Юлия Ли

Поезд на Ленинград

© Ли Ю., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Скрестим же с левой, вобравшей когти,

правую лапу, согнувши в локте;

жест получим, похожий на молот в серпе, – и, как черт Солохе,

храбро покажем его эпохе, принявшей образ дурного сна.

Иосиф Бродский

Пролог

Заканчивался последний день уходящего 1928 года. 31 декабря, на носу Новый год, а в здании Прокуратуры в Столешниковом переулке все еще горели окна, следчасть Московского губсуда кипела работой, торопились закончить дела хотя бы к восьми. Делопроизводители, секретари, следователи и их помощники хлопали дверьми, стремительно носились по коридорам, поздравляя друг друга «С наступающим!» и тут же спрашивая, в какой отдел отправить так поздно явившегося за справкой, или жалуясь, что не поспевают сдать бумаги в архив. Кому-то отпуск не подписали вовремя, кому-то не выдали разрешение на железнодорожный билет. Молоденький следователь, только заступивший на должность, бегал из кабинета в кабинет, водя за руку старушку, наконец собравшую все необходимые свидетельства для своего дела. Доставили заключенных на допрос – помощник прокурора страшно разругался, требуя везти их обратно.

– Ну куда на мою голову? Через час рабочий день заканчивается… Хуже – через шесть кончится год!

Царила привычная суматоха, возведенная в трехкратную степень из-за праздника. За чернотой окон метель завывала все громче, дребезжали стекла, с улицы неслись отголоски пьяных песен, играла гармонь, пускали хлопушки, смеялись. А следчасть все жила беспокойным муравейником.

Но постепенно коридоры стали пустеть. Заключенных отправили обратно в ардом, за справками попросили явиться 2 января будущего года – секретарша-стажер куда-то сунула бланки протоколов, сейчас их не найти, старушка трясущейся рукой утерла глаза, делать нечего – тоже ушла. Стало еще тише. К восьми на этажах уже не бегали, все реже хлопали двери и раздавались голоса. Служащие уходили по домам, кто-то тайком, кто-то, громко крикнув «Сил моих нет!» – уходили, чтобы присоединиться к праздничным застольям в украшенных флажками квартирах, наполненных ароматами хвои, заграничных апельсинов, зажженных свечей и запеченной птицы.

И только несколько старших следователей, занятых разгребанием сводок за год, не спешили с уходом. В сентябре этого года в Прокуратуре стряслась неслыханная трагедия, потрясшая весь Наркомвнутдел, – бежал губернский прокурор Швецов, оказавшийся – ни много ни мало – австро-венгерским агентом Владом Миклошем, который в гражданскую войну служил в рязанской губчека под чужим паспортом и одновременно управлял целым полком дезертиров, засевших в одной из рязанских усадеб.

Шел третий месяц, как эта чертовщина всплыла наружу. Полетели десятки голов. Арестовали человек десять мелких чиновников и любовницу Швецова, суд над которой длился до сих пор. ОГПУ была поставлена задача сыскать если не самого шпиона, так хоть кого-нибудь из сообщников или свидетелей тех лет, когда дезертир и иностранный агент, завладев чужим паспортом, был назначен начальником рязанской губчека.

Следствие буксовало. Кто помог шпиону затесаться в структуры советского общества? Кто покрывал его? А кого – он? Так много вопросов и так мало ответов. Тесный клубок из событий и людей, казалось, невозможно было распутать.

До Нового года оставались считаные часы, а группа следователей, будто запорожские казаки, сочиняющие письмо султану, сидели в тесном кабинете вокруг канцелярского стола и ломали голову, какой отчет предоставить председателю ОГПУ Менжинскому, когда громко хлопнули дверью – примчалась, ковыляя, хромоногая поломойка Маша.

– Сморите, шо нашла! У его кабинета валялось, – взвизгнула женщина, выпучивая глаза в ажитации, тяжело дыша от быстрого бега по ступенькам. Лицо у нее было странноватое – калека с детства, перенесла какую-то болезнь костей – челюсть набухшая, перекошенная, глаза – щелочки, не разглядеть, какого цвета. И удивление не добавило чертам привлекательности. Следователи, отвлеченные от работы, замолчали разом и недоуменно воззрились на вбежавшую в кабинет кособоко прихрамывающую горбунью.

Кривыми, узловатыми, почерневшими от работы пальцами протягивала она несколько сложенных бумажек: железнодорожный разовый билет до Ленинграда и таинственную записку с указанием вагона и времени встречи.

– Билет еще не использован, выписан на имя бывшего помощника прокурора! Все-таки он тоже был повязан с этим прохвостом! – недоуменно вскричал первый следователь. Он быстро прочел бумаги, повертел их из стороны в сторону, глянул на свет и протянул через стол другому.

– Не зря его в Астрахань юрисконсультом на деревообрабатывающий комбинат отослали, – ответил второй, тоже прочитав и тут же передав третьему. – Что он может здесь делать? Кто-нибудь его видел в здании? Ему что, позволили вернуться? Или я чего-то не знаю?

