Лариса Романовская

Захолустье

Мой путь

© Романовская Л., 2023

© Савояр С., иллюстрации, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

ПОСВЯЩАЕТСЯ АСЕ ШЕВ (АНАСТАСИИ ШЕВЧЕНКО)

ТЕ, КТО СИЯЕТ, ИНОГДА УМЕЮТ ВИДЕТЬ ТО,

ЧТО ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ И, ДУМАЮ, ИНОГДА —

ТО, ЧТО УЖЕ СЛУЧИЛОСЬ

СТИВЕН КИНГ, «СИЯНИЕ»

Часть первая

Глава I

Больше всего в этой реальности мне не хватает мобильного телефона. Нет, больше всё-таки мамы и собаки по кличке Мелочь. И смысла жизни. Нет, вообще всей моей реальности.

Зато здесь, в Захолустье, у меня есть Тай. А в том, нашем, мире – сверхспособности. Хотя эти свои способности я потратила, чтобы в нашем мире не случилось катастрофы. И я до сих пор не уверена, удалось мне или нет. Я ничего теперь не знаю про свою настоящую реальность. Живы ли все? Как там мама, папа и Мелочь? И театральная студия. И вообще всё. Так что, больше всего в Захолустье мне не хватает информации. А ещё здесь нет интернета и кофе. Вообще совсем.

Зато есть старый город, который контролируют две группировки: Орден Милосердия и Клан Ключа. Тут есть морской залив, горы, Экран, из которого идёт энергия. Разные люди из Ордена Милосердия – я именно в нём состою, и у меня там важная роль. А ещё у меня есть Тай. Моя лучшая подруга во всех известных мне измерениях. Поэтому я не сдаюсь и не раскисаю.

Ну, почти не раскисаю.

– Понимаешь, мне это снится. Вот я дома, там всё как раньше. Прихожу, а папа и мама всегда спят. И я хожу тихонечко, ну, холодильник открываю, умываюсь. Кофе пью! Потом папа, например, просыпается, и я начинаю прятаться, чтобы он меня не видел. Как-то странно. За дверь шкафа встаю, например. Ну, вообще-то за дверью шкафа легко человека найти. Правда, Тай? Или я прямо у папы за спиной стою, а он не замечает. Вот ты бы заметила, если бы человек был у тебя за спиной? А они не видят. А потом они… мама и папа… собираются уходить. И я хочу с ними тоже уйти. И я тогда выхожу из-за шкафа или из-за папиной спины. И они оба меня видят. И радуются! Мама говорит: «Викуша», а папа сразу начинает всякие задания давать, типа, иди возьми на кухне удлинитель…

– Удлинение? Он делает… что?

– Ну, я потом объясню, что это, ладно? В общем, папа просто говорит, там, дай мне вот это или подержи вот здесь. Как обычно: вообще не удивляется. И я делаю ещё один шаг. Хочу помочь. Или что-нибудь сказать! И просыпаюсь! Вот.

Я вздыхаю.

Тай молчит.

Мы с ней сидим в дальней комнате книгоубежища. Ближе всего к саду. Там стоят скульптуры книжных героев. Старик, старуха, заяц… мой любимый мальчик с котёнком.

Сейчас темно и сад не видно, но я знаю, что мальчик там. Мне кажется, что ему холодно. Нам тоже холодно. Даже в комнате. Мы пьём чай. Не совсем чай – цветную тёплую воду. Вкус у неё как у простой тёплой воды. Но это неважно. Можно держать в ладонях белую толстую кружку и рассказывать Тай о снах.

– Сегодня опять снилось. Раньше было наоборот, я там засыпала и приходила к вам. Через портал.

– Через Арку Героя! – поправляет Тай.

– Через дырку в обоях!

Я злюсь и мне смешно! Прямо пополам сгибает от смеха. Даже водичка в кружке летит во все стороны.

– Забрызгаешь! Убогая! – кричит Тай и тоже смеётся.

– Сама убогая!

– А ты… ты ущербная!

– А ты дважды ущербная!

– А ты в миллион раз!

– А ты… ты… – и я выпаливаю, не успев подумать. – А ты из дома милосердия!

Тай больше не улыбается. Совсем. Мотает головой, короткие чёрные волосы бьют её по щекам. Такая стрижка здесь называется «крыло ласточки». А у нас… А там называется «каре». Я не знаю теперь, где моё «у нас». Я здесь уже месяц живу. А сколько времени прошло там, дома, не знаю. Может, всего пара часов.

– Я не… – жёстко говорит Тай.

– Тай! Извини, пожалуйста! Я не хотела!

– Да ничего, – Тай машет рукой, в которой зажата белая кружка.

Теперь я тоже вся в брызгах. Надо высохнуть. А то пока до дома дойду, замёрзну даже в пальто.

– Тай, давай экран зажжём? Согреемся!

Тай корчит рожу. Двигает губы то к одной щеке, то к другой. Нос из-за этого дёргается во всё стороны. Я не знаю, это она просто так или это, например, как у нас… как там средний палец?

– Ну давай! А то мне ещё спать здесь!

– Да? Почему?

– Мать домой отпустили.

– Ты не говорила.

– Ну… А чего говорить? – Тай пожимает плечами. – Включай давай. Сейчас чайник согреем заодно.

Мы идём в большую комнату, туда, где стулья рядами и белый экран. Он немного светится синеватым. Мигает. Там у нас, у меня дома, похоже, может мигать табличка с номером дома, если в ней лампочка испортилась. Но экран не испорчен. Просто в нём почти нет энергии. Это плохо. Сейчас осень, всем нужно много тепла и света!

В комнате мы одни. Уже поздно, книгоубежище закрыто. Тут тихо, хорошо. Пахнет осенними цветами из вазы. Можно говорить о самых разных вещах. О снах, после которых хочется плакать и домой. О делах Тай. О Юре, который до сих пор…

– Юра-Юра, я такая дура! – тихонько пою я.

– Что? – Тай снова рассекает воздух волосами. И правда – как крыло.

– Это такая песня у нас там есть. Я не рассказывала?

– Нет. Смешная.

– Хочешь, ещё спою?

– Нет, спасибо. Лучше покажи… того…

– Жерома!

Я смотрю на экран и вспоминаю французский мюзикл. Тот, который люблюнимагу. Я столько раз его смотрела, что могу показать наизусть весь целиком. Но я выбираю арию про выбор пути. Этого хватит, чтобы экран загорелся ровным белым светом и стало теплее. И чтобы зарядился ключ для плиты, который Тай вынула из кармана.

Всего одна песня. Её хватит, чтобы согреться и приготовить ужин. Хотя дорогой Ж понятия об этом не имеет. Да никто у нас… у них там не имеет понятия, что энергия бывает такой. Из эмоций.

Я смотрю на экран. Вспоминаю своё личное счастье. Ария такая красивая, что, когда она звучит, не может быть плохо. Никому и никогда. Только я сейчас всё равно не могу улыбаться. Потому что я слушала эту арию дома и в школе, и в больнице, и на даче, и в поликлинике, и на улице, когда гуляла с Мелочью. Это часть той моей жизни.

Именно часть. Как осколок любимой чашки. Можно восстановить узор, но не всю чашку целиком. Уже разбилась, больше её не будет никогда. Мне кажется, когда я вернусь, меня всё равно больше не будет никогда целиком. Я даже не знаю, вернусь я вообще или нет.

Экран мигает, изображение замирает. Так, стоп! Мне надо согреть чайник. И я запускаю песню с начала. Смотрю, какой же он красивый – мой Жером. Я надеюсь, что у него всё в порядке. Пока я в Захолустье, я не могу читать его блог, лайкать фото его кота Монаха, смотреть видосы с репетиций и прогонов. Когда такие мелочи с тобой всю жизнь, ты на них просто не обращаешь внимания. А вот сейчас холодно и нет сети. И всё – гуманитарная катастрофа.

Хотя на самом деле уже нет. От экрана становится теплее и ярче.

Ключ для плиты зарядился. Можно пойти в дальнюю комнату – ту, что с видом на деревянные скульптуры, включить маленькую плиту. Это как поднести плашку к домофону. Чайник тяжёлый, пузатый, греется медленно. Может, меня мама Толли уже дома ждёт. А я даже позвонить не могу. Здесь вообще нет никаких телефонов.

– Пойдёшь со мной завтра за Залив? Есть одно дело. – Тай приподнимает крышку чайника, проверяет, когда закипит.

– Пойду, конечно. А что за дело?

Тай вынимает из-под ворота платья ключик. Им ничего не открыть. Это знак, такой же опознавательный, как зелёная капелька на моём платье. Тай из клана Ключа. Я из Ордена Милосердия. Мы должны быть соперницами, но мы дружим. У меня в кармане всегда лежит такой же маленький ключик – подарок Тай. Я его стискиваю, когда нервничаю. Перекладываю из платья в платье.

– Пойду! – Я вынимаю свой ключик и сразу прячу его в кулаке. Этому меня тоже Тай научила.

Она улыбается и говорит почти шёпотом:

– Ты моя сестра-овечка,

Мы с тобой друзья навечно.

– Что это?

– Это мы так в доме милосердия дружили. Если помирился, надо вот это сказать.

– А если с мальчиком мириться? Он же не сестра. А кто? Брат-барашек?

– Не скажу! – Тай улыбается.

– А если я тебя пощекочу?

– Всё равно не скажу.

Тай смеётся. Смех у неё тёплый, как глоток чая. Чайник, наконец, закипел! Можно пить разноцветную горячую бурду и говорить глупости.

Тепло так. Здорово. И тут вдруг – стук.

Кто-то дёргает ручку двери со стороны сада. Дверь белая, двустворчатая, наполовину стеклянная, такая красивая, с деревянным кружевом. Летом через неё можно пройти всё книгоубежище насквозь до самого входа с табличкой. А сейчас белую дверь закрыли на зиму. И из неё довольно сильно дует.

Обычно со стороны сада никто не приходит. Некому. Если только деревянный мальчик с котёнком и деревянные дед с бабкой и зайцем решили заскочить к нам погреться? Я хочу про это сказать, но Тай прижимает палец к губам.

Стук повторяется. Кажется, это не просто удары, там стучат по какой-то схеме. «Тук-тук-тук, я твой друг». Ну вроде того.

Тай осторожно ставит кружку на стол, подходит к двери. Протирает запотевшее стекло, смотрит в мокрую темноту. Приоткрывает форточку, говорит негромко и непонятно. Одно слово повторяется три или четыре раза как минимум. Что-то вроде «Магеллан», но другое. Это на здешнем языке, я его не всегда хорошо понимаю, особенно если слово незнакомое. Но Тай ответили тем же словом и ушли. Голос вроде бы был мужской.

Тай возвращается за стол. Молчит.

– Это кто приходил?

– Потом скажу.

– Ты с кем-то встречаешься?

– Ну-у-у-у… Потом скажу. Так что, пойдёшь со мной завтра?

– Конечно! – обещаю я. – Конечно и навечно!

Мне кажется, что сейчас будет дежа-вю. Что Тай скажет: «Приходи, если ничего не произойдёт». А потом встанет из-за стола и сделает что-то очень странное.

Но Тай молчит. Смотрит в белую кружку с цветным невкусным чаем.

Снова стучат.

Теперь во внешнюю дверь, со стороны улицы. Прямо в табличку «Закрыто до утра».

Вообще Тай не должна ночевать на работе. Но кроме неё в книгоубежище сейчас никто не работает, она сама себе хозяйка. Никто не будет ругаться.

Мы замираем. Хотя с улицы наверняка видели свет от экрана.

Сейчас попросят, чтобы пустили погреться. Тай скажет, чтобы утром приходили. Здесь такое бывает. Не у всех есть тепло и горячая вода. Но мне всё равно неловко.

– Дым! Дым здесь?

Незнакомый голос. Детский, писклявый. Не знаю, мальчик это или девочка. Это какой-то сумасшедший дом или проходной двор. Один ушёл, другой пришёл. Мотаются туда-сюда, потому что нет другой возможности оставить сообщение. Каменный век!

Я подхожу к двери. Тай меня отталкивает. Говорит строго:

– Кто её спрашивает?

– Мать Анатолия прислала! Дым надо домой!

Тай приоткрывает дверь на цепочку.

Там стоит мальчик лет шести, в кепке и в форменном пальто дома милосердия. На пальто значок-капелька. Из-под кепки торчат кудряшки и оттопыренные уши. Вроде я видела этого мальчика, когда приходила в дом с мамой Толли, чтобы помогать всем скорбным духом и разумом. По-нашему, обычным старым маразматикам, тихим психам и депрессушникам.

– В чём дело? – спрашивает Тай.

– Мама То… мать Анатолия говорит, чтобы Дым срочно шла домой.

Я оборачиваюсь на Тай.

Она кивает и шепчет мне на ухо:

– Завтра приходи, когда сможешь. Я здесь снова ночевать буду.

Я выхожу на крыльцо книгоубежища. Тай сразу захлопывает дверь, бережёт тепло.

Ну и холодина снаружи!

– Пошли скорее! – мальчик прыгает по ступенькам. Я за ним.

От холода мысли тоже будто мёрзнут. Остаются всего три: зачем я нужна маме Толли? Как дела у меня дома? Может, мама с папой мне не просто так снятся? И ещё про Тай. Она сказала, что заночует в книгоубежище. Но у неё с собой нет ни подушки, ни одеяла. И кто к ней придёт? Кто стучал со стороны сада? А потом и эти мысли вымерзают.

Холодно. Ветер с залива. Темно. Фонарей нет, только экраны в домах. Синеватые, розоватые, жёлтые. У них там тепло. А здесь от этого холоднее.

Мальчик убежал далеко – до поворота. Кричит оттуда на всю тёмную улицу:

– Ну давай скорее! Там такое! Тебя все ждут!

Я всегда думала, что жить у моря – это здорово. Красиво. Но сейчас осень. Шторм. Влажный ветер сбивает капюшон пальто, дёргает за длинный подол платья. И темно на улице. Вообще непонятно, куда идти. А мальчик скачет во все стороны, торопит.

– Ну давай скорее!

– И куда я пойду?

– Дым, тебя все ждут! Ларий спрашивал!

Дым – это я. Так меня зовут в этой реальности. У этого имени есть два значения, одно мне нравится, другое – нет.

Ларий – это глава ордена милосердия. Живёт у нас в погребе. У нас – то есть в доме мамы Толли. Она мне не мама, это здесь такое обращение ко взрослой женщине. Я тоже живу в доме мамы Толли, она обо мне заботится. И раньше я даже хотела, чтобы она была мне вместо настоящей мамы. А потом я застряла здесь и…

– Ой! Чёрт!

– Ты чего? Ты свалилась? Не видишь, что ли?

Мальчишка скачет теперь вокруг меня. А я стою на коленях в ледяной луже. И волосы от ветра во все стороны мотаются.

– Не вижу! Руку дай!

Он дёргает меня, помогает.

– Ну аккуратнее надо, Дым! Ты же взрослая!

Он говорит очень воспитательным тоном. Наверное, в доме милосердия сёстры и общие мамы так разговаривают с детьми.

– Будешь тут аккуратнее! Сплошные камни!

– А что ты хотела?

– Асфальт!

– Кого? Это у вас там?

Мальчик знает, что я… нездешняя. Тут многие знают. Меня это иногда бесит.

– Ты нам его показывала? А сегодня покажешь?

– Да ну?

– Покажешь обязательно!

– Это почему ещё?

– Тебе Ларий велит и ты покажешь! Ясно? Ну пошли! Там уже все тебя ждут!

– Ой, ёлки!

Пока я сидела у Тай, забыла намертво, что вечером опять будет молитвенное собрание Ордена. И что мне надо будет выводить свои эмоции на экран. Показывать свои самые яркие воспоминания! Это даёт энергию.

Здесь так всё устроено. Энергия идёт от экрана. В каждом доме есть свои экраны, маленькие. А есть ещё большой, на весь город Захолустье. Он ярче всего греет. Светит. Лечит. И когда он горит, всё спокойно и хорошо. Люди улыбаются, согреваются, выздоравливают и вообще полный восторг. А когда на экране очень яркое впечатление, тогда наступает счастье. Для всех. И пока горит экран, всё будет хорошо.

Яркие воспоминания – это ценный товар. Когда я сюда первый раз попала, у меня были именно такие – сильные, страшные. Я попала в аварию, а потом из-за этого – сюда. Захолустью был нужен мой страх. Я познакомилась тут с Юрой, потом с мамой Толли и Ларием. Потом отдельно с Тай, она не из нашего ордена, она вообще из клана Ключа. Но она моя подруга! И завтра она мне покажет что-то очень важное!

А сейчас я должна зажечь экран!

– Ну ты чего так медленно! А что такое асфальт?

Мальчик дёргает меня за рукав пальто. А дома Мелочь хватал меня за подол или за штанину, когда надо было с ним гулять. Я по Мелочи так скучаю! Прямо вообще. Моя родная собака. Метис пекинеса и кинг-чарльз спаниеля. Он рыжий, маленький и он очень смешно и звонко лает. «Будто мелочь просыпали», – так говорит моя мама. Та моя мама, которая там. Мелочь смешная любимая. И мама!

– Ох!

Я, наверное, очень громко вздыхаю. Мальчик сразу говорит:

– А вот я не плачу, когда ушибусь! Вообще никогда!

– Ну и молодец!

– А мы пришли уже! А что такое асфальт? Ты не сказала!

Я вспоминаю асфальт – у подъезда, обычный. На нём осколки бутылки, обломки игрушечного самолёта и… и сидит парень, почти моего возраста. Его зовут Дима, он с особенностями. Я его спасла, у нас… там у меня была сверхспособность, я могла предвидеть будущее. Иногда ерунду. А иногда серьёзное. Как с тем особенным Димой. Или как в школе, когда я поняла, что скоро будет какая-то ужасная катастрофа, вроде бы эпидемия. Я тогда попробовала всё изменить, всех спасти. Собрала всю свою энергию и зажгла экран в школьном актовом зале. Зарядила всех, кто там был, здоровьем, подняла иммунитет. Излучение Экрана делает именно это. Не знаю, получилось или нет. Но меня из-за этого забросило в Захолустье и никак не принимает обратно. И я не знаю, увижу ли я когда-нибудь маму, и собаку, и папу, и наш дом. И асфальт.

– Это такое дорожное покрытие. Оно ровное, гладкое. Как скатерть!

Мальчик ничего не отвечает. Он уже подбежал к дому мамы Толли. Скачет по белым ступенькам крыльца. Раньше на крыльце сидела белая гипсовая жаба. Но однажды мы с Юрой поссорились, и я её разбила!

Теперь вместо жабы маленький флюгер в виде ящерицы. Его сложнее разбить. Он сильно мотается, почти подпрыгивает от ветра.

– Вот! Мы пришли! Я её привёл!

Мальчик барабанит в дверь.

Нам почти сразу открывает мама Толли. В свете лампы видно её волосы: абсолютно белые кудряшки. Это не седина и не краска, это природный цвет. Мама Толли – альбинос.

– Какие молодцы! Спасибо, Август.

– Я молодец! – серьёзно повторяет Август.

– Не хвастайся. Иди возьми яблоко.

Он убегает, я медленно поднимаюсь по ступенькам. Ой, как же тепло внутри!

– Дым! – мама Толли сердито смотрит на меня. – Ну что это такое? Все собрались, тебя ждут. А ты пропала! Ну как так можно! Да ещё платье! И на чулке прореха! Ох, ужас! Иди переодевайся! Срочно!

Я стою.

Мама Толли обнимает меня.

– Ну что ж ты так, капелька моя! Ну я же переживаю! Я же не знаю, где ты, с кем!

– Да всё нормально!

Всё-таки в этой жизни мне больше всего не хватает мобильного телефона!

Глава II

Я переоделась наверху, в своей комнате. Ещё одно длинное платье, с оборкой почти до щиколоток, с длинными рукавами, тяжёлое – почти как пальто. В этом мире брюки бывают только у мужчин. А у женщин куча всякого неудобного, оно путается, рвётся. И мама Толли снова торопит, кричит сквозь дверь.

– Капелька! Давай быстрее!

Я не очень знаю, почему она называет меня капелькой. Может, это из-за знака Ордена Милосердия, зелёной перевёрнутой капельки. А может это просто ласково, как у нас… как там «солнышко», «зайка». Иногда я очень хорошо понимаю местный язык, а иногда… не хватает субтитров.

– Капелька! Ну что ж такое сегодня!

– У меня тут… вот же дрянь! Помоги завязать!

– Этот не дрянь! Это чулочный пояс. Дым, следи за языком!

Мама Толли серьёзнее обычного. Это из-за опоздания? Из-за продранных чулок? Ненавижу, когда она так смотрит. Но она ничего не говорит, помогает с этим проклятущим поясом. Застёгивает пуговицы на спинке платья. Обнимает меня, как-то слишком крепко, как будто я сейчас не в гостиную пойду, а куда-нибудь на тот свет. На этот, туда, домой…

Как же платье колется! Жуть! До слёз.

В гостиной жарко. Даже душно, до головной боли и рези в глазах. Как в летнем автобусе. Я спускаюсь вниз вместе с мамой Толли. Она ведёт меня за руку мимо стульев, расставленных рядами. Почти все заняты, кроме двух возле самого экрана.

Мы усаживаемся, и только сейчас я понимаю: в гостиной тишина. Очень напряжённая. Не как перед праздником или песнопениями. А как… как будто кто-то болеет и ему нужен покой.

Я знаю такую тишину. У нас… Там я долго болела, после той аварии. И мне тоже бывало плохо от шума. А здесь, в Захолустье, в нашем доме тоже есть больной человек. Юра. Он сидит по левую руку от меня. Не на обычном стуле, а в глубоком кресле. У Юры уже несколько месяцев такое состояние… ну, не совсем понятное, он то всё время сонный, то очень оживлённый… в общем, как будто он особенный – как Дима. Так жалко!

Раньше, когда я сюда только иногда приходила, Юра меня везде сопровождал, и помогал, и советовал. Мне казалось, что он обо мне так заботится, потому что… В общем, я не знала, что это Юрина должность в Ордене, сопровождать и помогать тем, кто приносит эмоции из другого мира… Но даже без этого всего, Юра всё равно был невероятный. Умный, сильный… А потом у него случился срыв и Юра потерял… как бы это сказать, я только по-русски помню, а здесь это иначе звучит… а! Юра потерял управление самим собой!

Сейчас Юра будто спит. Но вот я села рядом, и он сразу схватил меня за руку. Сильно.

– Тихо! Отпусти её, малыш. У Дым будет болеть рука, это плохо, – ласково говорит мама Толли.

– Вот я никогда не делаю другим больно! – подсказывает мальчик. Ну этот, Август. Он тоже сидит в первом ряду, можно другую сторону от мамы Толли.

– Не надо хвастаться, это нескромно! – Шёпотом говорит мама Толли.

И помогает Юре разжать мою ладонь.

Он мотает головой, шипит. Мне кажется, что на нас все смотрят. Ну, я вообще люблю, когда смотрят, я у нас… там занималась в театральной студии, я люблю публику… Но тут что-то другое. Неприятное, опасное.

Из кухни, как обычно, выходит старец Ларий. В полной тишине было слышно, как в кухонном полу отворилась крышка его погреба. Ларий всегда появляется оттуда. Это эффектно. Как будто он фокусник или артист. Хотя он вроде священника. Такой важный, неторопливый.

И говорит он всегда медленно. Как и полагается главе Ордена. А я смотрю на него и думаю, что если его переодеть из строгого костюма, например, в футболку и джинсы, как моего папу, или в рубашку и спортивные штаны и ещё в шлёпанцы, как нашего соседа… Ну, тогда старец Ларий не будет выглядеть таким уважительным. Он будет просто бородатым лысым дедом в шлёпанцах. И всё, о чём он говорит, будет неважно, смешно.

– Впереди испытания, и всем нам будет нелегко, но дух наш крепок и станет ещё сильнее после испытаний. А в награду за труды наши будет нам свет и тепло в душах наших и в душах наших близких… В знак доверия я попрошу сестру нашу Дым укрепить здоровье и веру своим светом!

– Капелька! Иди!

Мама Толли толкает меня кончиками пальцев в плечо. Я пробую встать. Цепляюсь платьем… Что же оно длинное-то такое! Юра из своего кресла следит, как я тут дёргаюсь, и не шевелится. Не понимает, что со мной не так.

– Иди сюда, Дым! – повторяет Ларий ещё строже.

Мама Толли и маленький Август дёргают меня за подол. Распутывают! Это! Чёртово! Платье!

– Покажи нам свой свет…

Надо смотреть на экран и вспоминать хорошее. Это привычно и скучно. Я зеваю, глаза слезятся. И я не знаю, что показать. Не хочу вспоминать своё прошлое. Совсем!

Вот, держите картинку: мы с Тай сидим в дальней комнате книгоубежища. Хохочем. Обнимаемся.

Тай держит меня за руку и говорит:

– Ты моя сестра-овечка

Мы с тобой друзья навечно.

Я ей рассказала, что у нас… там «овца» это ругательство. И Тай теперь меня дразнит детским стишком.

Это хорошее воспоминание. Свежее. Сегодняшнее.

Но старец Ларий мотает головой.

И в зале мама Толли тоже хмурится. Ларий наклоняется ко мне, командует:

– Другое! Про метро!

Это старое. Про то, как я слышала в метро музыканта с саксофоном. Он играл мелодию из того самого моего любимого мюзикла. И это было волшебно.

Ладно, пусть будет саксофон.

Тёплая картинка. Красивенькая.

И я почти ничего не чувствую, пока её передаю. А люди улыбаются, плачут, расправляют плечи, вздыхают. Просто красивенькая картинка для гостей, я её прокрутила и теперь стою зеваю. Хочу сесть на место, но Ларий останавливает. Обращается ко мне «сестра», как к взрослой несемейной женщине.

– Спасибо, сестра Дым. Вместе с этой благодарностью я хочу передать тебе право наследия ордена. Служи своей новой родине верно и честно.

Я зеваю, мотаю головой.

Чулочный пояс опять сполз, режет!

– Ага, спасибо.

В зале шорохи. Движения. Ничего не понимаю. Что он там сказал?

– Приветствуйте сестру Дым, наследницу ордена милосердия!

И он мне кланяется.

Я стою и улыбаюсь как дурочка. Это как на уроке, когда думаешь о своём и тут вдруг: «Вика, о чём мечтаешь? Что я сейчас говорила?». Там я тоже всегда улыбалась как дурочка. Но там было привычно. А как сейчас себя вести, я вообще без понятия.

И все смотрят, встают, аплодируют, потом садятся и снова на меня смотрят. Ну ладно, значит надо импровизировать, как на любом школьном спектакле, когда что-нибудь обязательно идёт по косой.

Я тоже кланяюсь. Сперва Ларию, потом залу… мама Толли не улыбается, смотрит напряжённо. Юра пристально разглядывает меня. Он уже не выглядит таким сонным! Маленький Август ковыряет в носу. Так смешно! Всё серьёзные, а этот…

И я улыбаюсь. И всё – будто какие-то завязочки оборвались, типа этой дряни на чулочном поясе! Мне так свободно. Словно я вспомнила роль.

– Добрый вечер, собратья по Ордену! Благодарю за оказанную честь. Это очень важно для меня и для вас…

И дальше я уже знаю, что говорить. Потому что, если честно, когда я думала, что вырасту и стану актрисой, я репетировала награждение. Ну, не «Оскара», но что-то такое, важное и прекрасное. Как мне что-нибудь вручают, и я стою со статуэткой и говорю такие тупые… такие прекрасные слова. Яркие и бессмысленные, как золотая обёрточная бумага.

Я и сейчас так говорю.

– Обещаю себе и вам, что буду и впредь служить делу нашего Ордена.

А потом я разворачиваюсь к экрану. И вывожу момент своей аварии. Показываю, как папу вытаскивают из-за руля и бьют о багажник. Как я сижу на бордюре и смотрю на нашу машину. А там дым. И как мне страшно, тоже показываю!

Экран гудит от напряжения, рядом с ним почти жарко, у меня волосы встают дыбом, дышать сложно… хочется обернуться на зал, посмотреть, как они реагируют, заряжаются моими эмоциями. Но я смотрю на экран. На своё изображение.

Ларий подходит в плотную, становится у меня за спиной, шепчет.

– Покажи свой уход!

Я разворачиваюсь. Зал ждёт. Они смотрят на меня так, будто я их надежда.

И я показываю свой последний день в своём реальном мире.

Как у меня было видение про эпидемию. Как я пришла в школу на наш спектакль к Восьмому марта, перед самым началом вышла на сцену и тоже посмотрела в зал. Собрала всю энергию, все свои способности. Чтобы те, кто был в зале, оказались под защитой моей силы. Чтобы их не коснулась болезнь, которую я предвидела. Там в зале не было моих родителей, но там сидели другие люди. Бывшие одноклассники, учителя… но я не выбирала, кого мне спасать. Просто была с ними. Отдала им все эмоции. И страх, и любовь, и вообще всё, что у меня было. Перегорела эмоционально. И потом меня перекинуло сюда. И обратно не пускает.

Я это всё показываю на экране: без слов, но, наверное, всё равно было понятно.

Ларий обнимает меня за плечи и протягивает платок, белый в синюю клетку. Пока я всё это показывала, я плакала и не замечала. А сейчас даже платок взять не могу: руки трясутся от усталости. Иногда сдача энергии забирает много сил, они не сразу возвращаются. Ларий сам вытирает мне слёзы и говорит:

– Заканчивай!

И я отворачиваюсь от экрана. Там медленно тает моё последнее воспоминание: люди в школьном зале.

Теперь я смотрю на этот зал. Здесь негромко переговариваются и тихо плачут. Прямо как на поминальных службах в сериалах. Маленький Август что-то спрашивает у мамы Толли, он, наверное, не понял, что происходит. Мама Толли отвечает и тоже утирает слёзы – таким же белым платком в синюю клетку. А Юра… Юра смотрит на экран изо всех сил. Потом поднимается с места, подходит ближе. Мама Толли протягивает руку, но не успевает его остановить. Юра стоит перед самым экраном, загораживая остальным изображение.

По кивку Лария из первого ряда поднимаются двое мужчин в синих костюмах. Встают возле Юры, но не оттаскивают его. Юра ведь наш, из Ордена милосердия. И сейчас он безвреден. Просто он из семьи эмоционально зависимых людей, его очень неправильно воспитывали. И несколько месяцев назад он пережил сильный приступ – передозировку эмоций. Сейчас ему трудно.

Но Юра не кричит, не размахивает руками. Просто смотрит.

Ларий разворачивает меня к залу, заслоняет. Говорит негромко и торжественно:

– Вы увидели то, что пережила и прочувствовала Дым. Я надеюсь, ни у кого нет вопросов о том, почему именно она будет наследовать Орден!

Мама Толли почему-то качает головой. Август снова ковыряет в носу, мама Толли легонько шлёпает его по пальцам.

Юра возвращается на место, вытирает пот со лба рукавом светлой рубашки. Пока он идёт, я замечаю, что на спине его рубашка тоже вся мокрая.

– Давайте возрадуемся!

Все встают, чтобы петь гимн. Я тоже хочу вернуться к своему стулу.

Но Ларий придерживает меня за руку.

– Оставайся со мной, Дым. Учись! Тебе предстоит занять моё место!

До меня только тогда доходит, что я реально буду потом главой Ордена. Самой главной. Самой ответственной.

Я пою вместе со всеми, для меня это очень важно. Вот сейчас всё всерьёз. Так трогательно.

И я шёпотом спрашиваю у Лария.

– А можно, я снова займу ваш платок? А место уже потом!

Он улыбнулся. И становится совсем хорошо.

Жалко, что в зале нет Тай. Она бы тоже за меня порадовалась, я знаю. Жаль, что она не из Ордена милосердия.

Я потом обнимаюсь со всеми. С Юрой очень коротко и неловко. Август на мне повисает, и я боюсь, что он меня перемажет соплями. А мама Толли шепчет:

– После ужина никуда не уходи! У нас с тобой будет важный разговор!

Во время парадного ужина так жарко, что тянет в сон. Меня всё время поздравляют. Но как-то странно:

– Дым, сил тебе и разумных решений!

– Желаю справиться!

Не «поправиться», а именно так. Странно.

И только маленький Август обнимает нормально.

– Дым, ты теперь будешь самой главной? У нас всегда будет тепло?

– Ну, наверное, всегда.

И до меня доходит: если Ларий передаст мне свою должность, куда денется он сам? И почему я? Я же здесь самая новенькая. Ничего толком не знаю. Неужели не нашлось никого другого?

Не я одна задаюсь этим вопросом.

Когда гости расходятся, я слышу обрывок разговора между Ларием и Юрой.

Мы с мамой Толли и Августом убираем со стола, носим на кухню тарелки и блюда, стаканы, приборы, бутылки со сладким питьём. В этом мире нет алкоголя. Ну, или я его ни разу не встречала. Кофе тоже нет. И это хуже.

В общем, мы занимаемся посудой, а Ларий и Юра передвигают мебель, уносят в погреб складные стулья. Там же, в погребе, у Лария комната… или келья? Не знаю точно. А если я стану главной, мне тоже придётся в погребе жить?

Я хочу спросить об этом и обо всём остальном. Но Ларий разговаривает с Юрой. Крышка погреба приоткрыта, голоса звучат вполне чётко.

– Почему она? Есть же и другие? – резко спрашивает Юра.

И я только сейчас поняла, что он не поздравил меня с назначением… ну, короче с этой новостью. Просто обнял и всё… А за ужином мы сидели на разных концах стола.

– Потому что так будет лучше. Будет тепло и свет. Всем будет спокойно. Дым поспособствует.

Юра говорит что-то неразборчивое.

Ларий отвечает негромко, обстоятельно. Как человек, уверенный в своей правоте:

– Она смогла и ещё раз сможет.

– А как же я? Вы же обещали?

– А ты обещал себя сдерживать.

Юра молчит. Может быть, что-то шепчет, но я не могу разобрать.

Стою посреди кухни. В меня врезается Август с глубокой миской в руках. Там мокрое и липкое. Желе!

– Ой!

– Дым! Прости!

– Ну ты куда смотришь вообще?

– А ты чего тут стоишь? Мама Толли сказала, чтобы ты к ней подошла.

В гостиной мама Толли приподнимает за углы белую вышитую скатерть. На ней новым узором крошки, пятна. На столе, раздвинутом большим треугольником, следы больших стаканов, тёмные кружочки на полировке.

– Август, принеси тряпку! – ласково просит мама Толли.

Август опять убегает на кухню. Оказывается, он знает, где у нас тряпка и вообще легко ориентируется в доме.

– Ему не пора в дом милосердия? – как-то слишком сердито спрашиваю я.

– Август теперь будет жить у нас, – спокойно говорит мне мама Толли. – Вы выросли, мне нужен малыш, а малышу мама.

– А. Понятно.

Я не знаю, что сказать.

– А где… где он будет? В моей комнате?

– Ну что ты! Ты наследница Ордена, – мама Толли качает головой.

Возвращается Август с тряпкой.

– Всё здесь протри!

Мама Толли подхватывает стянутую в узел скатерть.

– Пойдём, капелька, поможешь мне её вытряхнуть!

На крыльце снова ветер! Огни в домах мигают из-за него, тени скачут. Ящерка на флюгере мотается так, будто хочет поймать себя за хвост.

