженной негой. Иммануил ликующе смеялся, приветствуя жизнь, и ее мир мягко его окутал, разнося эхо смеха счастливым ветром.

Наконец-то свиделись! Я так долго тебя ждал! Что творится там, на небе? Как поживает мой загробный брат?

Улыбка сползла с лица, и смех растворился где-то в пропасти.

Он умирает. А мой долг — ему помочь.

Свежий воздух, полный тепла и аромата леса, вскружил Иммануилу голову, и он едва не свалился в пропасть. Брешь в таком опасном месте…

Скажи, а многие проходят через бреши, друг?

Мир зашуршал листвой.

Редко кому это удается. На ту сторону попадает только тот, кто сам — отчасти потусторонний, а любой другой не выживет, если упадет. На этой горе скрываются два прохода: один ведет в депо небесной железной дороги, а второй — к лесу, через который ты прошел. И отец твой тоже.

Радость омрачилась. Пронзительный зеленый цвет теперь не восхищал, как и великие просторы, и далекие луга. Все это когда-то так же видел бог теми же глазами.

Я хочу убить отца. А укрытия ищу у тебя.

К нему потянулись ветви, и закатный луч оттенил лицо.

Я сам — тебе укрытие, весь целиком. Избавь нас всех от самозванца-бога. И мы признаем тебя королем.

Иммануил опустил взгляд.

И без королей вам жилось спокойно.

Но и этот мир замолк.

И Иммануил, позабыв обо всех заботах, стал его вкушать. Он нежился в траве, мял руками податливую землю, и не колол его мстительный мороз. Обнаружил кладбище у подножия горы и помолился за души усопшего там народа, так сильно когда-то верившего в небо, что создавшего туда проход. Познакомился с жучками и прочими лесными тварями, берущими начало из перегноя, и благоговейно трепетал перед разнообразной жизнью, из смерти берущей начало.

Но не так блаженна жизнь, какой поначалу казалась, и вскоре это Иммануил поймет. А пока он наслаждался весенним лесом, не ведая о страхах и кошмарах, заполонявших мир, и закат уступал место ночи, надежно оберегающей секреты.

Движущееся солнце, свободное от завесы туч… Вот бы и на небесах так было!.. Солнце плавно пряталось за горизонтом, и Иммануил, вновь взошедший на гору, не отрывал от него глаз, хоть в них и рябило от буйства красок.

Ночь — это отсутствие света, говорили ему. И лгали. Даже лишившись солнца, небо не угасло и не лишилось цветов, а когда оно окончательно стемнело, его озарил другой источник.

Луна и звезды.

Наконец обретенное тепло рассеялось в серебряном свете ночи, и бледное сияние, наславшее прохладу, напомнило ему о доме, отчего сердце заныло виной и тоской.

Жизнь, как бы она ни манила, не позволит ему раствориться в ней: любая ночь укажет путь к дому, напомнит о мраке смерти своей темнотой и о ласковом загробном холоде, застывшем в небе льдом звезд.

Он восхищался живым миром, нежился в его тепле и поклонялся тьме, но не желание остаться возникало в нем, а вернуть на небо все, что у него отняли. И чтобы воплотить эту мечту в явь, было нужно свергнуть бога.

Почему из раза в раз Иммануил находил новые на то причины, если отец Ада и без того заслуживал давно? Неужели было недостаточно им мук причинено? Сострадания отец был лишен — значит, сам не дождется его.

Ночной мир замер, трепеща перед тем, в кого сам вселял трепет.

Душа Иммануила неотвратимо застывала льдом.

VI. Устав

Отдалив себя от праведных, заслуживших Рая душ, Элохим приблизил к себе тех, кто в него не верил. Тех, кто против него восстал. И не было иронии злее.

Те, кто мечтал встретить после смерти бога, остались без него, как и без шансов его увидеть. А к жаждавшим его свержения грешникам он повернулся лицом.

И тем беду на себя навлек.

* * *

Иммануил продолжал навещать землю. Не одними поисками пристанища он был занят; его влекло само мироздание. Всем тем, что казалось ему диковинным, — рассветами и закатами, ночью и звездами, дождями и зноем, — обладал не только живой мир, но и когда-то мертвый. Все это он однажды туда вернет, и ему было интересно, что именно их ждет.

Иммануил не мнил себя настоящим человеком, но окунувшись в жизнь людей, он чувствовал себя на них похожим. Приближенным к их живому миру, загробный брат которого с подачи сына оживет.

Но Иммануил не перестанет оттого быть мертвым. Мир людей все равно был от него далек. Он не ластился, а по-отечески ласкал; не наполнял тело силой, пусть и жизнью, и материей не скапливался в руках.

Прости, сынок. Ты больше мертв. А мне от смерти худо.

В этом мире божий сын был пуст и не владел потусторонними дарами. Когда он попытался излечить занемогшего прохожего, его сочли безумцем, и не принес никакой он пользы.

Среди людей он был чужой; они нутром его не принимали, будто чуяли в нем мертвеца. А сами тонули в смерти, совсем того не замечая. Даже на небесах Иммануил не встречал столько страданий и ужасов, как на земле. Здесь бесчинствовали люди, и прав был отец, карая половину грешников, — хоть и вторую мучил зря.

Планета задыхалась, и лишь там, где не было людей, она дышала. Ей нечем было делиться с Иммануилом — она сама нуждалась в силах.

Небеса страдали из-за бога, терзавшего их обитателей, но земля не меньше выносила тягот. Не столько люди ее отравляли, сколько порождаемая ими смерть, жизни из которой не возникало, и наводнявшие ее души усопших, томившиеся в ожидании покоя.

Смерть, наносившая раны земле, мучила Иммануила, когда он спускался с небес — мучило то, что его суть воплощало. И тогда, сжалившись над обессиленным сыном, загробный мир и в живом проникнул в него.

Для того и созданы были бреши, чтобы соблюдать равновесие. Чтобы забирать у одного мира то, что принадлежит второму. Но сейчас это делать сложно.

Истощенный и изнеможенный, загробный мир не даровал ему полных сил в живом доме, но передал власть над смертью, царящей там, освободившись от этого бремени, возложенного вселенной-матерью. Позволил менять местами духов: одних возвращать в только оставленное тело, а других — отправлять на небеса взамен.

Это все, чем я могу здесь помочь, но не злоупотребляй этой силой. Власть мало кого довела до добра — взгляни на отца.

И Иммануил послушал истинного отца и бога, на самом деле сотворившего его. Обретя хоть какую-то силу, он обрел и уверенность, пусть и воспользоваться этой силой толком не мог.

Отец ничего не знал о его похождениях. Если бы узнал — не доверял бы сыну с каждым днем все больше, не перекладывал бы на него столько дел и не давал бы изучать важные отчеты.

И не поручил бы составлять Устав.

— Пока правила прописаны в некоторых бумагах, но в основном их передают на словах. Нам нужен единый свод законов. И поручить его создание я могу лишь тебе. Но не торопись, все тщательно обдумай. Это будет документ на века.

Иммануил смиренно поклонился, беря эту ответственность на себя.

Благодарю, всевышний, за доверие. Я не подведу тебя.

Довольный смиренностью Иммануила, Элохим его не контролировал, за что в итоге поплатился.

Иммануил, получив задание, взглянул на мир живых иначе. В нем обитали не просто «люди», а почти все слуги бога, которым предназначался Устав, — от проводников до дворцовой стражи. Иммануил опасался быть кем-то узнанным, но никого знакомого не встречал — они были раскиданы по разным странам и городам.

Можно ли кому-то из людей доверять? А если тот, у кого он будет искать поддержки, и впрямь окажется верным божьим слугой и выдаст Иммануила ему?

Поисками союзников он займется позже, а сначала предстояло написать Устав. Основная его часть — порядки, запреты, законы, и даже сверх того — должности и различия в форме, — далась ему без труда, и можно было на этом закончить.

Но не хватало чего-то еще.

Он, следуя божьей воле, тщательно обдумывал все. Какое бы заложить в закон послание, чтобы хоть кого-то пронять и навести на размышления?

Как устроен мир людей? Как он появился? Во что веровали люди, кроме фальшивого бога? И как пробудить дух в тех, кто угас под этой веры боком?

Лед неба. Весенний цвет, похожий на снег. Истинная личина монстра, назвавшего себя богом. Все воплотилось в зашифрованном слове.

Вскоре Устав был готов, и отец посмеялся над последним разделом.

— Да будет так, сынок. Не место на небе скучным земным законам.

Его смех был все таким же холодным, а в голове Иммануила уже зрел план.

Покидать небеса было несложно, но возвращаться на них — тяжело. Ступая обратно в проход меж мирами, он не знал, на кого или на что наткнется. Встретит его привычная тишина леса или же патруль сюда забредет?

Иногда он чудом избегал обнаружения — мир едва успевал прятать его в ветвях. Но если Иммануил собирался отсиживаться на земле и потом возвращаться, нельзя было так рисковать — отец мог догадаться, куда сын пропал, и выставить часовых у бреши, или направить к ней регулярный патруль. А то и вовсе начать в живом мире поиски.

Зато проход в депо никогда не оберегали: проводники не должны были пересекаться ни со стражей, ни с кем-то еще, чтобы не подцепить лишних знаний.

Чтобы вернуться на небеса незамеченным и вновь достигнуть Рая, Иммануил должен привлечь на свою сторону проводника.

VII. Проводник

Вопреки устоявшемуся мнению, загробный мир похолодел не сам. Он гневался на бога, изводил себя желанием с ним расквитаться, но обитателей своих он морозить никогда б не стал.

Живому не место среди мертвых, равно и наоборот; таков непреложный закон вселенной, матери всех миров. А бреши оберегали равновесие. Через них загробный мир забирал смерть у живого, как и напротив делал тот.

И это равновесие нарушили прошедшие через бреши люди. Нескольких живых небесам было выдержать несложно, но когда лжебог привел с собой народ — они не устояли. Отравленные жизнью, небеса ослабли и замерзли, и перестали забирать смерть у земли в срок.

И так миры угнетены оказались оба. Они вздохнут свободно лишь тогда, когда освободятся от всего, что чужеродно.

* * *

Мысль искать себе пособника среди действующих проводников Иммануил решительно отмел. Хоть они и тщательно оберегались от всей небесной правды, будучи к ней ближе всех, — тем и был хорош Устав, что помогал донести до них больше, — и никто из них не знал, в действительности ли существовал сын божий, он не мог доверять любому. От проводника не требовалось много, но он был связующим звеном, от которого, по сути, зависела судьба миров.

Уж лучше сотворить себе проводника с нуля.

Обычно ими становились те, кто работал на земной железной дороге — лапы бога добрались и туда. Многие люди рвались к престижной работе, но за пределы ее перспектив не вело: негоже разбрасываться потенциальными небесными кадрами.

А Иммануил присматривался к случайным прохожим. Когда обнаруживал кого-то, кто видел духов и еще не был завербован богом, он наблюдал за ним и оценивал его полезность, возможность ему довериться. И подталкивал его к брешам. Кого-то подстерегал и шептал на ухо, кого-то заманивал письмом, а кого-то — едва ли не сам толкал в пропасть, прося мир увлечь жертву в проход до депо. И выжидал, возвращаясь к отцу и высматривая имена в отчетах.

И терпел неудачи, одну за другой.

Никто не оставался в роли проводника надолго; кто-то сразу увольнялся и считал случившееся кошмарным сном — память играла с ними злые шутки, — а кто-то становился надзирателем, стражником или простым рабочим. Кем угодно, но не тем.

А в канцелярии давались диву — что-то зачастил к нам простой народ. Не проделки ль это чьи-то?

У Иммануила опускались руки.

— Не понимаю, к чему все усложнять? — вздыхал Минкар, выслушивая очередные жалобы. — Зачем тебе бежать на землю и пользоваться услугами проводника? Ты и тут можешь затеряться, а потом провести нас к богу. Да веди хоть сейчас.

— Если бы так было можно, — хмыкал Иммануил удрученно, — я бы и сам сейчас здесь не сидел. Но не все так просто. Надо запутать след, замылить взгляды и запудрить головы, и прежде всего — отцу. Бороться с его оравой можно только исподтишка. Вас всех мне не провести до его покоев незаметно, отряд через стражу не прорвется, а в одиночку идти на Элохима бесполезно. Но сложная игра дала бы больший простор для маневров, да и во дворце осталось бы меньше стражи, исчезни надолго я куда-то.

— И больше бы стражи стало в лесах, — фыркнул Минкар.

— Тоже верно. Но не в этих частях. Если бы, скажем, я пропал в отдаленной глуши, о которой и бог не ведал…

— Тогда тем более не надо сидеть на земле.

— В той отдаленной глуши есть бреши. А возвращаться тем же путем будет нелегко, если за мной организуют погоню.

— Ты бы и в этом случае нашел выход. Признайся уже хотя бы себе, что тебе просто захотелось пожить на земле.

Иммануил не признавался. Это был план, а не случайная прихоть, и непонимание Минкара его задевало.

— Впрочем, здесь или на земле — не настолько и важно, — хлопнул друг его по плечу, а он отстранился, подсев ближе к костру. — Мы выполним все, что скажешь.

Иммануил и не понял, как пришло все к тому, что его назначили лидером. Как доверились ему, зная о том, что он был врага их сыном. Сможет ли он сам кому-то так же довериться? Довериться проводнику? Если, конечно, его найдет.

Прогулки по живому миру лишились конкретной цели. Не вглядываясь в каждого прохожего и не тревожась за судьбы тех, кого он отправил на небо, Иммануил открывал новые грани мира, свободного от суеты. Люди его не замечали, если он не замечал их, а духи, чувствуя в нем своего, обступали со всех сторон. Каково там, на небе? Как ты оказался здесь?

Ему не хотелось врать, но и раскрываться не хотелось. Он не мог помочь и облегчить мертвым муки — лишь надеяться, что они удостоятся места в Раю, отдаленном от бога. Или дождутся, когда сын свергнет его.

— Меня на небесах не было никогда. Я так и не попал туда.

Он выставлял себя неупокоенным духом, о которых как-то читал в архивах — духом, не смогшим упокоиться в загробном мире. И ему сочувствовали. Его жалели, ведь небо считалось высшим благом во все времена, словно не было Ада и Суда божьего.

И жалеть было нужно их. И ему за них было больно.

По пути Иммануилу все равно попадались люди, которых он манил к небесам, но он не искал их специально. И знакомые лица ему встречались, но никто его не узнавал. И в мыслях не допускали слуги божьи, что сын его покидал небеса.

Мир продолжал ему открываться. Его богатая история, его чудеса, разнообразные формы жизни, — Иммануил все это жадно впитывал, без особой, впрочем, спешки; впереди у него была вечность.

Но у миров такой роскоши не было.

И так бы и тянулась агония веков, если бы ему не встретилась Хлоя.

Минкар был прав, и миры ему вторили. Это был план, а не случайная прихоть, но Иммануилу все равно хотелось жить по-людски.

VIII. Хлоя

Родной мир стонал. Его глас утихал — и оттого становился четче. Все меньше он давал подсказок, все меньше прокладывал дорог и открывался взору. Все его силы уходили на то, чтобы справляться с живым духом — а живых прибывало все больше, и некоторых приводил сам Иммануил, не думавший о том, каково будет миру.