– То есть как на его имя? Назад его не принимали. Что указано в графе «выдан»? Ага. Так и написано: выдан такому-то, такому-то, должность. Число лиц: два… Странно! – Четвертый быстро пробежался глазами по строкам и поднял оба листка к трехпалой казенной люстре, криво висящей под потолком.

Первый взял из его рук артефакты и обернулся к уборщице, бросив на нее строгий взгляд.

– Где, говорите, нашли?

– Прямошки под его дферью. Замок пытались вшкрыть! – прошепелявила та из-за ужасно кривых зубов и вздувшихся челюстей. – Я приметила надрез на бумашке, што на дферь налепили – наверное, шкреблись потихоньку, да я шпугнула.

– На этаже был кто?

Женщина наморщила лоб. Старательно припоминая, она принялась вытирать руки о серый фартук, медленно качнула головой из стороны в сторону.

– Не могу шказать. Ходили, но фроде бы фсе наши.

Следователь вернулся взглядом к билету.

– А кем выписан? – спросил его третий.

– Начальником билетной группы станции Москва-Пассажирская…

– Что за черт! Не может быть! – в сердцах стукнул себе кулаком по лбу четвертый, предчувствуя, что Новый год ему придется встречать, выясняя, что это за билет и кто его выронил. Понадеялся, наивная душа, успеть до восьми забежать за консервами в бакалею по дороге домой. Домашние его растерзают.

– Тут и печать есть.

– И это когда до Нового года шесть часов осталось!

– Уже четыре…

– Билет действует до 31 декабря сего года.

– А что в записке?

– Ничего существенного. «Будет ждать в последнем вагоне. Время отправки без изменений 23.00».

– Скорый на Ленинград… – вздохнул первый, впав в раздумья.

– Кто, интересно, будет ждать? – нервно тер шею под воротником второй.

– Это-то и следует выяснить, увы, способом известным – сесть в вагон, – упавшим голосом отозвался третий.

– Ехать, стало быть, кому-то из нас? – расширил галстук четвертый.

– Я пас, меня укачивает. А тут последний вагон…

– Звоните начальнику Октябрьского вокзала и Генриху Григорьевичу.

– Прям зампреду ОГПУ… прям Ягоде?

– Он сказал, если появится хоть одна ниточка – ему лично.

– Но что это за ниточка? Разве можно назвать это хоть какой-то уликой?

– Довольно толстая, хорошая. Дратва настоящая! Билет выписан человеку, который тесно работал с Савелием… э, будь он неладен… с Владом Миклошем. Да, пусть он ни в чем не заподозрен, но сослан. Записка найдена у двери кабинета губпрокурора. Кажется, появилась надежда выйти на него.

– Но если билет у нас… Кто тогда сядет в вагон?

– Третий. Тут ведь сказано: «будут ждать». Двое, кому билет выписан, если и не явятся теперь, раз уж мы завладели им, – их будет ждать кто-то третий. Тот ли, что приходил, или еще кто – неизвестно. Но слова «будут ждать» ни в коем случае нельзя игнорировать.

– Будут ли ждать?

– Что за «тайны мадридского двора». А вдруг никто не сядет?

– Тогда прокатимся до Ленинграда впустую.

– В новогоднюю ночь?

– Это лучше, чем упустить шпиона.

– Но как? Мы ведь не знаем, кого брать! Мужчина это, женщина? Старик? Старуха, ребенок?

– Вычислить.

– Не представляю, кто может это вычислить с таким ничтожным количеством данных. Набьется вагон до отказа – вычислишь там, ага.

– А я знаю такого человека. В институте судебной психиатрии работает.

– Не тот ли, который проводил сеанс гипноза в зале заседания недели две назад?

– Он самый. Константин Грених, старший судебный эксперт из ИСПЭ.

И один из следователей вышел, чтобы по коммутатору связаться с Объединенным Госполитическим Управлением, что возвышалось мрачной серокаменной громадой на Лубянской площади.

Глава 1. Последний вагон скорого поезда № 2

31 декабря 1928 года. Октябрьский вокзал

Валом валил крупный снег, небольшой морозец рисовал на окнах узоры, народ на улицах Москвы, закутанный по глаза в шарфы, пуховые платки, в полушубках, ушанках, валенках и в приподнятом настроении скользя по гололеду и выпуская клубы пара, спешил по домам. Еще не закрылись бакалейные лавки и кооперативные магазины, кто-то тащил елку или охапку душистых веток на санях, дровишки, бочонок с пивом Шаболовского акционерного общества. Под веселый смех и пьяные песни компания веселых студентов поворачивала от Каланчевской площади – шла отмечать к кому-то на квартиру, где-то выстрелили из самодельной хлопушки, снова смех, а там – гармонь, без конца носились извозчики, подвозя пассажиров с поклажей, от них не отставали гудящие клаксонами такси, свет фар конусами выхватывал из черноты мельтешившую снежную крошку.

По деревянному настилу перрона тоже сновали люди, всюду лежали бесконечные тюки, узлы и чемоданы. Свистками пытался навести порядок дежурный, но то и дело кто-то да нарушал привычный порядок: то провожали с песнями, то встречали с дракой, то взрывались хлопушки, то надрывалась гитара или баян. Большая компания рабочих сгрудилась у ярко разукрашенного агитпоезда, отправляющегося после полуночи. Сейчас уже редко разъезжали такие по стране, разве только в какой-нибудь праздник.