Мама Толли хватает скатерть за углы, ветер подкидывает белую ткань вверх, потом опускает, потом опять… Я стою без дела.

И без пальто.

– Мне не нравится выбор Лария, но тут ничего не поделаешь, – говорит мама Толли, наклоняясь к моему уху.

– А почему он…

– Не знаю, Дым. Сама у него потом спросишь. И послушай, пожалуйста… Будь теперь аккуратна и осторожна, думай над своими поступками и словами!

– Да, да. Конечно. Обязательно.

– Приглядывайся. Смотри, как реагируют другие, и уже потом реагируй сама. Поняла меня?

Это совсем как в театралке. Нам то же самое говорила Оксана Александровна. Наша КсанСанна. Надо наблюдать за чужими реакциями, чтобы потом было легче их отыграть. А тут это зачем?

– Наблюдать, чтобы что?

– Мама Толли! Ты где? – Август высовывается из двери.

– Капелька, иди домой, тут холодно.

– Вам тоже холодно!

– Мы с Дым взрослые! – строго говорит мама Толли.

И мне это очень нравится. Хотя сейчас не до мелких удовольствий.

– Почему я должна следить? За кем?

– Ну… сама разберёшься, ты же умная!

Я не умная. Я другая, нездешняя. И я никак не могу понять очень многое. То, как этот мир устроен. Но я и у себя там тоже многого не понимала.

Я брожу по комнатам, собираю чашки и салфетки. Замечаю, что в комнате мамы Толли рядом с её постелью, на диванчике, на котором она обычно сидит с вышивкой или вязанием, теперь стопкой сложено постельное бельё. Детское, с узором из каких-то котят. А ещё подушка и одеяло, тоже маленькие. Это для Августа. Он теперь будет спать в нашем доме, в комнате мамы Толли.

Я сразу вспоминаю про Тай. Она вроде хотела спать в книгоубежище. Но подушки и одеяло не запасла. Может, ей надо принести? Жалко, что нельзя ей позвонить, написать. Из дома меня сейчас точно не выпустят!

– Всё, Дым… Вода нагрелась, иди в ванную комнату. Завтра у нас много важных дел!

– На весь день?

– До самой ночи!

Надо придумать что-то. Меня ведь завтра ждёт Тай.

Глава III

В эту ночь мне снова приснились родители. Наша квартира, всё как раньше, Мелочь бегает из коридора в кухню и обратно. Мешает маме и папе собираться… В реальной жизни они никогда не уходят на работу вместе. Никогда так не разговаривают, приглушёнными голосами, никогда так не одеваются. На маме чёрное пальто с рисунком в ёлочку, я такое видела в комнате Тай, тяжёлое и неудобное. На папе тоже пальто, чёрное, с каким-то странным меховым воротником и шляпа, как у шпиона… я видела похожие на мужчинах в Захолустье, но не там у нас. Оно слишком стариковское!

– Готова? – спрашивает папа. – Ну пошли!

Мама мотает головой, ей на плечи спадает тёмный платок.

– Полы грязные, – тихо говорит мама. – Надо помыть, а то неловко. Вика придёт, а у нас дома полы грязные.

Папа молчит. Мама всхлипывает и дёргает плечами, платок падает на пол. Мелочь подскакивает, нюхает, трясёт ушами.

Мама трясёт головой, почти в такт, папа её обнимает.

– Ну потом помоешь. Потом. Вернёмся и помоешь.

Папа тянет платок с пола, Мелочь не отдаёт.

Смешно.

Я смеюсь, там, во сне. И мама оборачивается. Смотрит на меня.

– Я тут, мама. Я пришла.

Я говорю, а слова…

Как будто не в воздух говорю, а в одеяло. Глухо и неразборчиво.

– Мама! Мам, я тут! Папа!

Они оба оборачиваются.

– Показалось, – говорит мама.

– Что?

– Мне показалось, Вика здесь. Зовёт меня.

Папа пожимает плечами и тут у него звонит мобильный телефон. Я уже забыла, что они существуют.

– Да, алло.

Даже не так.

– Да-а. А-ал-ло-о.

Глухие медленные звуки.

– Э-это-о Ви-ика-а? – тянет мама.

Мелочь смотрит на меня и приподнимается в прыжке. Медленно, очень медленно.

Сейчас я…

– Э-это-о-о не-е-е Ви-и-ика-а-а. Ты-ы же-е знаешь, – говорит папа.

А дальше я не могу разобрать. Всё останавливается. Мир встал на паузу и завис.

– Дым! Вставай, капелька моя! Пора!

Меня трясут за плечо. В комнате почти темно. На столе светится синеватым мобильный телефон. Нет, это не он. Это лампа такая, маленькая, бледная. Её заряжают от домашнего экрана.

Слышно, как снаружи гудит сильный ветер.

– Вставай, девочка моя! У тебя сегодня большой день! – говорит мне знакомый женский голос. Слова не вязнут в воздухе, звучат нормально.

– Сколько времени?

– Уже светает! Давай, Дым! Времени мало, Ларий ждёт!

– Хорошо. Я сейчас.

Я сбрасываю одеяло. Тыкаюсь ногами в тапки, они холодные как… как в морге. И чего я думаю про морг? Здесь, наверное, и нет такого понятия. Какой-нибудь анатомический театр… Скорбный сарай.

– Ну всё, там уже вода нагрелась! Давай, моя девочка!

– Хорошо.

Я кутаюсь в халат, иду по коридору.

В ванной комнате теплее. А душ вообще… м-м-м-м. Счастье! Жаль, что вода льётся не очень сильно. Тут с этим проблемы. Ну ничего. Главное, что тепло… ещё бы в дверь никто не барабанили, вообще была бы красота!

– Выходи! А то опоздаешь!

Это детский голос. Это… я не сразу вспоминаю. Это Август. А женщина, которая пришла меня будить, это мама Толли.

Как всё перевернулось. Раньше я видела во сне Захолустье, а теперь вижу во сне мою настоящую жизнь. Интересно, а предвидение здесь тоже появится? И мне здесь тоже придётся спасать людей от катастрофы?

У кого бы спросить? Может, Ларий знает?

– Давай торопись! Ларий ждать не будет!

В дверь снова барабанит Август. Внизу с кухни пахнет травяным чаем и кукурузной кашей. Ох, как же хочется кофе! Я бы за него продала не всю свою душу, но пару ценных воспоминаний – запросто.

– Давай, капелька! У вас сегодня много дел!

Снаружи холод и сверхзадачи. А можно мне сперва завтрак?

Первое испытание ждёт меня в комнате мамы Толли. Ещё одно доказательство взрослой жизни. Платье в пол. Чёрное, закрытое, с длинными рукавами. Шерстяное!!!

– Это обязательно? – я оглядываюсь на маму Толли.

– Конечно, – она прищуривается, склоняет голову, смотрит, как я пялюсь на платье.

– А нормальное нельзя? То зелёное, в апельсинках! Как раньше… – и я мысленно добавляю «когда я здесь была не навсегда».

Наверное, мама Толли читает мои мысли. Она хмурится, отвечает со вздохом.

– В твоём статусе другое нельзя. Важному человеку надо носить важные вещи!

И до меня снова доходит – я наследница Ордена. Сразу внутри что-то сжимается от счастья и тревоги. Я ведь совсем не знаю, что теперь делать и как себя вести. Такая принцесса-самозванка. Ну ладно, буду импровизировать, как в театралке. Сразу становится норм. Даже колючее платье… Это просто такой сценический костюм, ничего страшного.

Тем более, что пока ничего нового не происходит.

Мы завтракаем на кухне: я, мама Толли, Август. Когда я доедаю кукурузную кашу, из своей комнаты спускается Юра. Он пошатывается, лицо у него бледное. Юра садится за стол и медленно отпивает свой травяной чай. В доме мамы Толли чай это не просто крашеная водичка, он действительно с травами и цветочками, с мёдом, вкусный. Но Юра всё равно морщится, отодвигает чашку.

Мне кажется, у него дрожат руки. Совсем как у моего папы наутро после новогоднего корпоратива. И в некоторых других ситуациях. Кстати, во снах про мою реальность, том, который я сегодня видела, и раньше тоже, у папы руки дрожали, да. Неприятно смотреть.

Но в остальном Юра до сих пор вполне красивый. Особенно, когда молчит и смотрит прямо на меня.

– Ещё раз поздравляю, Дым. Победил сильнейший!

Я пожимаю плечами. Я не виновата, что меня выбрали. Я до сих пор не понимаю, чем мне там надо заниматься. Август тянется ко мне через весь стол.

– Ты кашу не будешь? Я доем?

– Капелька, не надо доедать. Я положу тебе ещё.

Мама Толли мягко останавливает его руку. Но тарелка дёргается, каша брызгает на треугольный стол. На вышитую скатерть, на мою щеку. Горячо!

Август сползает под стол, путается в кистях скатерти, чашка летит на пол… Почти летит. Юра ловит её в полёте. Опускает на стол. Оглядывается на меня. Ничего себе реакция у человека! Это он сейчас болеет и типа невменько. А в нормальном состоянии Юра… ох! Я отворачиваюсь и улыбаюсь, потом закрываю рот ладонью.

На полу ревёт Август.

«Осторожнее!»

«Тебя жалко, не её»

Слова летят в голове куда быстрее, чем чашка на пол.

– Осторожнее! – хрипло вскрикивает Юра.

А мама Толли присаживается на корточки, обнимает Августа и почти одновременно с Юрой говорит своё – ласковое, утешительное:

– Да ну её, чашку эту. Тебя жалко, не её. Садись, моя капелька, сейчас добавки положу.

Капелька – это теперь не я. Не только я.

Я смотрю, как Август протягивает свою пустую тарелку, как сам весь тянется за ней… как собака! Так Мелочь у нас на кухне тянется к половнику, когда мы раскладываем еду по тарелкам. Какое-то странное сравнение, неловко перед Августом! Он же мальчик, человек! Он не виноват, что такой голодный! Может, если бы я попала не в дом мамы Толли, а на ту сторону Залива, в бедный район, то меня бы, например, тоже определили в дом милосердия и я бы там жила безо всякой домашней каши!

Мама Толли ставит перед Августом тарелку. Каша очень горячая, от неё идёт пар, у Августа по щеке сразу тянется капля… Надеюсь, что от пара.

Я смотрю на Августа в упор. Он оборачивается, оттирает лицо рукавом. Смотрит мрачно. Я отворачиваюсь. Неловко до невозможности.

А потом доходит. Дежа-вю. Я опять его поймала.

Значит, скоро… значит я снова начну перемещаться из одной реальности в другую! Только теперь обратно, назад, домой! Говорят, путь назад всегда получается быстрее!

– Готова?

Из своего погреба поднимается старец Ларий. Он уже в пальто и шляпе, белая борода расчёсана и теперь пушится во все стороны. Очень хочется подойти и её пожамкать. Мне не хватает таких прикосновений. Чтобы что-нибудь пушистое рядом. Ведь Мелочи тут нет…

– А можно потрогать?

Август успевает первым. Вылезает из-за стола и, дожёвывая на бегу, тянет руку к белой бороде. Ларий улыбается. Он сейчас не глава ордена, а просто добрый старикан. Нагибается, чтобы Августу было удобнее. Мама Толли подходит, хочет отогнать Августа, ворчит, что Ларию надо бы поесть, а то там так холодно на улице, закоченеет на пустой желудок. Ларий отвечает невнятное. Протягивает руку, перехватывает у мамы Толли кружку с тёплым питьём.

Выпрямляется, треплет Августа по кудряшкам, оглядывает кухню. Я почему-то опускаю голову.

– Йулла!

Таким тоном можно подзывать собаку. Но Юра выбирается из-за стола, ставит ножку кресла на подол моего платья. Нарочно? Дурак какой-то! Как из первого класса, реально! Можно подумать, я сама просилась в наследницы? Оно мне надо вообще?

– Дым!

Тоже встаю и подхожу.

– Я хочу, чтобы между вами не было ничего неясного. Только уважение и доверие. Все обиды остались во вчерашнем дне. Поняли меня?

– Да! – чётко откликается Юра и протягивает мне руку.

Так же быстро, как в тот раз, когда в его руке был мой значок-капелька. Это было так давно! И по местному времени и вообще! Сейчас мы с Юрой совсем другие люди. Я попробую снова отрастить к нему доверие.

А пока просто жму ему руку. Она прохладная. И, честно говоря, мне до сих пор приятно её пожимать!

– Дым, готова? Жди меня на крыльце!

И я иду в прихожую, туда, где ботинки с крючками и шнуровкой. Это не обувь, это экспонат из музея пыток. Не успеваю разобраться со вторым ботинком, а Ларий уже проходит мимо меня на крыльцо. Мне показалось или он успел пошептаться о чём-то с мамой Толли?

Ни слова не разобрала.

А вдруг там важное?

Глава IV

Мы молча спускаемся вниз к набережной. Тут ещё холоднее, потому что ветер с залива. За парапетом сильные серые волны. Мутные, будто из асфальта сделанные. Тут не знают про асфальт, надо об этом помнить. А то мало ли, с кем я сегодня буду общаться, может, они не знают, что я нездешняя.

– Куда мы идём?

– К Арке Героя.

Именно так называется то место, через которое я всегда попадала в Захолустье. Портал. Проход между разными реальностями. Точка отсчёта. А в Ордене Милосердия эту точку теперь называют торжественно – Арка Героя. Типа, я теперь герой. Ну, там реально рядом есть арка. Четырёхэтажный дом с лепниной и балкончиками, по бокам два подъезда, посреди арка. Около неё иногда бывают свечи и цветы, по-моему, это перебор.

– Вот отсюда ты к нам приходила.

Можно подумать, я сама не помню! Место рядом с аркой, до набережной шагов двадцать. Скамейка и кусты. Голые, потрёпанные ветром. У КсанСанны в театралке была шутка про рояль в кустах. Ну вот, я была как тот рояль.

– Жалко, что отсюда нельзя выпихнуться обратно!

Он молчит. И я вспоминаю, что старец Ларий попал в Захолустье через тот же самый портал. Увидел, как тут лечат чувствами. Начал отдавать свои эмоции. Спасал людей. И вот так типа почти случайно основал религию. И решил остаться здесь навсегда. Отдал свою реальную жизнь за благополучие местных людей.

– Вы не жалеете, что остались?

– Я не мог это изменить. Значит, жалеть было не о чем. А ты не жалеешь, что спасла людей? Там, у себя в школе?

– Нет. То есть, жалко, что я туда вернуться не могу, но ведь они там в порядке. Ну, я надеюсь. Если я не буду верить, что они в порядке, я с ума сойду. А то как-то совсем бессмысленно получилось.

– Осмысленно, уверяю тебя! Мы никогда не знаем всех последствий своих поступков. Даже самых простых действий.

– Ну да. Конечно! Если бы мой папа не захотел выпить, он бы потом не уснул за рулём! Я бы не испугалась, и вы бы не забрали меня вместе с моим страхом! Как, кстати, вы забираете? Я до сих пор не понимаю.

Ларий будто не слышит мой вопрос. Говорит о своём:

– Представь, как актёр играет в спектакле. Он знает про сюжет и про героя, а про зрителя не знает ничего. Что зритель там увидит, что в зрителе поменяется – актёру обычно неведомо. Может, человек поймёт, в чем смысл жизни, а может, уйдёт в антракте водку пить.

Он это так сказал… Будто это и про него тоже. Может, он тоже раньше был актёром, в той жизни. И тут решил сыграть Мессию, как Глеб Гордеев из моей театралки. Ну, Глеб играл в этюде пророка-Спасителя. Мой дорогой Ж, кстати, играл Иуду в мюзикле про Иисуса, сам предавал Спасителя. Интересно, какая здесь роль у меня?

Ларий знает ответ.

– Здесь ты тоже можешь спасти весь город. Всех.

– Но как же я? Всех спасу, а себя спасать не буду? Меня никто не спасает.

Ларий молчит. Чешет белую бороду. Хочется за неё потянуть, вытащить ответ на вопрос о моей жизни.

– А я точно не могу назад?

– Исполнишь свою миссию, тогда попробуем! Если захочешь.

– Я не то чтоб хочу. Или не хочу. Мне надо знать, что это возможно. Что я могу вернуться!

– Конечно, можешь. Просто не сейчас.

– Да я тут рехнусь!

Ларий выдыхает смех вместе с паром изо рта.

– А кто сказал, что богом быть легко?

– Но ведь вы не бог?

– Я пророк. И ты тоже. В тебя верят, Вика.

Он называет меня моим настоящим… нет, моим прошлым именем. Я Вика, да. Виктория Валерьевна. Мне пятнадцать. Или уже шестнадцать? Я не знаю, сколько времени у меня, ну, там. Я хочу обратно. Но богом… пророком тоже хочу быть. Вот такая вот развилка. Пойдёшь налево – голову сложишь, пойдёшь направо, тоже что-нибудь потеряешь, поедешь прямо – впилишься в бампер чужой машины и пробьёшь головой стекло.

– Когда в тебя верят, отказывать нельзя. Это уже не твой выбор, это судьба так сложилась.

Он давит словами, я дёргаюсь, будто так могу все эти слова стряхнуть с себя. Дохлый номер. От такого не уйти.

– А я точно смогу из пророков обратно домой?

Нет ответа.

– А вы когда-нибудь пробовали назад?

Снова тишина и пар изо рта.

Как сфинкс из мифа! Кажется, у сфинкса было три загадки. Или три варианта ответа. А потом по-любому смерть. Ну, два варианта я уже прощёлкала. Что бы такого спросить?

– А как вас звали раньше? Там, у нас.

Он выдыхает с присвистом. А может, присвистывает от удивления.

– Георгий Анатольевич.

– А почему вы Ларий?

– А почему я сюда попал? Так сложилось, Дым.

И он смотрит вверх, на свод арки, там крупные квадратики лепнины. Одни квадратики пустые, другие с цветочками. Чередуют друг друга. Узор как в крестиках-ноликах… нет, как в этих, игра такая, тут её нет, а там есть: слоны, лошади, фигурки… типа солдатики? Ещё там вроде бы герцог и герцогиня… Не вспомню. Но рядом со мной человек, который может знать!

– Шахматный узор! – подсказывает Ларий. – Тут нет шахмат. Но мы можем с тобою их изобрести заново.

– Я подумаю. А это не будет вторжением в чужую культуру?

Ларий усмехается. И я понимаю, что я что-то не то ляпнула. Ну да, мы тут и без того… натоптали, накрошили свой культурный код.

– Ладно, можно и шахматы! Будет лимитированная коллекция, спецвыпуск от двух лучших пророков! Только я в них играть не умею!

– Ничего, сымпровизируешь! Тебя же учили в твоей театральной студии?

Откуда он знает про театралку? А, в моих воспоминаниях увидел, точно же. Это как с новостями в соцсетях. Просто пишешь что-нибудь интересное в открытом доступе, особо не заморачиваясь, а потом удивляешься, откуда про это знают все подряд. Ну вот тут тоже. Только в открытом доступе – мои эмоции. Свежие воспоминания пророчицы Дым, смотрите на всех экранах Захолустья!

– Сыграю! Вообще не вопрос! И в шахматы, и пророка!

Я выпрямляюсь, вскидываю голову, выдыхаю холодный воздух. Отыгрываю… ну, я не знаю, как выглядят пророки, а вот документалку про английскую королеву и её семью я смотрела, запомнила, как они ходят и держат спину, все эти монархи. Ну вот это и скопирую, по памяти!

– А как вы меня нашли? Мне Юра сказал, что вы меня сюда пригласили, всем вашим орденом. Это как?

Ларий… Мне теперь хочется называть его Георгий Анатольевич… в общем, он… этот великий старец улыбается. Не как добрый дедушка мороз или там обычный дедуля, который пришёл за внучкой в детский сад. Как-то очень мудро, как монах-настоятель или король со старинной картины. Я в Пушкинском музее видела такого у фламандцев. Ну вот, Ларий улыбается как старинный голландский дворянин: медленно и будто сквозь века.

– Спасибо, что спросила. Это интересный вопрос, про поиск, только он очень непростой. Особенно для того, кто пришёл в этот мир оттуда… Ты готова к сложностям?

– Конечно.

У меня ведь уже не было выбора. Думаю, мы оба это знали.

– Тогда пошли.

Ларий медленно шагает сквозь арку.

Я могу его обогнать. Но не хочу торопиться. Вдруг там, за аркой, переход в иные миры. Или какая-нибудь ловушка: сидит в засаде куча разных ненормальных типа Тьмы и того дядьки в клетчатом. Кстати, Тьму ведь уже домой отпустили, мне Тай сказала! И мне надо вечером к Тай. Сбегаю обязательно. Ну, если всё сейчас будет хорошо.

Мы выходим во двор. Тут аккуратно, нарядно, как на набережной. Белые каменные скамеечки-полукружья, клумба, флюгеры. Окна в пёстрых занавесках, балконы с креслами и столиками. Несколько входных дверей – не только на первом этаже, но и на втором, третьем. Там такая галерея, тоже с цветочными горшками, креслами, фонариками. С такой же белой гипсовой жабой, как у нас раньше была… Вот как раз к двери с жабой мы и поднимаемся. Она на самом верху, на четвёртом этаже. Кроме этой двери других вдоль галереи нет. И никаких цветочков и кресел тоже.

Просто дверь, без таблички и без замка. С маленьким зеленоватым колокольчиком, который дребезжал на ветру. Что за ней?

«Ну всё, довольна?»

«Нет… верни…»

Голоса в голове звучат неразборчиво, будто под шум ветра! Дежа-вю, опять! Скоро будет переход в обратную сторону!

А пока мы входим в секретную дверь.

Глава V

Я не знаю, что будет за дверью. Что-нибудь торжественное. Тайна. Скрипы, звон цепей, музыка, в общем, шикарные декорации с фейерверком и прочий полный фарш. Всё-таки портал между мирами. И люди, которые этим управляют, выбирают, кого сюда призвать… ну, как они говорят, «пригласить». Сейчас я увижу того, кто выбрал мои эмоции. Не меня саму, а мой страх. Такое слепое прослушивание.

Я решила, что это будет кто-то старый. Ну, типа Лария.

А тут вообще никого нет.

Пустая квартира. Высокие потолки, широкие чистые окна. И ничего. Ни мебели, ни людей. Одно эхо в стенах. Эхо? Нет. Иначе.

– Ну что, Дым, проходи…

– А я уже…

Я иду по комнатам, заглядываю, открываю двери, ботинками стучу… А звуки другие. Не эхо, не отражение моего голоса. Звуки от стены.

То есть, сама стена – как экран. Белая, прямоугольная. И тёплая. Такое живое тепло. Не как у батареи, а как у собаки или человека. Как будто я не штукатурку глажу, а натянутую кожу, под которой бьётся сердце, напрягаются вены и артерии. Стена подрагивает, бормочет.

– Экран живой?

Экран слышит. Стена становится ярче, будто внутри неё врубили подсветку. Я уточняю.

– То есть, он живой и светится?

Ларий улыбается. Словил цитату. Какое счастье – человек с тем же бэкграундом. А то я так устала шутить в пустоту.

– Да, он живой. Это дубли у нас неживые.

Ларий замолкает, смотрит на меня, словно ждёт чего-то. Может, это тоже цитата, но я её не знаю. Он продолжил:

– Экран всё делает сам. Сам выбирает, кто ему нужен, сам сюда доставляет, сам решает, какие эмоции показывать и когда.

Ух ты!

И я снова глажу стену… ну, почти как Мелочь гладила.

– Хороший какой. Умный, хороший…

Стена начинает мерцать оранжевым, потом лиловым. Разговаривает цветом?

Не только им. От экрана идут звуки, неразборчивые, как разговоры в вагоне метро. Свист и стук, будто правда от вагона. Я даже жмурюсь. Представляю, что я реально в метро, домой еду. После очень долгого путешествия. Не расслабляться! Нельзя!

Я отшатываюсь. Начинаю вслушиваться в голоса.

Мужские, женские, детские, стариковские… на разных языках. Тихо и громко. С разными интонациями. Как будто со мной говорит целый мир. Мой или здешний?

– Знакомьтесь, – предлагает нам всем Ларий.

Я сажусь на пол. Прижимаюсь щекой к гигантскому белому боку. Мне кажется, что он изгибается, реально становится боком огромного зверя. Я глажу его и говорю:

– Экран, привет! Это я к тебе пришла. Ты меня сюда забрал, и я теперь здесь…

Ларий меня не останавливает. Значит, я всё делаю правильно. Ну, импровизация как есть. И я вдруг догадываюсь, о чём можно спросить!

– Меня зовут Вика. Мне пятнадцать. Наверное. Я не знаю, что там у меня происходит. Как дома дела. Как мама, как вообще. Как там я сама! Я скучаю по ним! Можешь мне показать?

Стена вздрагивает. Мне кажется, она сейчас рассыплется, обрушится на меня. Стук и свист становятся сильнее. Потом что-то шипит, как двери вагона. Потом… мама говорит так чётко, будто сидит сейчас рядом со мной:

– Я тебе масло купила, в холодильник убери.

– Хорошо, сейчас, – это папа.

– Не сейчас, а убери!

– Сама не можешь?

– Мне с собакой надо! Я не хочу переобуваться. Вот трудно, что ли? – мама, ещё громче.

Шорох, грохот – папа доходит до кухни, шарахает дверцей холодильника. Господи, я ведь нашу квартиру наизусть помню, по звукам тоже. Будто она вот тут, рядом, за белой стеной.

– Ну всё. Довольна?

– Нет.

– Что ещё нужно? – папа с каждой фразой накаляется.

– Вику верни… – и мама… скулит? Я не понимаю этого звука. Он не мамин. Он знакомый, но не мамин.

Так тётя Ира Щедровицкая, мама особенного Димы, плакала у нас в прихожей. «Верни Ди-моч-ку». А сейчас мама просит вернуть меня.

Кричит оттуда, из-за стены.

А я кричу в ответ:

– Мама! Я здесь! Я сейчас…

Я вскакиваю! И со всей дури бью кулаками по этому тёплому белому выгнутому… боку? Экрану? Существу?

По этой дикой твари, которая меня забрала и не пускает. Какого чёрта? Ну?

– Мама!

– Вика!

– Мама, я здесь, ты меня слышишь? Мама, мамочка…

Мама зовёт меня снова. Уже не так громко. Как сквозь ткань или подушку. Сквозь папу!

Он ей говорит, неразборчиво, ласково. Как мне, когда я была маленькая и боялась гудения пылесоса. Тогда папа тоже обнимал и успокаивал, а я слов из-за шума не могла разобрать. Только интонации. Защиту и тепло.

Сейчас папа защищает маму.

– Мама! Папа! Я тут!

Кричу, а они не слышат. Иначе бы мама так не плакала, не скулила бы как Мелочь, когда ему на лапу наступают. Мелочь! Ну да, конечно!

Я зову его, сперва свистом, потом словами. Хлопаю себя по ноге. Типа сейчас гулять пойдём, давай, сунь голову в ошейник. Я даже сажусь на корточки. Чтобы он лучше слышал.

– Мелочь! Ко мне! Мелочь! А ну иди сюда, дурак ушастый!

Я цокаю, снова свищу… и он лает! Мне кажется, он лает в ответ! Как на посторонних за дверью, как на курьеров у лифта! Только сейчас – на меня.

– Мелочь, Мелочь!

Я зову, зову… Смотрю на стену. Будто надеюсь, что Мелочь сейчас её прорвёт, попадёт ко мне сюда!

Но нет!

– Ты что, ты что… Ну-ка давай ко мне! – зовёт его мама. – Ты чего дрожишь? Кто напугал?

– Муху увидел… – говорит папа.

Ух-ты, у них там мухи. Значит, там весна или вообще лето.

– Нет, он на мух по-другому. Этот ходит кто-то! Да? Ходит, собаку нашу пугает… – мама говорит ласково и как-то очень несчастно.

И наверняка подхватывает Мелочь с пола, чешет ему шею.

– Кто ходит? Где? У Вики в комнате, что ли? – это папа.

Мама, наверное, охает или меняет выражение лица. И папа говорит:

– Да муха это, муха. Всё. Пошли уже.

И звенит ключами.

– Мам! Пап!

Не услышали. Не догадались. Дверь захлопнулась. Шорох – Мелочь чешется.

Я опять его зову. По имени и свистом. Он лает. Раз, другой. А потом звуки меняются, будто перескакивают на другую волну.

«Следующая станция Новые Черёмушки. Будьте вежливы, уступайте места…»

– Катюнь, я в метро, плохо слышно. Ладно, я сейчас бабушке наберу, ага… блин, ты сама не найдёшь. Это в бабушкиной комнате.

– Коллеги, доброе утро! Жду всех в три часа у меня в кабинете!

Потом, кажется, на немецком, старушечий голос.

Потом бьют часы! И совсем незнакомая речь!

Голоса меняются! Будто за стеной проплывает весь земной шар, поворачивается к нам разными материками.

Стена… бок… Экран кажется теперь холодным. Он будто застывает у меня под пальцами. Как воск затушенной свечки. Здесь свечей больше, чем у нас, энергии городского экрана не хватает, а дополнительную купить тоже не все могут. Поэтому бывают свечки и печки. Я видела у Тай в квартире.

От экрана идёт бормотание, совсем неразборчиво, на непонятном языке. Монотонное, как молитва.

Мои мама и папа далеко.

Я глажу белую холодную стену.

Бормотание обрывается. Шум поезда. Дрожащая мелодия, кажется, это скрипка. Потом просто щелчки и постукивание, потом совсем тихо.

Пустая белая комната, холодная стена. Я стою на коленях, обнимаю эту стену обеими руками. Наверное, со стороны это красиво. С точки зрения зрителя. Например, Лария. Надо спросить, как ему это всё? Я нормально? Справилась? Или Экрану не понравилось, что я на него ору?

Я оборачиваюсь. Комната пуста. Давно Ларий ушёл? Я о нём вообще забыла. Резко вскакиваю. Голова кружится. Ноги затекли. Этот почти не больно, но я начинаю плакать.

Наверное, от всего сразу.

Плачу и иду по комнате, выхожу в коридор. Пусто.

– Эй! Отец Ларий! Вы здесь? Алло! Эй! Есть кто-нибудь? Георгий Анатольевич?

Тишина.

Белая пустая квартира. Входная дверь с этой стороны тоже белая. Я её не сразу могу найти. А когда нахожу, она не поддаётся. Я дёргаю ручку, пинаю обшивку, дверь теперь вообще ни разу не белая…

Закрыто!

Отлично, блин.

Меня заперли внутри экрана.

Я снова сижу у стены, на том же самом месте. Прислонилась щекой и смотрю, как по экрану пятна кружат. Медленные разноцветные пятна, как в лавовой лампе. Может, я сама в лампе? В ловушке или в укрытии?

Сперва мерцает и переливается та стена, у которой я сижу, потом соседняя, потом та, что напротив… Она загорается лиловым, а потом точно так же, лиловым, медленно загорается и гаснет потолок. А вот пол такой как раньше: старый крашеный паркет. И хорошо. По такому мерцающему мне было бы жутко идти. Но если что, я выбегу, не раздумывая, хоть по потолку. Было бы куда.

Я обошла всю квартиру. Порадовалась, что тут есть ванная комната. Воды попила. Умылась – это помогло сосредоточиться. Ещё раз прошлась по комнатам. Дверь закрыта, окна тоже. Они забиты гвоздями, так просто не открыть.

В ванной есть ножницы, можно попробовать ими окно расковырять.

А можно просто сидеть и ждать. Думать, куда делся Ларий. Он меня нарочно запер, как пленницу? Или он меня спрятал, в укрытие, от опасности? Или он вообще ничего такого не планировал, а случилось что-то непредвиденное и ему пришлось срочно уйти? Или его похитили? Может, Экраном засосало?

Почему он мне ничего не сказал? Поперёк белого экрана тянется теперь синяя узкая полоса. Она то дрожит, как провода на ветру, то идёт волнами… может, это такая письменность? Экран пробует со мной разговаривать? Сам, не чужими воспоминаниями.

Он что, живой?

Становится жутко.

Я снова выскакиваю в коридор. Снова дёргаю ручку входной двери.

– Помогите! Отец Ларий! Мама! Мамочка!

У меня за спиной раздаются звуки. Голоса, шуршание, аплодисменты, скрип двери, плеск воды.

Может, они там все оживают на стенах и потолке. Может, сейчас прорвутся сюда ко мне.

– Помогите!

Я дёргаю дверь. Давлю на неё изо всех сил. Ору.

Кажется, голоса и шум за стеной стихают. Пальто мешает дёргать дверь. Тяжёлое, жаркое. Я сбрасываю его на пол. Оно звякает тонким металлическим звуком.

Откуда? У пальто деревянные пуговицы, они не так стучат.

Я нагибаюсь. На полу лежит кружевной платочек с вышивкой. Подарок мамы Толли. Рядом с ним маленький блестящий ключик. Подарок Тай. Знак клана ключа. Я его всё время перекладываю из кармана в карман. Ношу в носовом платке, чтобы никто не догадался.

Но, может, этот ключ не просто знак клана? Да, он маленький, почти игрушечный. Но всё равно может что-нибудь открыть.

Я снова цепляюсь за дверную ручку. Только сейчас замечаю, что прямо в неё вделан замок, крошечный, в самый раз для моего ключа.

Хватаю ключик, боясь, что он сейчас выскользнет и пропадёт с концами. Подношу к скважине.

– Да нет же! – За моей спиной зашептал женский голос: – А ты всё получишь, ты только не плачь… Я тебе говорю, на счёт вот этого вообще бесполезно переживать…

Я дёргаюсь. Пальцы не разжимаю, но проезжаю мимо скважины.

Оборачиваюсь. В той комнате, где я слышала голоса мамы с папой, мерцает экран. Красные разводы и белые полосы. И голоса. Теперь вместо женского шёпота настойчиво гудит мужской бас. Язык я не понимаю, только интонации. Отчаянные. Не боль, нет. Похоже на крики тётки Тьмы, когда она требует сил для экрана. И на те крики после аварии, когда меня вынули из машины, а папу били о капот.

Сейчас я даже не знаю, о чём кричат. Но именно поэтому мне хочется сбежать отсюда куда угодно. Потолок над головой тоже мерцает и переливается. До рези в глазах. Но у меня всё равно получается нашарить чёртов ключ на полу. Поднести к замку.

Вот же щёлочка, вот сюда вставляю…

Дверь распахивается, чуть не смазав меня по лицу. Снаружи, на гулкой прохладной лестнице, стоит отец Ларий. Улыбается, сложив руки на круглом животе.

Голоса стихают. Потолок над моей головой наливается нейтральным белым светом. Не хватает только фанфар и хлопушек. Типа конец квеста, всем спасибо.

– Ну что, познакомилась с Экраном? Поговорили?

– Ну вы вообще! Это что было? Дурдом какой-то.

– Испытание пройдено, сестра Дым.

– Чего? Куда я прошла?

Я стою, стискивая в кулаке крошечный ключик. Потом спохватываюсь, опускаю руку в карман платья, нашариваю платочек, заворачиваю в него ключик на ощупь.

Выпрямляюсь, смотрю Ларию в лицо. Он продолжает улыбаться. Ласково, как доктор из детской больницы. Тот, который вынимал из меня осколки стекла.