Однажды я совсем замолкну, и тебе придется справляться без меня. Растворятся тропы. У тебя останутся лишь память о них и дар.

— А очнешься ли ты снова?

Это зависит от тебя.

* * *

— Как же зовут тебя, не нашедший покоя дух? — спрашивали иногда Иммануила.

Он отмахивался, ссылался на дела — хотя какие дела у призрака! — и избегал ответа. Выдумав о себе легенду, он не ожидал, что она вызовет столько интереса; наоборот, ею он пытался развеять любой интерес. А на деле — распалил больше любопытства.

Именоваться сыном бога он не имел права, потому что бога как такового не было, и поэтому Иммануил обычно отвечал:

— Мое имя тебе ничего не даст.

Выдумка, разросшаяся до таких масштабов, нуждалась в собственной личине, но нарекать ее Иммануил не торопился. Дальше ушей блуждавших духов ее имя вряд ли уйдет, и не принесет оно пользы. Ведь проводника, для которого оно предназначалось, он так и не нашел.

Поиски результатов не давали, а мир все утихал — время поджимало. Памятуя о ворчании Минкара, Иммануил решился проложить иной, более короткий путь. Для подстраховки. Но путь, как повелось, предстал перед ним сам. И — вот уж забавно! — с подачи самого отца, увлеченно рывшего себе могилу. Неужели маятник остановился, не дождавшись часа похорон?

— Пришло время, сын, — молвил Элохим, оглушенный верной службой принца, — узнать тебе о том, о чем знают единицы.

И он явил ему подземелья дворца, но не те, в которых держали пленников; королю предназначались эти. Их существование было посвящено не каре провинившихся, как на той стороне дворца, а спасению жалкой — и на небесах бессмертной — шкуры отца.

Подземные туннели вели за пределы его жилья. Они тянулись, обрывались и переплетались, рисуя узор сети паука, знавшего все дороги и все тупики, где застревали мухи. Иммануил содрогнулся, на миг той мухой ощутив себя, когда пауком должен был стать сам. И поработить возомнившую себя владыкой муху.

Элохим, трясущийся за свою душонку, предусмотрел все, кроме неверности сына. Продумал даже побег, если его настигнут в покоях, и это притом, что он, живой, был неуязвим в мире мертвых.

В доверии отца Иммануилу чудился подвох. Элохима понять было можно: на земле он превращался в обычного смертного, и избегать преследования ему был прок. Но Иммануила нигде убить невозможно. Так зачем ему знать пути отступления, если не для того, чтобы изловить в них бога?

— Того, кого нельзя умертвить, можно подвергнуть вечной пытке, — по-своему истолковал Элохим удивление сына.

Такой великий дар, как отцовские тайны, Иммануил принимал с опаской. Искренняя ли это забота? Или такая игра? «Я давно знаю о твоих намерениях, сынок, и специально тебе открываюсь — посмотрим, как далеко зайдешь», — вот что виделось ему в снисходительной усмешке отца. Но упускать такую возможность было бы неразумно.

Вместе с живым миром он изучал подземный лабиринт, и в голове откладывалась его карта. И становилось понятно, почему патрулей было много там, где неверных не было и близко, и по какой схеме расставлялись посты. Выходы из подземелий находились в самых охраняемых зонах, и стража даже не подозревала о том, что на самом деле стерегла.

Туннели могли помочь добраться до бога незаметно, если бы не прозорливость, достойная правителя: входы и выходы оберегались так, словно целью лесных патрулей был не поиск неверных, а защита дворца. Ключ сыну Элохим не дал — мол, «такого ключа не существует», — и не намекнул, как открывались люки. Обходы Иммануил совершал с дозволения отца, и нельзя ему было выходить наружу, чтобы не наделать шуму, а надлежало возвращаться назад.

Через туннели до бога не добраться, но он держал этот вариант в голове — они еще пригодятся. Но ими не заменить проводника.

И однажды Иммануил на него наткнулся.

Случилось это летом, когда весеннее тепло сменилось душной жарой — таким, наверное, и было пекло Ада, людьми воображенного. Тепло, так желаемое когда-то, теперь терзало: переход к нему от могильного мороза давался тяжело, да и не подходила для лета его одежда. Но Иммануил жадно впитывал даже зной, ведь он был для него новым. Испытав на себе жару, он понял, каков в действительности из себя холод, и полюбил его еще больше.

Летом укорачивались ночи и тускнели, словно тая, звезды — изменчивость живого мира поражать его не уставала и продолжала восхищать, а духи — выспрашивать имя.

Тогда он и заметил ее — девушку, наблюдавшую за мертвецами тайком. Таких он встречал многих, и в проводниках не задержался никто. Он не рассчитывал на удачу, но надежда в душе вспыхнула все равно; на небеса он не провожал кандидатов давно, и в этой путнице ему мерещился последний шанс добраться после побега до бога.

Иммануил стал за ней наблюдать. Возвращаясь в мир живых, он тут же ее разыскивал; даже в затхлых подземельях отца ее образ его не оставлял. Справится ли она? Насколько надежна? Что представляет собой? А если, как и все, кто был раньше, не вернется после первого рейса на небеса?

Его всегда манила жизнь вместе со всем ее миром, но весь живой мир отныне собирался в незнакомке, с которой он связал слишком много страхов и надежд.

Она была железнодорожником, избегающим железных дорог и потому укрытым от глаз слуг божьих, отбирающих новобранцев с земли. Ее следовало подтолкнуть к небесам своими руками, пока ее не утянули туда сети железных дорог, подчиненных Элохиму. Именно ее стойкость, то, что она упиралась от единственной доступной ей службы, и поражало его — и в какой-то степени восхищало почти так же, как изменчивость мира живых.

Лишь бы она точно так же не упиралась от того, чтобы ему помочь.

Он следовал за ней по пятам, слушал ее телефонные разговоры, приглядывался к тому, на что смотрела она — и понимал, что ничего о мире не ведал, сколько бы ни изучал его, потому что он не смотрел на него живым взором. Взором, как у нее.

Он учился понимать мир, а вместе с тем — незнакомку.

Он убедился в том, что она — та, что ему нужна. Ее образование уже гарантировало ей место на службе небес, а то, что она этим образованием не пользовалась, укрыло ее от взоров богов. И открыло Иммануилу.

Ее звали Хлоя. Зовя ее к небу, он надеялся, что небеса, холодные и суровые, займут в ее сердце то же место, что земля заняла в его. И что они доберутся до цели оба.

IX. Рай

У живых было много поверий о том, каково из себя посмертие. Многие верили в то, что Ад представляет собой подземелье, где бурлит огонь и истязают грешников, — но не подозревали те, кто верили, что подобные подземелья есть лишь в Раю, под священным дворцом. Что истязают в одних невиновных и что в других ищет спасения бог.

Раем же люди представляли благословенный сад, не знавший забот и страданий, но в настоящем Раю, который навестил Иммануил однажды, души жили так, как должны были жить просто так, а не в награду: ютились в домах, сбивались в общины, наслаждались покоем и не ведали о блаженных садах.

Бродя по тесным туннелям и вдыхая затхлую вонь, Иммануил вспоминал Ад, укоренившийся в людском сознании. И понимал, что всегда обитал в нем.

А Раем был сад земной.

* * *

Легенда обрастала подробностями и разными версиями, и Иммануил для этого не старался никак. Духи сами додумывали его историю — о мифической любви, которую он, неупокоенный, не мог покинуть, и даже о детях, которых не желал оставлять. А кто-то сам жаждал на земле задержаться, и все допытывался, как, — и не допытался.

Духи, что бы ни роднило их с Иммануилом, мыслили не так, как он. То, что они мертвы, не отменяло того, что раньше они были живы, а Иммануил не жил никогда, и ничего он не понимал в живых суждениях. Не испытывал любви, кроме любви к мирам, и не разделял людских страданий. И поражался тому, насколько чувствам люди были покладисты. Всегда руководствующийся целями, он не знал, каково это, когда безумная любовь затмевает рассудок или отчаянная ненависть застилает глаза пеленой — хотя отца своего он ненавидел, безусловно. Но «ненависть» его была не столько чувством, сколько объективной оценкой реальности.

Но, наблюдая за Хлоей, он желал узнать, каково, — как когда-то желал познать тепло. Желал примерить на себя обличие человека из плоти, а не из камня с застывшим лицом. Понять мир, каким его понимала Хлоя, и подобрать нужные слова, чтобы убедить ее помочь. Выучить ее язык — язык человека, язык чувств. Заговорить на нем.

И, познав слабости, научиться делать людей покорными.

Еще не встретившаяся с Иммануилом, Хлоя уже была его проводником. Проводником по живому миру, по тонкости духовной материи, которую он неуклюже рвал. Его проводником небес, что вернет Иммануила в Рай и вернет Рай в мир мертвых, которым тот был всегда.

Она была его учителем. Учили его все люди, но учился он у нее, ведь это на нее ему предстояло положиться. В ее кандидатуре он был уверен: ее не только взяли на службу проводником, но и сразу же поставили на рейс, миновав этап подготовки. Раз уж в небесной канцелярии в ней не сомневались, то и ему не пристало.

Но уверенность ему не помогала.

Когда Хлоя осваивалась в новой роли на небе, Иммануил бродил по земле без особой на то нужды, а по сложившемуся уже обычаю; мир, опустевший без Хлои, не вызывал былой интерес, и занять себя было нечем. Он не мог наблюдать за ней, пока она была в рейсе, — оставалось дождаться отчетов из депо, — и он впервые остро ощутил, насколько бесцельны его вылазки, и сколько времени — бесценного и невосполнимого для угасавших миров — он зря потратил. И испытал настоящий страх — не то чувство, которое он у людей перенять мечтал.

Он был уверен в Хлое и в своем выборе, но это не унимало его тревог. Страх — это сомнение. Извечный вопрос: «А вдруг?». Вдруг что-то пойдет не так? Вдруг не справится? Вдруг небеса ее своим холодом оттолкнут, а не очаруют? А если угнетет обязанность лгать обреченным на муки духам — лгать беспрерывно, натягивать маску, с которой она, в отличие от Иммануила, с рождения не сживалась?

Никто, кого он своими руками подталкивал к небу, не выдерживал этого, и нельзя было точно сказать, выдержит ли она. И если она не выдержит — тогда бесконечных неудач не выдержит он, и придется ему отказываться от своего плана и выбирать иные пути, глухие к угасавшим мирам.

Но она справилась, научив его не только бояться, но и радоваться несбывшимся страхам. Не убежала, как все до нее. И согласилась на следующий рейс. И тогда стало ясно: она из проводников не уйдет.

Из тех, кто не сбежал после первого рейса, не убегал почти никто. Проводников запугивали, грозясь стереть им память, вздумай они уйти, и чем больше они воспоминаний о небе приобретали, тем меньше хотели их терять; но угрозы были наглой ложью. Может и был бог способен создавать временные бреши в пространстве, но вот над памятью он был не властен.

Но угрозам верили; когда работаешь проводником на поезде, что развозит мертвецов, поверишь в любой бред. И поверила Хлоя. И потому никуда не ушла — и это спасло Иммануила, едва избежавшего очередной неудачи. Бог, затягивая петли страха на шеях своих служителей, развеивал страхи сына, помогая обрушивать на себя кару.

Иммануила настигал успех, на который он и не надеялся, но преодолено было даже не полпути, а шаг, и пора было делать следующий.

Прежде чем открыто заявляться к Хлое, ему надлежало освоиться в земном мире и в новой роли, подобно тому, как она привыкала к небу. Не примерить на себя образ человека, а с ним слиться, ведь только человек проникнет в подобное ему сердце. Но вожделенный образ он и примерить пока не мог, потому что не жил, как обитатель земли, а кратковременные вылазки совсем на это не походили.

Он воспользуется легендой, которую ему услужливо сочинили духи, и подведет Хлою к тому, чтобы она сочинила ее же.

Но легенда нуждалась в своем герое.

X. Ключ

Попасть на небо может только то, что в какой-то степени мертво: дух или человек, когда-то коснувшийся смерти и сохранивший ее отпечаток в себе. А на землю попадает лишь живое.

Иммануил хотел, чтобы все то, чего его товарищи лишились, они обрели вновь. Хотел провести их в мир живых, спрятать в укромном уголке, пока все не утрясется, а то и оставить насовсем, — а как быть с богом, они бы придумали потом. Но у него не вышло. Бреши, ведущие на землю, не пропускали мертвецов.

А духов, которых он с земли проводил на небо, силясь уберечь от поездов, Иммануил терял в дороге; куда бы ни пытался он их вывести, они неизменно переносились на вокзал, в злосчастную клетку бога.

Разбрасывать их всех по миру изначально не было никакого смысла — все хотели встретить близких. А теперь… Изменить что-либо я не в силах. Я не в силах даже громче говорить, сын мой.

Иммануил отчаянно хватался за угасавший шепот, но вьюжный ветер вырывал его из рук. Холодало. Мир все больше мерз и едва шевелил губами.

Приближался час прощания.

* * *

— Новое имя? — вздохнул Минкар, давно переставший удивляться идеям друга. — Спросил бы я, на кой, но от тебя стоило ожидать такого.

— Это последняя наша встреча перед тем, как я исчезну, — не отреагировал Иммануил на колкость, — поэтому внимательно меня слушай. Я отведу от вас патрули и покажу места, куда они еще не забрели и забредут нескоро. Дожидайтесь меня там. Следите за железной дорогой — я прибуду первым же рейсом в Рай. И запомни мое имя. Бога нет — и нет теперь сына божьего.

Услышав выбранное Иммануилом имя, Минкар покачал головой: «Почему оно?». Но вопрос этот остался без ответа — Минкар и сам все понял.

Второй рейс Хлои подходил к концу — и Иммануил заканчивал свои дела на небе: ворошил отцовские отчеты под гулкие его смешки и искал ключ от подземных лабиринтов. Перебирал все ключи, которые во дворце водились, и на нужный все-таки наткнулся. И рассмеялся — наверное, впервые рассмеялся во дворце, — оттого, что не догадался сразу.

Этот ключ был при нем всегда; однажды его заполучив, Иммануил с ним не расставался. Это и был ключ от подземелий — от тех подземелий, в которых заключенных не водилось давно. Ключ от темницы, сотканной из страданий Ада, — и ключ от божьего Рая.

Отдельного ключа от отцовских подземелий не существовало и впрямь — ключ был один на все подземелья. Было ли это просчетом или продуманной игрой, Иммануила не волновало. Ближайшей ночью он покинет отца.

Ночь на мертвый мир при нем еще не опускалась, но Иммануил легко распознавал, когда в мире у людей смеркалось: ряды слуг редели, менялся караул; вечером наступала суета, а затем — затишье. В эти часы он беспрепятственно ускользал из-под слабевшего надзора — ему был не нужен сон, а у слуг глаза сами закрывались.

Вот она — песчинка из той пустыни, что разделяла его с людьми. Люди, принимавшие как должное дары родного мира, засыпали в ночь, не замечая сияния звезд, которыми грезила обитель мертвая. Которыми грезил он. И с которыми воссоединится скоро.