Без конца роняя стопки газет и журналов, держа под мышкой жестяной кубок победителя шахматно-шашечной секции Пролетарского спортивного общества «Динамо», а другой рукой притискивая к боку дряхлый, видавший виды чемодан, курсировал в толпе, ища свой поезд, мужчина лет тридцати в шапке-ушанке и клетчатом шарфе. Близоруко щурясь, он всматривался в прохожих, подошел к дежурному, спросил, какой состав идет до Ленинграда. Ему ответили, показав на ряд вагонов с буквами «ОЖД», молодой человек недоверчиво нахмурился, покивал, двинул по перрону дальше, зашел в один вагон, вышел, ступил в другой. Наконец он добрался до хвоста, бросил взгляд в сторону паровоза, оставшегося где-то в начале, и шагнул в последний вагон с отметкой «жесткий», где уже сидели несколько человек, а на скамьях и багажных полках под потолком лежали чьи-то вещи.

– Совершенно не приемлю спальные вагоны! – сказал, как отрезал, он, обращаясь в пространство. – Не представляю, как можно спать в дороге, когда можно заняться полезным делом, чтением например. Здесь хорошее освещение? Хм, всего одна лампочка… ну что ж.

Он сделал два шага внутрь свежевыкрашенного вагона и с удовлетворением огляделся, остановив взгляд на тускло горящей лампочке, свисающей с потолка, обшитого снаружи и изнутри досками.

Вид молодой человек имел несколько нелепый, будто собирался впопыхах или был слаб глазами. Пуговицы шинели он застегнул вкривь, поэтому половина поднятого, чтобы не задувало шею, повязанного шарфом ворота закрывала часть его лица; на одной руке перчатка черная, на другой – коричневая с пуговицей; из-под брюк, слишком коротких, но неприлично широких, выглядывали носки: один – украшенный ромбами, другой – в полоску. Ботинки осенние, сильно стоптанные, размера на два больше и хоть одного цвета, но надетые левый на правую ногу, а правый – на левую.

– Товарищ, куда без проверки… – остановил его кондуктор, вбегая за ним в вагон.

Нелепым типом был Феликс Белов, приехавший в Москву из Ленинграда в конце ноября на Пятый Всесоюзный шахматно-шашечный съезд. Все бы ничего, но Пятый шахматный съезд завершился в прошлом году. Феликс, шахматист-любитель, а также профессиональный летатель в облаках, вообразил себе, что если второй турнир после первого был три года спустя, второй, третий, четвертый – год за годом, то пятый обязательно должен состояться вновь спустя три года после четвертого. Высчитав по собственной хитрой схеме и примерные даты будущего чемпионата, он поднялся из-за письменного стола своей коммунальной комнаты, что располагалась на Ваське[1], утром двадцать третьего ноября, собрал чемодан, под мышку сунул старые отцовские из слоновой кости шахматы и махнул в Москву, не удосужившись проверить, совпадают ли его предположения с действительностью.

Прибыв по адресу, где обычно проходили шахматные съезды, – это был бывший Камергерский переулок, нынешний Художественный проезд, он пришел в удивление, не найдя там никакого съезда. Над ним посмеялись и выпроводили. Но Феликс быстро отошел от потрясения. Посокрушавшись над своим промахом ровно три минуты, он купил справочник «Вся Москва в кармане» и отправился по шахматным клубам столицы. И месяц занимался тем, что обыгрывал местных гроссмейстеров так, будто был переодетым Капабланкой[2]. Играл до тех пор, пока клубы не переключились на предновогоднюю суету. Шахматисты вынесли из залов столы, притащили граммофоны, развесили блестящий серпантин, пригласили девушек, и на некоторое время шахматные клубы превратились в танцевальные. Феликс танцевать не умел, заскучал, пришлось двинуть домой.

После обязательной процедуры досмотра билета и багажа он зашел внутрь вагона, огляделся, отметив, что имеется много пустых мест, можно выбрать сиденье в центре – чтобы не дуло. Феликс был ужасным мерзляком и не выносил, если сквозило из какой-нибудь щели, – это мешало сосредоточению.

– Четыре года назад Сормовский завод выпустил первые двухосные вагоны, предназначенные для пригородных поездов, а спустя три года было построено таких три сотни, – продвигаясь по проходу, сказал он самому себе, но достаточно громко.

Из-за спинки одной скамьи на его голос выглянула закутанная в полушубок девушка с мужским тряпичным картузом на голове, натянутым по самые глаза. Она сидела, вся утопая в тюках, узелках, картонках и чемоданах, – вещи не поместились на верхних полках и потому были сложены на скамейке перед ней, в ее ногах и даже отчасти занимали проход.

Феликс остановился рядом с ней, выбрав себе место на скамье справа – это был аккурат центр вагона, и здесь совершенно ниоткуда не дуло.