– Всё, молодец, справилась.

Ларий шагает ко мне, потом сразу двигается в комнату. Входная дверь мягко закрывается за его спиной. Выхода нет, я тоже возвращаюсь к экрану.

– Это что было? Испытание?

– Ну, можно и так считать. Ну, что увидела-услышала? О чём с экраном договорилась?

– Как? В смысле? Он что… живой?

– А ты разве не догадалась?

Ларий подходит к стене, к тому месту, которое я то гладила, то лупила кулаками.

– Ну что, смогли договориться?

Я не поняла, он точно ко мне обращается?

Экран мигает. Идёт зелёными пятнами. Это он разговаривает? Это я рехнулась?

Зелёные пятна несутся перед глазами. Яркие до тошноты. Я обхватываю лицо ладонями, опускаюсь на пол и, видимо, отрубаюсь. С концами.

Глава VI

Пробуждение – ну так себе, противненькое. Во рту будто сладкая вата, в носу тоже её запихали какие-то добрые люди. Голова болит, кусками. Эти куски из неё типа вырвали. Бр-р-р-р. Но вообще я уже привыкла к такому. Запахи мешают, звуки бесят.

Бух!

Шух-шух, блямс, чух-бульк-шмяк…

В общем, лизь и кусь – как в криво переведённой манге. А это и не манга, это папа на кухне открыл холодильник, вытащил упаковку с сосисками и коробку с яйцами и теперь будет вонять своим омлетом на всю квартиру… А судя по блямсу, он ещё и банку пива открыл, готовит и бухает, как и полагается в субботу утром.

Папа! Родной мой папулечка! Пусть себе шумит и тарахтит! Хорошо, что я его слышу! Значит, я рядом, значит, меня вернули назад, домой!

Чух, шмяк…

Звуки совсем рядом, у меня над ухом. А вот запахов нет совсем. Хотя уже должны быть. И глаза открыть сложно, сразу лезет острый белый свет, ух! Как прожектором! Как в операционной! Ой! Не поняла!

Приоткрываю глаз. Потом второй. Белый свет идёт от стены. Звуки тоже от неё. Я лежу практически носом в стену. Поэтому слышу всё, что там у нас на кухне… Треск масла на сковороде и папин голос:

– Но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день…

Плохо! Ой, как плохо, папка дорогой. Ты рядом, но за стеной. В другом месте. А я тебя позвать не могу, ты меня не слышишь. Будто с того света ору, без толку.

Да ведь даже и не ору, губы тяжёлые, голос хриплый и тихий…

– Пап? Папа!

Мелочь воет? Чайник закипает… Уже не разобрать. Звуки за стеной прекратились. Будто был это мой личный бред.

Как же жарко и неудобно лежать на полу! Платье это уродское всё перекрутилось, про чулочный пояс я вообще молчу. И голова тяжёлая…

И пить хочется.

Кажется, это я говорю вслух, не знаю, на каком языке. Но почти сразу перед моим носом появляется белая кружка с чем-то горячим, бурым, сладким. Сливовый компот? Абрикосовый?

Приподнимаюсь на локте, пью, чувствую, как горячие капли расплываются по ткани платья. Глаза тяжело держать открытыми, но я всё равно осматриваюсь. Тот, кто принёс мне воды, стоит на фоне сияющей белой стены. Сейчас все четыре светятся, но с разной мощностью, поэтому нормально разглядеть я не могу. Женщина в глухом платье с капюшоном. Платье длинное. Ткань вроде бы тёмно-розовая, без рисунка. Как в доме Милосердия. Лица не видно, голос… слишком отдаётся в ушах, искажается.

– Пей, дочка, пей… Сейчас будет полегче.

Я пробую разглядеть руку, которая протягивает мне кружку. Ну женская, да. Без маникюра, тут его вообще не делают. Без колец и браслетов, их тоже не особенно носят. Не мама Толли, у неё широкие ладони, короткие пальцы… И не Тай, у неё пальцы тоненькие… Просто какая-то женщина.

– Ещё хочешь?

Я молчу.

Не могу понять, на каком языке со мной сейчас говорят, на каком надо ответить. Потом соображаю. Можно просто помотать головой.

Мотать головой трудно, в ней будто шарик перекатывается. Или даже гайки и болты, острые… А потом я снова опускаюсь на пол.

– Ну ладно, отдыхай!

Кружка стукается об пол недалеко от меня. Я смогу протянуть руку и её взять. Наверное. Хочу спросить у женщины, кто она и что со мной, но сил нет.

Незнакомка протягивает мне одеяло, белое, в чёрных пятнах, расцветка как у коровы. У меня есть такой шоппер. То есть, был – там… Почему-то шоппер сейчас тоже очень жалко. Прямо до слёз.

– Лежи, Дым, отдыхай.

На мои плечи опускается одеяло. Лицо незнакомки совсем близко, я пробую как следует рассмотреть. Знакомая. Не знаю, не помню. Смотреть сложно. Вроде бы что-то блестит у неё на груди. Стетоскоп? Бейджик? Мобильный телефон? Тут такого нет.

– Спи! Скоро станет полегче!

Она уходит, клацает дверью. Я так и не смогла её вспомнить!

Глаза слезятся, чешутся. Но дышать легче, и голова гудит не так сильно. Вот она, сила целебного компота!

Закрываю глаза. Свет стены мелькает, мигает. Как в окне поезда, который мчит меня неизвестно куда. Всё дальше и дальше от дома…

В следующий раз я просыпаюсь нормально, без всяких там слуховых галлюцинаций. Обычные звуки осеннего Захолустья. Маяк трубит, ветер его передразнивает. Капли стучат по подоконнику, с канатной дороги доносится предупреждение: просят сохранять спокойствие – не иначе, у них там опять кабинки подвисли, не хватило энергии.

Всё знакомое. Не родное, но по крайней мере понятное. И голова больше не болит, и в глазах не режет. Могу сесть, могу встать, могу дойти до ванной комнаты. Могу посмотреть на себя в зеркало, но лучше не надо. Лицо напряжённое, бледное. Хуже, чем в паспорте. Кстати, а здесь у меня есть документы, удостоверение личности? Очень актуальный вопрос, угу.

– Всё в порядке?

В дверь ванны стучит отец Ларий. Хм! Ну вообще уже! Может, я тут стою, прыщи давлю, о смысле жизни думаю. Где ж ещё о нём думать?

– Дым, нам пора!

Моя личность в зеркале скалит зубы. Страшненько так. Будто там не я отражаюсь, а нечисть какая-нибудь.

Я выпрямляюсь. Врубаю холодную воду. Одной рукой подхватываю волосы, второй, мокрой, провожу по шее сзади, капли текут за шиворот, оборачиваются мурашками. Зато я окончательно встряхнулась.

– Всё, я готова! – открываю дверь, в животе сразу же булькает.

Знать бы ещё, к чему быть готовой! И кем была та женщина с кружкой и пятнистым одеялом?

Вид у Лария торжественный, как на религиозных собраниях. Но в квартире кроме нас с ним никого нет.

– Ну что, смогли познакомиться?

Это он у меня спрашивает? Или у экрана? Мне же не привиделось… не прислышались слова, что он типа разумный? Экран идёт волнами, рябью. Я сразу отворачиваюсь. Голова кружится, не хуже, чем раньше, там у нас.

– Ну вот как экраны друг другу инфу передают?

– Как мы. Только мы словами через рот, а у них своя система. Дым, присядь.

Наверное, боится, что я опять сыграю в обморок. Спасибо, не надо. Я сажусь на пятнистое коровье одеяло. И на стене напротив вдруг появляется точно такой же узор: чёрные кляксы на белом шерстяном фоне. Как будто я внутри экрана, слилась с ним каждой клеточкой и стала одним целым.

Кажется, стены выгибаются, расходятся, как лепестки цветка. Я в серединке, надо мной космос. Или чёрное звёздное небо. Или это тоже экран?

Звуки невероятные, я такое не слышала никогда. Не знаю, с чем сравнить. С церковным хором? С мелодиями для медитаций? С цикадами? Они часто звенели, когда в Захолустье было начало осени. Вообще ничего общего, но всё равно похоже.

Небо кружится над головой. Сильно, потом медленно. Хорошо.

Вокруг чёрный мерцающий воздух. Как в кабине канатной дороги в тот раз, когда я хлестнула Юру своей яростью. Тогда мир был то чёрным, то белым, от моих эмоций. Так сильно они вспыхнули.

Сейчас я тоже могу вспыхнуть. Но не от злости или страха. Это восторг!

Потому что красиво и музыка. Теперь я различаю голос. Как у моего любимого Жерома. Только он поёт не на французском. Иначе, на здешнем языке. И это так прекрасно, что сперва я не могу разобрать смысл.

Потом соображаю.

– Не бойся! Будь мудрой и смелой! Применяй силу во благо. Обещаешь?

– Да! Конечно! Обещаю! Клянусь!

– Принимаю твои слова!

Это так красиво, как брачная клятва!

Голос затихает.

Чёрное звёздное небо замедляет свой ход.

Глава VII

Стены встают на свои места, постепенно сходятся. На них снова чёрно-белый узор. Я всё ещё сижу на одеяле. Дышу с трудом, как после бега.

Отец Ларий садится неподалёку, возле моей пустой кружки. Где он был, пока меня носило в непонятном космосе?

– Хорошо полетали?

Я молчу. Может, экран сейчас реально заговорит.

– А вы что, не видели?

Ларий качает головой.

– Со стороны это не так красиво.

Вот радость-то. Может, я отрубилась и у меня слюна изо рта текла. Тьфу.

– Понравилось?

– Да, очень.

– Ну и хорошо.

И он замолкает. Я жду разъяснений.

– Что это было вообще?

– Экран тебя принял. Вышел на контакт.

– Как пришелец?

– А кто он, по-твоему?

И тут я подвисаю. Я была уверена, что экраны – это механизмы, технические приспособления. Как моторы, движки, интернет. Просто работают на эмоциях, а не на бензине или электричестве.

А он мало того, что живой и разумный, так ещё и нездешний. Как так-то?

Мы сидим на разных краях пятнистого одеяла, стены и потолок тоже пятнистые, мы как в огромном шатре. Не хватает очага. Но стены тоже здорово мерцают. Расслабляют. Я смотрю и слушаю. Ларий рассказывает, с чего всё началось.

– Точных дат у меня нет. Есть только местные мифы и легенды, есть разные священные книги… Ну, по аналогии с нашей Библией, Кораном, летописями. Здесь есть несколько версий одной и той же истории. Но, исходя из этих версий, можно кое-что выяснить. Значит, смотри. Лет примерно тысячу назад здесь, в этом мире, появились… или активизировались, ну, скажем так, разумные минералы, что ли…

На слово «разумный» стены реагируют розовыми разводами, такими кольцами, как от дождевых капель. Красиво. Будто лазерное шоу или театр теней.

Я смотрю и слушаю дальше.

– Этимология… То есть, природа, происхождение этого явления лично мне не ясна. Доверять священным книгам в этом вопросе не стоит. Верующие всё трактуют со своего ракурса. Будем исходить из общих гипотез. Возможно, минералы самозародились именно здесь и просто в определённый момент вышли на контакт, возможно они появились извне и сразу или не сразу начали общение. Прилетели из космоса в составе метеоритов или прошли через какую-то пространственно-временную арку, подобно нам с тобой. Это интересный вопрос, но сейчас у нас нет возможности найти на него ответ. В целом для нас сейчас важна не причина, а последствия этого визита. Наступил момент, когда развитие данной цивилизации пошло своим уникальным путём, сильно не похожим на наш. Последствия мы с тобой сейчас видим.

Ларий говорит сейчас не как священник: пафосно, важно и торжественно. Не как обычный пожилой человек, с которым я часто ужинаю или обедаю за одним столом. Он объясняет, как учитель, который любит свой предмет больше, чем своих учеников (безумное сочетание, но самое-самое классное). Я уже встречала такое! И интонации эти тоже встречала! В мой самый первый здешний день, когда Юра вёл меня по набережной к станции канатной дороги и объяснял, как тут всё устроено. Тогда объяснения казались мне совсем прекрасными, но я думала, что Юра их сформулировал сам. А он, оказывается, копировал Лария. Ну… Это немножко обидно, но всё равно здорово.

– Дым? Всё понятно? – это тоже совсем Юрины слова.

– Я пока понимаю. Они раньше были как мы, а потом пришли разумные экранчики и всё изменилось?

Ларий усмехнулся.

– То, что ты говоришь – чистая правда. И при этом оскорбление чувств местных верующих. Как карикатуры на Аллаха и комиксы про Адама и Еву.

– Реально такие комиксы есть?

Ларий смотрит в стену. Там возникают картинки с бородатым боженькой, ангелочками и голым весёлым Адамом. Забавные. Я бы на них посмотрела. Но они медленно исчезают, будто впитываются в стену.

– Потом ещё раз покажу! – Обещает Ларий.

У меня мелькает мысль про изображения. Раз можно показать комикс или сцену из мюзикла, значит, можно и…

– Не отвлекайся! Слушай дальше! Если называть вещи своими именами, то получается вот что. Разумные минералы пробуют выйти на контакт. Или люди пробуют их применить в быту. В общем, если оставить в покое мифы и легенды, получается такая гипотетическая ситуация: однажды кто-то выковал из нашего минерала что-то плоское и поставил его вертикально. Скорее всего, это были городские ворота. Ровная вертикальная поверхность.

– Экран! – догадываюсь я.

На стенах вспыхивают искры. Как залпы победного салюта. Бинго!

– Он самый. Именно тогда и началось расхождение между нашими цивилизациями. Экран начал давать свет и тепло. Этот было настолько необычно, что местные жители уверовали в чудо. Начали возносить благодарности. Эмоционально тратиться на похвалы. Он принимал их восторги. Раскалялся, подпитывался и светил ещё сильнее. Стало понятно, что экран – источник энергии. Что с его помощью легче нагреть воду или плиту, зажечь свет. Что не надо тратиться на дрова, уголь, нефть. Что излучение помогает справиться с рядом болезней, которые раньше считались неизлечимыми. А тут пришёл к экрану, помолился и сразу происходит чудесное исцеление! И не единожды!

– Ну, здорово…

– Если без подробностей, то конечно здорово. Другое дело, что не все и не сразу приняли новые условия. Смена верования – процесс очень непростой. Были конфликты, по аналогии с нашими религиозными войнами.

– Из-за чего?

– По разным причинам. Ну, например: можно ли тратить божественный дар на бытовые, земные заботы. Как собирать энергию: с помощью богослужений или как донорскую кровь.

– Сейчас ведь и так, и так делают, да?

Ларий кивнул.

– И вы этим руководите.

– Ну, так сложилось. Я попал на эту сторону залива. К верующим в божественное происхождение экрана. В те времена здесь была чёткая сегрегация на государственном уровне. Верующие жили отдельно от атеистов. Сейчас общество более толерантно, такого сильного расслоения нет. Но всё равно, две идеологии стараются не пересекаться.

– Как орден милосердия и клан ключа?

До меня дошло. Вот оно что. Вот почему знаки-капельки, почему мне не разрешают общаться с Тай, почему есть дом милосердия и отдельно станция с городским экраном.

Я могу долго перечислять. Но Ларий поднимает вверх ладонь с растопыренными пальцами. Жест как с богослужения. Такое «слушай сюда».

– Было разделение на верующих и атеистов. Были гражданские конфликты. Страны, города, кварталы обосабливались, враждовали. Был передел территорий. К настоящему времени конфликты удалось в большинстве своём урегулировать. Но потом, лет двести-триста назад случилось удивительное. Началось то, что у верующих можно считать пришествием. Экраны не только синтезировали энергию из эмоции. Они стали постепенно извлекать носителей сильных эмоций. В соответствии с запросами общества.

– Меня забрали.

– Да, тебя, меня и не только. К нам здесь относились по-разному. Как к посланникам Божьим, как к исчадиям ада. Как к ресурсу. В зависимости от того, на какой территории мы появлялись. Кого-то обожествляли, кто-то погибал после первого сеанса. Было довольно опасно показывать своё происхождение. Дикие были времена. К счастью, и я, и ты сюда пришли позднее. Сейчас между представителями разных убеждений есть соглашение о частичном сотрудничестве. Например, дом милосердия открыт для всех нуждающихся, любого клана, для всех скорбных духом и телом. И работают в нём тоже очень разные люди.

Я вспомнила толпу детей и женщин. Как они ждали, что я сделаю их счастливыми. Как сестра Айя говорила «мать Анатолия, мы бы без вас совсем пропали». И на шее у неё блестел ключ, знак другого клана. Как я тогда отожгла эмоциями. И как потом ещё отожгла, почти отравила Юру своей яростью. Я же не знала, что он эмоционально зависимый.

– Теперь тебе стало понятнее?

– Не всё.

– На сегодня вопросов достаточно. Хорошо, Вика? Сиди и смотри.

Ларий кивает, глядя на экран. Там больше не расходятся круги и не накатывают цветные волны. Там проступает изображение. Ожившее воспоминание. Чьё?

Это явно Захолустье, старая улица у залива. Мрачная толпа окружает человека… Он молодой, очень бледный, до синевы… Или так кажется из-за его короткой чёрной бороды? Красивый. Я думаю, он немного похож на моего дорогого Жерома. Или у меня в голове теперь такое решение: раз красивый, значит в чём-то немного Жером. Поэтому мне за него сейчас так тревожно.

Толпа обступает человека всё плотнее, у некоторых людей в руках что-то тяжёлое, явно блестит металл. Оружие? Бородатому сейчас будет кирдык. Если не случится чуда. Ну?

Он встряхивает головой, чёрные-чёрные кудри разлетаются. Красиво! Немного похоже на мюзикл про Иисуса, там, где мой дорогой Ж был Иудой. И там тоже была толпа, сперва восхищённая, потом яростная. Здесь толпе сразу выдают сплошную ярость. Она прямо хлещет из людей. Из глаз, из напряжённых ртов. Звука нет, я не понимаю, в чём обвиняют бородатого. Слишком мрачные лица, слишком очевидные жесты… Страшно, но красиво, как в театре.

Они подступают. Он вскидывает руки и начинает орать в ответ. Стоит и словно держит эту толпу, будто стену выстраивает между ними и собой.

Словами? Криком!

Это песня! Слов я, разумеется, не слышу.

Но только сейчас я понимаю, в чём разница. Люди в толпе – в рубашках, пиджаках, в костюмах и плащах. Редкие женщины в длинных платьях, волосы стянуты косынками. А бородатый – в джинсах и майке, типа папиной с Цоем. Такая же чёрная, с портретом и надписью. Только мой папа выглядит нелепо, а бородатому идёт. Потому что он молодой.

Или он просто очень уверенный.

Он продолжает петь-кричать. За его спиной виден экран. Тот самый, что за заливом. Но канатной дороги не видно. И город тоже не очень похож на нынешний. Домов меньше, они не такие прекрасные. Зато люди смотрят на отражение, сияют, выдыхают, обнимаются… К бородатому певцу подбегает девушка в ярко-жёлтом платье, обнимает его, целует в висок! Он её подхватывает! Кружит. И люди тоже обнимаются, покачиваются в такт. Как на наших религиозных собраниях.

– Как на концерте! – говорит Ларий. Я почти забыла, что он рядом.

Изображение становится не таким чётким. Кто-то встаёт на колени, кто-то пробует вырвать оружие из чужих рук. Это что? Почему?

– Не всё было так просто. Одни меня приняли, другие отвергли, – объясняет Ларий.

– Это были вы?

Тупой вопрос. Я сегодня само очарование, чего уж там. И сама деликатность.

– Да. Тридцать пять лет как с куста.

Мой папа тоже так говорит. Странное выражение.

– Когда я сюда попал, я был не сильно старше тебя. Но я был один, и мне никто ничего не объяснял.

– Поэтому вы мне тоже ничего не говорите?

– Нет. Я предлагаю тебе обо всём догадаться самой.

– Прямо сейчас? – я зеваю.

Получилось не очень вежливо, но это просто так совпало.

– Ну, что ты. У меня на это ушли годы. А тебе будет легче, ты владеешь информацией.

Знать бы ещё, какой мне от неё толк.

– А я точно не могу назад?

– Не знаю, но ты сама можешь попробовать вернуться! Если захочешь.

Я вздыхаю.

– Я не то, что хочу или не хочу! Мне надо знать, что это возможно. Что я могу в принципе вернуться!

– Мы об этом обязательно поговорим. Выберем с тобой время, придём сюда, взвесим все аргументы. Не торопясь. А сейчас нам пора возвращаться домой. Смотри, уже темнеет.

Мне кажется, что я в этой квартире провела как минимум сутки. Наверное, это из-за того, что я спала. И сейчас тоже спать хочу.

На улице по лицу хлещет ледяной ветер, я сразу встряхиваюсь. Иду быстрым шагом, почти как вчера… мысли в голове звенят от холода. Только это совсем другие мысли.

По пути домой мы не разговариваем. Ларий поддерживаем меня под локоть, чтобы я опять не свалилась и ни во что не вляпалась, ловко распахивает дверь. Пропускает меня вперёд. Как даму. Или как Наследницу Ордена? Я не помню, он меня раньше так пропускал?

Я вваливаюсь в тёплый дом мамы Толли. Пахнет пирогом, тыквенной кашей и рыбным супом. В гостиной за треугольным столом сидит мама Толли. Рядом с ней шкатулка для рукоделия. Напротив в кресле Юра. Он читает книжку – тонкую, с яркой обложкой. Сказка про мальчика и котёнка. Юра читает вслух, не для себя.

Я не сразу понимаю, где Август. А вот он – на полу, на ковре, положил голову маме Толли на колени и слушает Юру. На стене белым светом мигает маленький экран. Как же уютно. Какое же хорошее воспоминание. Не очень дорогое, но тёплое. Во всех смыслах.

– Вот вы и пришли, – мама Толли поднимает голову от пялец. – Сейчас ужинать будем.

– А можно я ещё раз поужинаю? – Август подскакивает с ковра.

– Нужно, – вздыхает мама Толли. – А то тебя ветром сдует!

Юра бурчит что-то под нос, я разбираю: «там нас нормально кормили, сытно». Август опускает голову. И мама Толли сразу проводит своей широкой ладонью по его волосам.

– Там сытно, а у нас вкусно. Дым, будешь рыбный супчик?

– Рыбный? Всегда! – у меня сегодня мир сошёл с ума уже два раза, как минимум, но я всё ещё люблю рыбу. Хоть что-то как раньше!

К концу второй тарелки я превращаюсь в человека. И даже могу отвечать на вопросы.

– А где вы были? – спрашивает Август. И мама Толли сразу на него шикает.

Ларий смотрит на меня, мотает головой. И я быстро тяну к себе ещё один ломоть домашнего хлеба. Рот занят, никаких претензий. За меня отвечает отец Ларий:

– Дай ей поесть, она устала и замёрзла. Мы ходили по делам Ордена!

– Дым, ещё подлить? – спрашивает мама Толли.

Я мотаю головой. Мне больше не хочется есть. Это опять стало трудно – рот раскрыть, положить в него еду, двигать челюстью. Всё отнимает силы, как там… как у меня дома.

Мне даже смотреть на еду сложно. И на Юру тоже сложно, сразу столько мыслей. Вместо этого я смотрю, как Август ляпает на кусок пирога абрикосовое варенье. Ложка большая, неудобная. У Августа в варенье щёки и пальцы. Он облизывается, и я автоматически выдыхаю:

– Фу-у-у!

Как Мелочи! Ещё бы поводок дёрнула! Август вздрагивает. Сжимается. Так же, как Юра сжимался от чужого крика. Надо извиниться. Но у меня сил нет. Смотрю, как у него слёзы висят на нижних ресницах, и мне самой плакать хочется. С трудом говорю:

– Да что ты… Ну это же ерунда!

А он шарахается из-за стола и хватается за маму Толли. Теперь у неё рукав платья тоже в варенье. Август бежит наверх, мама Толли за ним.

Ну вот что я такого сказала?

Мы остаёмся втроём: я, Юра, Ларий. Я смотрю в просвет между ними. Там окно, белая кружевная занавеска. Всё такое уютное, почти как у меня дома.

– Ну, что скажешь, Дым? – Ларий стучит костяшками пальцев по краю столешницы. – Есть вопросы за сегодня?

Если бы Юры здесь не было, я бы спросила совсем о другом! Но я не знаю, про разумность экранов – это тайна или нет? Поэтому я спрашиваю о том, что важно Юре:

– Почему именно я – наследница Ордена?

– Ты смогла остаться. Для этого нужно мужество. Оно вознаграждается.

Юра мотает головой.

– У неё была такая возможность. Это нечестно. У меня её нет.

– Такие возможности есть только у тех, кто приходит оттуда. Но большинство из них уходит обратно. А она решила помочь людям, зная, какими будут последствия для неё лично.

– Это безумие, – ворчит мама Толли, спускаясь по лестнице.

Мне кажется, или она теперь всё время мной недовольна?

– Тогда это подвиг, – говорит Юра.

Ни грамма иронии.

– А тогда наследие ордена – такая награда за подвиг, – продолжает Ларий с Юриной интонацией. – Наследие ордена должно быть передано тому, кто его заслужил сильнее всего. Ты сам это знаешь.

Юра молчит. Он наверняка это знает. Но мне на его месте – вот если бы мне надо было сыграть Юру, как в театралке… Мне кажется, я бы чувствовала обиду. Потому что вот так впахиваешь, служишь делу ордена, помогаешь, а потом раз! Появляется какая-то там Вика из другого мира и привет, она уже наследница. Я бы себя тогда ненавидела. Ужас!

Я смотрю на то, как Юра на меня смотрит. Мне хочется, чтобы он смотрел как раньше, как в первый день. Заботливо и… Мне тогда казалось, что нежно. Ну, на самом деле он видел во мне ресурс. Поэтому нежность была такая, сомнительная. Как мой папа на пиво смотрит, а Мелочь на какую-нибудь тухлянку возле помойки. Моё! Сожру! Опять бр-р-р-р.

Я отодвигаю тарелку, иду к себе. Не включая света, кое-как стягиваю с себя одежду, швыряю её в кресло, она туда валится тяжёлым комом. Ложусь, не очень понимая, что вот, это я откидываю одеяло, а это уже головой на подушку ложусь. И надо бы укрыться…

Перед глазами плывут полосы света, белые вспухающие стены, обрывки разговоров – настоящих и тех, что уже снились. Сил нет, даже, чтобы думать. Как дома в первые месяцы после аварии. Я здесь уже почти месяц безвозвратно. А сколько времени прошло дома? Надо бы подсчитать, но мозги ничего не соображают. Какое-то нечёткое воспоминание или напоминание.

Я что-то забыла… сделать или зайти куда-то?

Неважно. Завтра разберусь. Главное, что я слышу маму и папу. Ещё бы придумать, как договориться с Экраном, чтобы родители меня слышали. Хотя бы иногда. Как… как Мелочь!

Он реально меня слышал или всё-таки на муху лаял?

Часть вторая

Глава VIII

Я просыпаюсь с мыслями о Тай. Хотя нет, я просыпаюсь, потому что у меня замёрзли ноги и попа, я ведь вчера срубилась, так и не натянув одеяло. За окном дикий ветер, стёкла пляшут, поэтому по мне прыгает толпа мурашек, и это такая очень мрачная толпа, как на автобусной остановке в восемь утра.

Запихиваю всех мурашек под одеяло, вместе с ногами и прочим добром. Лежу, ёжусь. Мысли тоже ёжатся. Надо обязательно сегодня выбраться к Тай, она ведь вообще ничего не знает, ни про то, что я теперь наследница Ордена, ни про голоса за стеной, ни про то, что экраны у нас разумные, добрые, вечные, и что Лария раньше звали Георгий Анатольевич или просто Георгий и что в молодости он был… похож на… На Жерома! Сколько новостей!

Обо всём этом Тай совсем не знает и я даже не могу ей кинуть голосовуху или отстучать сто сообщений. Ужас же?

Зато Тай может знать про тех других. Тех, кто пришёл сюда до меня и не остался навсегда. Наверняка в книгоубежище есть про них разные тексты, типа жития святых и прочие легенды круглого стола. Тай мне их найдёт, секретно, чтобы никто не знал, и тогда я во всём разберусь. Какие они были, эти люди, что сделали и, главное, как ушли обратно! Ответ в книгах.

«Я открыла книгу, я открыла тайну!» Я не знаю, что это за фраза. Приснилась, наверное. Я ведь не помню сегодняшний сон. Но ведь мне и раньше снились подсказки. Вот!

Я встаю прямо в одеяле: всё, сейчас в душ, одеться и вперёд, в книгоубежище!

Но дверь ванны вдруг несётся мне навстречу, как первоклашка на перемене. И точно так же впечатывает меня в стену. Ух! Больно!

Это что такое вообще было?

А это я сползаю по стенке и пялюсь в белый потолок. Голова кружится, сильно, как осенью… той, нашей, осенью.

– Дым, встала уже? Спускайся скорее, всё остынет!

Опять надо шевелиться, опять еда, опять что-то велят делать. Я ещё толком не встала и не проснулась, а уже всем всё должна.

Но вообще поесть надо, а то я вообще до книгоубежища не дойду.

Только я до него по-любому не дойду, потому что за завтраком мне бодро озвучивают расписание сегодняшнего дня.

– Сейчас пойдём на рынок, потом сразу обед приготовим, порядок наведём, дом нарядим, у нас сегодня праздник…

– Молиться будем? – спрашивает раньше меня Август.

И мама Толли сразу протягивает руку, гладит его по макушке.

– Да, моя капелька, будем молиться и радоваться жизни.

– Опять? – я не могу сдержать раздражение. – Позавчера ведь молились. Что-то многовато праздников!

Мама Толли поворачивается от Августа, гасит улыбку. Лицо у неё… ой. Как у завуча! А что я такого сказала? И говорит со мной как завуч:

– Это не моё решение и не мой выбор!

– Молиться всегда можно! – поддакивает Август. И мне очень хочется его треснуть. Подлиза и ябеда, тьфу!

Я молча крошу омлет, уже не на кусочки, а на микрочастицы, реально.

Юра сидит напротив и тоже молча скрипит вилкой. Тоже не ест. Не подлизывается и не возмущается. Но вид у него не такой тормозной как раньше. Лицо серьёзное, живое. Вроде вчера за ужином тоже так было. Но за ужином я сама тупила, я не тормоз, я кирпич.

Сейчас Юра спокойный, такой… весь из себя такой Юра, ну прямо красивый. Лучше, чем Ларий в молодости! И я опять смотрю на развалины омлета. Пытаюсь думать.

Значит, мы сейчас идём на рынок. Может, я попробую потеряться по дороге. Мы же пойдём мимо книгоубежища, я туда просто сверну и всё.

Но я не рассчитала.

Мы идём вчетвером. Август спереди, мама Толли сбоку, Юра сзади. То ли конвоиры, то ли телохранители.

– Да не сбегу я, вот правда, я так пошутила, мне просто погулять хочется!

Окна книгоубежища открыты, занавески задёрнуты. Я бы просто крикнула Тай и всё. Это как смайлик. Может, к ней Августа с письмом отправить? Будет почтовым голубем. Здесь есть такие?

Но я не могу писать. Здешний язык знаю, читаю легко, хоть и не так быстро, как у нас. А вот написать ничего не получается, видимо, этот кусочек мозга у меня здесь заблокирован. Но я вообще от руки не люблю писать. Ну как же жалко, что нет мобильного телефона!

А ещё жальче, что я не могу стать невидимой или крошечной. Потому что на рынке на меня все пялятся. Как на слона с тремя ушами. Как вообще непонятно на кого. Я даже не сразу понимаю, что это на меня. Сперва думала, что на маму Толли. У неё внешность… ну, экзотическая, в общем-то. Как у африканки-альбиноса, я тоже первое время изумлялась. Но нет! Дело во мне!

Мы останавливаемся у прилавка, где обычно покупаем мёд. И я спрашиваю, можно ли мне попробовать соты, я их там у нас раньше никогда не пробовала. Ну вот, я попросила чуть-чуть, а человек за прилавком мне их протягивает прямо всю миску целиком. Я думала, надо попробовать и вернуть миску. Но торговец не берёт, машет головой и руками, говорит быстро и неразборчиво, показывая на меня тремя пальцами, как Ларий. Ну, может, торговец попался такой, вот просто добрый. Я хочу отказаться, но Август уже убирает миску в свою корзину. У нас с собой такой плетёный короб на колёсиках, типа тех тележек, с которыми в моей реальности бабушки ходят в супермаркет, мы его всегда брали, когда закупались к празднику.

И сейчас в этот короб вдруг начинают складываться подарки! Яблочки, хурма и персики – штук сорок, наверное, от разных продавцов, такие прекрасные, яркие, сочные. Виноград – я даже не успела его отщипнуть. Мясо и что-то ещё пахучее, кажется, куриная колбаса. Рыба! Солёная и жареная, совсем свежая и маринованная! Копчёная!

Нам это дарят. Это как-то невероятно. Я просто подхожу к прилавку и всё. Иногда случайно смотрю на орехи или на коробку сушёных вишен… а продавец уже в поклоне вручает нам то, на что я посмотрела. Тут что, за вчерашний вечер деньги отменили?

Дурдом!

– Совести у тебя нет, этим сыпешь просто так, а с нас деньги дерёшь!

Я слышу знакомый голос, резкий, скандальный. Узнаю, не оборачиваясь – Тьма явилась! Она как нищенка в метро. Иногда их нет, а потом всё время ходят! Косяками!

Тьма – биологическая мать моей Тай. Старая, противная, эмоционально зависимая тётка. Для таких как она, тех, кто готов получить чужие чувства любым путём, есть особые слова. Фурсишка, людоед. Это как наши наркоши примерно. О них обычно говорят с той же интонацией. И становятся ими примерно так же.

У Тьмы когда-то было двое детей, Тай и ещё один малыш. Я хочу думать, что сестрёнка Тай. И когда этот второй ребёнок умер от болезни, Тьма сломалась. Подсела на своё горе. Потом на чужое. Это случилось задолго до того, как я попала в Захолустье. Эту историю мне рассказала Тай. Немного показала на экране в книгоубежище, но в основном объясняла словами.

Она рассказала, как у её мамы началась зависимость: сперва от чужих похорон и чужого горя, потом вообще от любых ярких эмоций. И как Тьма начала всё время ходить на энергостанцию, а потом просто шататься по Захолустью ловить чужое счастье и горе, связанные с детьми. Как потом их обеих забрали в дом милосердия, Тьму в отделение скорбных духом, Тай в детское. Как она там росла, с разными детьми, но главное, что с Юрой. У них есть общие воспоминания, я их все видела глазами Тай. А Юра мне свои никогда не показывал, даже когда мы с ним были… даже когда мне казалось, что он в меня влюбился.

Это было до того, как у Юры случился приступ. Он произошёл немножко по моей вине, но я не хочу прямо сейчас об этом вспоминать.

Тем более, тут такая движуха. Тьма снова голосит, уже в другом ряду, она отстала от торговки рыбой и немедленно сцепилась с какой-то бабушкой, та тоже скандальная, да ещё и глухая. Вроде бабушка слишком медленно выбирает, другие ждут… Ну, Тьма всегда найдёт для себя повод поругаться. Я даже не уверена, что у неё есть деньги и что она действительно собирается что-то покупать… Если только ей Тай дала, у Тай деньги есть, она работает в книгоубежище… И Тай меня сегодня ждёт!