Покинул он дворец привычным уже маршрутом, через сад, и за него не зацепился ничей взгляд, кроме пустых и мертвых — мертвых даже здесь, на небе, — взоров статуй. Провожаемый их благословением и немым укором, Иммануил без труда добрался до прохода, уведя подальше от Минкара след.

И замер перед вечными стражами бреши — деревьями, что застали начало времен и безвременье. Он трепетал перед этим уголком природы, который покидал надолго, и напрягал ощущения и слух, надеясь проститься с миром и принять от него напутствия. Но не услышал Иммануил раздающегося отовсюду гласа, как и манящего зова троп; лишь вьюга завывала яростно, желая погрести под собою бога. В какой-то миг сын божий испугался — а в действительно ли мир умолкнул, или это он оглох?

Отбросив редкую для себя тревогу, он запечатал в памяти черты родных просторов, борозды затаившихся троп и отголоски зова, и шагнул вперед. И очутился в ночном мраке. Живой мир встретил тишиной и темнотой, не рассекаемой звездным светом — тучи плотно укрывали небо. Живой мир скорбел. Его собрат угас, и…

И мой черед настанет скоро.

Полился дождь. Он не перерос постепенно в ливень — ливнем он был с начала.

Иммануил раскинул руки и закрыл обращенные к небесам глаза. Капли ручьями стекали по телу, вызывая легкую дрожь, пели прощальную песнь и обволакивали душу горем. Навзрыд ревел гром.

Дождь — не меньшее чудо, чем тепло или звезды, когда наблюдаешь один снегопад. Та же вода, что и снег, — но какая другая! Так же точно разнился Иммануил с людьми. Какой человек способен понять, что вкладывал мир в этот дождь?

Разве что Хлоя…

Он поднял веки, и молния, словно этого ждавшая, ослепила его. Мелькнув на миг, печать на зрении свою она оставила надолго — так и случайные события способны перевернуть всю жизнь, как перевернули они жизнь Хлои.

Иммануил не сдвинулся с места, пока не закончился летний дождь. Он внимал скорби мира, вместе с миром скорбел и клялся, — и ему, и себе, — что больше им скорбеть не придется.

Проникнув наутро в депо, Иммануил проведал, что бог так разбушевался из-за его пропажи, что был готов упечь всех в Ад. Все, кто пребывали на тот момент в Чистилище, были признаны грешниками без суда, пусть и до тех, кто способствовал исчезновению сына, Элохим не мог добраться так.

На Ад перевели почти всех проводников. И в числе их — Хлою.

И тогда Иммануил наконец осознал, какова из себя присущая человеку ярость, и как ожесточенно она выжигает нутро. Именно так он и мечтал выжечь из вселенной отца.

Элохим обо всем догадался.

Или знал всегда.

XI. Человек

Раньше небо забирало духов сразу после смерти, а задерживались только те, кто отчаянно сопротивлялись. Но все переменилось, когда в мертвый мир ворвался бог.

Небеса замерзли и замолкли, и все, на что остались еще способны — забирать себе мертвецов, но и эта их способность слабела. Иммануил, пользуясь дарованной силой, помогал своему миру, хотя и понимал, что обрекал на муки непричастных духов. Но и позволять заполонять им землю он не мог — тогда бы и она под грузом их умолкла.

Он искал проводника, но отчасти был им сам. Был тем, кто доводил усопших до вокзала. Но чувств Хлои, терзавшейся совестью из-за рейсов в Ад, он не разделял.

Иммануил сознательно шел на жертвы. Жертвовал теми, кто не был такой участи достоин, и не считал себя виновным, ведь мучил всех не он, а бог, и однажды небеса от него освободятся, а вместе с ними — все, кто настрадался. Все, кому сын божий проложил к страданиям тропу. Даже Хлоя.

И эта высшая, благая цель оправдывала все жертвы. И просила их на свой алтарь.

* * *

Эмоции Иммануила охватывали редко, и еще реже — перед отцом. И оттого не мог отец не помнить дня, когда в голос сына прокрались не просто чувства, а мольба. День, когда открылся взору сына Ад.

Как он просил отца тогда смягчиться! Всегда сдержанный Иммануил едва не умолял; муки грешников его переполняли. Элохим был глух — так тогда казалось, но, отказывая сыну в просьбе, он каждое его слово смаковал. Каждую неслыханную доселе нотку, надломавшую обычный равнодушный тон. И запоминал.

Элохим насторожился с того мига, как сын родился. Сколько бы Иммануил ни пресмыкался, король в нем сомневался. Опасался. Был начеку — и вел свою игру, открываясь все больше сыну. Проверяя, как он далеко зайдет. Был ли он с ним искренен.

Но что такое искренность, Иммануил не знал. Было у него отстраненное лицо, а остальные выражения — маски, и под ними не испытывал он ничего, кроме поклонения мирам.

Так все было, пока он обитал на небесах.

Но Элохим, заключая в Ад всех без разбора, срывал с Иммануила маски вместе с той, которую тот считал лицом. И зарождал в нем низменные, человеческие чувства, отсутствием которых сын гордился. Спускал с небес на землю и уравнивал того, в ком миры находили воплощение, с собой, обыкновенным смертным.

Такова земля — гнилая и пропащая в безудержных страстях. Таковы мы, жалкие людишки. Мы злимся, строим козни и неустанно лжем, и ты теперь, сынок, один из нас. Ты сам сошел на землю, так оставайся там. Погрязай в пороках, о которых так мечтал. В грехах, за которые положен тобою презираемый Ад. И не возвращайся.

Иммануил до скрипа сжимал зубы, на щеках вздувались желваки, а в душе разбушевалась подобная небесной вьюга, обжигающая гневом изнутри. Как только понял он замысел отца — услышал его гнусные насмешки так, словно тот был рядом, а не отделен мирами.

Но вьюга постепенно отступала, обращая жажду мести льдом. Не стоило из-за домыслов терять рассудка — а то и впрямь уравняешься с людьми. Станешь обычным человеком, утратишь могущество миров и уподобишься богу, — и тогда не освободишь от него трон.

И не допускал Иммануил даже, что лишь человек совладает с человеком так же, как и проникнет в человеческое сердце.

Элохим переворошил все его планы, но и это обратилось во благо; Хлою поставили на Ад — и приблизили тем самым к Раю. Приблизили Иммануила — и час расплаты.

Но открываться перед Хлоей было рано. Да и не намечалось пока рейсов в Рай — они никогда частотой не отличались, но Элохим оттянул их еще дальше, заманивая сына на ближайший. Иммануил и без того пообещал Минкару прибыть сразу, и не трогали его намерения отца. Все планы он переиграет — пусть не тешится умом бог-самозванец.

Укореняясь в живом мире, перенимая его порядки и вылепливая личину человека (убеждая себя в том, что она фальшива и не вечна), Иммануил продолжал присматриваться к Хлое, чтобы быть готовым с ней заговорить. Какова из себя она? Как к ней подступаться? На какие рычаги нажать? Чего она боится?

Боится поездок в Ад — это он проведал точно, немного за ней понаблюдав. И это его уязвляло: продержится ли она до Рая? Или ему придется нырять в бреши прямо в лапы патрулям?

Но время шло, лето отступало, забирая с собой зелень и жару и привнося любимую прохладу, а Хлоя все держалась. Образ человека был почти готов, и что-то странное он в Иммануиле пробуждал.

Иммануил нарушил уклад жизни человека, изменил его судьбу и навлек грозящую в будущем беду. Проводники, которых он искал для своей цели и против воли вовлекал в свою войну, не воспринимались чем-то настоящим, словно были его орудиями, а не живыми существами. И если прочие избежали печального итога, то не Хлоя. С тех пор, как она встретила Иммануила, ее незавидная участь была предрешена. А каково ей было?

У душ, отправлявшихся в лапы к богу, не было иного выбора, ведь дом мертвых — небеса, и неважно, кто там правит. Но у Хлои выбор был. Множество дорог было ей открыто, была открыта целая земная жизнь, полная забот, радостей и испытаний, — а на небеса попала бы она потом, — но Иммануил все перевернул вверх дном, не имея на то права. Будучи на земле безвластным.

Душами он жертвовал без угрызений, потому что перенял бразды правления от неба и старался ради них, но живых людей он к алтарю расправы еще не подносил.

Его терзала совесть, но не перед людьми, а перед живым миром, в который вторгся. Но мир ему все прощал и разрешал самоуправство — только поскорей бы канул в лету бог.

Человек, душа — неважно, кто пострадает, если это приблизит к цели. Но с такими хрупкими орудиями, как люди, надлежало обращаться бережно, чтобы не разрушить их и не сделать этим бесполезными.

Не разрушить Хлою.

XII. Эрхарт

Не одну смерть по-своему воображали люди; кто-то верил в могущество природы, кто-то — в ритуалы и ее богов, кто-то доверял приметам, а кто-то сочинял их сам. И был у людей обычай, к которому приобщился и Иммануил, далекий от всех заблуждений, — загадывать желание на падающую звезду.

Он понимал, что не велениями звезд воплощаются цели, но ночь ввергала его в трепет. Жизнь затихала, за сумраком приходила уютная прохлада, а звезды светили ярче любого загробного солнца, сокрытого облачной пеленой, и звали в опустевший дом. Обращаясь к звездам, он обращался к небесам и верил, что холод донесет его молитву до вселенной, а до родной обители — покой.

Не под покровом ночи спал мир мертвый, но мир живой как никогда походил на него ночью.

* * *

Близилась зима, за которой тянулся холод, а вместе с ней — рейс в Рай. С каждым днем мороз овладевал землей все больше — мороз, взрастивший Иммануила и умертвивший небеса. Колкий леденящий ветер нес с собой и дух родных просторов, по которым сын их тосковал, и необъяснимую тревогу.

Зелень, режущая привычный к мраку смерти глаз, желтела и краснела, поражая буйством красок; шли хлесткие дожди, разящие больнее любого снегопада, а воздух наполнялся терпким дымом очагов и горящей лесной подстилки. Иммануил вплотную приблизился к природе, преобразования которой мельком раньше заставал. И к природе людей — тоже.

Новое имя он обрел не только на словах, но и в документах, которые смог сделать, покинув небеса. Имя это не походило на настоящее ничем, ни единым звуком, но неуловимо напоминало об имени отца. О цели, о которой он поклялся всем мирам не забывать.

— Всегда радостно встречать родственную душу. — В работодателе, протянувшем ему руку, Иммануил безошибочно распознал неупокоенного духа, чем и вынудил себя принять.

Неупокоенные духи, которых от людей отличить было сложно, существовали на земле спокойно. Меняли документы, вели дела и путешествовали по миру, чтобы их застывший возраст никого не смущал и чтобы не нарваться на служителей небес, отправлявших таких в Ад. Со всеми родными эти духи разминулись, потеряв их до того, как обросли телами, но на покой вслед за ними они не торопились — они наслаждались жизнью, к которой вернулись чудом, и не пытались угнаться за мчавшимся миром, конец которого они так или иначе увидят.

И к ним — самым близким к людям духам и самым от них далеких — примкнул Иммануил, жаждавший проникнуться человеческим образом жизни. Ему помогли устроиться, предоставили скромное жилье, обучили быту и даровали в виде книг знания земли. Никто не спросил, почему он так мало о жизни знает; он не представлялся неупокоенным сам, но все его таковым считали — а лезть с расспросами к нему живые духи опасались. Чтобы ему помогали, хватило намека, что он прекрасно их сущность знает — и это их испугало. Испугал глухой, уверенный и беспрекословный тон, которым он с ними общался.

Они не знали, кто он такой и откуда в его голосе столько власти, но им неосознанно хотелось подчиниться ему. И они подчинялись.

В человека он играл тогда, когда Хлоя пропадала в рейсах, и прекрасно вживался в роль, научившись не просто изображать эмоции, а испытывать их и впрямь. А когда его проводник возвращался, он становился его тенью вновь. Все любимые ее маршруты, ее привычки и места, где бывала чаще, — он это все поглощал, планируя их «случайную» встречу.

Пестрая листва пожухла и опала, устлав землю хрустящим ковром. Зима дышала осени в затылок, и когда оголевшие ветви покроются робким снегом, Хлою поставят на Рай. Иммануил проведал об этом, тайком посетив депо; рейс в Рай был один запланирован на всю зиму, а дальше беспрерывной вереницей тянулся Ад.

Несколько месяцев минуло с тех пор, как он оставил небо, и откладывать расправу с богом не было больше мочи, — все естество тянуло его назад.

Он должен заполучить Хлою, но торопиться было нельзя. Она — единственная его возможность приблизиться к Раю, и если ее спугнуть — все усилия пойдут прахом, как обращается в перегной листва.

Изучив досконально ее характер, он задумал встретиться с ней перед ее последним рейсом в Ад. Робость и вечные сомнения Хлои, которым следовало бы раздражать — его лучшие помощники в этом деле; рейс в Ад создаст иллюзию того, что Рай еще нескоро, а когда новость до нее дойдет, она замечется между долгом и зовом сердца, и достаточно будет чуть ее подтолкнуть в правильном направлении. Без давления. Так, чтобы она сама приняла нужное ему решение.

Снег пошел раньше, чем Иммануил ожидал, и обескуражил его, заставив остановиться в блужданиях и поднять взгляд. Снег — привычное на небе явление, но на земле Иммануил сталкивался с ним в первый раз. На какой-то миг зима возвратила его домой, но это наваждение долго не продержалось, оцарапав нутро ядовитым когтем. Как бы ни напоминал снегопад о доме, он, будучи не загробным, не утолял тоску, а множил. И эта тоска — тоска по родному миру — была немногим из чувств, которые Иммануил испытывал искренне.

Снегопад не утешил Иммануила, но повел Хлою его тропой. Тропы живого мира подчинились ему взамен тех, что уснули на небе; всё благоволило ему, сама планета ему помогала, и Хлоя была последней деталью, которую в отлаженный механизм предстояло вставить.

В день, на который Иммануил запланировал их случайную встречу, они в действительности пересеклись случайно, и подобная ирония его даже обрадовала — чем искреннее начало, тем меньше фарса заметно в конце. Тешась пустой надеждой выловить в холоде родной отголосок, он прогуливался по аллее, что полюбилась Хлое. Туда же забрела и она, пробудив в нем азарт охотника. Жертва сама шла к нему в руки, и было грех ее упускать.

Он к ней подсел и завел незатейливую беседу, и заблудший призрак, словно подосланный миром, удачно попался им на глаза, позволив направить речь в русло о мертвецах. Выбитая из колеи, Хлоя от него убежала, но это Иммануила раззадоривало, а не огорчало. Он посеял в ее душе семена опасливого любопытства, всходы которого опутают ее ноги и приведут обратно.

Ночь, которую он просидел на той самой скамье, была необычайно блаженна: обойдя буран и туманную завесу, звезды сияли ярче, чем раньше, знаменуя его скорую победу.

А к утру проросли семена.

— Думаешь, я помогаю каждому странному типу, который не удосуживается хотя бы представиться? — с вызовом спросила его она, и он был счастлив.

Счастлив говорить с ней лично, а не вкрадчивым шепотом звать на небеса. Счастлив, что она этот шепот запомнила. Счастлив называть свое имя той, для которой он в том числе его взял. И она была первой после Минкара, кому он им представлялся.

Губы затрепетали, норовя растянуться в довольном смешке, но маска плотно их облегала.

— Эрхарт.