– Кузов вагона длиной четырнадцать метров с базой в восемь целых две десятые метра имеет в каждой боковой стене восемь окон, – обратился он к девушке, переложил в одну руку и газеты, и кубок с чемоданом, а другую вытянул вперед, раскрытой ладонью повел сначала в одну сторону от продольного прохода, где размещались деревянные скамьи, рассчитанные на трех пассажиров, а потом и по другую – где сидели по двое и где собирался устроиться он сам. Девушка любопытствующе позыркивала из-под потрепанного козырька на странного вида чудака, держащего такой большой букет газет, что казался почтальоном, потерявшим сумку и вынужденным таскать свою бумажную ношу прямо в руках.

– Раз, два, три… все восемь. Восемь окон! – посчитал Феликс.

– Эй, ти чэго пристал? – на месте у окошка, за девушкой, оказывается, сидел парень, которого шахматист не заметил. Одетый в старомодное, хорошо сохранившееся, с широким хлястиком английское пальто нараспашку, он сдвинул со лба на затылок барашковую шапку и глянул на Феликса, яростно сверкнув светлыми, близко посаженными глазами.

– Я просто очень люблю поезда. И впервые в новом вагоне, – извиняюще ответил Феликс, снимая с себя шапку-ушанку и разматывая шарф. Ворох газет он уложил на скамейки, заняв все четыре сиденья целиком – свое, соседнее и два напротив, а чемодан и жестяной кубок поставил на пол между ботинок. На макушке кубка красовался кустарно расписанный красками советский герб с серпом и молотом, а под ним вилась лента надписи: «Пролетарское спортивное общество “Динамо”» и еще ниже: «Шахматно-шашечная секция. 1-е место».

Феликс огляделся, переместил взгляд в конец вагона и стал, водя пальцем по воздуху, пересчитывать скамьи. Пересчитал, с довольством отметив, что всего в вагоне ровно семьдесят два места для сидения – как оно и положено, а высота кузова, похоже, действительно имеет два целых семьдесят пять сотых метра. Чтобы проверить и это, он попробовал достать пальцами деревянный потолок. Сам он был достаточно высок – метр восемьдесят ростом плюс вытянутая рука от головы до кончиков пальцев – шестьдесят сантиметров, не хватило до потолка на глаз сантиметров тридцать. И Феликс опять посмотрел вдаль вагона, теперь проверяя, на месте ли уборная – в одном конце сбоку от двери, ведущей в тамбур, размещался маленький клозет. Кроме него из удобств в вагоне имелось отделение с котлом водяного отопления справа от двери в тамбур, поэтому в вагоне было довольно тепло – можно и расстегнуть шинель.

– Между прочим, а вы знали, что хребтовая, боковые, буферные и средние поперечные балки рамы изготовляют из швеллера № 26, а четыре промежуточные – из швеллера № 18? Вагон имеет двойное рессорное подвешивание, состоящее из листовых рессор и цилиндрических пружин, что обеспечивает большую плавность хода. Объем вагона ни много ни мало двадцать одна с половиной тонна, – поднял он палец, обращаясь с высоты своего роста к парню в барашковой шапке.

– Ну и что? – огрызнулся тот.

– Даже несмотря на то, что мы поедем в последнем вагоне, сильно качать не будет.

– Вот приклэился! Иди своей дорогой, э.

– Нам с вами, между прочим, Новый год встречать. Зачем грубить? – обиделся чудак и стал неловко забрасывать чемодан на полку. Получилось с пятого раза, трижды чемодан шлепнул его по макушке, прежде чем улегся как полагается.

Девушка, глядя на его попытки расположиться, наконец заливисто рассмеялась.

– Ой, да он же вылитый «Маленький Бродяга» Чарли Чаплина, только без усов, – хохотала она. Феликс обернулся через плечо, увидел красивый изгиб темных бровей, молочную полоску лба и два рядка ослепительно-белых зубок. – Даня, помнишь, мы ходили на «Малыша», а потом на «Парижанку»?

Феликс Белов повернулся к девушке, посмотрел в ответ с дурацкой улыбкой во все тридцать два зуба, не понимая, добрый это смех или над ним опять потешаются. Соскользнувший с полки чемодан громко шлепнулся на его голову.

– Да, это, наверное, потому вам я показался на него похожим, – сказал Феликс, вновь под хохот пары водружая поклажу на полку, – что мне ботинки велики и их приходится менять местами. Чарли Чаплин тоже по этой причине менял местами свои башмаки. Моего размера мужских ботинок не достать. Приходится выходить из положения.

Барашковая Шапка и его спутница, хохоча, одновременно посмотрели на ботинки Феликса и столь же дружно принялись хохотать еще громче. Смешавшись, Белов поднял свои газеты со скамьи, чтобы освободить для себя место, заметался из стороны в сторону, не зная, куда их пристроить, случайно пнул кубок, споткнулся, чуть не упал. Хотел было уложить газеты к чемодану наверх, но те посыпались на него дождем, пришлось ползать по проходу, собирать и складывать их на пустую скамью. Девушка, смеясь, нагнулась, подняла несколько листков и переложила их с пола на скамью.

– Да, нэ хватает толко пианино… – сказал Даня, утирая глаза от слез. – Веселая поездочка нас ждет.

– А как так случилось, что вы оказались в новогоднюю ночь в поезде? – спросил Феликс. Так никуда и не пристроив газеты, он сел, часть их продолжая держать в руках, а остальные листы все еще лежали на полу под его ногами и на скамье напротив.