– Хочешь винограда, капелька?

– Нет, – говорю я.

– Да! – кричит Август.

Теперь он у нас самая мелкая капелька. Он такой, да. Маленький, хорошенький. Глаза огромные и волосы вьются. Такой миленький, если его вообще успеешь разглядеть, он же вертится всё время. А как он оказался в доме милосердия? Кто его родители? Что он уже успел узнать в этой жизни?

– Конечно, мой хороший, купим обязательно, и виноград, и яблоки… Вот мы сейчас пойдём попробуем, – воркует мама Толли.

Она сейчас не мама, а бабушка. Как КсанСанна в моей театралке, нам режиссёр, а своим внукам – бабушка. Мне так легче сравнивать.

– Ты мёрзнешь? – спрашивает вдруг Юра.

– Да не, просто домой хочу! Тут шумно.

– Ну сейчас пойдём, значит… – и Юра разворачивает нашу тележку с коробом. Она чуть не заваливается в лужу, её нагрузили под завязку, столько подарков, с ума сойти! Брызги во все стороны.

– Юра, тебе не тяжело?

– Нет. А тебе точно не холодно?

Улыбаюсь и пожимаю плечами. Кажется, только ему одному до меня есть дело.

Мы возвращаемся домой и сразу начинаем готовиться к вечернему собранию. На мне самая лёгкая работа: разобрать принесённые с рынка фрукты и цветы, рассовать по вазам, расставить эти вазы по всему дому. Затем протереть зеркала, проветрить комнаты. Юра и Август занимаются мебелью, потом – встречают гостей. А мне опять надо переодеться в очередное чёртово шерстяное безобразие. Хотя на самом деле платье очень красивое, тёмно-синее, с золотыми нитями, с белой оборкой на подоле… Костюм главной героини, чего уж там.

Я спускаюсь вниз, когда все уже в сборе.

Оказывается, у нас теперь новые стулья-кресла. Две штуки, похожи на троны. Стоят в самом первом ряду, ближе всего к экрану. Такой бизнес-класс нашего дурдома.

Я не знаю, откуда эти кресла взялись, может, их тоже принесли мне в подарок. Тёмные, резные. Ножки в виде львиных лап, под подлокотниками какие-то клыки или вообще бивни… Как будто кресло собирали из набора, где были только фигурки животных! Может, там ещё на сиденье сзади слоновьи уши навертели. Буду такая попа с ушами! Ну вот, опять меня в самый ответственный момент пробивает на хи-хи.

Ларий подаёт мне руку и медленно ведёт меня к креслу. Важный, будто замуж меня отдаёт. Как в любом фильме, где в церковь невесту ведёт отец. И все на неё так же пырятся, я думаю. Только жениха у меня нету.

Но само кресло ничего так, удобное. Хоть и без ушей. Ларий встаёт возле меня, обращается ко всем, кто сидит за моей спиной.

– Собратья и сосестры! В честь новых событий мы поём новый гимн.

А потом он садится рядом. Сзади шорох. Поворачиваюсь и вижу, как Юра и Август идут вдоль рядов, раздают листовки. Как тестовые задания на уроке. И мне почему-то тревожно, как перед любой контрольной. Потому что все так же шушукаются, переглядываются, смотрят на Лария и… на меня. Я опять забыла, что для этих людей я очень особенная.

Все адово серьёзные, поют, поглядывая в листы. Я в свой тоже смотрю, но никак не могу разобрать текст: там шрифт с завитушками, такой торжественный, специально для церковных книг. Я его совсем не понимаю. Поэтому прислушиваюсь и повторяю за мамой Толли и Августом.

– Снизошла пресветлая благодать! Во искупление грехов наших!

Новый гимн такой пафосный-пафосный! Мне смешно. Все серьёзные, а мне от этого смеяться хочется ещё сильнее. Хохот подступает к горлу! Не могу включить скорбь. Ну нужно вот именно так.

– Ты восходишь в самую высь, но всё равно остаёшься с нами, принимаешь чужую скорбь, но продолжаешь быть самой доброй.

Надо сыграть серьёзность! Вспомнить и скопировать. Так нас учили в театралке, так же говорил в интервью мой дорогой Жером – представить себя персонажем, который живёт внутри истории и понятия не имеет, чем она закончится!

Музыка! Мой дорогой Жером! Как он сидит за роялем: в худи, волосы мокрые, по лицу капли… это из документального фильма. Это так грустно, что я всегда плачу, даже если собираюсь не плакать, оно так получается.

Вот. Надо только вспомнить этот кусочек фильма. Что он пел? Кажется Металлику, «Nothing else matters». Может, на самом деле нет, но мне сейчас так помнится. Вполне грустно и серьёзно. Надо включить её в голове, разумеется, тот вариант, не классический, а симфонический. Вроде помогло. Слёзы включились. Потом я срочно вспоминаю фильмы, в которых есть церковный хор. Ну, играю, в общем!

Можно ведь даже не петь, а рот открывать. Всё равно мы сидим и у меня в руках листочек с гимном – им можно прикрыться.

В зале так тепло, даже почти жарко. Столько света, глаза сами закрываются. А ещё эти запахи, от белых лилий или от орхидей… Мы и лилии тоже принесли с рынка, и наши гости с собой принесли какие-то цветы. Какие же сладкие запахи. Как масляные индийские духи. От них хочется спать.

Прямо на религиозном собрании. Это, наверное, хуже, чем просто в театре?

– Приди, верная, дай надежду и утешение…

Голоса рассыпаются, уплывают.

Я уже не в кресле, я куда-то еду. Покачивает. Наверное, это автомобиль. Мимо меня проносятся деревья, листья летят навстречу, один прилипает к моему лицу. Наверное, в автомобиле окно открыто или он вообще с открытым верхом. Лист прилипает к моей щеке. Он очень горячий, бр-р-р-р. Я нашариваю, пробую снять его. Больно! Тянется, жжётся. У меня в пальцах красный лист здешнего мелкого клёна. С него капает красное… Щеке больно. Я содрала кожу? Я обожглась?

– Дым!

Меня пихают в бок. Просыпаюсь! Я уснула на религиозном собрании. Ещё, наверное, и храпела при этом! И чуть с кресла не соскользнула!

У мамы Толли сердитое лицо. Август хихикает.

А щека болит! Но это понятно. Я во сне приложилась к спинке и подлокотнику, а там деревянные узоры, клыки, шипы… на щеке царапина, наверное. Жалко, что прямо сейчас нельзя в зеркало посмотреть.

– Веруем в твою силу, веруем в твою смелость! – тянет малыш Август.

Мне кажется, он ни черта не понимает в этом религиозном гимне. Я, кстати, тоже. Кого сейчас славят? Может, креститься надо? Слежу за мамой Толли, повторяю. Нет, не крестится. Жалко, можно было бы руки к лицу поднести. А мою щёку щиплет, там точно царапина или вообще заноза. Бр-р-р-р.

– Дым, сиди смирно, на тебя все смотрят!

Мама Толли тычет меня в спину.

– О господи! – выдыхаю я.

Она сразу хмурится. Что я опять ляпнула? А! Тут по-другому ругаться надо!

– Орден милосердный и все его пророки! – надеюсь, получилось так же мрачно.

А они всё поют. Да когда же это кончится, а? Мобильник бы сейчас – глянуть, сколько там до конца урока… тьфу, богослужения. А вообще, если я глава ордена, ну или вот хотя бы наследница, я могу прекратить эту тягомотину? Типа храни вас всех благодать и давайте уже сядем ужинать?

После гимнов Ларий произносит краткую речь про что-то там важное, нужное, высокодуховное, и наше собрание заканчивается. Сегодня почему-то нет праздничного ужина, никто не говорит тосты в мою честь. Люди быстро уходят из зала для молитвенных собраний, он становится нашей гостиной. Никто из гостей даже не приближается ко мне. Будто от меня идёт радиоактивное излучение или пахнет как от бомжа. Бр-р-р… Ну вообще-то, я как бы и не особо хочу общаться.

Я только не понимаю, когда мне уже можно встать и уйти. Люди толпятся в прихожей, поочерёдно подходят к Ларию, обмениваются какой-то информацией, а может это просто ритуальные фразы, типа он их так благословил. А я сижу в своём красивом платье, смотрю на львиные лапы кресла. Если ноги сдвинуть и вот так оборку набросить, из-под неё будет торчать лапа кресла. Типа лев платье нацепил. Почему Юра ушёл сразу, как всё закончилось? Куда? Ему со мной не интересно?

– А ты слышала, что мы про тебя пели? – Август подбегает прямо ко мне.

Интересно, а Юра ведь тоже пел? В мою честь!

– Это мы про тебя пели, ты поняла, да?

– Да? Ну… ладно!

– Скажи, я хорошо пел? Лучше всех!

– Ну, наверное!

– Дым, тогда дай конфетку!

– А они у нас есть? Мы их купили?

– Нет.

– Ну значит, будешь выдуманную конфетку сосать.

– А так можно?

Пожимаю плечами:

– Я всегда так делаю.

– Ты врёшь!

– Нет, я так играю! Я всё время так играю.

Это правда. Я играю в саму себя. Мне кажется, меня снова две. Раньше я была Викой дома и Дым – здесь. А теперь я Дым и Дым, наверное?

С близкими одна, с остальными я веду себя по-другому. Такая вот у меня теперь роль для остальных, роль наследницы Ордена Милосердия. Только кто у меня близкий? Те, с кем я живу в одном доме? Но ведь даже с ними я часто говорю то, что им надо, что они от меня хотят услышать! Я уже не знаю, чего хочу я сама. А кто тогда знает? Тай! Мне кажется, только она одна меня понимает. Для неё я Дым, а для остальных теперь Наследница.

– Дым, я придумал, что я ем! Это сахарные сосульки! А ты что ешь?

– Кофейную карамель!

– А что такое «кофейный»?

– Ты не поймёшь!

– Потому что я маленький? Я большой.

– Потому что ты здешний!

Август сжимает кулаки.

– А если бы я родился там, а ты здесь, то это я был бы наследником, а ты жила бы в милосердном доме!

Какой же он ещё мелкий дурак! Но вообще он прав. Мне просто повезло, что я такая нездешняя и что меня сюда призвали… тьфу, пригласили. В смысле, с его точки зрения мне повезло. С моей собственной позиции я как-то иначе всё воспринимала. Вообще, мне себя жалко, но не очень. Наследницей клана быть куда интереснее, чем ученицей девятого класса. И даже десятого.

Вот если бы мне прямо сейчас сказали, что всё, Вика, давай собирайся с вещичками на выход. У тебя там ОГЭ и сотрясение мозга. А наследником ордена станет Юра, он давно хотел. Или вот Август, он тоже не против… Не, спасибо, не надо. Я лучше ещё немного тут посижу, мир поспасаю!

– Да, мне повезло. Но это не от меня зависит, я просто там родилась, и всё. Зато тебе тоже повезло, у тебя есть мама Толли! И мы все.

Август пожимает плечами. Надо что-то другое утешительное придумать.

Я растерянно смотрю по сторонам. Кресло, скатерть, на подоконнике ваза с цветами и коробка с рукоделием. Экран! Маленький домашний, часть большой разумной системы!

Ну, давай, разумный, покажи что-нибудь?

Он теплеет, светлеет. Я смотрю в упор. Что-нибудь хорошее, чтобы Август успокоился. Это реально как конфетку дать. Тот же эффект. Сладко и хорошо!

Воспоминание мигает, проступает постепенно. Сперва нос и ухо, потом рыжий хвост. Как же всё-таки моя собака на меня похожа! Мелочь! Пёсель мой родной. Мелочь скачет по дачной дорожке, лает на магазинного кота. А кот видит, как Мелочь выступает, и нарочно поворачивается к нему ленивым толстым боком. Не хочет общаться.

Общаться!!!

Дошло! Мы, люди, общаемся словами, словесными конструкциями, ну ещё жестами и интонациями. А экраны, пожевав наши эмоции и воспоминания, общаются картинками! Неужели до меня никто об этом не догадался?

– Ты куда?

Я мчусь в прихожую, подхватываю пальто и шарф, рву на себя входную дверь. Хорошо, что все уже разошлись! Никто не помешает!

– Эй, а картинка? А собачка? А дальше?

Август лезет за мной!

– Отстань!

Я чуть не падаю с крыльца. Хватаюсь за флюгер, который теперь вместо жабы. Холодный, острый. Ладоням больно, кожу содрала. Да чёрт с ней, главное, чтобы Август отвязался. Надоело, что он всё время за мной хвостом. Выслеживает, что ли?

Глава IX

Юбка путается, всё, что можно, жмёт и режет. И шнурки эти… после таких шнурков ненавидишь стимпанк как… как не знаю, что. А ещё ветер, от него губы трескаются люто. Сразу кровища капает, будто я уже Августа сожрала. Причём прямо на богослужении! Господи, как же хочется помаду, самую любую, хоть гигиеническую, хоть с блёстками, как у наших первоклассниц. Но тут вообще никакой нет. По крайней мере, я не видела помады ни у мамы Толли, ни у тёток с наших собраний, ни у тёток на рынке. Но это тётки! А Тай – как я. Хоть и ведёт себя старше.

Так что я вваливаюсь в книгоубежище с воплем:

– Тай! У тебя помада есть? Или блеск для губ?

– Сестра Тщай сегодня прихворнула, – скрипит стариковский голос.

За столом, где Тай обычно ждёт посетителей, сидит лысый костлявый старик. К столу прислонена его трость, на ней висит синий шерстяной берёт. Трость крепкая, деревянная, лакированная, с сучками. Старик на неё очень похож.

Я смотрю на трость, пробую отдышаться, глотаю книжный воздух и смысл слов.

Сестра Тщай. Тайка! Заболела!

– Где она?

– Вероятно, у себя дома, – снова скрипит старик.

Голос тоже как трость. И сам старик весь жилистый, загорелый. В кофте песочного цвета, в рубашке голубой. У нас в ордене никто так ярко не одевается. А он не из ордена. У него на шее висит крошечный ключик, такой же, как у Тай. Поэтому она ему «сестра», хотя годится в правнучки.

– Я могу вам чем-то помочь?

Где я недавно видела такой же ключ на шее? Во сне? В бреду? Я что-то ключиком открывала, чью-то тайну. Это был какой-то очень важный бред. Что там дальше? Но это вопрос явно не к старику.

– Вероятно, вам необходим губной бальзам…

– А вы что – консультант?

Ой, чёрт, вот сказанула. Тут же таких нет!

– Только по книгам и маркам. Но вы можете зайти в аптеку Баха, она вам по пути.

– И попросить губной бальзам?

– Именно. Будете брать лекарства для сестры Тщай, заодно позаботьтесь и о себе.

Он так скрипуче это всё говорит, что прямо хочется передразнить.

– Если вы пойдёте к сестре Тщай, передайте ей вот это.

Старик поднимается, опираясь на трость, срывает берет, суёт его в карман растянутой кофты, шагает вдоль полок с детскими книжками. Снимает одну, в очень яркой обложке. Жёлтые и красные яблоки на синем фоне… А это и не фон! Это спина сказочного зверя! Такая помесь не то льва с динозавром, не то оленя с ежом. Однако!

Я про такого никогда не слышала!

– Передайте это ей.

– Что-нибудь ещё передать? – я стараюсь не скрипеть, ну вот честно.

– Благодарю вас. Ничего не надо. Но я рекомендую вам купить для Тщай жаропонижающее в аптеке Баха. Если вы, конечно, не практикуете исцеления, сестра… Дым.

Он издевается? Я молчу, пожимаю плечами, смотрю, как он заворачивает книжку в лист бумаги. В газету! Я не знала, что здесь есть газеты. У нас дома я никогда их не видела.

– Передайте ей пожелания не хворать. И постарайтесь купить жаропонижающее!

– Ага. От кого пожелания?

– Она поймёт, – улыбается старик.

Значит, аптека Баха по пути к Тай. Интересно, аптека на нашей стороне или уже там, в товарной части города?

Да какая, к чертям, разница, всё равно у меня денег с собой нет! Вообще ни монеточки!

На аптеку Баха я выскакиваю из переулка. Тёплые окна сияют, внутри видны зеркальные шкафы и почему-то очень много настенных часов. Иду мимо витрины и слышу, как звук ввинчивается во все эти стеклянные прилавки и перегородки.

– Дзынь, дзынь…

Восемь.

На всех часах ровно восемь. Ужинать пора. А я сегодня даже не обедала! Вокруг темнота и мокрый ветер. А ещё у меня пояс для чулок перекрутился или даже порвался.

Хочется задрать юбку и посмотреть, что там вообще случилось! Вот у нас там это было бы просто. В любом торговом центре, в любом фастфуде есть бесплатный туалет… А тут!

Ну, в общем, унаследую орден милосердия, стану владычицей мира и повелю по всему Захолустью понастроить бесплатные общественные туалеты. С зеркалами! Ибо нефиг!

– Дзынь!

Колокольчик на двери аптеки!

Нарочно звякает, будто приглашает!

– Надеюсь, вам скоро будет лучше! – обещает ласковый женский голос за стеклянной дверью. Посетитель осторожно спускается по мокрым ступеням.

Дверь приоткрыта, внутри тепло и свет! И чулок, скот такой, сполз почти до колена.

– Добрый вечер! Позвольте мне войти!

Я улыбаюсь и говорю максимально вежливо, как в доме милосердия или как на религиозном собрании мамы Толли и Лария.

– Мне необходимо…

Меня перебивает женщина за прилавком.

– Входите! Сестра Дым! Для меня большая честь, что вы нас навестили.

А? Что? Куда?

Передо мной склоняются в поклоне! Сдурела, тётенька? Ты что творишь?

– Чем я могу быть полезна вашей милости?

Она говорит как в романе каком-то! Со мной никто здесь так не разговаривал. Хотя нет, так говорят на религиозных собраниях и вот ещё сегодня на рынке, когда рыбой и фруктами угощали! Но там торговцы, у них профессиональная вежливость.

А здесь аптека. Или всё-таки часовой магазин? Настенные, напольные, маленькие песочные. Ещё какие-то, я даже не сразу понимаю, что это вообще часы, больше похоже на мультиварку!

А на других полках лекарства в пузырёчках и коробочках, скляночки и шкатулочки, крошечные весы, всё такое блестящее, с этикетками – прямо игрушечная аптека…

– Чем я могу…

– Мне нужен жар… от жара!

Женщина шарахается, как от резкого звука. Чёрт, а на каком языке я сейчас это сказала? Пробую заново.

– Моя подруга больна, ей надо убрать… снизить жар.

Женщина кивает:

– Могу предложить… – она говорит какое-то непонятное слово, видимо это название лекарства. – Он не очень дорогой, но очень эффективный.

Да пусть хоть трижды дорогой, всё равно мне платить нечем! И тут я вспоминаю, как в такой ситуации выкручивались в кино.

– У меня нет с собой денег! Но вы можете отправить мой счёт в дом мамы Толли… матери Анатолии?

Женщина качает головой.

– Зачем счёт? Не надо никакого счёта! Подарите мне ваше тепло!

И она подходит к шкафу-вертушке, у нас на похожих в кофейнях и кондитерских кружатся десерты… а здесь – лекарства! Женщина открывает дверцу, каруселька приходит в действие! Включается подсветка, всё блестит. Всё можно разглядеть.

Пузырьки, коробочки и… Я сперва решила, что это пудреницы или двойные зеркальца.

Но это… Я их узнала!

Мама Толли приносила такие в дом милосердия, торговалась из-за них с кем-то в отделении скорбных духом. Никак не сбивала цену, хотя её очень просили.

Женщина подходит к вертушке, снимает коробочку, потом тянет ко мне эту штуку.

– Немного тепла? Это лучше любого лекарства! Мы все знаем, как бесценны ваши эмоции, наследница клана.

Жесть как она есть!

Я смотрю на коробочку. На вид она как обычное двойное зеркальце из любого нашего магазина косметики. Только на крышке не единорожик и не радостная корги с попой-сердечком, а какие-то потёртые разводы. Зато стразики. Мечта первоклашки. И стоит, наверное, столько же. Это сейчас, пока зеркальце пустое. А если я начиню его своими яркими эмоциями, во сколько оно подорожает? Может, я за эти деньги смогу купить целый мешок жаропонижающего, а не одну упаковку. Плохо не знать, сколько стоит твоя работа.

– Ну же? – торопит аптекарша. Улыбка у неё медовая, глазированная, такая приторная, что прямо чаю хочется. С лимоном!

У меня за спиной звенят часы. Торопят.

– Совсем немного, сестра Дым. Мы все знаем, на что вы способны…

Мне не нравится её улыбка! Она не просит, она требует!

Ничего себе «зайдите в аптеку Баха»! Иди, девочка, к бабушке через лес, отнеси ей горшочек масла и пирожки с волчатинкой, ага… Я отшатываюсь! Даже отмахиваюсь.

За спиной снова звон.

Развернуться, снять часы, бросить ей в морду! В пасть чудовища. Она чудовище, хотя не мохнатая и слюна с клыков не капает. И клыков у неё нету, даже таких, как на моём кресле-троне! У неё глаза не волчьи, а человеческие, но они блестят, слезятся, улыбочка дрожит, будто сейчас отвалится и вместо рта будет пасть и тогда она меня сожрёт! Часами в неё! Нашарить, не оборачиваясь! Нельзя к ней спиной! Лишь бы не упасть!

Тётка наступает! Я делаю шаг назад и… упираюсь… Мама! Это не дверь, не стена, это живое, тёплое, плечо, живот, потом сильная рука отталкивает меня! Юра!

Его тут не было! Он… Откуда он вообще тут взялся? Зачем?

Он тоже смотрит на меня и тоже тянет ко мне руки, и тоже говорит, и улыбается. Опять звенят, переливаются настенные часы, им подпевает стёкла в витринах, не слышу Юрин голос, всё как в тумане! Он тоже хочет меня сожрать! Эмоционально! Ну же, бери мой страх, вот он!

– Сейчас подавишься! – кричу я неизвестно кому. Им обоим! Мотаю башкой так, что волосы в глаза лезут, не знаю, на кого смотреть.

Юра – аптекарша, Юра – аптекарша. Я в кольце! Юра что-то говорит, я не слышу. Я вижу подсказку!

Стена за спиной тётки – белая, ровная! Я смотрю туда, будто пытаюсь разглядеть там помощь. Мне кажется, что в стене врубили подсветку, хотя здесь такого нет. Значит, это…

Коробочка в руках аптекарши раскрывается и начинает светиться. Матово, серебристо. Как ракушка, распахнувшая створки! Часы звонят без перерыва, все сразу.

Полки трясутся, флаконы и пузырьки падают.

Я обхватываю себя ладонями за плечи, а потом вскидываю руки, как будто у меня на спине большие перепончатые крылья. Ещё секунда – и всё взлетит к чертям! Не жалко! Потому что они меня достали! Людоеды! Фурсишки!..

…Я же обещала применять силу во благо! И что я творю? Оно само! Это мной светят и гудят, я как гигантский бешеный фонарик!

– Орден милосердный и все его пророки!

Со стены срываются полки. Стена вспыхивает белым!

Белое разгорается, ослепляет – как поезд, выехавший из тоннеля метро. И гудит похоже. Или это звенят стекла шкафчиков?

– Достали оба! Попрошайки! Людоеды!

Белая ярость, звон, острый запах, очень-очень больничный. Как из прошлой жизни.

Машина, лобовое стекло, папу о капот! Все это крупными кадрами прямо на белой стене аптеки. Вспыхивает и гаснет. Последняя вспышка! Звука нет, но вокруг всё равно грохот и звон стекла!

Искры в глазах. Зелёные, противные, как после любого яркого света. Закрываю лицо очень горячими, очень мокрыми ладонями.

Вдруг понимаю, как же мне тяжело и как сильно плакать хочется. Потихоньку доходит. Острые запахи, резкие звуки. Стекло на полу. Много стекла. Прозрачного витринного, коричневого флаконного. Надписи на уцелевших и крупно разбитых пузырьках. Не могу разобрать. Я что, стала хуже видеть, как там у нас после аварии? Нет. Это мне мешают слёзы и ещё что-то. То, что носится в воздухе – такое острое и туманное. Типа пара.

– Ну ты… Разошлась… Дым!

Голос Юры – нечёткий, тоже как в вагоне метро. Белый свет, Юра на его фоне чёрным контуром! Контур расплывается, глаза слезятся.

– Тихо, тихо… Дым, ну что ты!

Он подходит всё ближе. Не просит, не угрожает. Шепчет. Смотрит ласково, прямо улыбается весь, типа добрый доктор.

Руки тянет.

Я тоже тяну – будто ставлю между ним и собой стену.

Острый запах лекарств мешает. Отгоняю его, убираю руку. Всё! Юра прорвался. Схватил меня? Обнял?

– Тихо, Дым, ну что ты, что ты так? Ты же наследница Ордена, тебе нельзя плакать.

Он издевается? Он всё-таки обнимает. Удивительный человек. Я уже не понимаю ни черта. У него руки дрожат и вообще какие-то странные.

– Вот именно! Я наследница. А вы тут меня…

Вот сейчас мне стало страшно. Аптекарша эта… Где она? На полу, на красивом кафеле. По кафелю разноцветными лужицами растекаются лекарства и, наверное, не только они. Глаза всё ещё щиплет. Наверное, тут разбилось что-то спиртовое.

И ещё нашатырём пахнет! Ненавижу его со времён аварии. Я сидела на бордюре и мне пихали его под нос. Он пахнет тухлым мелом. Здесь тоже есть нашатырь? Я почему-то думала, что здесь, в Захолустье, только отвары, притирки, зелья и прочие сушёные жабы. А тут вон, как у нас. Может, тут и ещё кое-что найдётся?

Я выворачиваюсь из Юриных рук. Вглядываюсь, нагибаюсь, перебираю бутылочки и коробки. Аптекарша лежит совсем рядом, я её обхожу. Потом выдвигаю ящик прямо над её головой, роюсь в нём. Бинты. Грелки. Нет, не то, не то!

– Ты что ищешь? – Юра подходит ближе.

– Вам помочь? – интересуется аптекарша, лёжа на обломках прилавка.

Такая фраза вежливая, привычная. А голос аптекарши дрожит. Дичь!

– Успокойтесь! – я нависаю над ней. – Где у вас кофе?

– Кофта? В комнате, сзади. Там ещё пальто есть. Берите! Всё берите, только больше не трогайте!

– Что?

Я не понимаю. Что я ей сделала?

– Дым? Тебе помочь? Что ты хочешь найти?

Юра рядом. Опять и снова Юра рядом. Опекает меня, как там у нас дома тётя Ира Щедровицкая своего особенного Диму. Я теперь тоже особенная, да? Опять?

– Я кофе ищу! Вдруг у них здесь есть кофе? Как лекарство. Ты знаешь, что кокаин раньше был лекарством и его продавали в аптеках? Ты вообще знаешь, что такое кокаин?

Юра мотает головой.

– Нет, Дым, нет. Не знаю. Ты мне потом расскажешь. Мы пойдём домой, и ты мне всё расскажешь по дороге.

– Я не хочу домой!

– Ну, значит, не домой!

Я всё ещё смотрю на ящик с бинтами и грелками. Потом на лицо аптекарши. Она морщится, отводит взгляд. У неё на щеке порез.

– Извините! Я не хотела вот так. Оно само!

Я только сейчас заметила, что стена стала бледнее и светила теперь почти как ночник, как светлая неяркая лампа.

– Да, конечно… – женщина морщится. – Так что вас интересует?

– Меня интересует кофе! Это такой коричневый порошок, его заливают водой и варят в джезве… в ковшике! А потом добавляют сахар и молоко.

Аптекарша облизывает губы. Отворачивается и говорит, выдыхая на каждом слове:

– У нас… такого… нет… но могу… я… предложить… Вам…

Она со свистом вдыхает едкий воздух. Кашляет, кашляет, по подбородку бежит слюна вперемешку с кровью. Это я её так?

– Не бойтесь меня, пожалуйста!

Я отворачиваюсь. Мне самой от себя страшно. Хочется плакать. Но может, это тоже от спирта в воздухе.

Юра меня подхватывает. Он тёплый, с ним спокойно.

– Ты здесь чего хотела взять?

– От жара что-нибудь. И ещё блеск… тьфу… Бальзам для губ.

– Сейчас сделаем.

Юра шагает по битому стеклу.

В дверь аптеки стучат. Юра переворачивает табличку стороной «закрыто». Опускает шторы. Копается в ящиках. Кладёт в карман своего пальто картонную белую коробочку, размером с мой кулак, а потом вторую – поменьше, жестяную, с узором из цветов. Наверное, мы должны за них заплатить. Но у меня нет денег, а Юра, услышав мой вопрос, просто отмахивается. Ну да, как-то странно: мы разнесли аптеку, мы напугали аптекаршу, а теперь оставим пару монет за маленькую покупку. Но иначе это будет воровство.

– Сколько с нас? Я занесу деньги завтра.

Аптекарша мотает головой. Приподнимается, садится. И выдыхает, дрожит, шепчет. Я не могу разобрать, наклоняюсь, она отшатывается. Я выпрямляюсь и говорю громко:

– Простите меня, пожалуйста…

Женщина прикрывает глаза ладонями. Там тоже порезы.

Юра почему-то тыкает меня кулаком в спину.

– Ты не виновата!

Вообще-то нет, но да. Это не я, это экран. Он меня не отпускал, я была его частью! Под эмоциями реально работаешь как под гипнозом или под наркозом. Сложно себя контролировать. Никогда больше не буду смотреть на экран!

Я всхлипываю. Юра делает шаг вперёд.

– Ты не виновата, тебя спровоцировали.

– Пожалуй, да.

Теперь мы смотрим друг на друга. Мне хочется прикоснуться к Юре, но что-то мешает. Будто мы сейчас в разных измерениях. Или я опять поставила невидимую стену. Как у меня сегодня такое получилось?

– Всё будет хорошо, Дым.

– Согласна.

Говорить нормально не получается, но молчать тоже странно. Ещё труднее.

Спать хочется. Аптекарша убирает руки от лица, потом снова опускается на кафельный пол. Я поворачиваюсь в сторону. Смотрю на кафель. Серые шестиугольники, оранжевые, тёмно-зелёные. Лужица лекарства, пустой флакон. Я наступаю на него, он хрустит как орех. Красота! Ещё! Ещё! Хрясь!

Юра опять меня перехватывает. Мешает топать! Да надоел уже!

– Ты чего за мной таскаешься?

– Я тебя берегу!

– А я просила?

– Ларий просил! Это его приказ.

– Что просил? Вот так за мной шпионить?

Он не понимает слова.

Я больше не топчу пузырьки, я плачу. Юра снова меня обнимает. Я говорю на русском, он не понимает. Я тоже не особо понимаю сейчас слова. Меня знобит. И ещё этот чёртов чулок. Всё, что в нём порвалось.

– Мне юбку надо поправить.

– Поправляй, я отвернусь.

– Зеркало нужно.

– Вон их сколько, тебе какое?

Аптекарша шевелится. Юра кричит:

– Затихла, быстро! – он наклоняется, смотрит в упор на аптекаршу. Пьёт её страх, как густую прозрачную жидкость. Я прямо вижу это.

И мне страшно и противно. Как у себя там, когда я увидела в театралке воспоминания Глеба Гордеева.

– Не трогай её, Юра, пожалуйста.

Я снова плачу. Слеза ползёт по щеке, чулок по ноге. Юра держит меня крепко-крепко.

– Давай помогу.

– А ты в этом разбираешься, в завязках этих?

Он усмехается. А я ведь правда о нём почти ни черта не знаю. Он Юра, он меня снова спас. И у него потрясающие пальцы!

Что же будет с нами дальше? Мы… мы уже «мы»? Вместе?

Глава X

– Куда теперь? – спрашивает Юра, когда мы стоим на крыльце.

– Я по своим делам, а ты – не знаю.

– Нет. Я по твоим делам.

– Не надо. Я сама справлюсь.

– Не справишься. Либо тебя обманут, либо ты сама всех разнесёшь.

– М-да? Раньше как-то не разносила.

– Раньше ты была просто так.

Как же меня это достало! Они все относятся ко мне как к очень ценной вещи. Я ресурс без права голоса. Ну что за свинство!

Я разворачиваюсь. Хотя знаю, что с Юрой это не прокатит. Он идёт рядом. В кармане у него что-то звякает. Стекло? Кажется, он прихватил в аптеке вместе с коробочками бальзама и жаропонижающего ещё какую-то бутылку. Интересно, что в ней? Тут ведь нет алкоголя.

Кажется, эмоции тут сразу за всё – энергия, валюта, наркотики.

Энергозависимый Юра стоит совсем рядом. Бесит дико.

– Так, ты хотела лекарство отнести. Пошли?

Я молча спускаюсь с крыльца. И чуть не падаю в очередную ледяную лужу. Да блин собачий! Фонарей нет, кругом темень и скользячка. Юра меня подхватывает, удерживает, помогает нашарить в карманах перчатки и их надеть. Сам их мне надевает. Как десять колец на десять пальцев. Романтично до… просто романтично. Со мной никогда такого не было, и я не хочу это обесценивать.

И потом он идёт, идёт, не выпуская моей руки.

– Дальше куда, налево, направо?

А я не помню. Я ни разу не приходила к Тай в темноте. Тут уже такие дикие закоулки начались. И ветер просто бешеный, залив совсем рядом. Такое ощущение, что дома реально от ветра покосились и на нас вот прямо рухнут.

Мы снова сворачиваем и…

– Ух ты!

Вода, огни, ветер и очень много воздуха. Только сейчас я поняла, как же мне было душно в аптеке.

Мы стоим на каменной площадке.

Здесь не так темно. Внизу волны, в них огоньки – это отражения бакенов и кабинок канатной дороги, отблески большого экрана, свет в кабинетах электростанции. Огней не очень много, они дрожат от ветра, размазываются в воздухе, расплываются в чёрной воде.

Мне кажется, я сейчас взлечу и понесусь над ними, как большая лёгкая чайка. Улечу отсюда ко всем чертям!

– Красиво!

– Да, наверное, – сонным голосом отзывается Юра.

Дурак какой-то. Я разворачиваюсь, тыкаюсь носом в его шею. Почти в ухо. Он держит меня ещё крепче. И…

Я не понимаю, как так получилось, что мы уже целуемся. Прямо вот на смотровой площадке над заливом, рядом с холодным телескопом, на котором белеет чаячий помёт. И ветер со всех сторон и даже глубже. А у Юры такие тёплые губы и руки!

И как-то вообще невозможно представить, что раньше мы не целовались и вообще были чужими людьми. Всё ведь так просто и так правильно!

Почему мы раньше так не делали?

– Так, ты куда собралась?

– Ну… я, кажется, заблудилась.

– Сейчас разберёмся. Ты скажи, куда надо, я выведу!

Ой, точно. Он же местный. У меня это из головы выскочило. Ну вот реально «Юра, Юра, я такая дура».

– К Тай! К Тщай! Ты её знаешь?

Юра смеётся. Целуется, а потом снова смеётся.

– Есть немножко. Пятнадцать лет в доме милосердия вместе прожили.

– Ой, ну точно же!