Когда Хлоя будет обращаться к нему по имени, Иммануил будет вспоминать отца. О том, от чего не имеет права отступать и что достойно каждой новой жертвы, прекраснее прежних.

XIII. Друг

Имя божьего сына напоминало о холоде. Том самом холоде, что его сотворил, что отцовским голосом питал дворцовые стены и что проник в сердце мира, его умертвив.

Имя же человека прочно ассоциировалось с теплом. Теплом жизни, исходящим от людей, приветливым земным солнцем, с переменами и надеждой. С Хлоей. И с тем, кого он поклялся уничтожить.

Неважно, сколько имен Иммануил возьмет — любое не позволит забыть о боге.

* * *

Постепенно Хлоя его принимала, и чем больше она к нему проникалась, тем занимательнее было возле нее находиться. И тем глубже она раскрывалась.

Ему казалось, что он узнал ее всю, пока столько времени следовал за ней неотступно, но это было не так. Только общаясь с ней лично, он познавал ее суть. Суть человека, которого на ее примере — и для нее же — он продолжал из себя лепить.

Когда он что-то ей говорил и делился небесными тайнами, когда она ему отвечала, когда, затаив дыхание, ему внимала, Иммануил не хотел замолкать. Он наконец касался того, о чем грезил, и это будоражило и завораживало его так же, как общение с далекими мирами, неуловимо окружавшими его всегда.

И он не замолкал. Показывал ей поток метеоров, воплощенный в звездопаде, — удивительно, что она, будучи человеком, никогда их не заставала! — говорил о боге и своей к нему неприязни и почти не лукавил. Говорил то, что говорить не планировал, и вкладывал то, что хотел оставить внутри. Постоянно окликал ее по имени, будто не верил в то, что она в действительности с ним общалась. Что не отвергала его, когда, повинуясь первозданным инстинктам, должна была бежать и спасаться. Что ему доверяла — и тем губила себя.

Она была первым человеком, с которым Иммануил сближался. Он избегал людей на земле, сторонился служителей бога на небе и даже за теми, кто были потенциальными проводниками, следил на расстоянии. А теперь — был рядом. Смотрел прямо в душу и сквозь, предвосхищал ее надежды и страхи, и она будто сама это все ему вверяла, потому что другому никому не могла. И вес чужой души, добровольно лёгшей к нему в руки, был странным и непривычным. Он не чувствовал гнета мира, ответственность за который на себя взвалил, но одна-единственная душа, сама ему отдавшаяся, клонила его вниз. И странной, противоречивой была сама Хлоя, которая замыкалась, перед ним открываясь.

Сомнения, которые он в ней посеял, пускали корни, но толку от них в зыбкой почве? Дотянет ли до Рая хрупкая душа, исполосованная этими корнями вдоль и поперек?

Хлоя, как и духи, сама выстроила историю Эрхарта с его полуслов, и он испытал облегчение оттого, что ему не пришлось лгать напрямую. Судьба проводника, ему доверившегося, была печальна и греховна, и Иммануил стремился уберечь ее от разрушительной правды. От той правды, которая могла спугнуть и разрушить все планы.

Долг преемника мира как властителя душ — избавлять их от мук. Даже тех, кто предначертан алтарю. Тех — прежде всех. И если Хлое будет легче поверить в ложь — он ей солжет и раз сто, хоть обман и заострял истины клинок.

Хлоя была ближе к духам, чем любой повстречавшийся Иммануилу призрак, и ближе к людям, чем любой встретившийся человек, и простой человеческой маски не хватало, чтобы окончательно расположить ее к себе. Он проникал в ее душу и легко вытеснял оттуда прочих, ведь они — ее друзья, коллеги и родня, — были с ней на деле незнакомы. Так, как он, не знал ее никто — целиком. Не знали ее проводником, будучи обитателями земными, и не знали ее человеком, встречаясь с ней на одних небесах. А Иммануил видел все стороны ее сущности, которую она таила — и пыталась спрятать от него, прекрасно понимая бесполезность такой затеи. И сама распахивала перед ним сердце.

Она вручила ему все нити и поводья, все слабости и страхи, все от себя ключи, — всё, кроме готовности встать на его сторону, и Иммануил растерялся. Все шло не по плану. Он чувствовал, что заполучил душу Хлои больше, чем любой ее напарник или же друг, но не ее согласие, — а это было важнейшей ступенькой к его цели. Ему не нужны были ее откровения, но он бережно их принимал и откровенничал сам, и все его планы трещали по швам. Он окружал ее нехитрой заботой, пусть этим было ее не задобрить. Все перерастало не в то, к чему он готовился, и это его поражало. Он сам выбивался из колеи и сам же себе удивлялся. И в какой-то момент начал сомневаться в готовности собственной — той готовности, которой добивался от Хлои и которую утрачивал раньше нее.

Обретая человеческий лик, Иммануил — Эрхарт — забывал о том, что он призрак, и так же, как теснил он прочих людей в душе Хлои, теснилось единственное чувство, которое ютилось в нем. Боль миров и безмолвные крики духов угасали подобно небу, застывшему в морозном сне; угасали перед робким человеческим желанием, стремительно, как пожар, разгоревшимся из крохотной искры пламени. Желанием быть человеком, желанием жить — делать открытия день за днем, на что-то надеяться и в чем-то разочаровываться, и поддаваться теплому потоку времени, несущемуся вперед. Жить рядом с Хлоей, быть ее другом, товарищем и опорой. Жить.

И на все это — на разрушение планов, которые он строил годами — у него ушло меньше дня. А до рейса в Ад оставалось совсем немного, там подступал и Рай — колебаться и медлить было нельзя. Мир разрывался и норовил вслед за собой разорвать его.

И тогда Иммануил решил избавиться от всех пагубных уз, что приковывали его к земле, словно настоящего неупокоенного. Даже если он вновь засомневается и поддастся людским желаниям, дорогу обратно уже не найдет.

Он не мог стать другом Хлои, но ее другом он мог воспользоваться.

XIV. Долг

Мир живых за него цеплялся, как цеплялся мертвый до того, как погрузился в сон. Земля и сама клонилась в небытие, но, будто того не сознавая, отчаянно пыталась приковать Иммануила к себе. Насылала на него несбыточные грезы, когда сама клевала носом, и надеялась, что он поверит в то, что ему дозволено остаться. Что он будет счастлив с ней, живя жизнью человека, и счастлив с Хлоей.

Но он не поддался чарам.

Мне хорошо с тобой, мой друг, но я не останусь. Если засну я, заснешь и ты, и брат твой не проснется.

Что бы земля ему ни обещала, Иммануил не будет нежиться в ее слабеющих объятиях тепла, а вернет тепло на небо. Когда окунет Хлою в мертвенный мороз.

* * *

Адраган насторожился сразу, увидев незнакомца с Хлоей рядом, и угроза, заплескавшаяся в его глазах, внушала натуре человека настоящий страх. Не было у Хлои друга ближе — он учил ее обороняться и сам защищал, как брат. И был готов на любого ринуться в атаку.

Иммануил, когда следил за ней тайком, проведал и про Адрагана, но не про то, как дорога их дружба ей самой. Но неведение развеялось сразу. С первых фраз, ею Адрагану обороненных, и их обменов взглядами, не требующих слов.

Препятствием Адраган серьезным не был, поскольку про небеса он ничего не знал, но оказывал огромное влияние на Хлою и мог ненароком помешать. Их связь Иммануила задевала — то ли той адресованной ему угрозой, то ли еще чем-либо, но она была слабостью Хлои, а значит — силой его. Он обратит уязвимость во благо и освободится от всех уз, и Хлоя сама помогала с этим, поручив Эрхарту держаться рядом с Адраганом на период ее рейса в Ад. И толкала себя в пропасть. Тянула друга на жертвенный алтарь, предназначенный ей.

В ночь отбытия на небо Хлоя не спала. Рейс назначен был на утро, но она, по какой-то причине, обманула с его временем Иммануила, и это его кольнуло. Он уже определил роль Адрагана, и мир обещал ему помочь, и невинность перед Хлоей было строить нелегко, а тут она сама скрывала что-то от него. Откровения были не нужны Иммануилу, — так он считал, — но тайны его тоже раздражали. Он хотел быть в курсе всего того, что обуревало Хлою, ведь только так, — убеждал себя, — в жизнь претворится план. Но она перенимала правила игры, которую Иммануил затеял, и он прекрасно понимал, каково было недомолвками терзаться.

Только ей будет больнее.

Она, вместо того чтобы набираться сил перед дорогой, наблюдала иссякавший звездопад, и Иммануил, желая расстаться с ней на добром слове, подошел. Смерть — моя мечта, сказал ей он, так не думай о ней плохо. Не вечный мрак и не вечный холод — однажды и весна на небеса придет.

«Но застанешь ли ты ее — не знаю, — умолчал. — Смерть — обитель моя и существо».

Иммануил никогда всерьез не размышлял о смерти, будучи ее посланником и порождением, а ведь она отделяла духа от живого и определяла человека таковым. Иммануил был сотворен мирами для того, чтобы избавить их от гнета и искоренить мороз, из которого сам состоял. Но что потом? Он и жить-то не мог толком, потому что умереть не мог, и не мог быть духом. Для чего еще он нужен? Стеречь в мирах порядок? Но не вечны и они. А он?..

Чем дольше носил он маску человека, тем больше она давала ему понять, что человеком ему не бывать.

Ночью, так и не поспав, Хлоя растворилась в зимнем бризе, отправившись с помощью часов на небеса. Она не попрощалась, как и не дала конечного ответа, но оставила расписание тренировок Адрагана, которые Иммануилу надлежало посещать.

И с ее уходом Адрагану не от кого стало скрывать угрозу. Он хлопал по плечу новоявленного «родственника» Хлои и натужно улыбался, но ничего не прятал. Не сдерживал свою силу, обучая его приемам, но и откровенно не избивал. Пока — предупреждал, что Хлою обижать нельзя, и не подозревал, что вред, грозящий от Иммануила ей — хуже любой обиды.

Иммануила не заботило чужое превосходство в грубой силе или ревность, взявшаяся неведомо откуда, а вот манерами Адраган напомнил ему себя, разве что искусства лжи другу Хлои недоставало. Тем и проще к себе его расположить. Опуститься на ступеньку ниже, не отвечать на угрозу угрозой, а на удар — более сильным ударом, проглотить цветастые речи — и бесхитростная душа смягчилась. И даже взяла под свое крыло. И открылась.

Как же ведо́мы люди! Подхвати их волну — и вольешься в доверие, точно к агнцам.

Адраган рассказал ему то, что и без рассказов было известно Иммануилу — о вражде с бандитскими группировками, орудующими в этом районе, где жила Хлоя. С тех пор как Адраган сюда переехал и всех разогнал, их пыл поугас, но временами вражда обострялась.

И обострить ее вновь ничего не стоило. Как и разыскать тех бандитов — гнилью от их жалких душонок веяло за версту. Даже отец так не смердел — до подобной низости он не опускался.

Вливаться в доверие к ним Иммануилу было не нужно, и ауру свою перед ними он не подавлял. Наоборот, воспользовавшись поддержкой мира, стер их волю и подчинил, назначив час расправы над Адраганом. В час, когда Хлоя, вернувшись с рейса, застанет чудесное воскрешение друга.

Адраган не был плохим человеком, и препятствием, в общем-то, он тоже не был, но привязанность к нему Хлои делала его к цели мостом. Если бы Иммануил имел полную власть в живом мире и умел исцелять тела, действовать было бы проще, но Адрагана он бы все равно предал. И не моргнул бы глазом, отмахнувшись от назойливого жжения там, где томилась его души человеческая часть.

Какой бы успех ни обещала идея завоевать Хлою так, Иммануил рисковал — вдруг она бы их не нашла или вообще поисками бы не занялась. Но вселенная ему благоволила; все прошло, как и задумано было. Хлоя нашла их тогда, когда Адраган был на подступах к смерти, а нападавший на него отморозок — убит. Призвав на помощь силу живого мира и ту власть над мертвыми, что завещали ему небеса, Иммануил насильственно отправил душу бандита в Ад — туда, где хо́лода, суть с которым он разделял, было особенно много. И это позволило притянуть душу Адрагана назад, но перед Хлоей предстало чудесное исцеление; она прониклась Эрхартом и посчитала своим святым долгом ему помочь.

Пусть Эрхарт и был единственным должником перед ними — перед тем, кто спас когда-то Хлою и тем самым их свел, и перед Хлоей самой.

XV. Адраган

Пытаясь сотворить себе проводника, Иммануил выбирал тех, кто связан с потусторонним миром, но никогда не думал кого-то с ним связать. А ведь он кого угодно мог увлечь на небеса и открыть на призраков глаза.

Как Адрагану.

* * *

Чудом вернувшись с того света, Адраган заснул. Усталость сморила и Хлою; она то и дело порывалась что-то Эрхарту сказать, но, не решившись, сама ушла спать. Но Иммануил все равно был прочно уверен, что завоевал ее согласие. Беспокойство о ней отошло на второй план, а на первом оказались опасения насчет Адрагана, сон которого он стерег.

Он воспользовался помощью бандитов, чтобы пожертвовать одним, но удар ножом нанес сам — никто с Адраганом больше не справлялся. Было темно, Иммануил атаковал сзади, но Адраган успел посмотреть на него. Запомнил ли он лицо нападавшего и всю ту боль, что нанесла ему рана? И как его исцеление объяснить ему? Все рассказать и во всем признаться — и, возможно, упустить согласие Хлои, давшееся таким трудом? Или снова попросить поддержки у миров? А, может, и своих сил хватит? Хватит ли сил обратить мертвецом не душу, но память? Или память сама послужит ему?

Пока Иммануил думал, как применить дарованную ему силу, Адраган оклемался, и взгляд его был пронзителен и ясен — он помнил все и все осознавал. Осознавал, что Эрхарт сломал Хлою еще до того, как сломал его. И молчал. А Иммануил ему все рассказал. Адраган продолжал молчать, буравя его ясностью своего взгляда и скрывавшейся под ней пеленой глухого отчаяния. Единственный вопрос, который Иммануил от него услышал, был вопрос о Хлое. О том, что с ней станется, когда Эрхарт воплотит план в яви.

Иммануил опешил немного, но честно ответил о том, что ее ждет. Если успеха достичь не удастся, Хлое грозила божья кара — но в мир живых он вернет ее при любом раскладе. И ты уж тогда, Адраган, ее береги, особенно от тех, кто напомнит тебе обо мне.

Кивнув, друг Хлои вновь замолчал. И его молчание полнилось тем, чего не выразишь словами и что слышно лишь в тишине — так Хлоя слушать умела. И ее навык Иммануил перенял.

Он не страшился того, что Адраган все ей расскажет; это Адрагану надлежало бояться, как бы не проболтаться и отвести от нее клинок правды. Правды не о ней, ставшей деталью в Эрхартовых планах, а правды о нем самом, об Адрагане, который с ней, отмеченной смертью, сравнялся. Холод всеобъемлющих небес, узнай о нем оба, разрушит их и без того худеющие узы, ведь друг, которого она так старательно оберегала, не уберегся. И это — обоюдные попытки скрыть свою связь с небесами — отдаляло их так же, как и сближало.