– Э, никак! Отстан. – И парень вдруг нахмурился, натянул на глаза шапку, скрестил на груди руки и отвернулся к окну. Он так и сидел, когда Феликс вошел, поэтому тот его не заметил.

– Даня, ну, – тронула его за плечо девушка, посерьезнев. – Чего ты опять злишься?

– А чего он чужим женам в вагоне экскурсию при живом муже устраиват, паяц, – вспылил Барашковая Шапка. Говорил он с кавказским акцентом, наверное, грузин – характерное западание букв «ы» и мягкого знака. А с виду не скажешь. Волосы, как у Феликса, чуть темнее русого, глаза тоже, как у Феликса, – васильковые, только черты лица выдавали в нем кавкасионский тип – тяжелые надбровные дуги и крупный нос с горбинкой. А вот жена его больше на грузинку походила – это стало видно, когда она чуть потянула свой картуз назад, открыв взору беломраморный лоб и прядку черных, блестящих, как отполированная агатовая диадема, волос. Но говорила без акцента совершенно.

– Белов, – Феликс сбросил газеты и протянул ему с улыбкой руку, – шахматист-любитель.

– Даниэл Сергеевич Месхишвили, – смягчившись, нехотя сказал тот и ответил на рукопожатие, но все же не так уж неприязненно. Уронив взгляд к ботинкам Феликса, даже дернул уголком рта в улыбке. Вообще – грузин этот – парень, скорее всего, добродушный, только сегодня пребывал не в духе.

– А я – Лида. – Девушка тоже протянула руку, которой Феликс коснулся так осторожно, будто пальчики ее были огненные.

Постепенно вагон начал заполняться людьми.

Вошел мужчина с маленькими черными усиками, в фуражке и длинной, в пол, военной шинели, погруженный в свои мысли и глядящий вниз, исчез в конце вагона, заняв место у клозета.

За ним проследовал очень высокий, похожий на немца, рыжеволосый человек лет двадцати пяти в коричневой шубе, очках и с белым кашне на шее. Он сделал несколько стремительных шагов в проходе между скамьями и вдруг остановился, взглянув на разговаривающих Феликса и грузинскую чету такими озабоченными глазами, будто повстречал какого-то не очень доброго своего знакомого. Только кто именно ему показался знакомым или подозрительным – Феликс не понял. Молодой человек в очках оглядел тюки с вещами на скамье, разложенные против грузинской четы, в которых спал кто-то в грязно-белом свитере крупной вязки, с головой, накрытой пиджаком, – его Феликс тоже не сразу приметил, и протопал в конец вагона. Впрочем, может, тревожность его удлиненному лицу с массивным подбородком придавали именно эти круглые очки, а остановился он лишь потому, что проход отчасти был загорожен тюками.

В глубине вагона он разделся, по-немецки аккуратно уложил шубу на полку, предварительно вывернув ее наизнанку, достал книгу и сел спиной к Феликсу, против военного вида темноволосого мужчины в фуражке с черным околышем, который сидел там уже давно. Околыш на фуражке не имел каких-либо опознавательных знаков, чтобы можно было понять, к сотрудникам какого ведомства он относится, но выправка все же наводила на мысль, что человек он именно что военный – плечи расправлены, грудь колесом. Феликс невольно поднялся, чтобы лучше его разглядеть. Интересный тип. Лицо со вздернутыми бровями, мечтательным взглядом и тонкогубым, резко очерченным ртом одновременно напоминало Пьеро и Юлия Цезаря – верх принадлежал персонажу комедии дель арте, а низ – римскому полководцу. Фуражка закрывала его лоб, поэтому физиогномист в Феликсе не смог бы оценить умственные способности этого любопытного индивида. Мужчина думал о чем-то своем, смотрел сквозь запотевшее окно на суетящихся людей на перроне, волочащих поклажу, елки, на шумную компанию молодых, провожающих кого-то под звуки баяна и распевающих «…в даль иную – новыми путями…»[3], на женщину с фартуком, повязанным поверх шубы, которая продавала горячие пирожки с маленькой тележки. Он смотрел на всю эту вавилонско-советскую суету, а взгляд его был совершенно пуст.

Наблюдая за пассажирами, Феликс невольно привставал, а когда понял, что его поведение выглядит со стороны подозрительным, сделал неуклюжий вид, будто собирается снять шинель, хотя и не думал с ней расставаться.

– А ну подвинься, – ткнула его в бок девица с сиплым, будто прокуренным голосом. Белов невольно посторонился и послушно сел на свою скамью. На девице – хрупкой, как воробушек, и лицом такой юной, что она вполне могла оказаться и школьницей старших классов, – был черный кожаный плащ, потрескавшийся от времени в нескольких местах, из-под ярко-алой косынки виднелись короткостриженые прямые и жесткие светлые волосы. Она зло зыркнула сверху на присевшего Белова, как ястреб на ягненка, и прошла мимо, шлепнувшись на пустую скамейку через проход от рыжеволосого с белым кашне и в очках. Тот был погружен в книгу и даже не взглянул на девицу. Не посмотрели на нее и мужчина в черной фуражке, и тот другой – с усиками.