Как-то я слишком сильно туплю после всех этих… после того, как снова отожгу в эмоциональном плане!

– Ты ведь знаешь, где она живёт, да?

– Сейчас разберёмся! – повторяет он. Наверное, тоже тупит.

Как же я хочу навигатор и карту. И ещё, чтобы можно было такси заказать. Но у меня Юра и такси, и навигатор. И доставка лекарств.

Мы спускаемся по невидимой и очень узкой лестнице, потом выходим в какой-то очередной тёмный переулок. Тут ветер в спину, подгоняет в нужном направлении.

Дома уже многоэтажные, света в них мало. На детской площадке скрипят, мотаясь туда-сюда, детские качели. Ветер треплет простыни на балконе, со звоном по грязной мостовой летит пустая жестянка. Трещит одинокий флюгер.

Здесь совсем другие звуки и запахи. Несмотря на ветер с залива, пахнет тут мощно. Жареная еда. Туалет. Машинное масло, уголь, горящее дерево. Что-то вроде свежего горячего асфальта, хотя асфальта в этом мире нет. В окнах редкие огни. Иногда слабый свет домашнего экрана – то, что удалось зарядить от городского. Иногда свечи. Вообще это красиво: свечи в окне, сразу про новый год думается. Но здесь свечки редкие и не праздничные ни разу. Освещают комнату с трудом, а нам снаружи света вообще не достаётся.

Я поскальзываюсь на чём-то, цепляюсь за Юру, кажется, платье порвалось… То самое, такое шерстяное и такое праздничное, синее с золотыми нитями, платье, в котором я несколько часов назад сидела на религиозном собрании. Как будто несколько лет прошло. Всё перекрыла история в аптеке Баха и поцелуи с Юрой…

А теперь ветер в лицо и скользкая дрянь под ногами. И вместо белой оборки на подоле какая-то рваная мочалка неопределённого цвета.

– Вечер добрый! – звучит вдруг из мокрого мрака. Мужской голос, хриплый, ничего в нём доброго нет.

Я жду, когда Юра ответит прохожему, но он замирает и тоже чего-то ждёт.

– Сколько? – спрашивает мужчина, всё ещё держась в отдалении.

– Пустые! – быстро отзывается Юра.

– А за сколько отдавали? – человек подходит ближе.

И я его узнаю.

Глаза в темноте привыкли, наверное. Плюс голос, вот этот – въедливый, обиженный.

Летом на набережной он пытался со мной торговаться, потом пришёл в книгоубежище, привёл с собой патруль, Тай меня утащила, спрятала в своей комнате. Сказала, что иначе меня бы арестовали как преступницу, ведь продажа энергии не через станцию – преступление (хотя на самом деле так все делают, как объяснил потом Ларий).

И вот тот странный мужчина появился снова. Выслеживал нас? Летом на нём была клетчатая рубашка. А теперь пальто. Тоже, кажется, клетчатое. Вот, буду звать его Клетчатый.

А он нас, как и раньше, зовёт людоедами.

Идёт за нами и бурчит, что мы наживаемся, грабим, что ничего святого у нас. Главное, молчать и не ввязываться. Обычный городской сумасшедший, типа тётки Тьмы. Кажется, в этой части Захолустья сумасшедших как-то побольше, чем у нас. Может, из-за того, что тут ближе к экрану? Эмоции зашкаливают и…

Меня хватают за плечо. Неприятно. Я оборачиваюсь.

Клетчатый. Его лицо совсем близко. Кислый запах. Противные жёсткие руки.

– Мама! Ой… Юра!

Он рядом. Вцепился в клетчатого, оттаскивает его от меня. Юра сильнее, увереннее. А я… Сперва я замираю, а потом тоже…

Я успеваю ударить Клетчатого, потом доходит: что я делаю? Так нельзя. Это же живой человек. Я совсем, что ли?

Я защищаюсь. Оно как-то само. После того, что случилось в аптеке, оно само во мне срабатывает.

Юра оттаскивает Клетчатого, разворачивает, толкает в обратном направлении. Тот шатается как пьяный. Как мой папа… Его тоже били!

Я кричу. Юра снова меня обхватывает, целует. Вот теперь можно плакать, выдыхать крики и слёзы. Клетчатого больше не слышно. Ушатался куда-то. Уполз.

– Дым, ты в порядке?

– Почему он ко мне полез?

– Ну… он фурсишка же… все мозги затрепал.

Мне не нравится Юрин ответ. Но очень нравятся поцелуи.

Мы идём через детскую площадку – пустую, тёмную. Железная горка гудит на ветру.

Впереди дом Тай. Я узнала рисунок на стене. Розовый граффити на жёлтом фоне. Что-то вроде цветов, перечёркнутых колючей проволокой. Символ или просто так? Сколько же я не знаю об этом мире? Надо будет спросить потом у Лария про символы и про то, чего от нас хотел Клетчатый. Мне кажется, он не просто так к нам полез. Он будто знал, что мы будем в этом месте в это время. Навёл кто-то? Или у меня уже паранойя от этой жизни? Я даже не знаю, что лучше.

В доме, где живёт Тай, по прежнему пахнет горелым растительным маслом, стиркой, сырым теплом. Но сейчас мне это в радость. Нормальные запахи, привычные, живые. За последние дни мой мир снова поехал кукухой, причём сразу в нескольких направлениях. Пусть хоть что-то будет прежним – вонючая лестница, щербатые ступени, слабый свет лампочки, из-за которого ступени коричневые, а не серые. Облупленная дверь, на которой в дневном свете есть царапины в форме зайца, а следы от солнца похожи на клочок бумаги. Сейчас это просто дверь, Юра по ней стучит, типа какой-то мотив. Кажется, так же стучали в книгоубежище со стороны сада, но я не помню, а аудиофайла записи нет.

«Тук-тук-тук, я твой друг». Вроде оно же. Не Юра ли тогда приходил в кногоубежище? Сказал что-то Тай и вернулся обратно, до того, как мы с Августом появились дома. Да ну, зачем ему такое? Зачем ему вообще Тай? Мы же теперь вместе!

А вдруг Тай не захочет Юру впустить? Я кричу так, чтобы было слышно сквозь дверь.

– Тай! Это я! Открывай!

Нам отпирает Тьма!

Реально это она. В тёмном халате, в косынке. Волосы убраны с лица и поэтому нос сразу выдвинулся вперёд, стал похож на накладной, как из костюма Бабы-яги. Что-то общее есть, кстати сказать. Тьма смотрит только на Юру, я для неё типа невидимая.

– Как Тщай себя чувствует? – вежливо интересуется Юра. И вворачивает что-то ритуальное про мир этому дому, как-то так.

Тьма отвечает ему тем же ритуальным бухтением, голос у неё не истеричный, как сегодня на рынке, а скучный, как у сотрудницы канатной дороги, например.

– Пройдите налево по коридору, наша дверь будет третьей по счёту.

Будто и не Тьма. Вежливая, спокойная и пахнет чем-то типа ванили. Это её так в доме милосердия прокачали? Может, мне тоже туда надо? А то я на людей бросаюсь, аптеки разношу…

– Благодарю вас.

– Я скоро принесу чайник!

Тьма смотрит исключительно на Юру, будто я – его невидимый воображаемый друг.

Ну и чёрт с ней, с дурой ванильной. Надо было для Тай вкусного взять. А то у неё наверняка только чай без чая.

У Тай на столе кусок мясного пирога и варенье из абрикосов, совсем такое же, как у нас дома. Будто мама Толли варила. А ведь варенье тут у каждого своё, магазинного не бывает. Даже на рынке оно отличается. Странно.

Тай выглядит старше, чем раньше. Будто мы несколько месяцев не виделись. Но это для меня последние дни очень длинные. А у неё они должны быть обычными. Или нет?

Юра кладет на стол лекарство от жара и мой бальзам. Тай берет коробочку с бальзамом, свинчивает крышку, принюхивается. Улыбается.

– Спасибо!

У неё вправду шелушатся губы. Значит, ей нужнее. Пусть думает, что мы такие умные и догадались.

– Всегда пожалуйста! – отзывается Юра.

И Тай на него смотрит, улыбается так, что нижняя губа трескается. А я опять будто невидимый выдуманный друг.

– Мне в книгохранилище сказали, что тебе нужно от жара. Такой лысый с тростью! Поэтому я в аптеку зашла.

Лишь бы Юра не стал влезать с подробностями того, что было в аптеке. Но он молчит. И я молчу, сбилась. Тай хмурится.

– Спасибо! Этот лысый… Он тебе больше ничего не передавал?

– Книжку! С картинками. Там на обложке синий зверь с яблоками на спине.

– Это Хран! Волшебный зверь! Это моя любимая! У меня такая в доме милосердия была. Йула, помнишь Храна? – он пожимает плечами, но Тай отмахивается, говорит дальше, так оживлённо, будто у неё от температуры болтливость повысилась: – Это Хран, он такой добрый! Всех спасал! Я её люблю читать, когда болею. А где она?

– Наверное, я в аптеке забыла.

– В аптеке Баха? – уточняет Тай.

– Да, – выдыхаю я и жмурюсь. Осколки на полу, дрожащие полки, звон стекла.

– Они уже закрылись – спокойно говорит Юра. – Я завтра к ним зайду, тут недалеко. Заберу и принесу тебе.

Тай улыбается, а я напрягаюсь.

– Я тоже могу зайти!

– У тебя будут другие дела, – качает головой Юра.

Опять они все за меня всё решают. Ну что за свинство! Хорошо, что в этой комнате экран спрятан за тряпичным ковриком, его так сразу не активировать. Иначе я бы опять прибила всех яростью, а потом бы переживала.

Я подсаживаюсь к Тай на продавленную кровать и шепчу ей в горячее ухо:

– А что у тебя ко мне за дело было? Тогда, в книгоубежище?

Я не могу вспомнить, сколько дней назад я сидела с Тай в книгоубежище, пила чай без чая и грела её арией дорогого Жерома про выбор пути.

Вот, мы с Юрой тоже сегодня выбрали путь и там на нас напали…

– Не помню. Да это неважно уже, – Тай мотает головой. Её волосы чиркают меня по щеке. И правда крыло ласточки… Я надеюсь, Юра смотрит не на Тай. Не хочу им делиться. Я уже бальзам для губ ей отдала. Хватит! Он мой!

А ещё Юра офигенно целуется! На обратном пути мы… Я не знаю, сколько раз мы целовались. Наверное, легче подсчитать, сколько мы не целовались.

Юра-бро, вот как так-то?

Нас не ругают за опоздание. Ларий и мелкий Август сидят в гостиной и играют в лото. Или в домино? Нет, это что-то ещё, с шестиугольными фишками, я такую настолку не знаю. Серые шестиугольники, оранжевые, тёмно-зелёные. Как кафель на полу аптеки Баха. Брр!

Юра желает всем доброго вечера, помогает мне снять перчатки и пальто. Проходя мимо Августа, нагибается и шепчет ему что-то, наверное, подсказывает ход. Потому что мелкий сразу переставляет свою фишку по клеткам таблицы, на три вперёд. И сам себе аплодирует!

– Я у себя! – говорит Юра, поднимаясь наверх.

Голос мамы Толли отвечает из-под лестницы.

– Ужинать будешь? Там всё, что с обеда, и я ещё вам тыкву запекла!

– Обязательно! – кричит Юра уже из своей комнаты.

Теперь, когда он всё время ходит со мной, наверное, можно будет взять для Тай в качестве гостинца побольше еды? Я не думаю, что мне запретят. Интересно, откуда у неё там наше варенье? И ещё мне не хочется, чтобы Юра заносил ей завтра книгу. Может, Августа послать?

Чем ближе к лестнице, тем сильнее пахнет нафталином. Ну или как там это называется? Таблетки от моли! Кажется, такие тоже продавались в аптеке Баха!

Мама Толли открыла шкаф под той лестницей, которая ведёт на второй этаж. Там не шкаф, а целая комната. Гардеробная, или даже костюмерная, как у нас в театралке. Пальто, плащи, платья в пол, коробки какие-то, шляпы, ботинки, деревянная лошадь на колёсиках, зонтики и чёрт знает, что ещё. Скелет сюда хорошо бы вписался! Даже два. Один простой человеческий для красоты, а второй – шерстистого мамонта! На него бы платья вешали, крючками прямо за рёбра!

Мама Толли перебирает детские вещи. Штаны, рубашки, ещё штаны… форменная синяя куртка с нашивками станции – зелёная капелька на сером фоне.

– Зачем нам столько штанов?

– Юре это мало, Августу велико… – дальше я её не слышу, смотрю на…

Штаны! Реальные, нормальные, почти типа джинсы, серо-болотные… я хватаюсь за них, как за что-нибудь невероятно прекрасное и супер-брендовое в секонд-хенде. Ну, по сути, это секонд и есть.

– Ты что? – изумляется мама Толли. – Зачем? Орден милосердный и все его пророки! Дым! Где ты платье так уделала?

Но я занята, я примеряю брюки, задираю чёртов подол и влезаю прямо как была… Застегнулось! Не сползает! Не дует! О-о-о-о! Счастье как оно есть!

– Ты же девочка! У нас так не носят.

– Я наследница Ордена! Мне можно.

И мама Толли не спорит. Поджимает губы, качает головой, а потом выпрямляется и говорит очень серьёзно:

– Тогда отгладь их, пожалуйста. В мятой одежде наследница Ордена ходить не будет!

Глава XI

Жизнь в брюках – это очень удобная жизнь. Хотя карманов мало. И Юре не нравится.

– Будто я с парнем хожу.

Дурак! У парней здесь не бывает таких длинных волос, как у меня. И вообще, кому какое дело, кто с кем ходит, лишь бы люди были счастливы! Но я молчу.

Я даже не уверена, что мы с ним «ходим». Ну, именно что ходим вместе. На улицу меня одну не пускают. На рынок мне можно вместе с мамой Толли, Августом и Юрой, в дом, где Арка героя, вместе с Ларием. В книгоубежище с Августом, по парку или по набережной – с Юрой, да. Вот тогда мы действительно ходим. И целуемся. А дома и при всех Юра – ну типа Юра, да. Юра-бро. Почти как Август. Этот, кстати, к Юре всё время липнет, так что при нём ходить очень неудобно. Август всегда просится с нами на набережную и в парк. Иногда приходится брать. Юре норм, а я злюсь. Я хочу быть только с ним одним. А он хочет, чтобы я носила юбку в пол и не ходила к Тай.

И мы даже поссориться нормально не можем, потому что рядом с нами всегда ещё кто-нибудь. Мама Толли, Ларий, Август. Или вот Тай в книгоубежище общается одновременно со мной и Юрой. Я их ревную.

Тай к Юре – потому что они вместе росли и она его знает лучше и дольше, чем я.

Юру к Тай – потому что это Юра, он мой! Он меня здесь держит сильнее всего.

И именно ему я хочу рассказывать всё главное, что со мной происходит. Но он всё время занят. Мне кажется, это как-то неправильно. Если мы вместе, мы должны быть единым целым. Но Юра про меня не слушает, о себе молчит. Значит, мне остаётся только Тай.

– Тебе не из кого выбирать, поэтому ты на нём повёрнутая.

Мы с Тай сидим в книгоубежище. Домой к ней я с того раза больше не ходила. И далеко, и некогда. И мимо аптеки Баха лишний раз идти не хочу. Хотя на ту смотровую мы с Юрой поднимались, но с другой стороны и днём. С нами был Август, поэтому без поцелуев. Просто смотрели на красивое туманное Захолустье. А потом Юра довёл меня до книгоубежища, а сам пошёл работать на станцию канатки. Он сейчас может работать, как раньше. Мне кажется, Юра выздоровел, потому что я рядом. Я его грею своей любовью. В Захолустье так можно!

В общем, теперь я у Тай на работе. Сижу, пью чай без чая, угощаю Тай сыром и булкой с маслом, которые принесла из дома.

Я раньше не замечала, что у нас там много еды. Теперь знаю – много. Даже Август, который сперва мёл всё, что не приколочено, теперь успокоился. Правда он до сих пор несколько раз в день открывает дверцы буфета и кухонных шкафов, проверяет, не съели ли мы всё без остатка. И он прячет хлеб под подушку, я не видела, но мама Толли ругала Августа за крошки. Говорила, что мыши заведутся. Он сказал, что для мышей не жалко, они тоже люди, потом пообещал, что не будет, а сам до сих пор каждый вечер хрустит и чмокает под одеялом. Но он уже перестал спускаться в погреб смотреть на банки.

Если бы не Август, я бы вообще не заметила, сколько у нас чего. Если бы не Тай, не узнала бы, сколько это стоит.

Вообще на фоне чужих проблем у меня очень спокойная жизнь. Хорошая. Если не считать странных отношений с Юрой, визитов в дом с Аркой Героя, снов про родителей и грядущего наследования Ордена. В остальном я очень везучий человек. И я попробую изменить Юру к лучшему!

– В общем, он мне вчера сказал, что я нагнетаю!

Тай кивает.

– Что он не придирается, а всего лишь просит меня. А я слишком буйно реагирую. Ну вот ты меня понимаешь, да?

Тай снова кивает. От масла её губы стали ярче, они давно не шелушатся. Красивые. А мне бальзам не помог, хотя мама Толли купила сразу несколько, один с запахом мандаринов, другой на вкус как мёд. Ещё какой-то – просто очень дорогой. Юра сказал, что ему этот дорогой не нравится. Так что я этим дорогим не мажусь, а мандарины и мёд не помогают. Может, просто маслом попробовать?

– Тай, а масло от трещин помогает?

– Ты меня слушаешь вообще? Я говорю, что ты не обязана себя ломать. Потому что вы должны друг другу уступать, а он не готов… я же вижу! Он не умеет уступать.

– Ты так хорошо его знаешь?

– Конечно, – Тай обхватывает ладонями белую кружку без рисунка.

– Покажи!

Мне хочется знать про Юру всё, что было до меня.

Но Тай, как назло, мало помнит про их общее детство. Вот она с дерева упала, вот они на празднике в доме милосердия, вот…

Вот он просто стоит в коридоре у окна. Стены коридора тёмно-розовые, окно высокое, узкое. По стеклу сбегают капли. Юра такой красивый! Совсем как сейчас! Не мелкий и тощий, как Август, не странный нелепый, как многие парни из моего бывшего девятого… он как сейчас. Даже лучше. Стоит и смотрит на Тай тёмными глазами.

Как сейчас?

– Вы встречались?

Тай пожимает плечами.

– Ну немножко.

Я дёргаюсь. Ладоням холодно, а во рту сухо. Но язык в состоянии сказать одно слово:

– Когда?

– Не помню.

– А я здесь уже была?

– Нет.

Я вздыхаю. Это тоже больно.

– А раньше вы… как?

Тай улыбается.

– А раньше мы с ним целовались!

Я… мне больно. Ну, дышать больно, как перед обмороком. Изображение Юры заливает белый свет. В его лучах у Тай сияют волосы. Она как будто светится! Вот же ж! Овца!

– Да успокойся ты! Сейчас покажу!

И картинка меняется. Сад дома милосердия, летний вечер. Мелкий лохматый Юра бежит мимо клумбы с игрушечным мечом. Размахивает и говорит:

– Я договорился сам с собой, что я буду королём!

Мелкая аккуратная Тай встаёт со скамеечки и поправляет картонную корону.

– А я буду королева Аурия! Ты мой муж! Нам надо целоваться!

И Тай чмокает его в щеку, как на рождественской открыточке. Бр-р-р! Хорошо, что Юра морщится и вытирает щёку ладонью.

Хорошо, что со мной он другой. Я даже Тай не могу рассказать, какой именно. Я его так чувствую, а объяснить не могу.

Больше мы ничего обсудить не успеваем. Прибегает Август. Пальто распахнуто, в руке горячий бублик. Точнее – остаток бублика.

Август заглатывает последний кусок и потом кричит мне с набитым ртом:

– Тебя Ларий зовёт!

И сразу командует:

– Ты собирайся, я пока книги посмотрю!

Мне кажется, Август похож на того деревянного мальчика с котёнком. Они оба совсем библиотечные. Мальчик здесь скульптурный, но мне кажется, что по ночам они с котёнком оживают и носятся по библиотеке… по книгоубежищу. А Август здесь реально берёт себе разные книги, маленькие сказки вроде той – про синего зверя Храна с яблоками на спине и толстенные типа наших энциклопедий. Там, кстати, есть рисунки, но строго научные. Вулкан, большая антилопа. Чертежи. Значит, техника тут есть, просто она иногда за пределами разрешённого.

Надо и мне почитать энциклопедию. А то всё, что я знаю об этом мире, это из чужих рассказов. Бессистемно.

Вечером посмотрю, куда Август положит эту книгу, полистаю потом втайне. Не хочу, чтобы Август знал, что я ничего не знаю.

Не люблю быть глупее младшего.

Но Август ко мне относится… в общем, книги его интересуют больше.

– Тщай! Сколько мне можно взять?

– Детям дают по две, но ты можешь пять, как взрослый!

– Потому что я взрослый? Я взрослый!

– Потому что ты домашний. А домашние помогают друг другу. Это ближе, чем братья по вере, – очень серьёзно и непонятно объясняет Тай.

Я не сразу ловлю, что «домашний» – это из дома милосердия. Другое значение слова.

Они всё домашние, значит. А я – дикая, р-р-р-мяу!

– Дым, ну пошли скорее!

Август подпрыгивает на пороге, прижимает к груди книги. Одна выскальзывает.

– Погоди, сумку дам!

Тай поднимается из-за стола, подходит к вешалке, отодвигает своё пальто. Там сумка, типа шоппера с короткими ручками. С такими здесь многие ходят на рынок. А мы берём на рынок плетёный короб на колёсиках, потому что мы много всего покупаем. Мы богатые. Иногда это неловко. Но зато можно делиться едой. Это почти как эмоциями. Так же здорово, но потом в тарелке не возникает новая еда вместо съеденной.

Тай встряхивает сумку, распахивает поудобнее. Август опускает внутрь книги. Он это делает с таким серьёзным лицом, будто боится, что сумка слопает его драгоценные сказки и энциклопедию.

– Пошли уже! Ты Ларию очень нужна!

Я опять будто предмет! «Август, дорогой, сходи в книгоубежище! Тебе надо взять книжки для себя и Дым для Лария!» Как удобно, а?

Сперва всё как обычно: мы с Ларием проходим сквозь Арку Героя, он отворяет мне одну дверь, вторую. Я иду, ёжась от холода и эха. Теперь я знаю, что несмотря на цветочки и занавесочки, весь дом пустой насквозь. Я никогда не видела и даже не слышала местных жителей. Будто экран их вытеснил, нашептал им самыми родными голосами: «Уезжай отсюда! Уходи прочь, пока не поздно! Беги, пока тебе светит…»

Они испугались и ушли. Оставили вещи, заперли двери. А голоса всё равно продолжали шептать, а стены светиться. Наверное, ночью это странновато выглядит, со стороны: нежилой дом, в котором сияют все окна и раздаются чужие голоса. Жесть как она есть! Городская страшилка.

Мне и самой иногда хочется отсюда уйти побыстрее и больше никогда не приходить. Мне тоже бывает жутко от голосов, звучащих в белом сиянии. Я одновременно боюсь их и очень хочу услышать.

Это то, в чём я никогда не признаюсь Юре и Тай: я очень жду своих родителей. Мамин голос, папин. Даже собакин. Но они редко подключаются. И никогда сразу. Надо ждать, осторожно, потихонечку. От этих потихонечек я зверею. Иногда кричу, иногда плачу, иногда ругаюсь всеми словами – местными и родными. Хорошо, что меня такую видит только Ларий. Ну, ещё сам экран. Но он, я думаю, много разного насмотрелся за эти свои сотни лет.

Ларий объяснял, что этот экран – один из самых старых. В какой-то момент, когда у власти были сторонники Ключа, экран пытались запретить. Заградили щитами, выстроили этот дом. Только экран продолжал светить даже сквозь металлические щиты. Они быстро раскалялись и передавали тепло. Здесь было невыносимо жарко. Но люди всё равно жили рядом. Целебное место. Хотя и небезопасное. Это потом здесь стало невмоготу.

Мне об этом рассказывает Ларий. Уже в комнате с экраном. Мы сидим в креслах с клыкастыми подлокотниками и львиными лапами (таких же, как были на праздничном богослужении в доме мамы Толли, а может их притащили прямо оттуда). Стена перед нами тихонько светлеет, подёргивается серебристыми искрами. Это похоже на морозный рассвет. Красиво, опасно.

Как жизнь в те времена, когда Орден Милосердия и клан Ключа боролись за власть. Там было много разных подвигов, легенд, историй. Про те времена есть книги, написанные с разных позиций. Я листаю их в книгоубежище, когда есть возможность и меня никто не видит, например, немножко читала сегодня, пока Тай помогала посетителям. Интересные книги. И время тоже было интересное. Только очень опасное.

– Тебя бы сразу убили, – спокойно поясняет мне Ларий. – В первый день или во второй. Свои или чужие.

– Почему?

Но он не отвечает. Поворачивается к экрану, подносит палец к губам. Смотрит, как узоры меняют друг друга.

Теперь на экране распускаются жёлтые круги. Сияют, вспыхивают – медитативно, по одной и той же схеме: как гирлянды в новогоднем окне, как рекламная вывеска. Возникает силуэт девушки в жёлтом платье, она кружится в танце, потом оборачивается осенним листом, улетает. Снова круги.

Голоса звучат. Негромко, потом чётче, будто между мной и говорящими пара метров. Сперва различаю незнакомые языки. Я даже не уверена, что это земные, ну те, из моей жизни.

Потом женский голос тараторит на английском, с акцентом, неразборчиво. А мужской голос отвечает, тоже на английском, говорит очень чётко, как автоответчик или робот. Числительные, я запуталась. Может, это и правда разговор с автоответчиком. Я уже забыла, что так бывает.

Потом вдруг старушка:

– Женечка, осторожно, сейчас всё запачкаешь!

Звон посуды и детский рёв ответом.

Я замираю.

Пальцы холодеют, где-то внутри, под горлом, щекотно, будто там мурашки бегают. Жду своих родителей! Как подарков, как новогоднего счастья в детстве.

Кашель. Мужской. Папин! Потому что дальше приглушённый стук, как по спине кулаком, и потом мама говорит:

– Ну хоть чаем запей!

И звенит ложечка. Мои родители сидят на нашей кухне. А я будто у себя в комнате за стенкой. Лежу и всё слышу.

Будто я вернулась из Захолустья, как раньше возвращалась, когда просыпалась уже у нас дома. Или вот как тогда в парке. Проснулась, чуть не описалась, а потом папа меня встретил на выходе из парка, а мама у дома. Или в подъезде. Не помню. Помню, как ехали в лифте, втроём. Было так здорово. Так правильно, хорошо. Надёжно.

Жалко, что я больше не помню мамин запах. Вот совсем. Вроде бы сладкие цветочные духи и немножко крема. Но здесь таких духов ни у кого нет. И ничего похожего на крем нет. Никогда не думала, что буду скучать по запахам мамы и папы. Хорошо, что у меня хотя бы есть их голоса.

Вот, совсем рядом. Ложка снова звенит, потом стеклянное… Вроде бы у них что-то разбилось или пролилось. Мама ахнула. Папа крикнул:

– Прекрати себя намыливать…

Нет, не так… намачивать?

Накручивать!

Я не сразу расслышала, не сразу поняла значение. Только папин голос – хриплый, раздражённый. А потом мамин крик. Саму интонацию, смысл не сразу.

– Я хотя бы так могу! А ты совсем замороженный! Как пельмень!

– Я просто не вижу смысла переживать. Всё равно ты этим ничего не изменишь!

– Ну конечно! Раньше надо было менять! Себя!

Мама чём-то гремит, Мелочь тявкает. Как мне его хочется подхватить и прижать к лицу! И его, и маму. И папу, чтобы он помирился с мамой. Я бы всех обняла!

– Мелочь, Мелочь!

Он… он скребёт стену! Пробует прокопать Экран изнутри. Реально.

Снизу, у самого плинтуса потихоньку проступает небольшое тёмное пятно. Мне кажется, оно похоже на отпечатки собачьих лап. Такое настоящее, чёткое. Когда Мелочь был маленьким, он так будто подкапывал обои в коридоре. Сейчас экран вздуется, прорвётся. Мелочь вылетит ко мне, рыжим лохматым счастьем. А потом по экрану пойдут трещины, он просто разорвётся как бумажный лист. Выйдут мама и папа, обнимут и заберут к себе. Вот и всё.

– Мелочь! Давай! Ко мне! Ну?

Я пробую свистеть. Оказывается, я почти разучилась. Я луплю ладонью себя по ноге. Я так подзывала Мелочь перед прогулкой. Он слышал, всегда подрывался из другого конца квартиры. Я луплю со всей дури. Только бы он меня услышал. И он…

Рычит!

Пыхтит, рычит, скребёт стену. Совсем рядом! Я опускаюсь на корточки! Мама тоже нагибается – я слышу её голос снизу, почти у пола.

– Ну ты что? Ну дурачок! Мелочь, да успокойся! Чего ты хочешь?

Он не может ответить. Я не могу докричаться до мамы. Могу только головой трясти и снова повторять, свистеть, шуршать, булькать…

– Мелочь! Мама! Я тут! Забери меня отсюда!

И я добавляю даже совсем дурацкое «Я больше не буду!»

А мама не слышит.

– Ты с ума сошёл? Что ты там учуял?

– Таракана? – предполагает папа. Мне кажется, он сейчас улыбается немножко.

– Сам ты таракан. Может, проводка искрит?

– То таракан, то пельмень… Да где ты тут проводку видишь?

– А что тогда?

Наверняка папа сейчас пожимает плечами. Наверняка мама подхватила Мелочь под лохматое рыжее пузо – потому что он именно так сейчас верещит. Он такое не любит.

А что ещё происходит, я не знаю. Мама взвизгивает. Кажется, её тяпнули за пальцы. Нормально, да?

И сразу без всякого предупреждения свистит воздух, тарахтит поезд, скрипят мелкие камни или ветки дерева… потом шум воды, потом музыка. Тот кусок реальности, где были мои мама, папа и собака, промчался мимо меня. И неизвестно, когда снова мне встретится.

Как мне это надоело! Вся эта неопределённость и беспомощность.

– Ненавижу!

Я кричу, я смотрю в экран. Он такой яркий, что кажется раскалённым. Опасным. Как там Тьма говорила? «Съест тебя и не подавится». Да чёрта лысого!

– Сдохни, сволочь!

Я бью по горячей выпуклой поверхности. По живому. Экран дёргается, напрягается, идёт рябью. Мне даже кажется, что он в мурашках. В маленьких выпуклых точках.

– Боишься меня? Ну и правильно делаешь, тварь поганая! Ты меня поймал, но я от тебя сбегу! Обязательно!

И я вдруг бросаюсь в сияние. Надеюсь, что оно меня утащит, засосёт, втянет и потом выплюнет, там, у нас. Это будет страшно. Непросто. Но я этого добьюсь.

Белые искры, белый свет, со всех сторон. А потом он будто втягивается в чёрную гигантскую воронку, и я плыву вместе с ним. Ну же, ну… сейчас меня тоже туда засосёт. Серебряный вихрь со всех сторон. Я будто внутри урагана. Меня сейчас подхватит и унесёт!

Боль! Горячий сильный удар в живот.

Я лечу спиной вперёд, обратно. Перед глазами белое и красное, мельтешит до тошноты. Спина болит. И голова тоже, затылок.

Меня выкинуло назад, я приложилась об пол. Это так же страшно, как лицом в лобовое. Это так же непонятно.

Что со мной сейчас было? Почему?

Лежу, потолок кружится, стена сияет. Глаза закрываю, всё равно всё кружится. Как же оно так? Почему не получается?

Ларий встаёт с кресла, присаживается на пол возле меня. Так, что я могу видеть его глаза. Говорю с трудом:

– Что это было?

– Это я тебя хочу спросить. Сильно разозлилась, Вика?

– Очень.

– Ну и молодец. Сможешь сама подняться?

– Зачем?

– К окну подойти.

И он улыбается. Знает что-то про меня.

Меня мутит. Как после особо противного лекарства.

Но до окна я нормально дохожу. Ну так, шатаюсь, конечно, Ларий руку протянул, подхватил. Но ничего, мы справились. Хорошо, что я в брюках, в юбке бы точно грохнулась. Наступила бы сама себе на подол. Да чёрт с ней, с юбкой! Со всеми юбками Захолустья!

В окне сияние – белое, золотое, праздничное. Основной экран горит ослепительно! На канатной дороге все кабинки сияют как лампочки ёлочной гирлянды. Дома… тоже, почти в каждом окне яркий свет. Где-то молочно-белый, где-то сочно-апельсиновый. Где-то розоватый, но не такой яркий, как у нас дома, когда включают лампы для цветов или для рыб. Это другой – розовый, нежный. Наверное, целебный. Свет Экрана – это не только тепло и освещение. Это ещё излучение от болезней. Как тогда, у нас, в школьном зале. Я же их всех пробовала спасти. Именно вот так, сиянием от опасностей.

– Это всё ты! – говорит Ларий, подходя к окну. – Это всё – твоя сила.

– Ничего себе!

– Видишь?

Я смотрю, не чувствуя боли, мне сейчас интересно. Я так в первый день смотрела. И оно всё сейчас такое же красивое, почти волшебное. Как игрушечная панорама, в которой всё двигается. Как модель города, как рождественские домики с огонёчками и гномами.

Только это всё – на самом деле. Живая сияющая радость. Её сделала я. Превратила ярость в счастье.

Большой экран по ту сторону залива сияет и переливается. Возникает морда Мелочи. Огромная, даже страшная сперва. Огромная Мелочь, угу.

Мы так шутили раньше.

Я улыбаюсь и сразу чувствую, как слёзы стекают по щекам. Голова гудит. Спина и живот болят.

Огни в домах вспыхивают ещё ярче. Кажется, что даже воздух сияет. Мелкая морось с залива стала почти серебряной. Похоже на грибной дождь. Только вместо солнца лунный свет экрана.

– Ну, что? Довольна?

Ларий рядом. Мне хочется его обнять. Не как Юру, ни разу! А как папу, например. Или как дедушку, которого я почти не помню.

– Что скажешь, Вика?

– Интересно, а можно ли от экрана получить радугу?

Ларий снова вскидывает мохнатые белые брови. Всё-таки есть в нём что-то от гнома. И ещё от Санта-Клауса. Только вот выражение лица ни разу не сказочное.

– Ты представляешь, какой может быть реакция? – тихо говорит он.

– Не знаю. Ну, всё будет красиво! Очень красиво!

Я прямо представляю, как из экрана во всё небо бьёт радуга. И как люди от этого зрелища становятся счастливыми. Все, прямо все. И я тоже буду абсолютно счастлива. Моя тоска растает. Не до конца, конечно. Я же люблю родителей, и Мелочь. Но… Будет легче. Я знаю.

Мне будет легко и красиво.

Экран в нашей комнате показывает розовые пузыри и какие-то белые водоросли. На большом экране за заливом мелькают незнакомые люди. Это уже не мои воспоминания, неинтересно. Важно другое.

– А что будет, если я запущу радугу?

– Конец света, – весело говорит Ларий.

– Что, правда?