И из молчания Адрагана Иммануил извлек это все, что не был способен извлечь из слов.

Они так и не коснулись этой темы впредь, но когда Хлоя проснулась, сочинили на ходу для нее легенду о том, что Адраган ничего не помнил после мифической попойки. Она, видевшая умиравшего друга, растерялась, но ради него подхватила эту легенду тоже, чтобы не ранить правдой.

И во лжи тонули они все, заботясь о благе другого.

Адраган, не выдержав груза фальши, их оставил. За ним тянулись шлейф тревоги и дух мертвецов, но Хлоя, погруженная в тревоги свои, не замечала его. И спросила Эрхарта: в действительности ли Адраган все забыл? И Иммануил в очередной раз солгал. А Хлоя вдруг сообщила о том, что ей предстоял рейс в Рай, и согласилась провести Эрхарта на поезд, а губами ее шевелил липовый долг.

Он получил желаемое, но радости ему это не принесло. Изначально рейс не был назначен на день, в который вызывали Хлою. По какой-то причине отец сдвинул сроки. Неужели ему не терпелось воздать по заслугам почившим слугам, водящим с ним дружбу? Или манипуляции с обменом душами, которые Иммануил провернул, не были упущены его взором, и он догадался, что сын скрывался на земле и взял проводника себе в помощь? Сам Элохим никогда не вернется в мир живой, будучи истинно смертным в нем, и поэтому тянул Иммануила на небо, чтобы расквитаться с ним там, где сын все равно был бессмертным.

И кто расквитается с кем — было еще не известно.

Разгадать замысел отца было мало; Адрагана Иммануил зря упустил из виду. Он ощущал все произошедшие в нем перемены, но не подозревал, что они повлекут за собой подобное поведение.

Адраган начал видеть мертвецов. Иммануил не умел их не видеть и воплощал саму смерть собой, но обычному человеку свыкнуться с подобным умением было сложно. Научись Адраган этому умению раньше — проводником Иммануила, возможно, стал бы он. Додумайся Иммануил учить людей видеть призраков, а не находить наученных — ни Хлою, ни Адрагана он, возможно бы, не сломал, потому что успел бы сломать кого-то другого.

И разницы, в общем-то, не было никакой.

Адраган намекнул Хлое на лживость Эрхарта, поведав ей о якобы сне, в котором он очутился на небе — но не на то, что помнил небо на самом деле. Но никакие подозрения не поколебали ее — долг перед Эрхартом был слишком силен.

Решись Адраган во всем ей сознаться, исход был бы иной.

Она не поверила Эрхарту, попытавшемуся ее успокоить, но ее вера была ему не нужна — свое согласие она уже дала, а остальное его не заботило.

Оказавшись на пороге возвращения в родную обитель и свержения бога, Иммануил не трепетал и не испытывал счастья. Мертвый мир его не ждал, углубившийся в сон мороза, и никто не ведал, проснется ли он. Рай, куда его господин путь держал, не оправдывал своего названия, да и земля маской эдема лишь прикрывалась, как Иммануил — Эрхартом. Но она была хотя бы живой. И в ней обитала Хлоя.

А на небесах ее предстояло предать.

XVI. Часы

Незримый счетчик времени возобновил свой громогласный ход, когда Иммануил оставил небо, и каждая минувшая секунда приближала короля к неизбежному концу, подбивая торопиться. Порождала страх, порождавший в свой черед бездумье с безрассудством.

Бог торопился. Куда — не знал и сам. К своей кончине ближе? Иначе зачем переносил рейс в Рай? Надеялся расквитаться с сыном и не понимал, что против него бессилен. Или потому и торопился, что все понимал? Хватался за последний шанс и пытался переиграть Иммануила, пока на то была надежда.

От часов, неустанно набиравших громкость, ему деваться было некуда с тех пор, как миром сотворен был сын. И потому, подстегиваемый ими, он слугами руководил через наручные часы. Так он тщился заглушить ход тех, над которыми не имел власти.

Но часы, созданные им, были фальшивкой, которую не признавали ни Иммануил, ни каждый из миров, поклонявшихся сыну.

* * *

За то время, что Иммануил скрывался на земле, он и забыл, как способны мертвые его терзать и как оглушительно молчанье мира. Небесный холод все крепчал, а дорога к пробуждению была пройдена лишь наполовину. А вторую не преодолеть без поездов.

В вагон он проникал от Хлои отдельно; ей и без того хватало забот. Как Иммануил и опасался, о странном поведении душ проведало все депо. Подозрения и ее норовили тронуть, но отказываться было уже поздно.

В огражденный двор вокзала, куда переносились с земли мертвецы, Иммануил не зашел. Работники, что встречали духов, фиксировали их в учетных книгах, а сыну божьему светиться было излишне. Предостерегал его не только разум, но и стоны мертвецов. Тех, что где-то в Аду страдали, и тех, чьи мучения начинались здесь, но они об этом еще не знали. И о вечности, что не давала им покоя. И Иммануилу — первому.

Он выяснил заранее, на какой вагон поставят Хлою, и безошибочно влился в поток душ, к ней направленных. Он не вызвал ни у кого подозрений, а работники станции его и не заприметили — силы угасшего мира бодрствовали в нем и укрывали от внимания. Проблем доставить мог напарник Хлои, но его, словно в помощь Иммануилу, от нее отстранили, переведя в хвостовой вагон.

Вселенная ему помогала или же тропу расчищал бог, затосковавший по блудному сыну? Не так уж было это и важно, пока задуманное воплощалось.

Иммануилом всегда интересовались духи; на земле они не давали ему проходу, а на небе сами манили его. В мире мертвых воочию он видел лишь тех, кто служил и противился богу и тех, кто подвергался пыткам в Аду; узнай грешники, кто он таков, они бы ненавистью выжгли его нутро, как выжигали муками. Но с теми, кто попал на небеса и еще не страдал, Иммануил раньше не пересекался, и они, ощущая что-то в нем чужеродное, сторонились его. Их заботила неизвестность, в которую мчался поезд, но не он, укрытый покровом неба. А он слышал чаяния каждого из них даже сквозь стук колес, наполнявший голову. И когда все пассажиры в Чистилище вышли, гласы душ не утихли; со станции этой нарастали их стоны, тянущиеся из земной жизни. Стоны тех, чьи мучения начинались, и боль тех, к кому он приблизился, приблизившись к Аду на пути к Раю.

Хлоя тоже на станции вышла, ожидая посадку пассажиров на Рай, а Иммануил, в попытке унять накатившую дурноту, укрылся в ее купе, чтобы с духами не пересекаться впредь. Он отвык от небес, от их рассыпающейся на осколки ауры и душ, томящихся в посмертии, и они платили ему за долгое отсутствие и порочное желание навсегда их бросить.

Но рядом с Хлоей вновь родниться с небом ему было легче, пусть она и была частью земли. Как раз потому, что она была живой, возле нее он набирался сил и не мучился тревогами ее души. Но свою слабость он ей не показывал.

Чем ближе они продвигались к Раю, тем меньше Иммануил испытывал боли, сам состоящий из мук мороза. Подле обители бога тяготы духам находились тоже, но их борьба и упрямство, пропитавшие нетающий снег, отрезвляли его и напоминали о цели подобно тому, как укоряло безмолвие спящих небес.

Поезд все мчался и мчался, и стук колес Иммануила заворожил. Он много размышлял о его природе, находя в ней доказательство существовавшей на небесах весны; не стал бы прокладывать отец рельсы по земным законам, если бы в мире мертвых не было прежде тепла. Думая о садах, которые после казни бога расцветут на небесах, Иммануил вспоминал весну настоящую, которую навсегда покидал.

Как покидал и Хлою, будучи близким к ней как никогда.

Поезд все мчался, погружая ее в иллюзию того, что все пройдет гладко. Но Иммануил знал, — хоть ничто этого и не предвещало, — что в Рай, населенный святыми, они не попадут, а будут брошены на его подмостках.

Так и произошло. Причину экстренного торможения Иммануил понял сразу, но Хлоя растерялась. Ее наручные часы гласили, что цель остановки — поимка проникшего в поезд нарушителя и того, кто его провел, но она долго осознавала, что искали Эрхарта и ее.

Переломный момент наступал, и над Хлоей отныне нависла карающая длань отца. Она предала небесную канцелярию тогда, когда откликнулась на зов Иммануила, но окончательно порвала с ней тогда, когда он вытолкнул ее из вагона. И сорвал с ее запястья злосчастные часы, отнимая у нее возможность в любой миг вернуться домой. Не только бреши между мирами эти часы создавали, но и отслеживали передвижения слуг божьих по небесам, и Иммануил, когда их видел, не мог избавиться от липкого ощущения, будто из этих часов отец следит за ним своим мутным взглядом.

Из фальшивых часов фальшивых богов.

Заставляя Хлою предавать небеса, Иммануил ее к ним привязывал и брал ответственность за ее жизнь на себя.

XVII. Память

Рай не был конечной целью Иммануила, и Минкар, зная об этом, где-то по пути к убежищу его ждал. А Хлоя не знала. И знать была не должна.

Иммануил ее подставлял, но не хотел в этом ей признаваться, чтобы не отталкивать от себя. Рядом с ним ей будет безопасней. Сколько бы он ни причинил ей вреда, Элохим причинит больше. Муки душ начались с него, и ее — тоже.

Но личину Иммануила Эрхарт от нее не утаил.

* * *

Хлоя наотрез отказывалась идти с ним и отчаянно цеплялась за поезд. Тогда он пообещал открыть ей всю правду, и она в итоге согласилась. Какую «правду» ей расскажет, Иммануил и сам не решил толком, но уговорить Хлою это помогло, а часы, манящие ищеек Элохима к ней, погреб под собой снег. Последняя ее возможность попасть домой с сих пор — следовать за Эрхартом, протоптавшим к земле все тропы.

Он знал, где все проходы между мирами скрывались, но не чувствовал их, и пройденные тропы перед ним не расстилались. Как небеса и обещали, у Иммануила осталась о них лишь память, но она его не тешила, когда привычная власть не собиралась у него в руках, когда энергия брешей от него ускользала и когда он точно не определял, где его товарищи.

Раньше он ощущал каждый уголок мира, свободно ориентировался там, куда никто не забредал, без труда находил скрытые дороги и каждого из духов, которых отец много лет отыскать не мог. Деревья перед ним расступались, снег заметал следы, а ветер предупреждал об опасностях и доносил ауру тех, кто был рядом или таился в дали.

Но теперь ноги вязли в сугробах, ветви перекрывали обзор, а ветер неприятно колол. Иммануил слышал безмолвие мира и муки духов, но не тропы, которые к ним вели. И это его угнетало, как никогда не угнетал отец, предавший мир забвению.

Там ли был Минкар, где Иммануил ждать наказал? Не окружили ли с Хлоей их патрули? Велась ли погоня? В былое время снег донес бы ему все ответы, но нынешний снег был гол. Хлоя, растерянная и обессиленная, с трудом его нагоняла и за отсутствием выбора всецело ему доверяла, а он себе — нет.

Перед мысленным взором всплывала каждая черта когда-то изученного мира, но не перед взором реальным, и оттого уверенность колебалась. Такая беспомощность не сковывала его никогда, хоть и были у него все ориентиры, каких не было ни у кого. Ни у бога, ни у Хлои, безропотно следовавшей за ним подобно слепому котенку.

Но слепым котенком ощущал себя он.

Мысли о Хлое заставили его собраться. Мысли о том, что она была беспомощной еще больше, ведь даже не знала его. Коль уж взялся вести ее за собой — так доведи ж до конца и верни невредимой домой.

Глубокие вдохи наполнили морозом нутро и вернули рассудок. Мир, пусть и спавший, в помощи не отказывал, и сила его в Иммануиле жила. Закрывая глаза, он вспоминал, как вели его тропы, а, открывая — воочию видел их и следы, когда-то им оставленные. И ступал в них снова, обретая уверенность с каждым шагом. А Хлою уверенность почти никогда не посещала.

Она быстро уставала, словно и не было тренировок с Адраганом, и мерзла — холод мертвых был враждебен к живому. Иммануил надеялся побыстрей настигнуть Минкара, но изнурять Хлою он не мог. Она помогла ему, когда он причинял ей зло, и быть ее проводником на небе — его долг, как было долгом ее посадить Эрхарта на поезд.

Морозное небо не полюбилось ей так, как любил его он. Когда-то Иммануил этого боялся, но перестал об этом волноваться. Хлоя проникнется небом тогда, когда познакомится с ним лично, а не из окна вагона. Если на него вернется тепло. И даже так, даже не полюбившийся ей, мир мертвецов все равно ее влек. Наблюдать за тем, как, углубляясь в лес, она все больше с его тишиной сближалась, было занимательно и необъяснимо приятно, и странное тепло разливалась оттого в душе, никогда такого тепла не знавшей. Хлоя позволяла Эрхарту изучать дом ее, а теперь он показывал ей свой, и это внушало благоговейный трепет. Небо, пусть и не сразу, должно полюбиться ей.

Но полюбится ли ей Иммануил, откройся правда, обещанием которой он завоевал ее?

Тишина мира внушала тревогу.

Иммануил довел проводницу свою до тропы, ведущей к Минкару; не к иллюзорной, а к протоптанной, настоящей, но скрытой от любопытных глаз услужливыми елями. И за суть Хлоя ухватилась сразу: откуда же тут следы ног, если на небе никто не живет?

И тогда Иммануил понял, что поведает ей и не солжет, а что укроет так, что она и не заподозрит. Он усадил ее на скамью, когда-то сооруженную здесь Минкаром, и повел свой рассказ. Поделился с ней историей мира, по которому болела его душа, но не тем, что общался с ним и был над ним властен. Поведал о вторжении бога, но умолчал о том, что был сыном его, и рассказал о неравной войне, ведущейся против него.

Хлоя внимала ему с придыханием и посмотрела на мир иными глазами, как и надеялся он. Еще немного, еще чуть-чуть — и миром она проникнется, а там, возможно, поймет и Иммануила, позволив ему открыться и, возможно, извиниться. Пусть какая-то вина на него и не давила, ему казалось, что извиниться перед ней было важно.

Снег скрипнул неподалеку под чьим-то шагом. Хлоя вздрогнула, а Эрхарт насторожился, и навязчивый дух бессилия посетил его вновь, когда мир не шепнул о том, кто их навестил. Вынюхали их ищейки отца или же их привечали друзья?

Ответ Иммануил узнал раньше, чем гость показался, и подсказки мира ему не понадобились. Из леса вышел Минкар, и, повинуясь небывалому порыву, Иммануил его обнял. Все-таки он скучал, но только сейчас это осознавал.

И друг сообщил ему, что времени осталось мало — слуги Элохима околачивались рядом. И окликнул Эрхарта настоящим именем, которое не принесло ему радости.

Ведь Хлоя его услышала.

XVIII. Тепло

Всякий раз, когда на земле его настигал запах дыма, Иммануил вспоминал о разводимых на небесах кострах. Мертвецы от холода не страдали, тем более — в своем мире, но они неосознанно тянулись к теплу по памяти, оставшейся у них с земли. Да и какая стоянка в лесу обходится без костра, даже если на нем ни готовить не надо, ни возле него греться? Немыслимо для простых людей, в головах которых устоялся определенный образ.