Она села так, что Феликсу осталась видна только ее косынка и обтянутые черным почти детские плечики. Как-то очень легко она одета, посетовал Белов, невольно вспоминая, какие лютые морозы в середине зимы случаются в бывшей столице, какие ледяные ветра дуют с Финского залива. А ведь у нее и чемодана с собой нет. Очень подозрительная барышня.

Любопытный Феликс опять привстал посмотреть, что она будет делать, – достала из кармана затертый блокнот для записей на пружинке и карандаш, сгорбилась, стала что-то поспешно писать.

Его опять попросили подвинуться. После девицы зашел еще один человек в шубе – кажется, енотовой, потому что она была вся черно-серебристо-белая с рыжинкой, пушистая, объемная и, видно, очень теплая. Пожилой мужчина с седой ухоженной бородой, в шапке из блестящей черной шерсти, при чемоданчике, какие обычно с собой носили врачи, – наверное, доктор. Он стоял, покашливая, терпеливо ждал, когда Феликс очнется от задумчивости и даст ему дорогу.

Феликс с извинениями сел, вдруг осознав, что забылся и опять ведет себя неприлично, позволяя себе вот так открыто разглядывать людей, будто зверушек в зоосаде. Но они все были до того любопытными, разными. Феликс помнил пору своего детства, каких-то двадцать лет тому назад юбки барышень достигали пола, они не носили таких страшных черных плащей, не надевали картузов, коротких платьев, а эти красные косынки – самый нынче модный аксессуар – выглядят так прогрессивно, так модернистски. Новый век, новые нравы, новая жизнь.

– Кто-нибудь знает, почему к поезду на Ленинград прицепили пригородный вагон? Что за новшество? – пробурчал пожилой человек, снимая енотовую шубу и усаживаясь на скамью за девицей в косынке. – Одиннадцать часов пути сидя, да еще в такую ночь! Безобразие, на всем экономят.

Сразу же за ним вошла шумно пыхтящая баба в овчинной дубленке и двух пуховых платках – один на голове, другой на плечах, завязанный на груди крестом, – она втянула в вагон пушистую ель, кое-как связанную бечевкой. И тотчас вагон наполнился праздничным ароматом хвои. Феликс бросился помогать втаскивать это дерево на багажную полку. Елка не желала помещаться, тогда Феликс придумал уложить ее на ту полку, что была рядом с котлом, так что ствол дерева отчасти уперся в нагревательный агрегат и перестал скатываться.

– Ох, спасибо, касатик, соколик-комсомолик, – ласково причитала баба, беспомощно придерживая острые ветки сбоку, а потом наконец села на место, предназначенное кондуктору. Занятый углем, тот не возразил.

Когда елка была водружена и все расселись, в вагон зашел высокий мужичина лет сорока, одетый в темное осеннее пальто, воротник поднят, на голове шляпа, надвинутая на лоб, и тоже без чемодана, налегке. Вернув документы после досмотра за пазуху, он медленно двинул по проходу, остановился в середине вагона, снял шляпу и указал ею на беспорядок из газет и жестяной кубок в ногах Белова. От его ледяного взгляда, хмурого непроницаемого лица, заросшего трехдневной щетиной, Феликсу стало не по себе.

Добрую минуту Белов сидел, хлопая глазами, а потом наконец понял этот молчаливо-повелительный жест незнакомца, быстро собрал газеты, освободив проход и скамейку. Мужчина в пальто опустился напротив, посмотрев Феликсу прямо в глаза. И сразу стало ясно, почему его взгляд был таким пронизывающим – разные радужки: один глаз светлый, точно янтарь или нефрит, а второй – непроницаемая агатовая чернота вечного мрака. Феликс только было собрался что-то сказать, даже еще не решил, что, набрал в грудь воздуха, сердце больно стучало по ребрам, но его новый сосед с безразличным видом отвернулся к окну, закрыл глаза и, скрестив на груди руки, откинулся на спинку. Через минуту он спал или делал такой вид. По крайней мере, он даже не вздрогнул, когда с наружной стороны вагона к окну подошла женщина и, сотворив из ладоней козырек, прижала нос к распаренному стеклу, а потом тотчас исчезла.

Он не вздрогнул даже, когда, увидев эту женщину, от неожиданности вскрикнул Феликс.

Последними перед самой отправкой в вагон пытались ворваться гармонист с двумя-тремя шумными запевалами. Но их растолкал вихрастый черноусый парень.

– А ну пшли, вагон полный, зайцы чертовы! – Он втиснулся между ними в тамбур, развернулся и вытолкнул музыкантов наружу, инструмент жалобно застонал и смолк.

– Тебе че, жалко, ниче не полный! – раздалось снаружи.

– А ну исчезни! – Одет в галифе, поверх черной суконной гимнастерки черная кожаная куртка нараспашку. Выглядел он как сотрудник угрозыска. Феликс увидел, как у пояса сверкнула кобура. Совершенно точно, мильтон. И разговаривает, как мильтон.