– Нет. Но ты попробуй. Может, сумеешь нас зарядить надолго. Может, всё испортишь к чертям. А может тебя потом отпустит домой.

– Вы серьёзно? Вы не говорили, что есть такой способ уйти.

– А его пока нету, даже теоретически. Никто не думал в эту сторону. Никто такое не пробовал. Может, будет конец света. А может – начало. Сами здесь начнём вырабатывать и перерабатывать такую мощность. Тогда экран начнёт тебя отторгать, станешь для него посторонним элементом.

Да я сама уже не знаю, оставаться мне тут или нет. А кто тогда знает, если не я?

– Ну что, рискнёшь?

Можно подумать, он не знает, что я отвечу. И что спрошу.

– А вы сами так пробовали?

Ларий молчит. В комнате так тихо, так тоскливо. Ветер скрипит за стеной, кружится флюгер, звук у него ржавый и какой-то безнадёжный.

– Я всё равно попробую.

Ларий не отвечает. Экран мигает белым, будто там сыплются крупно увеличенные снежинки.

Мне кажется, я сейчас услышу маму или папу. Но там просто музыка, типа военного марша. А потом кто-то кричит. Возможно, это кино про войну.

– Ну что, собирайся, пойдём?

На обратном пути мы заглядываем на рынок. Разумеется, сперва в ряд с рыбой, я сразу вгрызаюсь в горячую копчёную маленькую рыбку, у неё смешное местное название, она очень костлявая, кости длинные, частые. Из-за этого её называют «расчёска». Ну примерно так можно перевести. Нормальное смешное название. У нас же есть тюлька, килька, хамса, пикша и корюшка! Когда первый раз слышишь такие названия, очень смешно. А тут рыбка расчёска. Вкусная!

Потом мы идём за орехами, маслом, горячими лепёшками. Меня узнают, опять отдают фрукты, медовые соты – просто так. Я хочу отказаться, но Ларий хмурит брови. Нельзя обижать людей. И вообще это не совсем подарок. Я возьму бесплатно маленький горшочек с чем-то вроде ряженки, а Ларий потом купит у этого продавца что-то ещё, тоже вкусное и самое дорогое, побольше. У нас бы это назвали дегустацией. Здесь тоже есть какое-то слово, но более ласковое, приятное – как само угощение.

Потом мы идём домой, Ларий с кошёлкой, я с горячей лепёшкой. Я держу её под воротом пальто, она горячая и прекрасная, от запаха можно сойти с ума. Кажется, что мурашки бегут прямо по желудку. Не выдерживаю, лезу за лепёшкой.

– Отломи мне! – просит Ларий.

И дальше я иду, жую горячую лепёшку и это просто счастье. Какое-то очень простое, его невозможно ни объяснить, ни передать.

Я верю, что у меня всё получится. Чем бы ни было это «всё». Я хотя бы попробую!

Глава XII

Дома пусто. В смысле, там мама Толли и Август, но Юры нет, а значит – пусто. Мы с Ларием обедаем, а потом он уходит к себе вниз. У него в подполе очень тепло, потому что там стоит нагреватель, для воды и для плиты. Чем выше, чем холоднее. Мы с Юрой спим на втором этаже, в соседних комнатах. Между нами стена с трубой. Она быстро остывает.

Моя ночная рубашка больше похожа на ночное пальто. А одеял у меня на кровати шесть штук, вчера принесли седьмое, я специально пересчитывала. Он тяжеленное, как кусок асфальта. И было леденющее, когда я в него вчера завернулась. Абсолютно бесполезное, мне кажется. Может, попроситься вниз, поспать в зале для богослужений?

Наверняка по статусу нельзя.

Значит, просто буду тут внизу тупить, пока не отогреюсь. Жалко, всё-таки что я без телефона. О, я же собиралась энциклопедию глянуть! Сравнить версию Лария со всеми этими местными религиозными сказочками! Сравнить и замиксовать. Остаётся только найти энциклопедию – здесь её, кстати, называют словом, которое переводится дословно «всезнайник». Ну и куда Август этот знайник сунул?

В зале на полу валяется рыночная сумка Тай. Август вытащил книги и убежал с ними на свой диванчик. Он так всегда делает – сколько здесь живёт. Мама Толли сперва на него ворчала, а теперь молча наводит порядок, если видит, что Август зачитался. Я его понимаю. Я сама пока не могу втянуться в текст, но я помню, как это бывает. Там, у нас.

Наверное, мне надо потренироваться, наработать чтение и письмо, саму технику, как в начальной школе. Я же не могу быть неграмотной наследницей. Но я себе не принадлежу, моё расписание составляет Ларий.

Я поднимаю сумку, встряхиваю – совсем как Тай в книгоубежище. На пол вылетает сложенный квадратом листок бумаги. Поднимаю и разворачиваю, не о чём не думая.

Ну, потом я никак не могла вспомнить, о чём думала в этот момент.

Слишком хорошо помню следующий миг. Слишком часто его вспоминаю.

Листочек, карандашный рисунок. Нет, чертёж. Схема без подписей. Домик, стрелочка, крестик, лесенка, ещё один крестик, другой домик, большая узкая дуга – залив. Что же ещё. Если применительно к заливу, то…

В кухне гремит кастрюля, в прихожей скрипит входная дверь и сразу тянет сырым воздухом.

Я сую листочек поглубже в карман, сумку кидаю туда, откуда взяла. Сажусь в кресло и смотрю в потолок, до тех пор, пока из кухни не зашуршит длинная юбка, не раздастся возмущение мамы Толли.

– Август! Убирать за тобой кто будет!

Когда мама Толли сердится, кончик её носа краснеет, становится похожим на недозрелую клубничку.

Потом я снова смотрю в потолок.

После ужина я иду к себе, говорю, что хочу спать, а сама не сплю. Гоняю тревожные мысли. Был бы телефон, я бы сейчас игрушку бы погоняла, это помогает сперва отвлечься, а потом всё обдумать. Ещё помогает проговорить вслух или записать. Я так записывала в мобильнике про свой первый визит в Захолустье, когда я думала, что сошла с ума и мне вроде бы всё приснилось. Пока записывала, было легче. Мобильник! Ну он тогда был уже как часть тела, вот правда. Как же он мне сейчас нужен!

Не знаю, кому это всё рассказать. Только если одному экрану, самому древнему, тому, что у Арки Героя. Даже если я ему не нравлюсь, он мне ничего не сделает. А все остальные, не экраны, конечно, а люди, могут. У всех есть мотивы. У многих была возможность.

Итак! Если перечислить мои действия по порядку, будет вот что…

Я выскочила из дома одна, побежала в книгоубежище, потом в аптеку Баха, там напала на аптекаршу, там же меня перехватил Юра, потом мы вместе были на смотровой площадке, потом спустились по холму в переулок, там к нам привязался Клетчатый. Строго в том месте, которое отмечено крестиком. Это вышло случайно или он там сидел в засаде? Кого из нас он выслеживал?

За мной он охотился летом, меня спасла Тай. За Юрой тоже летом, Юра ему продавал эмоции, дороже, чем за заливом. Откуда Клетчатый знал, что я пойду к Тай через смотровую площадку? Это единственный путь от аптеки Баха? А кто меня туда направил? Лысый старик из книгоубежища. «Зайдите по дороге в аптеку Баха». Получается, что Лысый навязал мне маршрут, а Клетчатый ждал меня на финише. Никто не подозревал, что в аптеке меня так тряхнёт и я устрою погром. И что Юра будет идти за мной следом, охранять и беречь.

А может, наоборот, это Юра всё устроил: договорился с лысым стариком, перехватил меня у аптеки Баха, сам привёл на смотровую площадку, а потом дальше, прямо к Клетчатому. Но зачем? И тогда он ещё должен был знать, что Тай болеет и что ей нужно лекарство. Или она притворялась, чтобы… чтобы что?

Не понимаю. Надо сначала: кому я мешаю? Прямо хочется эту мысль маркером выделить, реально.

Юре, он ведь так хотел стать наследником ордена.

А ещё кому? Не знаю. Ну реально не знаю. Кому угодно.

Значит, кто угодно это и устроил. Разработал план, начертил схему, расставил Лысого и Клетчатого. А зачем? Чтобы я что-то сделала? Чтобы со мной что-то сделать?

Всё эта чёртова схема. Если бы я её не нашла, жила бы спокойно. Если бы Август не бросил сумку, если бы Тай ему её вообще не дала? А у кого их них была эта схема? У Тай? У Августа? Маленький хорошенький умненький глазастенький малыш. Прямо как из сказки про сиротку. Попал из милосердного дома в нормальный. И что я ему сделала? Оказалась удачливее его? Ну так я этого не хотела! Вот совсем!

Так, а если не Август, то кто? Тай? Но мы из разных кланов, ей от моего наследования ни горячо, ни холодно… то есть, не совсем. Когда ей холодно, я её грею. Грела, пока была сама по себе и меня никто не дёргал со всеми этими обрядами и культом поклонения моей личности.

А теперь я не могу, не успеваю, меня к ней никто не пускает, времени нет. И что? Она так обиделась, что решила меня убить? Да ещё руками Лысого и Клетчатого? А вот будут два взрослых человека слушаться какую-то там девушку? Ну меня же слушаются, потому что я в важном статусе. А Тай? Может, она тоже в важном статусе, в секретном? И мне не говорит? Бред, как обычно, на ночь глядя, если не выспаться нормально.

Нет, не бред. Что-то не складывается, какая-то линия провисает.

Надо записать. Начертить такую типа снежинку, где я в середине, а от меня к другим такие стрелки-лучики, типа мотивы. Сколько надо лучиков?

Юра, Август, Тай, Лысый и Клетчатый, если они сами по себе были. Кто ещё? Кто мог? Кого я забыла?

Имена кружатся, будто это не снежинка, а шестерёнка…

Перед глазами пятна и круги. Как на экране, когда разговор окончен. Засыпаю. Это я зря, кажется, ещё секунда и я пойму, кого тут не хватает, кого я забыла… Какая-то очень простая линия, но её не должно существовать! И надо проверить, сколько путей от аптеки Баха ведут к смотровой площадке?

Утром мы с Ларием опять идём в дом с Аркой Героя. Это уже неизбежность. Такой же нудный ритуал, как раньше в школу. Но от него спокойнее. Как говорила наша математичка Татьяна Геннадьевна «война войной, а обед по расписанию». Она это перед каждым тестированием говорила, бесило дико. Но вот сейчас не бесит, а наоборот. Я живу по своему расписанию и идите вы все… в Арку Героя!

Кто-то пробует напасть на меня, а я его не боюсь, иду по своим делам, как раньше. И меня охраняют, как раньше. Теперь мне нравится сопровождение. Пока мы с Ларием вдвоём, мы можем говорить про наши прошлые жизни. Ну в основном я рассказываю, про себя, маму, папу, Мелочь, театралку, сестёр Морошкиных и вообще про всё подряд. Я этими разговорами так настраиваюсь, как перед репетицией на роль – вот, сейчас приду, будем с экраном картинками меняться, потом он мне даст маму с папой послушать. Лучше бы дал с ними поговорить. Но я стараюсь не злиться, я каждый раз надеюсь, может, получится?

Но сегодня не получается вот совсем никак. Хотя мне иногда достаточно просто в любую белую стену посмотреть, чтобы она начала со мной резонировать. А тут туплю как в выключенный телек. Там просто гул, гул. Как у стиральной машины в режиме «полоскание». Хотя, может, мне именно её и дали послушать. Просто вот мои мама с папой так живут. Папа выпал в спальне с теликом, мама общается в планшете, Мелочь смотрит бельё по стиральной машине. Семейный досуг, не хватает меня с мобилой у меня на диване. Гармония в чистом виде.

– Посмотри, пожалуйста, она там достирала или нет? – мамин голос, ура!

А и правда, машинка затихла, но вроде не пищала, что закончила.

– Пять минут и всё выну, – к папиному голосу добавляется спортивный комментатор.

– Ну вот сложно сразу? Опять забудешь, всё закиснет.

– Ну и что? – как-то странно спрашивает папа. Будто он вообще про другое хочет сказать.

Почему они никогда не говорят про меня? Где у них я? Сплю? В больнице? Я у них там вообще есть? Может, я…

Они ссорятся, громко, неразборчиво, знакомо. Мама всхлипывает. Папа, кажется, открывает холодильник. И точно включает чайник. И, видимо, наступает на хвост Мелочи, тот сразу начинает скулить. И мама, кажется, плачет вместе с ним. Обнимает его и выдыхает «Вика, доченька, девочка моя…»

– Мелочь! Ко мне! – говорю я. Горло сдавливает. Кажется, я тоже вою.

Экран идёт кругами, пятнами, мутнеет. Или это пятна у меня перед глазами? Ещё одна отгадка без загадки. Что там со мной? Если я здесь, что вместо меня там?

– Я там вообще живая? Эй?

Экран гаснет. Встаю с кресла и иду к Ларию. Он сидит в дальнем углу комнаты, у него там своё кресло, своя картинка на стене, свой голос – торопливый, женский. Какой-то его личный голос, потому что его называют по имени:

– Гоша, ты вообще соображаешь, что творишь?

Ну да, он же Георгий. Значит, для кого-то он был Гоша. Когда люди общаются со своим прошлым, их лучше не беспокоить. Это невежливо.

– Извините, – и я добавляю, чтобы было повежливее, – Георгий Анатольевич, а можно вопрос?

– Только руку не поднимай, ты не в школе, – Ларий оборачивается, стена за его спиной вежливо гаснет.

– А где сейчас я? Та, которая там?

– Слушай, ну я же не возвращался, я не знаю.

– Совсем не знаете?

Ларий выдыхает. И говорит ни разу не торжественным, а каким-то очень усталым тоном, как мой папа после работы. Я даже не сразу понимаю, что это какая-то история.

– Два эмбриона-близнеца сидят в утробе матери. И один другому говорит: «Вась, а Вась? Как думаешь, а бывает ли жизнь после родов?»

И он замолкает. Наверное, надо засмеяться.

– Тупой анекдот! – я отхожу к своей стене.

– Зато жизненный.

И тут до меня доходит.

– То есть, я… там умерла, что ли?

Мне кажется, что от моего страха леденеют стены. Мир идёт белыми вспышками. И качается, как на качелях, только очень плавно. Я хватаюсь за спинку своего кресла, рука скользит по резному деревянному бивню. Сползаю на пол, головой на сиденье. Хорошо, что я в штанах, а то юбка бы опять распласталась ко всем чертям.

– Тихо, тихо… Да нет же, не умерла… Навоображала себе. Просто у нас нет связи с теми, кто туда вернулся… И всё. Вика! Ну тупой анекдот, да. Зато актуальный.

Я не хочу плакать, но я опять зачем-то плачу. А он стоит рядом и выдыхает строгим, как у настоящего учителя, тренера, наставника, главы ордена Милосердия, голосом:

– Не сдавайся! Ты же хотела попробовать вернуться? Значит, попробуешь.

– Если по дороге не прибьют, – бурчу я. Надо будет научиться так убедительно вещать. Ну если я здесь останусь и буду самой главной. Да и вообще пригодится.

– А кто тебя должен прибить? За что?

Чуть не спалилась!

– Да так, неважно… Вы мне можете рассказать про расстановку сил? Почему клан ключа и Орден милосердия так враждуют.

– Я же тебе объяснял, у нас разное отношение к ресурсам. Мы всецело за то, чтобы использовать энергию пришельцев.

– Кого?

Он смотрит на меня. Насмешливо так: ну сама подумай мозгами, девочка! Ну да, точно, кто ж я есть, если не пришелец. Ларий кивает, продолжает.

– Пришельцев – гостей из вашего… из нашего с тобой мира. Мы это делаем активно, в открытую и во благо всем. Они… Клан ключа не приветствует подобные практики. Ну, скажем так, мы для них дикие люди. Как мясоеды для вегетарианцев.

– Людоеды?

– Они самые. Ну и реагируют они тоже как вегетарианцы. Кто-то активно, радикально, кто-то терпимо. Сам не ем, но другим не мешаю. Вот на этой позиции дом милосердия и существует.

Я вспоминаю чужие картинки, мелкого Юру и мелкую Тай. Он в одном клане, она в другом. Ну вроде ничего страшного. Кроме того, что мне неприятно представлять их вместе.

– Ну хорошо, что терпимо, – наконец отзываюсь я и устраиваюсь в кресле поудобнее.

– Но таких не очень много. Тут ведь много разных идеологий. Есть те, кто верит в самостоятельность нашего мира, а есть те, кто выступает за чистоту населения. Дескать, вы, пришлые, приносите с собой грязные эмоции, то, чего у нас нет. Учтите плохому.

– Нормально так, да???

От возмущения я чихаю. Рукавом вытирать нельзя, особенно при Ларии. Бумажных платков тут нет, а тканевые я сперва выкидывала, по привычке. Мама Толли ругалась, они же с вышивкой и вообще денег стоят. Можно подумать, я ей денег не приношу? Я же знаю, сколько стоят мои эмоции. Мама Толли потом дала мне штук шесть этих платков, рассовала по всем карманам.

Вот, сейчас вытащу! Чёрт, зацепился за карман, мешает что-то. Крошечный ключик, подарок Тай. Нет, не он. Что-то другое! Бумажка, сложенная квадратиком. Та самая, что выпала из сумки для книг. Домики, стрелочки, крестики, лестница, узкая дуга залива.

Ларий вскидывает брови.

– Что это у тебя? Откуда?

– Нашла, – я пожимаю плечами. – Вы не знаете, что это?

– Так, ну смотри, это наш дом. Это книгоубежище. От него линия ведёт, это на холм. Вот там лесенка. Вот здание… Там часовая мастерская, аптека, ювелир.

– Аптека Баха?

– Да.

Мы смотрим друг на друга.

– Там на тебя напали?

– Нет, вот тут, – мой палец утыкается ровно в крестик!

А потом я соображаю: откуда он вообще про это знает? Юра рассказал, да? А сам меня просил, чтобы я молчала. Вот же…

Снова лезу за платком. И снова вместо этого туплю в листочек.

Карта. Схема. И звёздочка на месте, где меня встретил Клетчатый. Специально, что ли?

Во рту будто снова тот едкий аптечный вкус. Сразу кашляю. Я же совсем не помню, как мы тогда вышли на ту лестницу. Я сама так захотела? Юра вывел? Или от аптеки Баха другого пути нет? А если бы Юры рядом не было, я бы справилась одна?

Кто спланировал нападение?

Часть третья

Глава XIII

Я просыпаюсь среди ночи от страшного сна. Лежу, не сразу понимая, кто я и где я. Потом доходит. Я – сестра Дым, пророчица и наследница Ордена. Я – девочка Вика, далеко-далеко от мамы и папы. Вообще одна в чужом мире. Мне даже обниматься здесь почти не с кем, кроме Юры и изредка с Тай. Мама Толли совсем чужая стала. Август то, Август сё, Август возьми ещё булочку. А мне достаются замечания, чистые платки и всякое такое. И никакой любви.

Как будто я её чем-то обидела. Тем, что вернулась сюда? Тем, что меня выбрали наследницей? Но ведь это не я сама себя выбирала. Я бы себя не выбрала. Я бы саму себя оставила в покое и вернула обратно! А вдруг никогда не вернусь? Ну, правда. Я не могу больше ловить дежа вю. Я не знаю, что со мной будет здесь или там. Может, там вообще ничего не будет, поэтому мне ничего и не показывают. А хочется узнать, что дальше у меня всё будет хорошо. Ну хоть во сне!

И вот сегодня приснилось, наконец.

Я дома. Сижу в большой комнате, там накрыт стол, как в детстве, когда на новый год или мой день рождения приезжали дедушка и бабушка. Только сейчас за столом никого нет. Всё накрыто, я одна сижу. Я пробую поднять чашку с чаем, а она поднимается вместе со скатертью как приклеенная. И всё то, что на скатерти, не падает вниз. Тоже приклеенное как реквизит. Может, даже в чашке вовсе не чай. Мне нельзя такое пить, но я всё равно тянусь к чашке губами. А потом шарахаюсь, отбрасываю от себя чашку и вот это всё. И сразу звон, стук, шмяк… всё посыпалось. Бокалы на пол, салат из салатницы на диван. Пластмассовый какой-то салат, как из деталек детского конструктора. Сейчас Мелочь прибежит, сметёт всё, что не приколочено. Но Мелочи нет. Тут вообще никого нет. Я одна в пустой квартире. В своём бывшем доме. Он такой же нежилой, как тот дом со старинным экраном. Мама, папа и собака ушли отсюда навсегда.

Сейчас я пойму, почему. Только бы успеть!

Но лучше не надо понимать! Это слишком страшно!

– Дым! Вставай, моя капелька, пора!

Раньше я возвращалась из Захолустья, когда мама меня будила. Теперь наоборот. Захолустье забирает меня назад. Реальность стала сном. Ещё немного и я сама поверю, что моя первая жизнь… та жизнь… настоящая… Что на самом деле это она была ненастоящей и мне приснилась.

Додумываю я уже в ванной. Из крана течёт еле тёплая вода. Хочется сесть на бортик, положить подбородок на раковину и уснуть под тихое тюканье капель. Я бы так и сделала, если бы не знала, что эта тёплая морось для некоторых прямо роскошь.

У Тай в книгоубежище иногда бывают такие посетители. Они не как наши бомжи, но всё равно очень сильно пахнут. Ну как таким людям можно вообще книги выдавать? Но они ходят не за книгами, а погреться. А пахнут – потому что у них нет денег на горячую воду. Тай иногда отправляет их в ночное отделение дома милосердия, там можно привести себя в порядок. Боюсь представить, что это за место. И ещё сильнее боюсь представить, что это за люди. Как они стали такими. В общем, на их фоне я прямо в роскоши купаюсь. В прямом смысле слова.

Только купаюсь я не очень долго. Снова мама Толли в дверь стучит. Просит меня поторопиться, а то скоро машина приедет.

– Что?

Я никогда не каталась на здешних машинах. Знаю, что они тоже на эмоциях ездят. Что вот эта штука у них на крыше не багажник, как я сперва думала, а что-то типа экрана-аккумулятора.

В общем, автомобиль – это редко и дорого. В основном люди ходят пешком. Ну или вот по канатной дороге ездят, на ту сторону, к энергостанции.

Но сейчас в Захолустье пришла зима: промозгло и постоянно штормит. Залив закрыт для судов. Канатка не работает. Придётся пилить в объезд через весь город на автомобиле. По-другому никак, отменить поездку нельзя даже по очень уважительной причине.

Сегодня – моя очередь сдавать эмоции для города. Это обычное дело, всем приходят такие вызовы. Отказаться можно только из-за болезни. Но я не собираюсь отказываться. Я помню свой первый и единственный визит на энергостанцию. После него я вернулась домой. В смысле, туда домой. Может и сейчас сработает?

Шандарахнуть в экран всеми своими силами и всё, меня отсюда выкинет.

Такая простая мысль. Она мне пришла в голову только сейчас, пока мы стояли на крыльце, ждали машину. Тут же нет приложения для вызова такси. Тупо стоишь, мёрзнешь, пялишься в серую мокрую муть. Это такое утро. Месяц моктябрь, как мой папа говорит про всю осень и зиму.

Ну вот тут реально моктябрь: непонятно, где воздух, а где дождь. Мелкая морось, сильная мерзость. И всё это прилетает в лицо, в уши, в нос. И кажется, что просачивается ещё дальше, до пупка, до трусов, вообще до пяток. Если бы не вызов на энергостанцию, я в жизни бы не вылезла из-под одеяла. Хотя кто бы меня спрашивал? Ларий бы позвал к Арке Героя или мама Толли в дом милосердия. Или Юра бы предложил погулять. И всё, пошла бы только так.

Плохо себе не принадлежать. Вот за меня решили, что я наследница… Ну и привет. Не я наследую орден, а он забирает меня. И мной распоряжается. Это ещё одна причина, по которой я хочу отсюда смыться. И ещё потому, что у меня от мерзкой мороси волосы вьются – реально как у овцы!

Подъезжает машина, сигналит у ворот. Гудок похож на вой маяка – низкий, длинный. Плывёт сквозь ветер.

Я не успеваю нормально спуститься с крыльца. Хлопает входная дверь, по ступеням сбегает Юра. Подаёт мне руку и ведёт к машине. Красиво, наверное.

А я думала, с Ларием поеду. Ну ничего себе, вдвоём. Так хорошо, что даже страшно немного!

Втроём. Шофёр же! Сидит прямо, смотрит вперёд. А всё равно неудобно. Прямо невозможно. Сразу кажется, что это спектакль. И зрители вот, впереди.

В машине тепло, она урчит, как большой добрый зверь. Блестят лучи фар, сияет наверху экранный отражатель – наверняка светит не хуже, чем реклама на такси. Но ведь это и есть такси. Просто не на бензине. На эмоциях и, видимо, за деньги. С шофёром расплатился Юра, сразу, как только мы сели. Я посмотрела – одна из купюр вроде бы синенькая. Ну и что это значит? Я до сих пор не научилась распоряжаться местными деньгами. У меня их и нет никогда. На рынке расплачивается мама Толли, на прогулках Юра. Я снова ничего не понимаю в ценах! Хуже маленькой. Интересно, сколько моих переживаний нужно, чтобы добраться до Залива, до большого Экрана? Достаточно ли моего страха, моей аварии?

Я смотрю в затылок шофёра. Рыжий, коротко стриженный. Шофёр не на много старше меня. Интересно, он в курсе, что везёт наследницу Ордена?

В этом мире почти все мои знакомые старше меня. Кроме Августа, но он малявка. Мне не хватает того, кто младше меня, но чуть-чуть. Как младшая сестра Морошкина. Их зовут Оля и Маша, и я с одной из них дружила больше. Вроде младшая. Вроде Машка. Не помню. Теперь мне всё сложнее помнить своё настоящее прошлое. Ну вот у меня сейчас настоящее ненастоящее. А прошлое настоящее. По-моему, ни в одном языке не бывает таких времён. И таких дурацких ситуаций.

Сижу, пырюсь в затылок чужого рыжего дядьки, а Юра кладёт ладонь мне на колено. А потом быстро убирает. Как будто обжёгся о горячий металлический чайник, как я обжигаюсь в доме у Тай. Причём тут Тай? Почему я думаю о Тай, когда меня касается Юра? Вот так касается и ещё вот так. У него такие шершавые губы. Будто он их кусал, а потом снова кусал… И меня он тоже будто кусает. А ресницы у него щекотные, длинные. Будто наращённые. У дорогого Жерома тоже наращённые, для спектаклей. А что, если я закрою глаза и сейчас представлю, что это не Юра, а мой дорогой Ж? Нет, не хочу никого представлять. Ну мне просто неинтересно такое.

У меня есть Юра. Он осторожный. Дотронется и сразу уберёт пальцы, прикоснётся и снова назад. А губы шершавые. От них щекотно и смешно. Он гладит меня по спине, сквозь пальто это как-то странно. Подтягивает меня к себе. И опять поцелуи – такие нежные, такие только наши…

– Что ты сегодня покажешь? Уже решила?

Юра спрашивает так неожиданно, что я дёргаюсь. Чуть не откусываю ему мочку уха, она солёная, мягкая и вообще ему это очень нравится.

– Что я что?

– Покажешь на большом экране. Какое воспоминание ты сдашь?

– Я… мне кажется…

Опять смотрю в затылок шофёра, потом за окно. Там серая морось, капли косо бегут, скатываются. Очертания домов, уже многоэтажные пошли, мы на территории клана ключа…

Сразу хочется сжаться, спрятаться. Хотя кто сейчас на меня нападёт? Я в машине. С охраной.

С двумя мужчинами.

А всё равно страшно.

Девочка-девочка, никогда не садись в машину с тем, кто тебе нравится… Юра нависает надо мной.

– Что ты покажешь?

Он сейчас совсем не нежный. И губы не смешные, наоборот. Как у хищника? И запах… другой совсем. Не понимаю – как, почему.

У Юры на виске капля пота. Она сейчас может на меня капнуть. Я отшатываюсь. Мне кажется, машина слишком быстро едет. Трясётся на плитках и булыжниках. Сейчас её занесёт. Или она перевернётся! Бр-р-р-р-р.

Про такое даже думать…

Мне страшно! Вот!

– Я вот это и покажу. Нормально же будет?

Но Юра сжимает губы, становится старше, злее:

– Что? Совсем дура? Это только… может быть интересно!

Он говорит непонятное слово. Я вообще сейчас его не понимаю.

Язык как чужой! Юра вообще чужой. Как тогда на канатке!

– Вот тебя и покажу! – с трудом обещаю я. – Как ты меня бесишь, придурок! Пусть все видят!

Мои губы шевелятся как-то отдельно от меня. Будто недавно я целовалась не ими, а чем-нибудь совсем посторонним. Например, ботинками. Вообще не чувствую.

В желудке урчит беспокойство.

– Покажу! Я им всё покажу! Так, что им мало не покажется!

Не важно, что. Главное – как. До белого каления, до обморочного сияния. Даже если меня потом совсем расплющит, я всё равно попробую прорваться к своим. Обязательно.

А значит – только вперёд.

Машина петляет по улочкам, взбирается на холм, несётся вниз. И мне кажется, что мы врежемся в стену дома. Жмурюсь, хватаю Юру за руку. А он сразу накрывает меня, вдавливает лицом к себе в грудь. Большой, тёплый, мой. Разве можно любить и ненавидеть одновременно? Слоями?

Машину мотает на подъёмах и спусках. Дорога дрянь, сплошные булыжники и мелкие противные ямки от них. Целоваться в таких условиях опасно, ещё язык прикусишь! Я теперь лежу головой на Юрином плече и смотрю в окно. Кажется, там мелькнул дом Тай. А может просто похожий, в порывах дождя все дома одинаковые.

Вдали блестит, сияет экран. Такое светлое будущее. Туда мы и мчимся.

На этот раз энергетическая станция почти пуста. Из-за шторма перекрыто движение по заливу, добираться на машине дорого, так что особых добровольцев тут нет. Только те, кто как я, по расписанию. Ну ещё Тьма тут. Но с ней всё понятно. Когда такая эмоционально-энергетическая зависимость, как у неё, никакой шторм не мешает. Может, он даже наоборот, подпитывает. Юра же ходил когда-то в грозу на улицу, ловил чужую боязнь грома и молний.

При виде нас с Юрой Тьма демонстративно отворачивается. Бубнит что-то себе под нос, как нормальная городская сумасшедшая. Тьма сейчас вся вымокшая, волосы свисают мокрыми черными обрывками. Подол платья сзади сильно забрызган. Я надеюсь, что это грязь. Тьфу!

Я очень не хочу оказаться с ней в одном кабинете. И когда Юра протягивает мой официальный конверт коллеге, а тот выдаёт мне билетик с номером сорок четыре, я начинаю мысленно просить «только бы не Тьма! Только бы не…»

Но в сорок четвёртом кабинете вообще никого нет. И не будет. Это совсем маленькая комнатка. Я вообще сперва решила, что за этой дверью туалет или кладовка со швабрами, как в школе или больнице. Но это оказалась комнатка. Кресло, стол, окно с чёрной бархатной занавесью, золотистая бахрома спускается к подоконнику и дрожит от сквозняка. На столе экранчик. Почти как планшет. Вот бы правда он. Глянуть канал дорогого Жерома, посмотреть пару записей – тех, которые я навсегда запомню наизусть. Нет, сперва маме написать или папе. Что со мной всё в порядке, просто я застряла в каком-то другом измерении, практически на том свете. Хотя если у меня сейчас получится, писать уже не надо! Меня просто выкинет обратно.

С чего бы начать? С приятного или наоборот? Я же не вспомню всё, что было хорошего, строго по пунктам. Я начинаю показывать мелочёвку. Мне ведь в жизни не приходилось ни убивать, ни умирать, воспоминания у меня мелкие в основном. Мелкие и тёплые, как бумажный фонарик зимним бесснежным вечером.

Я встречала такие фонарики возле детсада за нашей школой. Я в этот садик тоже когда-то ходила, но у нас не было праздника осенних фонариков. А теперь он есть. Я видела в прошлом году, гуляла с Мелочью вдоль их забора и видела, как малявки выходят на прогулку с бумажными фонариками. Идут цепочкой и поют что-то неразборчивое и, наверное, весёлое. А потом рассыпаются по игровой площадке, что-то там ищут – сокровища или типа того. И вроде они дети, а всё равно кажется, что гномы! Такое мелкое колдунство. Может, предложить сестре Айе в доме милосердия сделать такой праздник? Почему бы и нет? Это ж счастливые воспоминания. Они будут греть. И вообще хочется какой-нибудь веселухи, чтобы думать не только про эмоции, энергию и прочую взрослость.

Я помню, что встретила этих детсадовских гномов прошлой осенью. Когда жила у себя дома… там и только и думала про Захолустье, прямо жить без него не могла. И всё, что со мной происходило, сортировала: пригодится такое воспоминание или нет, можно его сдать, согреет ли оно других? Праздник фонариков точно грел всех: и самих малявок, и их родителей, и тех, кто смотрел со стороны, как я, через ограду. Особенно, когда малыши нашли свои клады и начали вопить от радости. Мне тогда казалось, что они начинают вопить прямо у меня в ушах. А сейчас, если без звука показывать, всё вообще будет очень круто, прямо совсем по-колдунски.

Ну вот это я и вывожу на экран. Фонарики светились для меня, а теперь они будут светить для всего Захолустья. И ничего, что дети одеты не как здесь, и что дома другие. Это ведь не запрещено законом, показывать воспоминания из других мест, даже из других вселенных.

Есть те, кто против, но это их личное дело. Как тот Клетчатый. Он ведь притащил тогда патруль, потому что Юра ничего ему не продал и я не поделилась. От патруля, кстати, тоже можно было отмазаться, деньгами или коробочкой с воспоминаниями, товаром. Но у Тай тогда не было ни того, ни другого. И вообще она из клана ключа, она ничего не продаст и не купит из принципа, может только попросить. А мне тогда никто ничего не объяснил нормально. Ну что за ёклмн!

Воспоминание останавливается, гаснет. Так, стоп, не отвлекаться! У меня есть своя задача и я её сделаю. Концентрация – инструмент актёра!

Я снова запускаю картинку. Праздник фонариков, счастливые дети. Мы с Мелочью проходим мимо детсадовской калитки. Она отворяется. Навстречу нам бегут две крупные девочки – близняшки в розовых шапочках. У каждой в обеих руках фонарики. И они обе, не сговариваясь, протягивают свои вторые фонарики мне! Это так приятно, волшебно, подходяще! В самый раз для воспоминания!

Моя радость сияет на экране! Белым потоком! Сильным и мощным. Мне кажется, экранчик сейчас задымится и лопнет! Потому что это правда счастье, и я ещё ни разу никому его не показывала! Просто забыла о нём напрочь. А сейчас по ассоциациям воспоминание само вылезло. Хорошее какое! Яркое, ясное! Вот и давай, воспоминание, сияй, открывай мне выход обратно. Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

Давайте, гоните меня отсюда, пока я вам всё не разнесла! Ну?

Скрипит дверь, я не оборачиваюсь, держу воспоминание! Надеюсь, что оно сработает! Заснеженный детский сад, тёмное облачное небо, луна как за занавеской… Всё! Ничего не происходит, не меняется. Только вот я почему-то не могу пошевелиться, наверное, все силы ушли вместе с эмоциями, я ведь так старалась, надеялась, выкладывалась. А теперь сижу и не могу встать, вообще пошевелиться.