Для Иммануила же костры были тем, что позволило ему впервые ощутить тепло. И тот жар огня, что касался его на земле запахом дыма, неумолимо напоминал о холоде неба.

А на небе этот огонь сжег его планы, ибо губительно для ледяной сути пламя.

* * *

Когда при Хлое прозвучало его имя, мир не рухнул, хотя Иммануилу первые секунды казалось так. Но Хлоя, пусть и недоумевала, большого значения этому не придавала; служащим железной дороги не трубили об именах и биографиях правителей, да и догадки какие-то могли сложиться у нее сами.

Иммануил шикнул на Минкара, но всерьез на него не злился — прекрасно понимал, что завесу тайны приоткрыть придется, как сам того и обещал. И имя, и происхождение свое Эрхарт ей вверит, но о том, что манипулировал ею, промолчит. Для ее же блага. Но прежде — для спокойствия своего.

Минкар повел их другой дорогой, к новому убежищу, обустроенному вдали от ставшей опасной тропы, и Иммануил ощутил себя потерянным и опустошенным оттого, что это не он кого-то вел по своему миру, а вели его. Раньше он и помыслов не допускал о таком варианте, но все страхи, воплотившись в яви, оказались жутче любых кошмаров. И Иммануил без устали напоминал себе, что даже если власть к нему не льнула, она по-прежнему принадлежала ему. Как и судьба Хлои.

Вместо того чтобы бороться с этим чувством беспомощности, он решил принять его, пусть и ненадолго. Сравняться с Хлоей и в действительности понять, каково быть влекомым, хотя у него были несгибаемая воля, знания и власть, которыми она не обладала. Но они были едины в том, что путь выбирали не сами и понятия не имели, куда приведет их следующий шаг.

А привела их проложенная Минкаром тропа к скромному дому, практически хижине, — еще одно мирское благо, от которого души были не в силах отказаться так же, как от тепла огня. Каждому стражу бога, обнаружившему следы жилья, станет ясно, для чего оно, но это духов не пугало. Именно за это право они и боролись — право спокойно и по-людски обитать на небесах.

И тут их поджидал костер, возле которого грелось несколько членов отряда. Юнцы, умершие в возрасте младше Хлои, но прожившие на небесах дольше нее (и в основном — в темницах), тут же подобрались, едва завидев Иммануила, и не удержали язык за зубами, восторженно окликнув его этим отвращающим словом. «Принц».

Будто при несуществующих королях могли существовать их наследники.

Хлоя должна была обо всем догадаться, но она ничему не удивлялась, и Иммануила это странным образом волновало, словно жертвой обмана обратился вдруг он. Словно все его планы, выверенные и лелеянные, были открыты ей до того, как он к ним — и к ней — пришел.

Дом оказался пуст, и это усилило тревогу Иммануила, но распорядок отряда был ему известен — души вечно искали свободные от следов бога лазейки, чтобы подобраться не к дворцу, но хотя бы к начинавшемуся от него Раю. К свободному от гнета Элохима клочку безжизненной земли.

Пора было продолжить рассказ о себе и небе, но Иммануил оледенел не только внутри, но и снаружи. Признаться в том, что он был порождением тирана, у него не поворачивался язык, и он с радостью переложил ношу эту на Минкара, когда тот заговорил. Лишнего — о том, какую роль Иммануил сыграл в решении Хлои — друг все равно не знал, и рассказ свой вел осторожно, чтобы не задеть сына бога за живое, которое все-таки — и вопреки всему — в нем трепетало.

Наблюдая за Хлоей и жадно впитывая ее реакцию, Иммануил понял, что не удивлялась она потому, что догадывалась обо всем еще раньше; такие очевидные намеки уловил бы любой. Финальную главу своей биографии он поведал ей сам, перебив Минкара, и ее сосредоточенное лицо разгладилось. Он вовремя уловил ее желание услышать историю от того, кто был ее главным героем, и, это желание исполнив, Иммануил упрочил ее доверие, от которого по-прежнему зависело все.

И леденящее наваждение вскоре спало, когда она рассмеялась от их обмена любезностями с Минкаром, и Иммануил странным образом развеселился сам. И вслед за Хлоей рассмеялся так, как смеялся лишь однажды, от радости встречи с живым миром, по которому он с рождения тосковал так же, как не уставал тосковать по небесному гласу. Его смеху удивился и Минкар, который никогда не видел Иммануила не то что смеющимся — искренне улыбающимся.

Ему и самому было удивительно это — смеяться ни с того ни с сего, от чужого смеха. Облегчение Хлои почему-то облегчило и его ношу. Иммануил, утратив связь с родным миром, словно освободился из тюрьмы и врос в землю ногами, как корнями, когда заботиться ему надлежало о небесах.

И это осознание его отрезвило — осознание того, что даже Хлоя была в этот миг ближе к мертвым, чем поддавшийся человеческому порыву сын божий.

Из тюрьмы, быть может, он и освободился, — из тюрьмы дворца, из клетки ожиданий мира, — но бремя долга никогда ему с себя не скинуть, пока он не выполнит все то, для чего был сотворен.

И с этой мыслью его смех затих.

Минкар, лукаво подмигнув, оставил Иммануила наедине с Хлоей, но ему нечего было сказать ей кроме того, чем делиться с ней не стоило. Но он все равно, без особой на то причины, поделился с ней жгучим желанием уничтожить бога, самого себя убеждая в том, что от цели отступить невозможно.

Но с легкой подачи Йохана Хлоя так или иначе услышит все то, что ее ушам не предназначалось.

А все из-за проклятого тепла, верить в которое было нельзя.

XIX. Йохан

Йохан был одной из многих обреченных душ, примкнувших к Иммануилу, и избежал он печальной судьбы лишь чудом. Его за буйство высадили из поезда по дороге в Ад — да и не кто-нибудь, а сама Хлоя.

Пассажиры никогда не знают, куда держат путь, но высадка из поезда в бесконечном морозном лесу пугает всех больше Ада, а ведь на деле она — их шанс на свободу. Шанс дождаться новой жизни мирно — или шанс дать отпор богу, чтобы в следующую смерть не вернуться в поезд.

Йохан, и толики не зная правды, воспользовался этим шансом, но переродиться мирно ему не позволил Минкар, который периодически прочесывал леса, примыкавшие к Чистилищу и Аду. Он подбирал всех, кто был не мил слугам бога; так он пополнял ряды своего отряда — каждому союзнику велся счет.

Йохан был полезным, но чересчур любопытным, а его знакомство с Хлоей свело старания Иммануила в могилу.

* * *

Йохан был ранен. Иммануил, бросившись лечить его, запоздало вспомнил, что мир с ним силами не делился. По привычке он пытался призвать материю, но она — та, которая вокруг витала — была мертвенно глуха. И тогда он изнутри ее призвал — из недр своей души, созданной из того же материала. И лечению рана духа поддалась.

А вылечить так Хлою он не мог, и эта мысль холодом его пронзила. Надо беречь ее от ран; на небесах она была бессмертна, но хрупка, и ее бессмертие грозило ей муками хуже смерти, попадись она врагам. Грозило тем, чего сам бог, трясясь поджилками, боялся, и от чего спасался в подземельях.

Йохан, утомленный болью, предался такому редкому для духов сну, а Минкар поведал, что очередной путь, найденный отрядом, был небезопасен, и знания Иммануила о былых маршрутах патрулей уже не помогали; а их присутствия он не ощущал.

Здесь Элохим его переиграл; пока Иммануил упивался живым миром, время ускользало, а бог строил свои планы. Еще до того, как мертвый мир угас, стоило побороть отца, а не выжидать идеального момента — в том самом ожидании момент утек сквозь пальцы. А теперь все оборачивалось против, и время — в первых рядах.

Дальше ждать было опасно, и Йохан, покрывшийся испариной, это доказывал. Сейчас пострадал он, а следом удару подвергнется отряд, окруженный псами божьими. Хватит ли у Иммануила своей души ресурсов, чтобы всех излечить? А хватит ли всех душ отряда, чтобы разгромить бессмертное — как Хлоя — войско бога?

Вот она — уязвимость простого человека, держащего могущество бессмертия в руках, которое такой же было слабостью, какой и силой, и Иммануил в полной мере ее познал — а Хлоя до конца не сознавала. Не понимала, как слаба и сколько в ней таилось силы. А от Иммануила ничего не укрывалось.

Никогда его плечам не было так тяжело, и никогда он не признавал своих ошибок — не признавал и ныне. Но позволить Элохиму победить он все равно не мог.

Минкар заявил, что больше нельзя медлить, и Иммануил был с ним согласен, но рваться в бой он не торопился тоже. Какое бы отчаяние его ни угнетало, окунать в него товарищей было губительно. Нужно дать им отдохнуть, набраться сил, подавить все страхи — и лишь тогда отправляться свергать бога. Но даже всего отряда для этой цели было мало.

Не все из душ, что обитали на небе до прихода самозванца, воспротивились ему, и не все — к нему примкнули. Многие продолжили вести прежний образ жизни — жизни общиной. Они не думали о том, что души их пока живых родных будут трястись в вагонах и подчиняться воле бога, и не заботило их то, что сами после новой смерти окажутся в этом круговороте. Они, неизвестно чем прикованные к небу, продолжали просто на нем жить, не склоняясь к чьей-либо стороне и избегая перерождения.

Разные слухи окружали жителей оставшейся деревни; кто-то поговаривал о том, что потому они не перерождались, что когда-то, подобно Элохиму, нашли проход на небеса, а обратно не захотели возвращаться. Кто-то полагал, что им интересен был исход противостояния сына с отцом. Была версия о том, что они призваны вселенной стеречь мировой покой и наблюдать за всем, что происходит, но ее Иммануил, как истинное дитя мира, сразу же отмел.

Так или иначе, что бы ни руководило ими, они ни за кого не воевали — это был их принцип. Иммануил как-то раз ходил к ним на поклон вместе с Минкаром — и толку никакого. Ему предложили приют и покой, но не помощь. Был ли смысл попробовать снова?

Пока Иммануил убеждал в своем решении Минкара, вернулся весь отряд. Йохана положили в комнату для отдыха, туда же Эрхарт направил и Хлою; чужеродная для неба, она быстро утомлялась.

Это наблюдение странным образом его взбодрило — значит, с Элохимом так происходило тоже, и далеко своим ходом он не убежит. Нельзя забывать и лабиринты под дворцом, карту которых Иммануилу стереть из памяти не суждено, как и все обычаи отца и его охраны. Как умения заметать следы и скрываться.

Иммануил повел бы отряд по подземельям, если бы люки не держали под надежной защитой, а прорываться было рискованно — другие ищейки пришли бы на запах крови; проще уж найти свободную от патрулей тропу, благо, интуиция все еще была при Иммануиле, в отличие от подсказок мира.

Оставалось вселить оптимистический настрой в отряд. И начать — с костра, который всех сближал, напоминая о живом мире и о мечте спокойно умереть, ожить и вновь очутиться здесь, но уже не без страха перед поездами. Вернуть на небо настоящий Рай.

Все это перед костром они и обсуждали. Доверяли огню тайны, скармливая ему их и наивно веря, что в пламени они исчезают бесследно.

Но при Йохане откровенничал кто мало; новичкам почти не доверяли, особенно — любопытному юнцу. Иммануил не так много времени проводил в обществе своего отряда, но настроения его всегда предвосхищал. И лидерство — обозначал.

Увидев Хлою (еще оправлявшуюся в доме), которая излучала свет белой формы слуги божьего, духи — любопытные не меньше того Йохана — не удержались от расспросов. Кто такая и зачем? А не подослана ли богом?

Уязвленный таким вниманием к своему инструменту, Иммануил сделал вдруг то, что шло вразрез с его установками; он повел о ней свой рассказ, доказывая не только ее полезность, но и свои права на нее. Мир перед глазами помутился, язык разбух от яда — отвести подозрения от Хлои. Доказать свою власть над ней, чтобы никто не смел кинуть косого взгляда. Чтобы признавали ее, как марионетку в его руках, и с ней — его авторитетом — считались.

И отсутствие Йохана подливало масло в огонь костра, который трещал, пожирая очередную тайну. И заглушал поступь Хлои, которая, верно истолковав тон его слов, бесшумно уйдет.

XX. Грех

Иммануил толком не знал Йохана, как и всех тех, кто присоединился к отряду после его побега; о новичках ему рассказали у костра перед роковым откровением. Если бы Эрхарт заранее проведал про нрав Йохана и про то, что Хлоя уже была с ним знакома, в одной комнате он бы их не оставил.

Минкар рассказал и о тех, кто не присоединился к ним, а их покинул, переметнувшись к богу; и когда предательство в их рядах случалось, приходилось менять убежище и начинать все сначала.

И было такое не раз. И чем больше в рядах Элохима становилось тех, кто раньше воевал против, тем большему риску подвергались все те, кто сплотился вокруг Иммануила стеной. И тем большая беда грозила Хлое.

* * *

Рассказ его, почти завершенный, прервался Йоханом. Тяжело дыша, он сообщил, что Хлоя все услышала и сбежала.

Пелена с глаз Иммануила спала, а язык, полный яда, запросился в глотку — проглотить бы его и никогда не говорить!

Духи вокруг засуетились, косясь на Иммануила, а он не сразу пришел в себя. Но как пришел — сразу подорвался, схватил за руку Йохана, а остальным велел никуда не деваться. Юнец показал ему сторону, в которую направилась Хлоя, и Иммануил вцепился в тропинку ее следов, путать которые она даже не пыталась. Йохан признался, что это он подбил Хлою подкрасться к их сборищу, но злиться на него Эрхарт не мог. Он сам разрушил все, что выстраивал так долго — и разрушил каким-то вырвавшимся из-под контроля словом. Так стараться, так пыхтеть, столько приложить усилий — и потерять все в один миг, прекрасно помня о Хлоиной ранимости.

Йохан между тем раскаивался в том, что не остановил ее, но и это Иммануила не волновало — если Хлоя чего-то хочет, переубедить ее не так уж и просто.

Хлоя, Хлоя, Хлоя…

Деревья проносились мимо, следы Иммануил не пытался заметать и сам, с каждым шагом ускоряясь — успеть бы к беглянке раньше бога. И что сделать? Упасть ей в ноги? Клятвенно заверить в том, что он специально так перед отрядом раздувался, чтобы убедить всех в своей власти?

Вряд ли что-то тут поможет, когда Иммануил прямым текстом признался в том, что это он нанес Адрагану смертельную рану. Хоть все царство мертвых положи к ее ногам — прощение этим не заслужишь.

Внезапно легкие пронзила боль, ледяной воздух их обжег, дыхание участилось, а ноги обуяла слабость. Что это? Усталость? Никогда ее не ощущал. Сколько открытий тебя еще ждет с Хлоей? Насколько очеловечишься еще?

Иммануил замер посреди дороги, наступив ровно в след Хлои, а Йохан едва не уткнулся в его спину носом. Лес, известный каждый веткой и сучком, вдруг показался чужеродным. Начинался снегопад.

Что же это, мир? Не одобряешь? Но я же стараюсь для тебя!.. Молчишь? Да хоть не просыпайся… Но сохрани Хлою, потому что для нее ты настоящий незнакомец, ради которого я сломал ее. Это я отличаю все деревья друг от друга и определяю по ним тропы, помню лабиринты под землей и охраняемые в них входы, а она заплутает и в трех соснах.