Издав протяжный свист, поезд покатился. Через минуту в вагон перестал поступать свет с дебаркадера, окна почернели, и все погрузилось в туманный полумрак, который лишь слегка рассеивался единственной лампочкой, что покачивалась под потолком в такт движению состава. Феликс ощутил, как по телу пробежал озноб предчувствия.

Глава 2. Дебют. Уполномоченный МУРа начинает следствие

– Всем оставаться на своих местах! – внезапно этот последний, который вскочил в вагон, когда поезд уже было тронулся, выхватил из кобуры наган.

В это мгновение кондуктор, проверявший документы, подсунул кусок арматуры под ручку двери в тамбур, стуча сапогами, невозмутимо прошелся в конец вагона и точно таким же манером запер вторую дверь у клозета.

– В чем дело? – взвизгнула баба с елью.

– Это что, шутка? – оторвавшись от блокнота, подняла голову, точно сурок в пустыне, девица в красной косынке. – Зачем подпирать двери?

В голосе был протест, а ребячье лицо сияло, будто в предвкушении какой-то веселой авантюры. Она отложила блокнот и расстегнула ворот плаща, обнажив воротник серой юнгштурмовки. Наверное, подумала, что грядет какой-то новогодний розыгрыш.

Феликс не успел осознать, что он почувствовал, когда с двух концов вагона запирались выходы, не понял, боится он или же, как и молодая революционерка, жаждет приключений. Всю жизнь он просидел в своей темной конуре, решая шахматные задачки, впервые совершил выезд из родного города. Он был из тех счастливчиков, кто проморгал революцию. Он почти не видел – не стал приглядываться, какие вершились за его окнами перемены, его внимание не увлекли боевые действия, попыхивавшие огнем и взрывавшиеся револьверными выстрелами. Он выходил из дома очень редко и не замечал валявшиеся под ногами трупы, он не удивлялся опустевшим магазинам, отсутствию трамваев на улице, ржавым рельсам, невозможности достать дров, хоть и мерз и проклинал холода в послевоенные годы. Он даже не испугался, повстречав однажды знаменитых «попрыгунчиков» в арке дома, в котором располагалась контора его отца. Белые саваны выросли перед ним, точно черти из коробочки, а Феликс лишь кинул косой, недоверчивый взгляд, прошел мимо, оставив грабителей в недоумении. Его тогда и не тронули.

А теперь, побывав в другом городе, он будто очнулся. И тотчас его бросило в эпицентр какого-то события… Хорошо это или плохо?

И он невольно посмотрел на соседа напротив, тот открыл глаза, разбуженный шумом, сделал короткий полуоборот назад, бросил на наган равнодушный полусонный взгляд и едва качнул головой, будто с усталости или досады, но тут же вернул свою прежнюю позу и устремил взгляд в окно, словно ничто его не касается.

– А в чем, собственно, дело, товарищ? – вдруг из-под набросанных в кучу вещей, чемоданов, узлов на скамье напротив грузинской пары и через проход от Феликса поднялся субтильный молодой человек с чуть взлохмаченными после сна русыми волосами, аккуратно стриженными светлыми усами и щеками, покрытыми светлой с заметной проседью щетиной. Феликс присмотрелся к нему. Лицо, как будто слишком юное для седины, не было столь молодым, как казалось на первый взгляд, вокруг рта и глаз пролегали морщинки, на виске рваным росчерком синел шрам от пули, полученный явно еще в революцию. Наверное, он был не то красным командиром, не то отсиживался на баррикадах, но не более – выправка не военная, а вся его поза какая-то чересчур вальяжная.

Феликс перевел с него взгляд на человека с наганом, тот на вопрос проснувшегося пассажира не ответил, даже не посмотрел на него. Облаченный в защитного цвета галифе и черную куртку с поблескивающими капельками растаявшего снега на плечах, стоял он неподвижно, грозно расставив ноги в сапогах, оглядывал каждого пассажира поочередно, пристально, словно взвешивая каждую деталь. Охотников ехать одиннадцать часов в жестком вагоне набралось лишь десять человек, если не считать его самого и кондуктора, и тех с баяном, которых не пустили.

– Вы кто такой? – возмущенно воскликнул незнакомец со шрамом на виске, и в лице его вспыхнул вызов.

– Уполномоченный четвертой группы московского уголовного розыска Саушкин, – наконец ответил тот.

– А документы есть? Или мы на слово должны верить? – огрызнулся разбуженный, плюнул на ладонь и пригладил непослушный вихор на затылке.

Уполномоченный МУРа стиснул зубы, вынул из нагрудного кармана серую корочку удостоверения. Разбуженный хотел взять, протянул было руку.

– Но, но! – отмахнулся агент, и картонка исчезла за пазухой черной куртки. – Не лапь. В вагоне – преступник. И все арестованы до выяснения.

– То есть как это все? – вырвалось у Феликса так громко, что уполномоченный выронил свое удостоверение, видимо, положив его мимо кармана. Глухо выругавшись, он, не опуская нагана, быстро нагнулся, поднял.

– А вот так, – убирая в нагрудный карман куртки картонку, буркнул он, но Белов успел увидеть внутренность документа, пока тот падал, и даже прочесть некоторые строки – перед ним стоял самый настоящий агент угрозыска.