Я вижу в тёмном экране, как Тьма ко мне приближается. В голове до сих пор детские голоса, перед глазами искры. Я не поворачиваюсь, ничего не соображаю – вот она идёт ко мне, вот протягивает свою костлявую руку…

А потом она хватает меня за горло!

Прямо вот сильно! Держит крепко, пальцы не разжимает. Это плотно, жёстко, страшно. И не получается вдохнуть или выдохнуть. Меня скручивает от паники, от чужих цепких пальцев, от страшной беспомощности. От нехватки воздуха.

Я не могу позвать на помощь! Я вообще ничего не могу. Я пробую оттянуть эти руки, расцарапать это лицо, вывернуться. Но и мои руки будто чужие! С ними что-то не так. Не руки, а рукава! Не та одежда. Не моя.

Я сейчас не я. Я старше, сильнее и беспомощнее. Женщина, которую душат! Я какая-то другая женщина! Взрослая и… Кажется, уже неживая.

Я будто со стороны вижу тело – не своё, чужое, взрослое. Всего на секунду картинка – тело на полу, совсем неживое, а до этого было живым.

А потом перед глазами боль, и вообще везде, особенно на горле. И кто-то кричит, но звук как под водой. Тьму пробуют от меня оттащить. Кажется, это Юра. Или я хочу думать, что это Юра. Я лежу на полу кабинетика, смотрю, как трое сотрудников станции пробуют увести в коридор Тьму. Она сопротивляется, проклинает, орёт ругательства. Тьма в невменозе. Мечется между их форменными куртками – как внутри синей ограды, мотает башкой. На груди у неё блестит ключик, на её губах пена.

– Она это сделала за мою дозу энергии! Дура. Во мне миллион таких доз! – я сижу на диване в другом кабинете, побольше. Смотрю в высокий потолок, там косая жёлтая полоса, отпечаток холодного осеннего заката.

Я отдышалась, выпила воды, немного поплакала. Теперь жалуюсь Ларию на жизнь.

– Я бесценная, понимаете? Я бесконечно энергичная. И я в этом не виновата, понимаете? И в том, что я тут…

– Ты не виновата, что попала в аварию! И не виновата, что болеешь. И в том, что ты ценный ресурс, ты тоже не виновата. Просто обстоятельства. И в том, что на тебя напали, ты тоже не виновата!

От этого легче. Но где же Юра? Почему его нет рядом?

– Он повёз Тьму в скорбное отделение. Он вернётся, не переживай. Сейчас важно понять, что случилось с тобой… в этот момент. Ты что-то видела… – Ларий кладёт свою ладонь поверх моей. Обычно он до меня не дотрагивается, только в самые сложные моменты, когда мне нужна помощь. – Ты видела что-то новое, да?

Я молчу. Чувствую, как проходят секунды. Одна, две… Горстка секунд. Мне кажется, они стекают как капельки пота.

– Что ты видела, Вика?

Когда меня так называют, у меня не получается врать. Я кладу свою вторую ладонь поверх ладони Лария.

– Я была человеком… Совсем другим человеком, понимаете?

Он кивает.

– Конечно. У тебя много тех возможностей, которых нет у других. Ты можешь увидеть что-то иное, то, что ещё будет или уже было. Со мною тоже такое бывает. В молодости было чаще, сейчас реже. Но иногда я всё-таки вижу мир глазами того, кого уже нет. Возможно, с тобой сейчас случилось именно это.

– Ну допустим, – внутри меня всё ещё сидит этот чужой страх, не пускает ко мне мои мысли, моё личное удивление, мою догадку. – …мы поэтому наследуем орден? Вы и я?

– Это один из факторов, – кивает Ларий. – Не единственный, но важный.

Я хочу вытащить свою ладонь из-под его ладони. Смотрю на наши пальцы, кажется, мне надо ногти подстричь, а то отросли, это некрасиво, когда такие длинные и некрашеные, но лака тут совсем ни у кого нет. А у той женщины был лак! Ярко-жёлтый! В тон одежде.

– Я была человеком, которого душили!

Ларий кивает. Наверное, он тоже был самыми разными людьми в секунды их смерти. Он знает, как это тяжело. Он мне верит.

– Я была женщиной в жёлтом платье. Меня убили…

Лицо Лария замирает, искажается, плывёт. Всё остальное вокруг не меняется. Значит, это не обман зрения. Мир остался на месте. Старец Ларий покачнулся и упал на пол.

Будто я его застрелила своими словами.

Глава XIV

Всё равно я запомню это на всю жизнь, как бы ни старалась забыть. Хотя я не очень стараюсь. Во-первых, меня не каждый день пытаются убить. А во-вторых, у каждого воспоминания своя цена. Мои – очень дорогие. Сотни три за такую картинку, а набережной пять сотен. За заливом будет дешевле, но я не продаю. По статусу не положено.

Теперь не я хожу, а ко мне приходят. И я принимаю в доме мамы Толли, в погребе Лария. Туда, оказывается, есть отдельный вход, с той стороны дома. Ну, чтобы с улицы не было видно, кто к нам пришёл, что принёс, когда ушёл. Я всегда думала, что это просто такая страшненькая беседка в углу сада. Даже не беседка – типа дачный туалетик, с сердечком на двери… А это КПП в чистом виде. В саду днём всё время бегает Август, играет там во что-то с мячиком, спички жжёт, шалаш строит. Иногда в сад выходит Юра, помогает мелкому с шалашом, пинает мячик – не такого, кстати, размера, как наши футбольные.

Ну вот, внешне всё так прилично, мальчики играют в пустом саду, мы с мамой Толли наблюдаем за ними из окна кухни. Но плите булькает рыбный суп или варенье из поздних груш и персиков, от него такие пенки, что их можно ножом резать, немножко похоже на капучино… В нём пенка тоже самое вкусное. Мы едим варенье с белым хлебом, потом мама Толли моет посуду, а я вышиваю салфетку с птичкой.

Но вот к саду подходит посторонний. Он ещё только тянется, чтобы позвонить в колокольчик, а его уже засекли, спрашивают через калитку… Кажется, спрашивают пароль и отзыв, как в шпионских фильмах. Точно я не знаю, это не моя зона ответственности. Если посетителя пропускают, он идёт через наш сад к будочке-беседочке, открывает люк, спускается вниз. Сидит, ждёт меня.

Я бросаю вышивку, варенье и прочие радости здешней женской жизни. Напяливаю на себя эту гадость… в смысле, парадное платье со всеми этими чулками и шнурками. Я в них уже почти не путаюсь, но мама Толли всё равно найдёт, что поправить и перетянуть так, что искры из глаз! Платье, кстати, такое же синее, но не такое колючее, это какая-то ну совсем дорогая шерсть, так что надо поосторожнее. А то предыдущее я, по мнению мамы Толли, «изгваздала» так, что не отстирать. Тут ведь с пятновыводителями не очень хорошо. Но я могла бы то платье и не гробить, раз у меня всё равно новое есть.

И я сколько угодно могу ныть, что хочу штаны! Дохлый номер. Мама Толли скажет, что это я в город могу ходить как чучело, а здесь надо показать уважение людям. Тем, что я себе на юбку наступлю, да? Но на ругань уже нет времени!

Мы с ней спускаемся в погреб, проходим мимо полок с припасами, потом по низкому серому коридору вдоль каких-то запертых шкафов, приходим в эту… в комнату ожидания. Именно здесь я когда-то пряталась от грозы, здесь была моя первая сдача.

А теперь я работаю пророком. Иногда утешителем. Иногда я показываю что-то своё, а иногда прошу мысленно. «Ну давай». И тогда на белой стене мелькает что-нибудь разумное, доброе, вечное… Наш экран может себе такое позволить.

Иногда я просто сижу и киваю, как большая декоративная кукла, а с посетителями общается Юра или мама Толли, или кто-то из взрослых членов Ордена Милосердия. А я просто сижу, смотрю. Иногда такого насмотрюсь, что хочется навсегда развидеть. А нельзя.

Эмоции – это ценный ресурс, их не стоит разбазаривать. Вот я и коплю ценные чужие воспоминания. Запасаю энергию из чужих слёз и радостей. Чувствую, как в ногу врезается чулок, а в спину какой-нибудь поганый крючок. Но иногда и их не чувствую. Вот как сейчас.

Сегодня на консультации в погребе я не одна, со мной Ларий. Значит, к нам пришёл кто-то очень важный. Двое мужчин, один просто в скучном костюме, другой в пятнистой форме, как у патруля, который ловил меня в книгоубежище.

Что я опять сделала? Надо бы вскочить, подобрать юбку и метнуться обратно по коридору. Но, оказывается, они пришли на консультацию.

Оба смотрят на Лария, а он очень медленно говорит:

– Помнишь, Дым, тогда на станции тебе казалось, что ты – не совсем ты? В момент нападения ты поймала чужие воспоминания, отреагировала на них.

– Угу! Меня душили и её душили!

– Именно, – вмешивается пятнистый патруль.

А человек в костюме поясняет:

– Иногда бывает так, что человек, пришедший извне, способен увидеть и показать не только своё, но и чужое прошлое. Самый острый момент на грани жизни и смерти. Иногда процесс перехода. Секунды между жизнью и смертью.

Киваю и ёжусь. Не хочу я про это помнить, но придётся.

Пятнистый его перебивает, говорит очень серьёзно и торжественно, как Ларий на собраниях:

– И именно эту секунду из чьих-то воспоминаний вы, пришельцы, гости из иного мира, можете увидеть. Вы способны заглянуть в неведомое. И способны потом это описать на благо расследования, для торжества истины и справедливости.

– То есть я зацепила момент, когда другой человек умирает? И теперь могу сказать, кто его убил?

– Да! – кивает тот, что в костюме. У него на пиджаке эмблема энергостанции. Значит, он разбирается в том, что говорит, это не религия, он официальный энергетик. Всё совсем серьёзно.

Человек из патруля вводит меня в курс дела. Как здесь принято. Немного словами, немного изображениями. Расскажи и покажи, этому здесь учат даже малышей.

Много лет назад в Захолустье пропала молодая женщина в жёлтом платье. Её не сразу начали искать, сперва думали, что она уехала по делам. А когда это не подтвердилось, городской патруль взялся за дело. Опрашивал знакомых женщины, искал очевидцев, запасал и сохранял воспоминания разных людей, которые могли что-то увидеть или услышать. Надеялся, что у кого-то при сдаче воспоминаний мелькнёт такая история. Отдельно следил за теми, кто отказывался сдавать воспоминания – по религиозным убеждениям, например. Или раньше сдавал, а потом перестал, побоялся, что его разоблачат.

Патруль работал много, но результатов это не принесло. Через какое-то время женщину в жёлтом платье перестали искать. В Захолустье хватало преступлений, в том числе и более жестоких, на бытовой и эмоционально-энергетической почве.

Среди тех, кто помогал тогда вести расследование, был Ларий, ещё молодой. И когда я словила чужую смерть и заговорила про жёлтые рукава, он, разумеется, вспомнил эту историю.

– Чем я могу помочь? Что мне надо сделать?

Ларий переглядывается с нашими визитёрами, потом вздыхает так, будто у него что-то болит, и просит:

– Ты должна увидеть ещё больше.

Я подозреваю, что то, что я увижу, мне совсем не понравится. Но я же сама клялась всех защищать и применять свой дар во благо.

– Я готова.

Я не сразу погружаюсь в чужую историю. Не сразу начинаю её видеть. И вижу странно. Не картинкой, как на экране показывают, а сама вдруг оказываюсь внутри ситуации. Как во сне, когда мне снится, что я другой человек. Я всё вижу чётко, с того же ракурса. Вот руки, перед глазами, как всегда, когда я на них смотрю. Вот я иду по холодной улице и мёрзну, вот пью что-то горячее и чувствую, что мне сладко, вот я спускаюсь по ступеням в подвал и мне страшно. Всё очень чётко, понятно, кроме одного – кто я и где я.

Сижу на каком-то крыльце, заглядываю вбок, там вход в подвал, или куда-то ещё. Похоже на выезд с подземной парковки, но я не уверена, что в этом мире они есть. Зато я уверена в другом. В этом пустом подземном месте происходит что-то очень страшное. Я не могу вмешаться, но могу посмотреть. Меня сейчас не заметят.

Мужчина душит женщину. Она хрипит и сопротивляется, но у неё мало сил. Я заглядываю – осторожно, с краю. Меня не замечают. Я вижу спину мужчины. Он в длинной куртке, тёмной, но не чёрной, а цвета бородинского хлеба. Я вижу ноги женщины. Левая голая до колена, а дальше сполз чулок, правая в чулке, но он порван и большой палец торчит наружу. Палец дёргается вместе со всей ногой. Женщина ёрзает, брыкается, страшно мычит.

Я вижу край её платья или юбки. Ярко-жёлтый, как очень спелый лимон или как омлет с куркумой. Очень необычный цвет! Я такой здесь однажды видела, но не знаю – летом на набережной или в чьих-то воспоминаниях. Но там это было празднично. А здесь… Ярко-жёлтая юбка вспархивает, закрывает лицо женщины, я так его и не разглядела.

Я не знаю, кто она. И кто этот мужчина. И где это всё происходит. Но я очень чётко вижу серый пол, узор на чулке, куртку цвета бородинского хлеба. И очень сильно чую страх. Совсем огромный страх женщины. И такую же огромную ярость мужчины. Там странное. Там сразу ненависть и счастье – это эмоции переполняют. Они слоями, как селёдка под шубой. Я очень люблю селёдку, но сейчас меня про неё тошнит. Нет, так не говорят, но неважно. Здесь вообще не говорят. Женщина хрипит, мужчина тяжело дышит. Ей плохо, ему хорошо.

Больно.

Ей больно.

Я могу помочь? Я могу сделать так, чтобы мужчина… чтобы у него голова взорвалась, например?

Чёрные пятна, красная ярость.

Женщина больше не шевелится. Её левая нога от чулка и выше стала не того цвета. Нечеловеческого.

Я не справилась. Тошно.

Скрип лопаты. Мужчина копает в углу своего подвала. Сейчас он её туда положит и… закопает. Но сперва он распрямит платье, я увижу её лицо. Мне очень надо посмотреть в её лицо. Мне их легче называть «он» и «она». И ещё легче не смотреть. Но я всё вижу!

Он кидает на женщину какое-то одеяло. Жёлтое платье так и осталось задранным. Белая вспышка ярости.

Об это очень больно думать, поэтому я говорю о другом. Точнее, будто мной говорят.

– Женщину в жёлтом платье задушили в подвале, а ночью закопали в углу. Я сейчас увидела!

Ларий покачивается и хватается за подлокотник. Лицо у него бледное и очень старое. Я никогда не видела, чтобы человек мог постареть вот так – прямо на глазах, без фотошопа. В реальности.

– Нет. Нет…

Странно, что он говорит по-русски. Здесь ведь «нет» звучит по-другому. Или это он от боли так? Он же всё-таки Георгий Анатольевич. Ну, раньше им был.

– Нет, нет…

По-другому, я неправильно расслышала:

– Нета… – говорит Ларий и отворачивается.

Её так звали. Нета. Она была его… Кем-то очень близким.

– Ты видела, в каком доме это произошло? – спрашивает меня энергетик.

Я тоже отворачиваюсь. А потом всхлипываю.

– Там серый дом… и семь ступеней… но тут много таких домов… А там ещё над входом на флюгере синий олень.

– Кто? – уточняет патрульный.

– Синий олень с львиной гривой, – мне кажется, я сейчас какой-то бред несу.

– Это Хран, герой детской сказки, – поясняет Ларий. – Он может быть ежом, оленем, львом или пещерным ящером. В зависимости от того, какая помощь от него нужна.

И я вспоминаю обложку книги, которую передали Тай. Синяя спина загадочного зверя, на ней яблоки. Я думала, это ёжикозавр какой-то. А это вообще волшебный зверь из местной мифологии. Кажется, Август про него читал вслух. Или Юра Августу вслух… А я не слушала. Но может, от этого ничего бы не изменилось.

– Раньше в книгоубежище был такой флюгер, ещё на старом месте, у вокзала, – говорит энергетик. – Я туда в детстве ходил, за книжками, всегда смотрел, как он на входе в подвал крутится. Думал, что там пещера Храна. Играл так. Ну мелкий был, понятно… Переживал, когда книгоубежище переехало. Ходить туда не хотел. Книги перевезли, а Храна забыли, вместо него в новом саду деревяшки эти поставили. Я тогда думал Храна себе забрать, но меня кто-то опередил.

Сад книгоубежища. Скамейка в форме «С». Деревянный мальчик с котёнком. Нет, это новое здание книгоубежища. А раньше, оказывается, оно было в другом месте. Там, где… На месте преступления. Книги и смерть… Мне кажется, это как-то слишком.

Мне показали Нету. Не ту, которую нашли в старом книгоубежище, а другую. Молодую женщину, какой она была раньше. Вот это было страшно, воспоминания о том, кто точно умер.

Нета и Ларий познакомились, когда он сюда попал. Именно она его обнимала в воспоминании о том, как он держал толпу своей песней. И потом именно она его укрывала у себя, хотя это было опасно. Мне кажется, Ларий решил остаться в Захолустье именно из-за Неты. Понимал, что без него её уничтожат. Ну, я так решила по его воспоминаниям.

Я не знаю, кого мне об этом спросить. Я просто смотрела. Сперва воспоминания о Нете, потом снова момент её смерти.

Я не знаю, какой была Нета. Что было у неё в голове, какой у неё был запах и любимые слова. Например, ругательства? Она вообще ругалась? Бесили ли её люди вокруг?

В воспоминаниях просто милая девушка в жёлтом платье. Сидит, чай пьёт, ложечкой болтает.

– Это она?

Ларий чуть удивлённо приподнимает брови: ну как бы да, если на экране Нета, значит это она.

Нет, не так.

– Это её?

Он кивает и смотрит в сторону.

Живые воспоминания умершего человека. Неты нет. У нас её совсем нигде нет. А в воспоминаниях она смеётся и поёт, идёт вместе с молодым Ларием по пляжу, сидит напротив него в лодке… нет, в маленькой яхте, они идут под парусом. Это они через залив, надо же, канатки ещё нет, как давно всё было.

Но это её воспоминания и Лария. Как он её видел.

Мне кажется, он на неё смотрел куда нежнее, чем Юра на меня смотрит.

Интересно, а что она сама об этом думала?

Хорошо, что на энергостанции сохранились её воспоминания. Слава местному боженьке, хотя он – это, кажется, сам Ларий.

Мы сидим с ним рядом и смотрим на чужое счастье.

Просто красивые картинки. Ничего особенного. Мне кажется, у любой девушки есть такие. Солнечный день, новое платье, на улице обернулись, сказали приятное. Куда-то успела вовремя и люди вокруг не бесят. Ну нормально так. Как фоточки в соцсетях. Но если человек уже умер, это всё становится другим. Более ценным.

Даже я это чувствую.

– Вот такой она была.

На экране застывает изображение: Нета и очень молодой Ларий сидят на берегу. У Лария в руке яблоко, Нета только что откусила большой кусок, щека смешно топырится.

Красиво.

Я смотрела на Нету иначе, глазами того, кто случайно шёл мимо подвала и заглянул в него. И увидел то, что не должен был. И не мог никому об этом рассказать или сам показать – иногда от страха воспоминания постоянно проигрываются, как на повторе, а иногда тяжкие воспоминания, наоборот, прячутся от самого хозяина. Такие люди живут с вытесненной памятью. Не могут вспомнить что-то болезненное, яркое, очень ценное.

В мире, где эмоции очень важный ресурс, таким людям очень тяжело, у них гораздо быстрее развивается зависимость. Значит тот, кто когда-то это увидел, потом стал фурсишкой. Свидетеля надо искать среди них, подкреплять мои видения его показаниями. Оказывается, видения тоже могут использоваться в суде. Но обычные показания важнее. Значит, нужно найти свидетеля. И, разумеется, убийцу.

Мне кажется, я знаю, где его искать.

Глава XY

На ступенях старого подвала лежит букетик голубых бумажных цветов, рядом стоят плошка со свечкой и большой кусок очень тёмного кекса с изюмом, рисом и какими-то ягодами.

Это поминальный пирог, его пекут в день похорон и раздают гостям, а один кусок всегда оставляют на могиле. Тело Неты… тело жертвы уже не здесь, но ещё и не на кладбище. Неизвестно, когда выдадут. А здесь была её могила. Значит, поминать надо здесь.

У входа в погреб ещё бумажные цветы – одинокие, букетами и в венках, свечки и куски разных кексов. Некоторые размякли от дождя, выглядят отвратно. Мёртвый кекс для мёртвого человека. Бр-р-р-р.

На мокрой земле лужи, крошки, комки теста и пятна цветного воска. Я никогда не задумывалась о том, как в Захолустье поминают покойников. И где тут вообще кладбище.

Я совершенно не хотела сюда приходить. Но я действительно могла здесь что-то словить, ещё одну картинку из чужой жизни и смерти. Шансов мало, но… И патрульные сказали, что такая поездка поможет расследованию. И Ларий не возражал. Даже наоборот, торопил. А кто меня до этого не пускал из дома и заставлял работать в подвале? Люди, где вообще ваша логика?

– Похоже на то, что ты увидела?

А я вообще не помню, что там было. Ноги в чулке и без. Спину мужчины.

– Да, это здесь.

Ларий приобнимает меня за плечи. А я – его. Он ведь любил Нету.

– Ну что, видишь что-нибудь?

Я мотаю головой.

– А почему вы её не искали?

– Я думал, что она уехала из Захолустья. Нам много угрожали, она говорила, что устала от этих… от этого всего.

Мне кажется, я похожие слова иногда слышала от папы. Когда мы по вечерам сидели на дачном крыльце, я с колой, он с пивом или яблочным сидром. Ну вот, папа иногда тоже про маму так. Мне всегда было неприятно. А сейчас – жалко.

– Вы её не искали?

– У неё было право уехать. Мы так договорились.

– Понятно.

Ни фига не понятно. А если бы ей была нужна помощь?

Теперь Ларий мотает головой. Через час, уже в помещении патруля, он показывает мне картинки-воспоминания. Как они ссорятся, как Нета плачет, как он стучит по столу или стене, потом отворачивается… несколько раз, в разных ситуациях, в разных комнатах. Как он уходит из комнаты, как потом возвращается, а в комнате пусто – вечером, ночью, утром. Пусто совсем всегда. Наверное, я бы тоже решила, что меня бросили. Но он же мужчина! Неужели они тоже так думают?

Найти преступника можно по воспоминаниям. Иногда для этого подходят донорские. В смысле, архивные, те, что хранятся на энергостанции. Там есть целый архив того, что сдавали уже давно. Иногда оттуда вынимают картинки и крутят, по особым случаям, в честь свадьбы, в память о человеке или в день его рождения. И когда опрашивают свидетелей и очевидцев, то тоже остаются картинки. Не всегда такие прекрасные и счастливые, вот вообще наоборот. Такие стараются крутить только на внутренних экранах, чтобы не пугать обычных людей.

Я не знала, что местная полиция – конечно, она здесь иначе называется, типа «общий городской патруль» – работает в том же здании, что и энергостанция, с другой стороны. Общий, в том плане, что там верующие и атеисты вперемешку. И все рядом с Экраном. Ну это удобно, да. С точки зрения хранения. Патруль охраняет станцию от энергозависимых. Сотрудники станции хранят ценные воспоминания, нужные для раскрытия преступлений. При необходимости ими можно запитать весь город. Экономненько. В Захолустье вообще любят экономить и беречь. Ну вот, сейчас это всем пригодилось.

Старые воспоминания греют не очень здорово, особенно те, что уже несколько раз использовались. Это как чай, который заваривают по второму разу. Ну вроде чай, но не очень. Так и эти, типа греют, но не совсем. Но их сейчас постоянно просматривали, чтобы найти убийцу.

Я ведь запомнила только куртку цвета бородинского хлеба, честно говоря. Теперь патруль искал человека, который носил такую куртку тридцать лет назад. Или тридцать пять? В общем, это было в два раза больше, чем вся моя жизнь. Нете тогда было больше, чем мне. Но когда они познакомились с Ларием, она была как я.

Как странно. Нета как я была, и потом ещё несколько лет была. А потом её больше не было. Ну, кроме тела в подвале. Тела, у которого подол порванного жёлтого платья так и остался наброшен на лицо.

Хорошо, что я не видела этого тела. Я видела живую Нету. Много-много-много раз. Как будто целый фильм о ней просмотрела, хоть и не по порядку. С флешбэками. Её лучшие яркие воспоминания, воспоминания Лария, людей, которые их знали или просто видели.

Меня почти каждый день вызывали к патрульным. Чаще всего я ездила туда вместе с Ларием. Как на учёбу, реально. Я уже ненавидела канатку. Никакого восторга от полётов над городом. Просто моталась в ней, как в промёрзшем автобусе. Потом отогревалась у патрулей. У них в кабинетах всегда было очень жарко, ещё бы, ведь главный экран совсем рядом!

Ну вот, я сидела, смотрела, отогревалась. Иногда плакала, иногда кто-нибудь из патрульных угощал меня чаем, я их тоже угощала, мама Толли всегда выдавала мне с собой пирог или пакет домашнего печенья. Однажды мы даже взяли с собой Августа. Он очень хотел посмотреть на работу патруля. Август хотел стать патрульным, когда вырастет. Разумеется, они ему сказали, что так и будет. И таскали по всем помещениям, и дали посмотреть в бинокль и пострелять, кажется… С Августом таскался Юра, прямо вот весь день. И, я подозреваю, не просто как сопровождение.

Ну и пожалуйста. Я сидела в кабинете и смотрела чужие истории. Иногда Нета там была как один из важных героев, иногда просто в толпе. Эпизодический персонаж. Воспоминания были вперемешку, поэтому Нета была то постарше, то помоложе, то с длинными волосами, то с короткими – знакомая стрижка, «крыло ласточки». Но здесь многие так стриглись. И тридцать лет назад, и сейчас. Немного странно, мне кажется. Но тут реально мода не меняется. На девушках всё те же платья с длинными оборками, на мужчинах костюмы… Я уже начала запоминать, кто как был одет, в какую конкретно юбку или плащ. И похожие куртки тоже у многих были, я сперва дёргалась, потом привыкла. Ну реально очень распространённая модель. Только такие куртки чаще были чёрными или синими.

А потом я увидела на экране его!

Я его узнала, потому что со спины. Дело было не в куртке. В позе. Он сидел в том же ракурсе. Там было воспоминание Неты про городской рынок, тот самый, где мы покупаем рыбу, орехи, творог и мёд. Рынок не изменился. Только навес теперь другой: стеклянный, а не железный, и вывески не на своих местах, Продавцы и продавщицы и раньше так же окликали покупателей, предлагали попробовать, раскладывали фрукты, овощи, рыбу, зелень, взвешивали и перекладывали их в кошёлки и мешочки… Покупатели толпились, толкались, торговались, пробовали, отсчитывали деньги.

У Неты порвалась тряпичная сумка… там ручка отлетела, и по земле мгновенно рассыпались яблоки, картошка, персики, головки чеснока. Нета присела на корточки, взметнув подолом, стала подбирать покупки.

Ей помогали. Кто-то протянул лишнюю сумку или корзинку, кто-то подобрал персики… одно яблоко укатилось под прилавок, и высокий мужчина нагнулся, чтобы его достать… Повернулся спиной к Нете. И я его узнала.

Дело не в куртке, а в спине. В том, как он тянулся, в рисунке движения. Нас учили в театралке правильно падать, говорить, кричать, дышать и поднимать несуществующие предметы. Я давно не была в театралке, но кое-что помнила. Научилась запоминать чужие жесты и позы, тот самый рисунок движений. Никогда не думала, что занятия в театралке помогут мне поймать преступника. Но вот правда!

Это была та же самая спина!

Я, наверное, вскрикнула.

Патрульный, которые смотрел воспоминания вместе со мной, сразу обернулся.

Взмахнул рукой, крикнул что-то технику. Я не разобрала. У меня сейчас не получалось понимать неродной язык. Наверное, от волнения мозги перегрузились. Я сейчас была как глухонемая, могла только руками показывать.

Изображение остановили, спина мужчины была очень хорошо видна.

А лицо – практически нет. Он лишь на секунду повернулся к Нете, положил яблоко в её новую корзину. Она поблагодарила, он улыбнулся. А потом ушёл. Дальше Нета просто благодарила продавцов и покупателей, это было её воспоминание о том, какие все добрые. Из архива Экрана.

В Захолустье, когда человек умирает, остаются его воспоминания. Ими можно не только согревать и лечить. Восстанавливать справедливость тоже можно. Если знаешь, куда смотреть.

Я смотрела в дежурный экран патрульной службы.

– Это он.

– Уверена?

Я пожала плечами. Это же не камеры видеонаблюдения, это два чужих воспоминания. Причём довольно старых.

Патрульный сказал:

– Не факт, что он ещё появится! Но ты смотри дальше!

Конечно, я смотрела. Мне сейчас было так интересно жить. Радостно и тревожно. Как во время спектакля, только ещё сильнее! Я сейчас ловила преступника! Сама! Своими личными мозгами!

Пришёл старший патрульный, ему доложили. Он сел рядом со мной:

– Давайте ещё раз посмотрим, сестра Дым?

Ко мне обращались как ко взрослой. Может, я как раз сейчас ей стала. Мы смотрели дальше, события того же самого года, того же месяца. Всё равно что читали старую газетную подшивку, как в детективе.

В кабинете было так жарко, почти как в сауне, прямо хотелось отсюда в бассейн нырнуть. Или хотя бы в душ. Но мы смотрели несколько часов. Я иногда выходила в местный туалет, умывалась холодной водой. Но из крана с холодной сейчас слабо шла ржавая тёплая. Как в дурном сне.

В других воспоминаниях Неты этот мужчина не появлялся. Но мне сказали, что это не страшно. Это решаемая проблема.

– Как его можно найти?

Старший патрульный улыбнулся и объяснил, таким тоном, будто я совсем маленькая:

– Найдём свидетелей этой истории, тех, кто тогда жил в Захолустье. У нас все всех знают, кто-нибудь его да вспомнит.

Действительно всё просто.

– А если не вспомнит?

– Будем работать другими методами.

Я не знала про методы. Поэтому просто попросила пить. Мне принесли холодного компота. Я пила и снова смотрела сцену на рынке.

Мужчина с яблоком наклоняется к новой корзине Неты. Яблоко падает поверх других таких же. Нета улыбается и благодарит. Мужчина улыбается и кивает, поворачивается и уходит. Нета улыбается. Жертва улыбается.

Убийца улыбается жертве. Интересно, он уже знает, что убьёт Нету? А она догадывается? Неужели вообще ничего не чувствует?

Ничего. Она его даже не запомнила.

Мы, патрульный с энергетиком и я, снова сидим в кабинете, смотрим на работу художников. Оказывается, они есть в Захолустье, но рисуют только на особые темы, их здесь называют «изобразительные техники», это ближе к инженерам. Среди них, оказывается, есть сотрудники городского патруля. Мне кажется, в патруле вообще самые интересные профессии. Если бы я не была наследницей Ордена, пошла бы работать в городской патруль, им наверняка нужна пророчица-эксперт.

У художников очень важная задача: срисовать лицо мужчины из старого воспоминания, потом его состарить разными способами, это как разные версии грима. У нас это было бы быстрее, в любом графическом редакторе. Тут такого нет. Три изобразительных техника работают с профилем из рыночного воспоминания. Те портреты, которые у них получаются, показывают местным жителям, тем, кто сотрудничает с патрулём. На городской экран картинку выводить нельзя, чтобы не спугнуть преступника, если он до сих пор в городе.

Сейчас работают изобразительные техники и сотрудники патруля, я просто сижу в кабинете, смотрю на происходящее. Может быть, это потом станет ценным воспоминанием про поимку преступника. А может и нет.

Взрослые, в основном пожилые люди, входят в кабинет по очереди, смотрят на застывший на экране кусочек воспоминания, на портреты, называют имена тех, на кого похожи изображения. Потом выходят через другую дверь. Мне объяснили, это устроено для того, чтобы не встретиться с теми, кто ждёт в коридоре, не сообщить им свою версию. Люди заходят, называют имена, выходят. Скучно.

– А можно мне тоже посмотреть?

Патрульный кивает, я подхожу к столу. На двух портретах изображены совершенно незнакомые мне деды. На третьем… Мне кажется, я его знаю. Я без понятия, как его зовут, но это не проблема. Достаточно сказать, где я его встретила.

Оказывается, не я одна заметила сходство. Это Оген, бывший хранитель городского книгоубежища. Тогда – мужчина в куртке цвета бородинского хлеба. Сейчас – высокий костлявый старик с сухой тростью и лысиной под синим беретом. Я его видела своими глазами в тот вечер, когда Тай болела. Он её подменял. Он передал ей книжку про волшебного зверя Храна, не знаю, просто так или это был какой-то знак. У него точно был ключ на шее.

Луна здесь такая же как у нас! Может быть даже наша? Почему я раньше о таком не думала? И почему я думаю об этом именно сейчас, когда еду в машине городского патруля на встречу с убийцей Неты?

Оген прячется в доме милосердия. Точнее, он там живёт, уже много лет. Не как пациент, а как сотрудник. Кажется, в доме милосердия тоже есть книгоубежище или вроде того. А ещё он типа сторожа или санитара или как-то так. От волнения я снова плохо понимаю язык Захолустья. Думаю о Нете, Ларии, о смерти… Мы выходим из машины и я едва не спотыкаюсь, такая вокруг темень. Хотя лучи машины светят сквозь решётку сада, надолго их не хватает. Хорошо, что луна проглядывает, хотя толку от неё тоже не очень много. Наверное, всё-таки у нас там своя другая луна, у этой совсем незнакомый узор.

Стучим в калитку, нам отпирает молодой мужчина в круглых очках. При виде патруля он не задаёт никаких вопросов, а меня разглядывает в упор, так, что очки съезжают на кончик носа.

Я отворачиваюсь, смотрю на какие-то вечнозелёные кусты, за ним затянутая брезентом клумба. Мне снова кажется, что я на кладбище, бр-р-р-р.

– Не переживай, – говорит мне сотрудник патруля. – Всё будет в порядке, она на тебя не нападёт, мы всё контролируем.

Какая ещё она? Но я не спрашиваю. Шагаю, ориентируясь по далёкому свету фар и слабому свету луны.

В милосердном доме редкие огни. Чем ближе мы подходим, тем неприятнее мне делается. В саду вдруг протяжно кричит птица и почти сразу эхом отдаётся вой или вскрик из самого дома. Кажется, это со стороны отделения скорбных духом. Именно там сейчас снова находится Тьма. Вот кого мне надо бояться! А я про неё почти забыла с этими поисками убийцы. А ведь если бы она меня тогда не придушила, я бы не поймала чужое воспоминание. И Нета до сих пор лежала бы в подвале старого книгоубежища. Получается, что иногда от преступлений бывает польза? И вообще от несчастий?

Вот я после своего выжила, а Нета не смогла. А если бы она спаслась, эти страшные воспоминания были бы очень ценными.

– Я не смогу дать вам доступ без позволения сестры Айи!