Йохан поглядывал на него с опаской, но Иммануил его не замечал. Недолго постояв, он возобновил путь с новой силой, перейдя на бег. Судя по тому, куда направлялась Хлоя, ничего хорошего ее там не ожидало. В самой гуще Элохимовых псов.

Иммануил, вспомнив о безопасности, замедлил ход, и Йохану дал знак быть осторожнее. Почему же она выбрала эту дорогу? Почему именно сюда ее занесло, куда и он не всегда рисковал совать нос?

Иммануил напрягал слух, проклиная оглушающую тишину леса, скрипел зубами, прикрываясь ветвями, медленно продвигался дальше и отдалялся от Хлои с каждым шагом. Время, которое раньше ему помогало, работало против, и треклятые часы, заново изобретенные богом, обернулись сыну его врагом.

Следы привели его к дереву, снег у подножья которого был продавлен. Она тут сидела. Рядом обнаружились пятна крови и бессознательные тела. Йохан прерывисто вздохнул, а Иммануил мазнул по двум стражникам беспристрастным взглядом, возвращаясь к размножившимся вдали следам. Она отбилась от стражников и убежала — туда, где патрули сгущались. И ее присутствие тут ощущалось до сих пор, которое Иммануил старался в себя вобрать.

Но наследивших стражников было трое. А тела лежало два.

Плюнув на все меры предосторожности, Иммануил опять побежал, а Йохан с трудом поспевал. Но опоздали они оба. Целая группа стражников оттаскивала бесчувственную Хлою в сторону железной дороги, и среди них узнавались лица тех, кто раньше воевал против бога. Занятые Хлоей, Иммануила они не заметили, а когда могли бы заметить — его уже не было. Отступив в сень деревьев, он сжимал и разжимал кулаки, каким-то чудом себя контролируя, и голоса предателей до него толком не долетали; кровь, необычайно живая, шумела в ушах, пробудившаяся от тяги к жизни другой.

— …в темницу короля. Ему будет интересна проводница, которая смогла сблизиться с принцем.

Прислушиваться было не надо — терпение и так на исходе. Благо, ответственность за Йохана тоже на месте его держала — за Йохана, который от волнения дышал едва ли.

Голоса стихли, чернота деревьев поглотила белизну проклятой формы, и Иммануил наконец себя обуздал.

Элохим, ратующий за справедливость, сплотил вокруг себя грешников, главным из которых был сам. Но и Иммануил отличался чем мало; ради победы над ним он совершал грехи куда более тяжкие, чем отцовская шайка — вся вместе взятая. И того уже было сверх меры, что он разрушил жизнь Хлои, а за язык, кроме задетого эго, не дергал никто. И вот — час расплаты. Хотя какой ее ниспослал бог, Иммануилу было невдомек.

Ни минуты не теряя больше, он развернулся и помчался обратно, а Йохан, так и не дождавшись от него объяснений, снова плелся сзади.

Передышка закончилась, планы поменялись. Хлою увезли на железной дороге — на несколько дней они отставали, и задерживаться Иммануил не имел теперь права.

Они пойдут напрямик, как и надлежало идти изначально.

XXI. Суд

Несмотря ни на что, Элохим верил в бога — даже тогда, когда занимал его трон. Придя на небо с земли, он убедился не в том, что бога не существовало, а в том, что он просто себя не являл и что людские представления о нем были ложными. И разочарование, посадившее Элохима во главе небесного царства, уступило место первобытному страху.

Сам он не осмеливался величать себя богом, поэтому назвался королем — наместником божьим, но своим подданным он не мешал отожествлять себя с Ним, пусть и до дрожи в коленках боялся Его прихода.

Не способный сомкнуть глаз, Элохим жил ожиданием Судного дня. Как он выдержит ответ перед настоящим богом, который в свои владения однажды вернется? Возведя собственное небесное царство, построив свои Ад и Рай, Элохим замахнулся на то, что ему не принадлежало. Справедливость он вершил по всем канонам, но интерпретировал их по-своему. Ставя на место грешников, сам натворил грехов.

И брать на себя грехов сверху он не решался, поэтому стража его не была вооружена серьезно, и восставших он убивать — губить души безвозвратно — запрещал.

Хотя в попытке навести порядок погублено было душ бессчетное множество и так.

* * *

Стоило Иммануилу воссоединяться с небом, как восставший отряд оживился. Таящийся и прячущийся от бога, теперь он рванул вперед по обозначенной лидером дороге. Выслушав о новых раскладах на карте и сопоставив изменения с тем, что знал сам, Иммануил выстроил самый безопасный маршрут, который только возможен.

«Главное — не дать лесным патрулям преследовать вас до дворца, даже если вы на них наткнетесь. А во дворце — не скрывайтесь. Перетягивайте все внимание на себя. Мы же с Йоханом встретимся с вами там, когда устраним бога», — так наказ звучал.

И отряд, замотивированный и воодушевленный, с Иммануилом разделился.

Йохан, все еще притихший, следовал за ним молча, потому что молчалив был лидер. Чем забита голова Эрхарта, что он так отстранен и равнодушен? Почему не осудил за упущенную Хлою, за то, что план верх ногами был перевернут? Что за холод сочился из него, перед которым меркнул и небесный лед?

Но единственным, кого осуждал Иммануил, был сам он.

За грехи положено платить, — так, кажется, говорилось в отцовской вере. Но почему страдает Хлоя? Или ее муки — и есть наказание твое, сын божий? Муки, на которые ты ее обрек, не дают тебе же самому покоя.

Тебя наказала не какая-то высшая справедливость, а ты — собственной персоной. Как так получилось, что тебя тревожит вдруг судьба маленького, простого человека, душ которых ты немало погубил и так? Разве не для великой цели ты их судьбы разрушал?

Да, для цели. Но бахвальство у костра этой цели не служило и навлекало мук поверх необходимых, а этого Иммануил не добивался.

Так и быть, не найти тебе судьи себя же строже. Но над Хлоей суд вершит подражатель бога. Ты должен помнить схему — темница, пытки, заточение в ледяных стенах. А кара высшая, вписанная тобою же в закон по отцовской воле, — казнь, которую ты готовил для него.

Иммануил, предававшийся думам, не видел ничего. Не ощущал колкости мороза и встававших на пути ветвей, как и не слышал хруста снега за спиной, а Йохан беспокойно озирался на железную дорогу, проглядывающую сквозь деревья сбоку. Но до Рая поезда не ходили больше.

Не было Эрхарту дела и до шума, звенящего в ушах объединенным криком духом — лишь то его заботило, присоединится ли к их звону голос Хлои. Но отдельных голосов он не различал, а шум был фоновый; не внешний, а глубинный; давно привычный, по которому ничего нельзя определить — ни местоположения, ни личностей.

Возможно, таковым и был истинный глас покоящегося мира. Но опровергнуть или подтвердить догадку мир не мог, как и рассказать о судьбе Хлои. Дождется ли его она? Додумается ли бог сделать ее приманкой и отсрочить казнь?

Уж лучше пусть додумается, чтобы Хлоя Иммануила дождалась.

Его злило то, что он не ощущал ее присутствия, как и прочих духов, но какое-то шестое чувство убеждало его в том, что она жива. Или же не чувство, а невидимая связь?

Иммануил не маскировался и не таился, а шел напролом дорогой, по которой прежде не ступал. О постах и патрулях он помнил, но не вспоминал, зато стражники, вышедшие на шум из леса, вспомнили его. Они схватились за кинжалы, собирались товарищей сюда позвать — но не успели. Их сознание угасло от пары выверенных ударов — спасибо за уроки Адрагану. Но путь Иммануил не возобновил сразу. Форма стражи, сливающаяся со снегом, завладела его вниманием.

Он так привык к ее виду, что и не задумывался над ее практическим смыслом. Его всегда окружали слуги в подобной форме, и значения он этому особого не придавал, хотя знал, сколько смысла вкладывают в этот цвет и стража, и проводники, и бог. Для кого-то — маскировка, кому-то — свет надежды для души, блуждающей в потемках, а кому-то — символ чистоты закона.

И ни во что из этого Иммануил не верил, но и ему могла эта форма пригодиться. Стражников, лежащих у его ног, было как раз двое. И, указав на них Йохану, Эрхарт бросил:

— Переодевайся.

И принялся снимать с себя одежду. Йохан удивленно замер, но последовал его примеру.

Иммануил не знал, нанесет ли стражникам вред холод, местными они духами были или живыми людьми, как Хлоя. Но их участь не беспокоила его так, как ее. Очередной грех, совершенный во имя искупления греха другого, — и нет конца этой цепочке. Воюешь против методов отца его же методами. И чем же отличаешься ты от него? Милосердием или благородством, которые пыжится нести и он?

«Тем, что избавляешь мир от его гнета», — вновь и вновь Иммануил себе напоминал.

Его веру в цель и убежденность в правоте неустанно шатала Хлоя; сначала тем, что впустила его в мир тепла и жизни, после — тем, что провела его на его же небо; и каждый раз он сам желал того. Но отчего-то в своих сомнениях винил ее. И себя — за то, что себе все это позволял. Чертова противоречивая душонка человека, дарованная отцом.

Хочешь винить в своих проблемах Хлою — вини, Иммануил, и себя с ней вместе. Но не позволяй другим вас с ней судить.

XXII. Сон

Привыкнув к земной ночи, Иммануил перестал воспринимать вечность. Забыл, каков из себя свет, не берущий передышки, и как тяжело определять на небе время. Как время умеет замирать и тянуться бесконечно.

Он, уроженец этой белой вечности, отражавшейся от снега, угнетен был ею, лишь однажды вкусив ночь. А каково терпеть день тем, кто с ночью жил с рождения? Как обуздать время без часов?

Но в темнице вечный день мало кого тревожил. А вот отсутствие опоры — еще как могло.

* * *

Было удовольствие какое-то в том, чтобы осквернить белизну снега черным пятном одежды, которую Иммануил выбирал в противовес богу. И было отвращение какое-то в том, что форма божьих слуг соприкасалась с телом.

Дыхание Иммануила участилось. Одежда его душила, мир двоился и шатался, а паника, лишенная причины, пережимала горло; дыхание не было важнейшим условием для его жизни, но задыхаться было почему-то страшно. Форма божьего слуги его уничтожала. Уничтожала его суть владыки и едва ли не клонила к ногам бога, до которого предстояло еще добраться.

Стал ли Иммануил оттого слугой, что им облачился? А стал ли человеком оттого, что в него перевоплотился? Ответ везде один и тот же, но дать его лишь ты себе способен.

Иммануил закрыл глаза, дыхание медленно вернулось в норму, и мир в ожидании ответа замер. Душу заковал новый слой мороза — ту часть ее, что досталась от человека-отца; которой Иммануил позволял захватывать власть над собой, порабощая суть мертвеца.

Но если хочешь избавиться от бога, слугой его быть не можешь, даже если строишь из себя него. И человеком — тоже. Позволишь его сути захватить твой разум — и что тогда? Начнешь оправдывать отца, когда поймешь его, как своего собрата? Корить себя за Хлою, за которую коришь себя и так?

Иммануил открыл глаза, и спящий мир над ним смягчился. Я принимаю твой ответ, мое дитя. А теперь иди к нашей общей цели, ради которой изо льда я сотворил тебя.

Иммануил, скинув с себя обличье человека вслед за земной одеждой, устремился вдаль. Резкая смена его настроя вселила в Йохана страх, словно мир, который и без того все больше замерзал, достиг самой мертвой точки. И мертвеца-Йохана этот холод насквозь пронзал.

А Иммануил этот холод источал, не намеренный колебаться впредь.

Суть человека покрылась вечным льдом, а с ней все чувства, которым он когда-то давал волю — и чуть все не испортил. Но хватит. Всех людей положено искоренить с небес — и бога, и его прислужников, и тот кусочек, тлеющий внутри. И Хлою. Каждый жизни элемент здесь чужеродный, — значит, полдуши придется изничтожить.

Неизведанные тропы обернулись теми, что были давно знакомы; лес оборвался. За ним, на ровном снежном поле, укрытым кованым забором, чернел возвышавшийся дворец, осквернявший чистоту власти Элохима не хуже его сына. Но стражи по периметру почему-то поубавилось.

Иммануил нахмурился, проинструктировав Йохана:

— Вход в темницу — там, — указал он на ворота. — Скажи страже, что пришел допросить пленницу от дознавателя — тебе покажут к ней дорогу. В самой темнице препятствий быть не должно. Освободи ее, но не выходи, пока я не подам сигнал. Буду стучать в двери. Запоминай, как. На территорию я проникну сам, но еще надо дождаться ребят. По моим расчетам они вот-вот подойдут, если что-то не задержало их в дороге.

И мир в полудреме шепнул, что отряд уже рядом. Небеса предвкушали момент, когда наконец пробудятся, и тянулись к сыну своему и властелину даже сквозь сон, навеянный льдом. Ведь он поистине воссоединился с нами, и мы окончательно его к себе привяжем. Да и сам он никуда не уйдет после того, как своими руками разрушил связь, о которой втайне мечтал так, как не грезил и о мире в родных краях.

У дворца безмолвные крики духов не терзали Иммануила так, как раньше — ведь темница его стараниями была пуста и освобождена от стражи. Йохан спокойно в нее прошел, не вызвав ни у кого подозрений благодаря форме, и Эрхарт подобрался. Просто выжидать было не в его духе — хотя этим, казалось бы, он и занимался все время, проведенное подле Хлои; но сейчас время то казалось затяжным сном, от которого он пробудился так же, как пробуждались небеса. От иллюзорной власти они освободятся вместе — когда выдернут из иллюзии всевластья самозванца.

Иммануил, пусть и был одет как стражник, слиться с их толпой не мог из-за того, что его все знали, но его это не пугало. Главное — быстро от всех избавиться, чтобы никто не успел затрубить тревогу. Чем меньше стражи — тем больше шансов на успех у его отряда.

Иммануил пониже натянул фуражку, прикрыв ею отцовские глаза, и покинул лес расслабленной походкой, направившись к стражам по другую грань дворца. Пока он не приблизился, принца в нем никто не распознавал, а тот, кто умудрялся, в сознании не оставался. Статуи, которые с его ухода не менялись, равнодушно на него взирали, подпирая холодный дворцовый камень. Он не испытывал привязанности к обители бога, в которой родился, но, увидев стылых ее хранителей, почувствовал себя дома — они одни его понимали и имели право судить. Ведь пока они себе не изменяли, Иммануил успел множество личин сменить. Но они его не задержали.

Он расчистил себе путь вплоть до темницы, а когда остановился перед массивными дверьми, услышал сигнал тревоги, оповещающий о том, что дворец атакован. До слуха его донесся топот — вся стража, до которой он не добрался, помчалась на зов. Но усилиями Иммануила ее было меньше, чем быть могло. За своих смертных мертвецов он не сильно опасался, помня о трусливой натуре бога, не снабдившего серьезным оружием свою стражу из страха перед настоящим богом. Но Иммануил истинного сына бога не боялся, потому что в него не верил — как, в общем-то, и в самого бога. А даже если бы столкнулся с каждым, все равно бы не преклонил колени.