Оказывается, мы уже давно в вестибюле дома милосердия. Рядом с очкастым типом стоит дежурная сестра в глухом тёмно-розовом платье. Патрульный наклоняется к её уху, произносит несколько фраз. Неразборчиво, я не понимаю. Зато ответ звучит очень чётко:

– На территории дома милосердия законы города не действуют. Сестра Айя решит, выдавать ли вам преступника.

Она произносит это очень медленно и громко. Будто диктует. Очкастый тип ловит её взгляд, кивает, разворачивается и уходит далеко по коридору.

Оба патрульных бросаются за ним. По гулкому коридору хлопают шаги, отдаются эхом. Мне кажется, сейчас с потолка спикирует летучая мышь, вцепится мне в волосы.

Вдали раздаётся какой-то вскрик, хрип, звук борьбы. Не хватает грохота выстрелов и дыма по всей сцене, чтобы было как в спектакле.

За окном кричат птицы, где-то вдали отдаются эхом женские или детские голоса.

– Сестра Дым, я прошу вас следовать за мной.

И я следую за ней, не то как гость, не то как заложница. Один коридор, другой коридор. Надеюсь, это не отделение скорбных духом? Нет, меня привели в тот самый зал, где я когда-то показывала воспоминания местным детям.

Сейчас он пустой, холодный, тёмный. Зажигается одинокая синеватая лампа, в кругу света видны одинаковые столы, стулья. Дежурная выходит, клацает дверью. Я сажусь на ближайший. Он тоже холодный, как каменный. Хорошо, что я в пальто.

Плохо, что мне нечем заняться. Я смотрю на пустой экран, пробую что-нибудь вспомнить, чтобы он загорелся. Это как мобильник проверить, уже по привычке. Синие сумерки родного двора, я иду с Мелочью по снегу. Смотрю на луну. Мне кажется, я уже вспомнила про себя всё, что могла…

В коридоре слышны шаги. И я сразу вскидываюсь, замираю. Экран сияет белым, как мобильник, на котором не загрузилось фото. Это опасный белый, им запросто можно уложить взрослого человека.

Тот, кто первый сунется…

– Вы покрываете преступника.

– Я соблюдаю законы милосердного дома…

Входят трое. Патрульные, с которыми я приехала, и женщина в местной униформе. Я её видела, никак не могу вспомнить, где именно. Я её узнала, это сестра Айя! Это она приходила тогда к старому экрану, она давала мне попить, говорила, что скоро станет легче! А сейчас она спорит с патрулём. Из разговора я понимаю, что тот очкастый предупредил Огена, он успел закрыться до того, как вошли в его комнату.

– Это преступник, энергетически зависимый человек! Если его не остановить, будут другие жертвы!

– Не я устанавливала законы этого дома, не мне их и нарушать! – чётко отвечает сестра Айя.

Вот овца! Я не говорю это вслух, просто смотрю мимо неё, на экран. Он сразу сияет красными злыми искрами.

– Вот это мощность! – замечает сестра Айя.

Я делаю вид, что не слышу. Я злюсь. Мы столько искали преступника, а теперь нам его не выдают. Да какого ж чёрта-дьявола? Жаль, что со мной нет Лария. Но его не взяли, он слишком старый для задержания. И ему может стать плохо с сердцем. Мне кажется, он бы нашёл, что сказать этой овце!

– Я не могу передать Огена властям. Я могу поговорить с ним, – снова объясняет сестра Айя. Она терпеливая, спокойная. А я киплю.

И выкатываю на экран картинку чужой смерти. Тот самый момент, когда Оген душит Нету. Впечатляюще! Хотя я это уже столько раз показывала, что, наверное, могла бы и не переживать. Но меня всё равно потряхивает. А ещё мне теперь легче выводить чужие воспоминания на экран. Я больше от этого не устаю. Видимо, натренировалась.

– Что вы ему скажете? – кричу я. – Что?

Айя качает головой. Отворачивается от экрана.

– Вы позволите впустить переговорщика? – спрашивает патрульный.

Она кивает и присаживается на стул рядом со мной.

В свете экрана видно, как переговариваются патрульные. Слов я не могу разобрать. Потом они выходят из зала. Мы для них стали будто невидимые. Я не знаю, о чём мне с ней говорить.

– Поменяй, пожалуйста, – всё тем же спокойным голосом просит сестра Айя.

А, это она про картинку на экране. Сейчас это легко, будто слайд на презентации. Мы с Мелочью в снегу. Мама с папой трутся носами в лифте. Детсадовский забор, за которым тёплые бумажные фонарики…

– Как много у тебя хорошего, – это как-то странно звучит.

Но в пустом полутёмном холодном зале, мне кажется, всё будет звучать странно. Репликой персонажа пьесы. И я так же непонятно говорю:

– Угощайтесь!

Сестра Айя берет меня за руку, пальцы у неё очень тёплые. Оказывается, я замёрзла.

– Это я от волнения!

– А из-за чего ты волнуешься?

– Поймают Огена или нет.

– Это уже не твоя забота, Дым. Ты своё дело выполнила. У тебя дар. Ты помогаешь людям. Оставь патрулю его службу. Занимайся тем, ради чего ты пришла в этот мир…

Опять они все лучше меня знают, что мне делать! Но у меня сил нет злится. Мне нравится сидеть рядом с сестрой Айей. Она так говорит, будто чётки перебирает. Хотя в основном сейчас говорю я.

– Вы ведь тоже были у старого экрана? Это вы тогда мне помогли?

– Да.

– Вы знаете, на что я способна?

– Да.

– У меня есть одна идея, сделать праздник большой радуги на всё Захолустье. Я пока не очень понимаю, как это сделать. Можно, я с вами посоветуюсь?

– Конечно.

Пока мы обсуждаем детали, в зал входят новые и новые люди. Зажигается верхний свет, я могу разглядеть серьёзные, сонные, сердитые лица. Сравнить униформу. Сотрудники патруля и дома милосердия. Провести переговоры не удалось.

Оген сбежал!

Глава XVI

Я всегда думала, что площадь, где расположен рынок, так и называется Рыночная. Но на здании рынка и на ближайшем доме висели таблички «Сутулая» с номерами зданий. То есть, Сутулая площадь. Ну, она правда не очень ровная, с одной стороны идёт под уклон, с другой вспухает горбиком. «Сутулая» гораздо лучше. Площадь как человек. Живая и со своими проблемами.

На углу Сутулой площади, в доме с табличкой, расположен книжный магазин. Маленький, незаметный. И, скорее, канцелярский: внутри торгуют карандашами, чернилами, линейками, простыми и треугольными. Это как с аптекой Баха, которая заодно ещё и часовая мастерская. Так и здесь. Книг не очень много, в основном учебники. Ещё есть карты Захолустья, современные и не очень, есть всякие там открытки – котики, овечки (тьфу!), цветочки, домики, «поздравляем с малышом». Они не особо интересные, но каждый раз, когда я иду по Сутулой площади, я останавливаюсь у витрины книжного магазина. Разглядываю нарисованных на открытках котиков и пупсов. Мысленно выбираю открытку для мамы. А потом, пока иду дальше, так же мысленно её подписываю.

Но сегодня не пишется. Я подхожу к витрине, а оттуда на меня смотрит… смотрю я сама! В десяти экземплярах.

Мои портреты в витрине книжного, вместе с открыточками! Я тоже типа открыточка. Раскрашенная, как старинная фотография. Губы розовые, глаза голубые. У меня и голубые? Ну-ну! Фотошопа на вас нет! Зато волосы кудрявые-кудрявые! И чёрные-чёрные! Как на парике пуделя Артемона!

На белой кружевной рубашке огроменная зелёная капля. Нет, не на рубашке. Меня нарисовали в платье. Оборочки, воротничок. Как будто меня в кремовый торт воткнули!

А на самом деле у меня костюм почти как у дорогого Ж в мюзикле. Белая рубашка с широченными манжетами, чёрные штаны – я тоже хотела широкие, но вышло не очень похоже. Хотя я специально показывала маме Толли на экране фрагмент из мюзикла, где Жером так одет.

– Так лучше, – говорит Юра, глядя на моё изображение.

Что он понимает!

– Ну… Если тебе нравится… – и я подвисаю.

А если ему реально это нравится больше, чем я настоящая? Что тогда?

– Ничего так, нормально, – говорит он и не выдерживает, смеётся. Я даже не успеваю его пнуть.

Но я нежно пинаюсь, это ведь Юра, я не хочу, чтобы ему было больно. Хотя, когда я первый раз так сделала, он вообще растерялся. Ну тут девушки себя так не ведут. По крайней мере, наследницы Ордена. Обычные могут, мне кажется. Наверняка у него в доме милосердия и не такое было. В смысле, что дрались и вообще. Но я не хочу ему об этом напоминать, потому что он будет думать про Тай, а мне это неприятно. Хотя я сама о ней много думаю.

Мы так и не виделись после того, как её мать попыталась меня придушить. У меня правда не было времени, чтобы зайти в книгоубежище. Тайна Неты, поиски Огена, всякие дела мамы Толли и будущий праздник. И вообще, Тай могла бы хоть письмо написать, здесь ведь все пишут письма. А она молчит. Если бы у меня был мобильный, я бы его проверяла каждые полчаса, реально. Или каждые десять минут. Я вообще не выдержала бы и позвонила первая. Может и хорошо, что здесь нет телефонов.

– Ты чего опять такая? Всё нормально, Дым?

Пожимаю плечами.

– Они его обязательно найдут!

Это он вообще про что? Про кого? А, про Огена. Я про него почти забыла, в голове непонятки с Тай. И я не знаю, как их перекрыть. Наверное, если сдать такое воспоминание, оно будет меньше болеть. Хоть какая-то польза от переживаний.

Ага, конечно. Я так переживала, что не заметила, куда делся Юра. Растаял, как мороженое в жару. Как в тот первый раз, по дороге на канатку. Только сейчас я ничего больше не успеваю подумать, не успеваю перепугаться. Я теряюсь. Раньше, если бы меня оставили одну в городе, я бы сразу пошла в книгоубежище, а сейчас что?

Хоть ложись посреди Сутулой площади и ори во весь голос. Мне, кстати, сегодня ночью снилось, что я как раз здесь лежу. Но не кричу, а типа сплю. На голове венок из роз. Со стороны красиво. Ко мне подходят разные люди, а я им говорю одно и то же: «я раскрыла книгу, я раскрыла тайну». Мысль идёт по кругу, как припев. Я не понимаю, что это значит. Где я это слышала? Мне не с кем об этом поговорить.

Никому я не нужна, никто меня ни о чём не спросит. А главное, мне некому рассказать ничего вообще. Может, Юре? Но он опять делся непонятно куда.

Звякает колокольчик на двери книжного магазина. Юра выходит наружу. У него в руке бумажная роза! Бледно-голубая, тоже как с торта! И он ко мне идёт с этой розой. Вправду! Это невероятно. Мне кажется, это самое главное воспоминание в моей жизни. Не отдам никому, закопаю в углу своей души и пусть потом закопают вместе со мной. Хотя!

Если мне надо оставить после себя что-нибудь хорошее, я как Нета, оставлю про любовь. Что может быть важнее?

Мы стоим у витрины книжного, Юра молча передаёт мне голубую бумажную розу. В другой руке у него бумажник, оттуда что-то торчит, не купюра, побольше. Открытка с моим изображением.

– Это на сдачу дали, – хрипло говорит Юра.

– Ага, ну конечно.

Я нюхаю бумажный цветок. Он пахнет почти как книга. Бумагой! Отличный запах. Самый счастливый. Мне кажется, даже если Юра не скажет, что любит меня, я всё равно это уже знаю.

Мы идём по набережной, мимо витрин, скамеек, закрытых на зиму киосков. На одном из них свежий плакат. Я читаю медленно, будто по слогам: «Просим поучаствовать в поимке опасного преступника». И портрет – почти такой же такой же, как сделал патрульный изобразительный техник. На нём Оген выглядит очень мрачно и подозрительно!

Лысый костлявый старик в синем берете. «Может быть вооружён тростью». Они его так и не поймали!

Я отворачиваюсь от портрета, смотрю на Юру, мы снова целуемся.

Юра меня приобнимает за плечи и даже не ворчит, что я в этих штанах похожа на парня. Ну, если ему так нравится, когда я в платье, я, конечно, могу…

– Красиво, правда? – говорит Юра.

Мы остановились у парапета. Вода сегодня сизая, глубокая, на неё смотреть холодно. Но ветра нет. Можно смотреть на воду, небо и горы. И на чаек, которые носятся и орут. Одна пронеслась над нами и только потом уронила мутную белую каплю. Я знаю, что запомню это навсегда и никому никогда не отдам.

Я прячу цветок во внутренний карман пальто. Будто он может замёрзнуть, как живой! Застёгиваю пуговицы и вспоминаю.

– Мне сегодня снилось, что я лежу на площади, а у меня на голове венок из роз. И все подходят и приносят мне ещё цветы!

Юра прижимает меня к себе.

– Ерунда! Это просто сон.

Ну потом мы, разумеется, целуемся. А я вспоминаю, где я раньше видела такие же голубые бумажные цветы. Там, где нашли Нету. Получается, мне снилось, что я умерла?

Но это не так важно. Главное, что я запущу над городом радугу. Самую далёкую, чтобы над всем Захолустьем сияла. Яркая, праздничная, как карусель!

Новость об этом написана на афишах яркими буквами, на каждой афише моё изображение, поэтому их часто сдирают со стен домов и заборов. На Сутулой площади вчера было шесть моих афиш, а сегодня только одна и то новая! Не у каждого есть деньги на открытку, а афишу можно забрать бесплатно. Оказывается, некоторые верят, что от моих портретов есть польза. Не знаю, какая. Я в это не верю. Но если людям от этого легче – пожалуйста. Мне не жалко. Мне вообще не жалко! Лишь бы у меня получилось прорвать экран. Выйти наружу!

Я покажу всё самое яркое и прекрасное, зажгу радугу над всем Захолустьем! И тогда, мне кажется, я попаду домой. Экран просто обязан меня отпустить. Я ему вчера так и сказала. Он, разумеется, ничего не ответил, просто показал какие-то зелёные пятна и красные разводы, а потом вдруг включил родителей, они ссорились шёпотом, а Мелочь бегал между ними и лаял на стену. То есть, чуял меня! Мне кажется, это было согласие с точки зрения экрана.

Ларий знает, что я хочу уйти. Больше я никому не говорила. Даже Юре, хотя это нечестно. Но я боюсь, что он будет меня отговаривать. Или, наоборот, не будет. Хотя это странно, мы же целуемся каждый день. Просто Юра никогда не говорил, что любит меня. Если бы сказал, я бы, может, осталась, не знаю. Но он молчит, а значит, я попробую сбежать.

Далёкая радуга. Далёкая! Радуга!

Мне её прямо хочется сказать сплошными заглавными буквами. Заорать капслоком!

Я пока не знаю, когда у меня получится, поэтому на афишах нет точной даты. Просто мой портрет и ожидание счастья.

Я хожу тренироваться каждый день, в дом с Аркой Героя. Ларий живёт сейчас там, в одной из пустых квартир. После того, как убийца Неты сбежал, Ларию стало плохо. Сказал, что ноги его не будет в доме милосердия. Ушёл сюда. Он, как и я, пришелец. Ему не страшно, когда вокруг много энергии, зависимость не разовьётся. А у Юры лишняя минута в доме с Аркой Героя – искушение. Поэтому он доводит меня до Арки, а сам возвращается обратно. Или идёт куда-то по делам, например на работу. У всех свои дела. Юра помогает сберечь энергию, я спасаю этот мир…

Дверь не заперта. Лария на месте нет. Я сажусь на своё любимое место, веду ладонью по стене, чую, как она нагревается. Тихонько пою любимую арию Жерома, ту, про выбор пути. Вот и сам Жером на экране проступает. Красивый, да. Но очень далёкий. А вот вместо него мы с Юрой, сегодняшний день, бумажный голубой цветок и тяжёлое море до горизонта…

Моё личное настоящее счастье. Светлое и бесконечное, его должно хватить на весь город. Потому что Захолустье сделало меня счастливой!

Белый свет со всех сторон. Я плыву в этом свете. Он тёплый и добрый!

Это было красиво. Лучше всех постановок этого мира. Круче любой школьной. И даже круче всех спектаклей, где играл мой дорогой Жером. Я была звездой. В прямом смысле. Я сияла.

Вокруг не было ничего, кроме этого белого сияния! А потом я увидела себя со стороны. Будто нависла над собой. Над той далёкой, из того мира, из больничной палаты…

Я в реанимации. Задыхаюсь. Меня не душат, меня интубируют. Мне страшно!

Картинка уходит, сияние остаётся, оно теперь холодное, страшное. И я зову на помощь!

– Мама! Папа! Юра!

Юра! Я не знаю, как я его люблю, сильнее, чем маму с папой или нет?

Сияние отступает, голосов нет. Я сижу у белой стены. Она ровная, холодная. Угол бугрится, будто там обои вздулись. Не вздулись, нет. Прорвались, выпустили сюда… что-то мелкое и рыжее, а потом сомкнулись! И стало тихо. А потом громко, до визга. До звонкого собачьего визга, будто мелочь просыпали.

Это же…

– Мелочь! Ко мне! А-а-а, иди сюда!

Прорвался! Живой, тёплый. Из той прошлой жизни. А то мне уже казалось, что я сама себе её выдумала. Но Мелочь на самом деле мой пёс. Пёсель родной рыжий дурацкий.

Я плачу в собаку.

– Как у мамы с папой дела?

Он тычется в меня носом. Родной мой. Настоящий.

Глава XVII

Август сказал, что хочет пойти в книгоубежище. Почему мы больше туда не ходим? Потому что мне, блин, некогда, я убийц ловлю и делаю всем иллюминацию из своего богатого внутреннего мира. А ещё, потому что там работает Тай. И мне страшно к ней идти, будто она тоже захочет меня задушить!

Но Август ноет, а Юры всё равно нет дома, а работать с эмоциями я не могу, я сейчас после этого всего измочаленная. Так что ладно, пошли.

И мы идём втроём, я, Август и Мелочь. Вообще я почти ревную, что Август с Мелочью так сошёлся. Мелочь – мой пёс. Совсем мой. Но я рада, что Августу он нравится. Остальные к Мелочи относятся без восторга, здесь не принято, чтобы собака жила в доме. И чтобы она была такой мелкой.

И, разумеется, речи быть не может, чтобы войти с собакой в книгоубежище. Август идёт внутрь, а я остаюсь снаружи, возле окна-витрины. Внутри всё так знакомо. Стеллажи, лампы, портреты неизвестных писателей. Типы, пришедшие погреться. И Тай за столиком. Август подходит к ней, отдаёт книги, Тай его о чем-то спрашивает. Это как на экране, только в реальности. Наверное, Тай спрашивает обо мне. Потому что Август поворачивается, машет в мою сторону. Тай пожимает плечами и уходит в дальнюю комнату, туда, где мы столько раз пили чай без чая.

Потом возвращается обратно, в руках у неё книга сказок, очередные приключения синего Храна. Август подпрыгивает от нетерпения, Тай ему что-то говорит, а потом проводит рукой по его кудряшкам. И Август сразу отклоняется в сторону.

Я первый раз встречаюсь с Тай после того, как её мать попыталась меня убить. Это странно. Как будто первый раз её вижу. Я просмотрела столько чужих воспоминаний, что Тай сейчас тоже будто чужая, из чьего-то очень хорошего или плохого, очень яркого дня. Нам с собакой сюда входа нет. Вот и хорошо.

Август выходит на крыльцо, один, прижимает книжку к распахнутому пальто. Тай остаётся на своём месте. Наверное, она тоже на меня смотрит. Ну почему не выходит? Почему так?

Обратно я иду злая, всё бесит, даже тёплый ветер и солнце среди быстрых серых облаков. И Август со своими разговорами. Он идёт и бормочет на ходу, играет сам с собой в приключения Храна.

А я тогда взлетел и на них упал! Сверху! А враги а-а-а-а! Магеллан! А я тогда вот так кружусь и в них когтями…

И Август опять говорит непонятное. Слово вроде «магеллан».

– Как ты сказал? Повтори!

– Майела! – кричит Август.

Ударение на последнюю гласную, действительно похоже! Что это значит?

– «Убей неверного»! – пожимает плечами Август. Будто я обязана это знать.

– Это из сказки про Храна! Когда он творил чудеса, на него охотились враги, они выскакивали из засады и кричали, что его надо убить! Они его убивали как оленя, а он становился львом, убивали льва, он оборачивался орлом! Я тоже так хочу! Чтобы убили, а я снова, но другой! Я бы стал орлом! Нет, орлом и оленем сразу! А ты?

А меня бы убили сразу и навсегда. Чётко по схеме. Аптека, смотровая площадка, лестница, ловушка. Оген, аптекарша, Клетчатый. И Тай. Клан Ключа не любит чужаков. «Убей неверного»!

– Август, беги домой!

– А ты?

– А я скоро. Август, надо с Мелочью пройтись. Пока дождя нет.

Август смотрит с сомнением.

– Я с тобой! Я тебя охранять буду.

– Я сейчас сама себя охраняю. А ты пока иди… Гуляй, читай. Вернусь, мне всю книжку расскажешь. Я же ваши сказки не знаю, у меня другие были.

– А какие?

– Вечером расскажу. Всё, беги!

И вместо этого я бегу сама. Шурую обратно в книгоубежище под возмущённый лай.

Тай сидит на том же месте. Посетителей, тех, кому реально нужны книги, опять нет. В зале греется несколько мутных типов. Вроде полчаса назад их было меньше?

Но всё равно, при типах я не хочу ничего говорить. Сразу иду в заднюю комнату, к дверям, ведущим в сад. Маню Тай пальцем, она кивает. И почему-то улыбается!

Но сразу не приходит. Остаётся ждать. Я хожу от стены к стене, вспоминаю…

Мы сидели у Тай в книгоубежище, в этой же самой комнате. Потом постучали в дверь сада, там несколько раз звучало это слово. От неё и от того, кто стоял за дверью. Странный ночной путник. Это он велел напасть на меня. Кто он? Почему она согласилась?

У меня не хватает слов, меня трясёт. Когда Тай приходит, я показываю на экране тот самый вечер, момент, как она говорит с кем-то через форточку в двери.

– А, догадалась, да? Ну наконец-то. Я думала, ты раньше сообразишь, когда листок найдёшь…

Она всё ещё улыбается. Как Август после мелкой хитрости. Только здесь не хитрость. На меня дважды пытались напасть.

– Тай? Это правда? Тай, зачем ты так?

Она качает головой, отросшая прядь падает ей на лоб, Тай её резко сдувает. Потом смотрит на меня в упор.

– А зачем ты к нам пришла? Зачем осталась?

– Я могу помогать в трудную минуту, это важно.

– Это тебе важно или кому?

– Тем, кому я помогаю. Вам.

– А ты уверена, что ты нам помогаешь? Ты нас к себе привязываешь.

– Тай, не бери на себя всю ответственность. Не ты отвечаешь за этот мир. Вот правда!

– А кто? Ты, что ли?

– Конечно, я.

– Неправда. Спасители нашлись, превысокие пречистые! Мы сами без вас разберёмся. Мы вас сюда не звали. Ни тебя, ни Лария, ни… никого из вас!

Она замолкает. За секунду до моего крика «Замолчи!».

– Я не виновата, что вы все – людоеды! Что я для вас еда!

Я выставляю руки! Ещё одна невидимая стена! Как тогда в аптеке Баха! Самозащита срабатывает!

Тай смотрит в упор:

– Нет, не еда! Ты очень ценный ресурс! Просто очень глупый ресурс! Захолустье будет питаться твоими эмоциями, пока ты ему это позволяешь!

– А мне нравится! От меня добро идёт!

– Добренькая нашлась! Всё равно он тебя использует! Ты ему не нужна!

– Кто? Экран?

– Йулла! – выкрикивает Тай. – Он с тобой, потому что ему так в Ордене велели! А любит он меня! Он ко мне приходит! Каждый вечер!

И показывает! Себя и Юру, вместе, вот в этой комнате, и у себя дома. Вот он приходит, вот они обнимаются… И я вдруг понимаю, откуда у Тай на столе варенье из нашего дома. Юра принёс!

Я могла бы её убить. Посмотреть в экран, на стену, хоть на потолок. И всё! Её бы накрыла моя ненависть. Но если я так сделаю, значит, я поверю в эту бредятину!

Этого не может быть.

– Он тебя использует! Тебя жрёт!

– Так ты меня тоже жрёшь!

– Я тебе подруга! Мне можно!

– Больше нельзя!

Я разворачиваюсь и ухожу. В стену – мне вслед – летит пустая белая чашка. На осколки не разбивается, она металлическая. Я тоже металлическая! Я тоже не разобьюсь. Но в носу всё равно щекотно.

Ты моя сестра-овечка,

Мы с тобой друзья навечно.

– Майела!

Дома тихо. Как обычно. Так и бывает, у меня мир сошёл с ума, а тут ничего не изменилось. Мама Толли на кухне, режет и жарит, на подоконнике шитьё. В кухне тепло и спокойно, можно заплакать всё рассказать.

– Но почему она так? Что я ей такого сделала?

– Это не ты. Просто Клану Ключа нужна жертва во искупление грехов.

И мама Толли вздыхает. Просто машет рукой. Будто у неё пирог пригорел или пятно не отстиралось. Или Август во дворе весь перемазался и уляпался, а в доме два вагона гостей, и он тут такой влетает… Ну вот, типа покушение на меня – это такая же бытовая неурядица. Незадача. Тесто не поднялось, покушение не удалось. Ну вообще!

У мамы Толли такое белое лицо! Цвета гипсовой жабы! А она мотает головой, будто хочет стряхнуть с себя мою ненависть.

– Для любой веры нужна жертва во искупление. Понимаешь, капелька? Иначе не сработает!

И мама Толли хмурится. Как же много у неё морщин! Я не замечала. Я вообще много чего не замечала. Самого очевидного. Я снова вспоминаю то, что мне показала Тай. Как они обнимаются. Как она ходит по комнате, когда он на неё смотрит. И как он смотрит, да. Надо быть очень слепой дурой, чтобы не увидеть это всё.

– И вы про это всегда знали? Про то, что они меня хотят убить?

– Зря ты не читала книги Ордена. Так всё написано заранее.

– И вы меня не стали спасать?

– Почему? Тебя охранял Йула. Он хороший мальчик, капелька моя.

Картинки из воспоминаний Тай. Хороший, да. Кушает хорошо, особенно чужие силы.

– Всё в порядке, Дым?

– Конечно. Я с Мелочью схожу, пока дождя нет. Ладно?

– Ты ненадолго?

– Ненадолго.

Чёрт, как же хорошо, что тут нет мобильных телефонов! Я успею скрыться до того, как они начнут меня искать. Через патруль, наверное. Так здесь ищут потеряшек. И они меня поймают, это как два пальца об асфальт. Мои портреты в каждой витрине! Меня знает весь город! Бежать срочно нафиг! Только вот куда?

Домой. Но не могу я домой, не получается, я не сделала то, что обещала, черта с два меня отсюда отпустят!

Где место для тех, кому нужны помощь и защита? Где меня не тронут те, кто воюет друг с другом?

– Мелочь, гулять! Тихо ты, дурик!

Дом милосердия кажется серым. Это из-за погоды. Грядки и клумбы в такую хмарь ещё больше похожи на могилы. Это из-за моего настроения. А земля раскисла, как те куски поминального кекса у входа в подвал. Нету убили, чтобы повлиять на Лария. А меня из-за чего? Ради идеи? Ради чужой, налево её и направо, идиотской идеи? Да пошли вы все!

Но вместо этого я сама иду к крыльцу дома милосердия. Потому что я так решила. Мелочь сидит на руках. Тут слишком грязно. Будут потом ругаться, что мы пришли с немытыми лапами.

Это мой путь. Это мой выбор.

«Стук-стук-стук, я твой друг». Я знаю, что мне откроют на этот ритм. Ладоням очень холодно. Но я постучу ещё раз. И ещё.

Оглохли они там, что ли? Почему там так тихо, как в вымершем доме с Аркой Героя?

Я немного знаю женщину, которая открыла мне дверь. Виделись здесь, когда я заряжала их экран своими эмоциями. Кажется, малышня называла её «мама Рита». Она смотрит с изумлением. Что со мной не так? В смысле, она в курсе, что случилось, меня уже объявили в розыск патрули?

– Мне нужен приют и защита. Я знаю, что могу… у вас… попросить…

Мелочь скулит и дёргает лапами. Мама Рита смотрит на меня в изумлении. Вот же ёлки! Я приволоклась сюда без приглашения и с собакой.

Но мама Рита склоняется в поклоне и говорит с тихим достоинством:

– Для нас большая честь принять у себя наследницу Ордена Милосердия. Следуйте за мной.

Мама Рита быстро уходит вглубь сводчатого коридора. Тут тихо, можно поставить Мелочь на пол и выдохнуть. Но я не могу. Всё время кажется, что меня сейчас догонят, застучат в дверь, ворвутся, схватят, уволокут.

– Мама Рита!

Она не оборачивается.

Как же глупо кричать это «мама». Все друг другу мамы и никто, на самом деле, нет.

Но я всё равно зову. Просто кричу в тёмный коридор, а Мелочь подхватывает, скулит.

– Мама! Мамочка!

И она возвращается. Она совсем не похожа на маму Толли. И на мою маму тоже. Немножко на тётю Иру Щедровицкую, маму странного Димы из той моей бывшей жизни.

– Я не Рита, я Соня. Но ничего страшного, пойдёмте.

Я только сейчас соображаю. Орден Милосердия, дом милосердия, а у тех, кто здесь служит, на шее ключики. И дом открыт для всех, кто нуждается в защите. Как так вышло?

Мы идём по коридорам и лестницам, поднимаемся и сворачиваем. Мелочь дёргается, но я не спускаю его с рук! Мы проходим мимо закрытых дверей скорбного отделения. Кто-то спит, кто-то стонет. Здесь так тихо, что слышно, как в форточке свистит ветер и как на ближней стороне залива ревёт маяк. Потом мы идём каким-то тёмным коридором, в котором очень, просто нереально холодно.

Беззвучно приоткрываются тяжёлые двери, сестра Соня жестом просит пройти внутрь следующего помещения.

– Ждите! Я доложу!

Я остаюсь в большом полутёмном кабинете. Мелочь рвётся из рук. Я наклоняюсь, чтобы опустить его на пол. И сразу ойкаю.

Что-то колет в бок! Ну не чулки же, слава всем местным святым. Значит, слава и мне самой! Хорошо быть мессией, носи что хочешь! Но в этих штанах карманы – так, фикция! Туда носовой платок с трудом впихнётся. Тот самый, с вышивкой, подарок мамы Толли.

Ставлю Мелочь на пол.

Вытаскиваю платочек с трудом, ногти скользят по атласной ткани. Платочек скомканный, но в него ещё можно высморкаться, а только потом выкинуть ко всем чертям!

Теперь меня колет в переносицу! Да что ж за фигня!

Это не фигня! Это ключик! Тот самый, что дала мне Тай. Тайка. Тщай. Неужели она тоже была всегда против меня? Неужели тоже знала и ничем не хотела помочь? Даже не попыталась? Я вспоминаю, как она прижималась к Юре. Как он её обнимал – абсолютно точно так же, как меня! Совсем так же!

И я снова начинаю ходить по кабинету. Чтобы согреться и чтобы всё не разнести. Мелочь бегает за мной, потом путается в бахроме шторы. Я лезу его выручать, штора съезжает, в комнате становится светлее.

И теперь понятно, что это кабинет сестры Айи. Такой весь как декорация. Шкафы с книгами, портреты, на столе зелёная лампа на ножке. Рядом лежит ещё одна книга. Нет, это шкатулка в виде книги, бывают такие похожие. Я такие часто видела в магазинах подарков. Мне такую подарили в театралке на день рождения, там была обложка «Маленьких женщин». А здесь написано «Золотой ключик» и нарисован Буратино. Это книжка из нашего мира.

Здесь такого не бывает! Здесь просто нет этой книжки, зачем кому-то помещать такую картинку на крышку шкатулки?

А дальше я просто протягиваю руку и вынимаю свой крошечный ключик, чёртов подарок чёртовой Тай, вот он и пригодился. И в голове было пусто и звонко, как бывает, когда головная боль ушла. Одна фраза по кругу, звонко, в такт шкатулочной мелодии:

«Я раскрыла книгу, я раскрыла тайну»

Кажется, Мелочь подвывает в такт. Мелодия всё идёт по кругу, а я туплю. Я смотрю на плоский пластиковый прямоугольник и на тонкую книжку в пёстрой обложке. Внутри шкатулки-книги настоящая книга. Нет, не она! Я не помню, как это у нас называют!

Я даже не сразу понимаю, что это вообще! Водительские права и паспорт. Сомова Анжелика Михайловна, 1979 года рождения, место рождения – Севастополь. Там же, в шкатулке, лежат связка ключей и автомобильный брелок. Зачем хранить ключи от дома, в который ты больше никогда не попадёшь?

Мелочь дёргается, крутит башкой, звякает жетоном. Я глажу его, но поиграть сейчас не могу, он обижается, подвывает… Сейчас весь дом милосердия встанет на уши, тьфу!

– Мелочь, иди играй…

Я кидаю на пол скомканный платок. Пёсель смотрит на меня как на дуру, а потом всё-таки бежит нюхать всё подряд, снова путается в кистях штор. Хоть бы ничего не сгрыз.

– Мелочь, фу! – я смотрю не на него, а в чужой паспорт.

Лицо знакомое! Только сейчас оно старше и не-накрашенное. Анжелика Михайловна на снимке улыбается, у неё лиловые волосы и длинные серьги. Но я не знаю, какой у неё сейчас цвет волос, сестра Айя всегда под капюшоном или платком, но серьги точно не носит. И теперь не улыбается совсем. Но я её знаю!

Я раскрыла книгу! Я раскрыла тайну!

Всё, как в песне, которую я слышала во сне!

Всё так просто. Ещё один человек, пришедший в Захолустье из нашего мира и почему-то оставшийся здесь навсегда, это сестра Айя. Настоятельница дома Милосердия.

– Дым? Ты здесь? – звучит её голос за дверью.

И Мелочь сразу начинает тяфкать. Защитничек! Она входит, я вскакиваю. Шкатулка! Чёрт, она на столе!

– Всё хорошо, детка. Здесь свои. Добро пожаловать в Дом.

– Спасибо, Анжелика Михайловна… – я сама не поняла, что сейчас сказала.

«Я раскрыла книгу, я раскрыла тайну» – песенка всё ещё звучит в моей голове.

– На здоровье, Вика! – и она наклоняется, берёт меня за руку. Вот и песенке конец…

Ключик на её шее блестит – ярко, жарко, как в той комнате с Экраном, где я слышала голоса и клялась применять силу во благо. И не справилась. Вот кто там был рядом со мной.

Ларий и сестра Айя. Выходит, они заодно?

– Хочешь кофе, Вика?

– Меня зовут Дым.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

2022–2023,

МОСКВА – ПЕРМЬ – СОСНЕНСКОЕ

Content

Лариса Романовская
Захолустье
Мой путь

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть вторая

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Часть третья

Глава XIII

Глава XIV

Глава XY

Глава XVI

Глава XVII