Ибо недостойно властелинов бросать свои миры на произвол судьбы.

Топот ног утих; шум переметнулся на другую сторону дворца, к парадному входу, куда ворвались мятежники, не таясь. Но Иммануил, терзавшийся недавно муками каждого духа, уже ничего не слышал; он закрылся от всех звуков — и внутренних, и внешних. Вокруг царила тишина зимы, которую он никогда так не ценил, как в миг, когда ее предстояло нарушить.

Медленно подняв руку, он застучал в дверь, за которой его ждали Йохан с Хлоей, освобожденной в тот момент, когда Иммануил освободился от привязанности к ней.

XXIII. Пробуждение

Неупокоенные духи, к которым Иммануил приобщился на земле, выслеживая Хлою, были на него похожи в том, что были настолько же мертвы, насколько живы. Но не все из духов, горевавших по ушедшей жизни, жаждали вернуться к ней в подобной форме.

Неупокоенные и не знали бы о том, что творится в загробном мире, если бы бог не открыл на них охоту. И если бы не было среди них тех, кто не радовался материализовавшемуся телу.

Они подозревали, что грешили, оставаясь на земле, но на небо попасть сами не могли; в памяти их всплывали образы тех, кого схватили, грозя карой за грехи. Кто-то из оживших духов, уподобившись Иммануилу, выискивал обходные пути в загробный мир; большинство же их предпочло таиться и наслаждаться вновь обретенной жизнью.

Но Иммануил не мог уподобиться им — ни в рвении к небу, ни в тяге к земле. Одно было оккупировано богом, а второе — Хлоей; первого он видеть не хотел, а оставаться со второй — не был достоин.

* * *

Хлоя была все та же — по ней и незаметно было, что она перенесла плен и пытки, если не считать измазанных кровью рукавов тех же тряпок, что были на нем. Иммануил и раньше видел в них Хлою, но по-другому начал воспринимать форму, когда сам примерил ее. И если ощущать ее на себе было уже привычно, то вот Хлою хотелось от нее избавить, пусть она куда увереннее справлялась с ролью служителя бога, нежели он.

Только вот бог, ее истязавший, называться господином ее не мог.

Хлоя пронзила Иммануила иглами холода, сравнимыми с его льдом, но ее лед пылал, и он догадался о причинах ее обиды — он даже не задержал на ней взор; молча удостоверился в сохранности ее тела и о душе не побеспокоился. Она ждала извинений, но их не дождется, какие бы покаяния ни раздирали его горло; стоит оступиться еще раз — и на путь истинный больше не вернешься.

Вслед за душой льдом заволокло его взгляд, и если бы отец его стоял сейчас рядом, любой бы заметил сходство их глаз, а Элохим был бы горд.

Иммануил истолковал Йохану свой план по убийству бога, а когда напарник спросил, как быть с Хлоей, — позволил себе грубое о ней слово. Эрхарт говорил о ней так, словно ее не было рядом, в третьем лице, и завуалированно упрекнул ее в побеге, хоть и не это вертелось на языке. От него не укрылось то, как его речи ее терзали, ведь прежде всего они терзали его, и чем больнее ему становилось от горечи Хлои, тем острее становились его слова, причинявшие все больше боли.

Чтобы отвадить себя от нее, он отваживал ее, разрушая все ее фантазии о нем. Хлое следовало держаться подальше от него, причем с самого начала, но это он приблизил ее, а теперь отторгал, мучая их обоих.

Чем сильнее Иммануил ее ранит, тем меньше у него останется к ней дорог; поддайся он впредь эфемерной надежде — и Хлоя сама его оттолкнет, раз уж собственной воли ему недостает. Ей будет лучше вернуться к мирной жизни и забыть его, и Иммануил впервые пожалел о том, что потеря памяти, которой пугал всех бог, была такой же иллюзорной, как Эрхарта лицо.

Иммануил повел их за собой на территорию другого крыла, но не того, где обитали статуи и сад, — а их пример ему бы очень в этот миг помог. Он дошел до люка, пути под которым вели к королевским покоям, и взял у Йохана ключи от темницы — свою связку так глупо оставил в снегах, когда переодевался. Потому что нечего отвлекаться от того, для чего предназначен.

Тишина, с которой он расставаться не желал, вернулась. Как бы ни старались люди с душами ее нарушить, она была вездесуща и вселяла в Иммануила покой.

Темнота подземелья его поглотила, но ее он не боялся, хотя при свете дня жил почти всегда. Он зажег керосиновую лампу, им же когда-то тут припрятанную, и ждал, когда спустятся его сообщники. Первой спустилась Хлоя. Отступив пару шагов спиной, она коснулась его. Развернулась и встретила его взгляд, который он не отвел.

Все вырывающиеся раскаяния удержались при нем, ведь немы были статуи.

Стараниями Йохана люк был заперт изнутри, и они цепочкой двинулись в подземные пути, ориентируясь на тусклый огонек лампы, сильно разжигать который было опасно — Элохим наверняка послал на разведку своих псов. Иммануил выражал уверенность каждым своим действием, будто он точно знал, что бог трясется в покоях, будто мир ему обо всем докладывал и вел. Но вела его цель, а твердую уверенность словам придавала память; сам же себе Иммануил казался слепцом, выбирающим дорогу на ощупь. Разум, проведший все расчеты и выстраивающий планы, клялся, что ошибки быть не может, а душу, лишенную опоры тайных знаний, снедали подозрения.

Тьма, которая недавно привечала, постепенно угнетала, и в том, что он таки не слеп, его убеждал крохотный огонек. Случись на полгода раньше этот поход, он точно был бы уверен в том, где находится бог, но в итоге сам себя подвел, а заодно — и Хлою.

Хлоя дышала Иммануилу в спину и порой касалась его, пытаясь не отставать от него по его же воле, и это вызывало странную дрожь, перед которой тускнел и победы зов. Нестерпимо хотелось самому к ней прикоснуться, чтобы убедиться в том, что она и впрямь к нему так близка, как еще не была, оставаясь притом дальше, чем когда-либо раньше. Но он помнил о том, что сам добился того, чтобы от его прикосновений она бежала.

Отец все-таки послал ищеек разнюхать проход, который держал от всех, кроме сына, в тайне; он испугался, догадавшись о том, кто на самом деле за ним пришел. Иммануил украдкой хмыкнул — ему льстила боязнь Элохима, который, в отличие от своего сына, был бессмертным лишь здесь.

Шансов у двух стражников не было. Эрхарт в два счета с ними расправился, забрал у них карту подземелья и отдал ее Хлое, чтобы самому было спокойнее. А Йоханом прикрылся снова, заставив его прикинуться вернувшимся псом и пленить бога.

Йохан, подрагивая от волнения, принялся подниматься по лестнице к королевским покоям, а Иммануил, равнодушный и неподвижный, глубоко задышал, будто принюхиваясь к добыче и грядущему пиру. Ему не верилось, что все происходило наяву и что от цели его отделял какой-то подъем; слишком быстро, гладко и невозможно. Но легкие все равно податливо раздувались, насыщаясь сладостным предвкушением, наполнившим затхлый воздух.

Скоро все муки кончатся.

XXIV. Трон

Кем ты мнишь себя, Иммануил? Ты не веришь в бога, но возносишь себя выше его. Называешь себя творением мира, забывая о том, что мир сотворил все, что тебе доводилось видеть, пока тебя не было и в помине; и о том ты забываешь, мой милый, что твой мирок — и мертвый, и живой, — тоже кем-то был сотворен.

Когда ты приблизился к тому, из ненависти которого и к которому черпал силы, у тебя будто выросли крылья, влекущие к истинным небесам; тебе вдруг почудилось, что тропы вновь перед тобой расступились, заботливо убрав все препятствия с пути. И ты искренне верил, что все было так.

Но и птица не поднимается выше отмеренного, как и не могут вечно возить мертвецов поезда.

* * *

Пелена спала с глаз, а из ушей, как и из разума, вытекли моря наивных грез. Йохан сделал больше, чем было в нем потенциала, но Иммануила перестало что-либо волновать, когда он услышал голос отца. Точнее, голос того, кто выдавал себя за него.

Элохим сбежал, подставив под удар двойника.

Иммануил впал в ступор, по-настоящему осознав, каково из себя разрушение веры во все то, что он считал естественным и закономерным. Ни тогда, когда он утратил доверие Хлои, ни тогда, когда мир замолк — разрушилось все тогда, когда цель ускользнула у него из-под носа. Стоит ли продолжать бороться, когда долгожданный миг, придававший его существованию смысл, оказался пустой мечтой? Когда пустым мечтанием мира оказался сам он, утратившее пользу творение его?

Холод его обуял, и холод не тот, что когда-то его наполнял. Отныне его полнила пустота, а холод — понапрасну терзал, нанося душевные раны, которые раньше латал.

Йохан сумел взять в заложники бога, но их окружала стража — ему угрожала опасность. Хлоя, чье нетерпение обжигало, не могла прорваться к другу, пока Эрхарт загораживал ей дорогу.

И тогда он очнулся. Стремительно взобрался по лестнице, желая своими глазами увидеть двойника отца и выяснить у него, где искать настоящего. Как бы Иммануил ни убеждал себя в обратном, потеряно было еще не все.

Он замер прямо в центре королевских покоев, знакомых ему каждой чертой и всегда отчужденных. Стражники застыли тоже, всматриваясь в его лицо, и заголосили, узнав своего господина.

А Иммануил сверлил взглядом подставного бога, находя столько же различий, сколько и сходств с настоящим, и в этот момент он ненавидел фальшивого больше, чем когда-либо отца.

Гнев придавал Иммануилу небывалую силу, пока Йохан пытался удержать двойника, который завопил, приказывая страже схватить сына. Но любой противник перед тем, кто отчаялся, был бессилен.

Раскидав врагов и вырвав двойника из хватки Йохана, Иммануил сжал его горло, а насмешливое лицо расплывалось в замутненных гневом глазах. Фальшивый отец хрипел и смеялся, и в смехе его чудился надрывный крик утративших надежду небес.

Иммануил стискивал до скрипа зубы, лишь бы чужую шею не сдавить хуже; человеческая жизнь хрупка, даже если на небе бессмертна, и с источником сведений надлежало быть осторожнее. Но когда он узнал, какой дорогой Элохим скрылся, Иммануил бесцеремонно отбросил двойника, сознание которого угасло в его руках.

Стылая ледяная тишина вновь воцарилась, для которой не существовало преград, которая была сильнее любого мира и миров творца. И в ее объятиях Иммануил осознавал, какой был малой песчинкой и как много из себя мнил, будучи не властелином, а его неудачным замыслом. Что и отца своего был не выше, раз уж все это оказалось отцовской игрой еще до того, как Иммануил задумал его покинуть. И тем, кто в итоге сбежал, был Элохим, позволивший сыну много о себе возомнить.

Осознав тишину, Иммануил осознал и свою пустоту, которая раньше была незаметной за покровом вечной погони; он и впредь будет гнаться за тенью врага, но не потому, что это имело для него значение, а потому, что смысла существовать у него иного не было.

Для чего вселенная, обратившая его старания в пыль, позволила ему появиться? Зачем нужен он, если отец скрылся? Смысл вечной жизни — в гонке? А зачем Иммануил будет нужен тогда, когда наконец поймает его?

Все было напрасно. Но перед тем как Иммануил это понял, он покалечил чужие судьбы, взяв их под гнет, уступающий отцовскому мало в чем.

Ради тех, кто действительно нуждается в низвержении бога, Иммануил соберется. А потом найдет способ себя уничтожить, потому что цель, воплотившись, и так расплавит его нутро.

Иммануил, определившийся со своей миссией, преисполнился покоем и уверенностью. Он сказал застывшим соратникам, что отправится с отрядом Минкара дальше, ведь дорогу, по которой отец убегал, он прекрасно знал, а Йохану наказал проводить в живой мир Хлою и остаться там самому, если земля согласится приютить духа, сопровождающего живого человека.

И Йохан, наивный и юный, серьезно ему сказал, что к Эрхарту вернется; и Иммануил улыбнулся невольно, завидуя стойкости того, кого задней мыслью считал никчемным.

Никчемным среди них был только тот, кто много о себе мнил.

Хлоя смотрела на него без злобы, которую он ожидал от нее получить, но ее прощение не утешало его, а делало больно, и во взгляде ее — точно последнем — Иммануил видел все то, что когда-то мечтал получить и никогда получить не мог. Ему когда-то казалось, что Хлоя не знала своего места в жизни, в отличие от него, но теперь именно она была той, кто на ногах стоял твердо.

Зря он позволил себе прильнуть к земле.

Иммануил вышел из покоев и прислонился к дверям, по ту сторону которых Йохан с Хлоей спускались в туннели. Вот и все. Он и мир остались вдвоем, покинутые вселенной. Когда Иммануил ощутил, что сам заснул вечным сном, он услышал того, кого желал пробудить от него. Чтобы услышать мертвого, не оживлять его надо, а самому — умирать. И просыпаться незачем, когда можно погрузиться в сон вечный вместе.

Небеса, скорбящие по сыну, которого постигла та же участь, что и когда-то их, оказали ему милость: мягко коснулись его век живительным не холодом, но прохладой, в последний раз являя ему все пути. Йохан так и не поднялся из подземелья, задерживая численно превосходящего врага, а Хлоя выбралась. Она шла тропой к бреши, которую Иммануил указал, и он, порабощенный и слившийся с миром, всем телом и душой ощущал, как снег и ветер ее касались; дотрагивались до нее так, как Иммануил бы не осмелился никогда, и он задрожал. Он ощущал, как ей было тоскливо прощаться с его миром, и как она мир полюбила, оплакивая его шрамы. Ее чувства, отданные снегопаду, проникали в него, и ранам Иммануила становилось легче от непролитых слез. Вот бы облегчение длилось вечно!

Но Хлоя, повинуясь воле Эрхарта, вернулась к земле.

Мир отделился от Иммануила, открывая его слуху звуки борьбы, но отголоски познанного таинства все не уходили, заволакивая разум негой. Небеса окончательно отступили, но их сын не чувствовал себя покинутым, хотя и был таковым. Он встряхнулся, собрался и вступил в им же затеянную битву, свободный от всех загробных даров.

Вскоре все затихло. Эрхарт воссоединился с Минкаром и всем отрядом, уцелевшим каким-то чудом, и последовал за отцом, но на пороге дворца, так и не пересеченном, Иммануил остановился, словно перед незримым барьером, пораженный настигшей мыслью.

Пока бессмысленная война наносила раны миру, обессмысливая существование его сына, божий трон пустовал.

* * *

Теперь история «Направлений» точно завершена, но персонажи еще появятся в нескольких драбблах под этой шапкой: https://ficbook.net/readfic/8750602.

Спасибо, что читали!

Content

Хельга Лагард
Лед небес

I. Холод

II. Узник

III. Ад

IV. Тропы

V. Лед

VI. Устав

VII. Проводник

VIII. Хлоя

IX. Рай

X. Ключ

XI. Человек

XII. Эрхарт

XIII. Друг

XIV. Долг

XV. Адраган

XVI. Часы

XVII. Память

XVIII. Тепло

XIX. Йохан

XX. Грех

XXI. Суд

XXII. Сон

XXIII. Пробуждение

XXIV. Трон