– Позвольте… – пробурчал Феликс. – Но зачем же всех арестовывать? Разве вы не знаете в лицо того, кого ищете?

Агент угрозыска замялся, револьвер не опустил.

– Человек этот связан с давеча бежавшим австро-венгерским шпионом… – начал он.

– С тем, который служил в Прокуратуре? – опять недоуменно вскричал шахматист, подскочив на месте. – Да что вы!

– Похоже, вы осведомлены тут поболе других, товарищ, – скривился уполномоченный, подходя к нему ближе и протягивая руку. – Ваши документики предоставьте, пожалуйста.

Феликс остолбенел, захлопал глазами, глядя на направленное на него дуло и протянутую грубую мужскую ладонь с почерневшими ногтями. Эта простая просьба казалась ознаменованием чего-то, быть может, страшного, а может, и любопытного, но уж совершенно точно – чего-то для Феликса нового. Он добровольно собирался вступить в конфликт, но инстинктивно оттягивал этот момент молчанием. Было боязно.

– Поднимитесь, когда с вами разговаривают, – нетерпеливо повысил голос агент. Рядом стоял кондуктор. В своем черном двубортном пальто и ремнем с бляхой, на которой под перекрещенными топором и якорем имелась надпись «Проводник № 34 Октябрьской ж. д.», выглядел он по-военному угрожающе. Феликс перевел взгляд с его бляхи на серьезно нахмуренное лицо, невольно встал и нервно принялся поправлять воротник шинели и длинные концы шарфа, не зная, на чем остановить взгляд – на дуле направленного на него нагана или на насупленном лице железнодорожного служащего. Настоящий ли он кондуктор, которого привлекли к делу, или же агент, только законспирированный?

– Я… я… – замялся Феликс, нервно поглаживая воротник шинели.

– Документы! – рявкнул уполномоченный.

Белов тотчас протянул ему паспорт и еще какие-то бумаги, которых носил с собой целую кипу, особого значения им не придавая, – просили, вытаскивал все, протягивал, какая-то из бумажек да пригождалась. Движением головы уполномоченный сделал знак кондуктору заняться документами Белова.

– Сядьте! – прикрикнул на него он. Феликс послушно опустился, недоумевая, почему с ним говорят так грубо, веля то встать, то сесть. Потом ему отдали его документы, и он заерзал, не зная, подняться или остаться на месте.

– Так, откуда знаете прокурора?

Белов невольно опять вскочил, не закончив рассовывать документы по карманам.

– Я уже несколько недель слежу за судебным процессом из прессы. – И показал на ворох газет на своей скамье.

– Сядьте! Ваше имя? – Саушкин нетерпеливо повел наганом в воздухе. Белов хлопнул глазами и сел, уставившись на него снизу вверх.

– Та-ак вы же… вы же только что посмотрели мой п-паспорт?

– Я, может, хочу удостовериться, что он не фальшивый? Поднимитесь, когда с вами разговаривают.

Феликс вскочил, сердце стало неприятно колотиться. Его нарочно путают и пытаются запугать. Что следует делать в таких случаях? Быть непреклонным, как Дантон[4], или вилять хвостом, как одомашненная лисица?

– А разве советские паспорта бывают фальшивые? – осмелившись, спросил Феликс, но сделал для этого невероятное усилие и тут же зажмурился, ожидая негодования. – Я вот впервые слышу…

– Имя! – грубо прервал его Саушкин.

– Феликс Белов из Петро… Ленинграда я, с Васильевского острова. Живу недалеко от собора Святого Михаила.

– Род занятий? – спросил его Саушкин уже спокойней. У Феликса отлегло от сердца – уполномоченный вдруг дернул ртом в улыбке. Ну совершенно точно же он над ним потешался.

– Е2-е4, – неловко улыбнулся Феликс в ответ.

– Что «е4»? – опять прикрикнул на него уполномоченный МУРа, насупив брови.

– Ну шахматы, – опять остолбенел Белов, не зная, что могло так разозлить служителя закона. Он же только что улыбался! – Я думал, вы догадаетесь… Вы же сыщик! Я шахматист.

– Сыщик, – передразнил его тот. – Прошу отвечать на вопросы ясно, четко и без выкрутасов. Откуда знаете про прокурора?

– Из газет. – И Феликс поднял хрустящую, пахнущую типографской краской кучу разнообразных изданий. – Тут у меня много чего: «Наша газета», «Гудок», «Вечерняя Москва», «Красная Звезда», «Известия административного отдела Моссовета»…

Агент угрозыска, держа наган, осторожно шагнул к Феликсу в проход, черноволосый сосед Белова с разными радужками чуть подобрал ноги и сдвинулся к окну, давая ему пространство для маневра. Уполномоченный сел рядом с Феликсом и стал отшвыривать со скамьи на пол газеты, бубня про себя заголовки.

– А это что? – он сгреб листок с немецкими буквами и ткнул им в нос шахматисту.

– Internationale Presskorrespondenz, – тихо и почти виновато ответил Белов.

– Немецкая газета! – Агент угро опять ткнул в лицо Феликсу газетой.

Феликс, зажмурившись, отвернулся. Было очень неприятно, когда так бесцеремонно тыкали в лицо смятой бумагой, острые концы тонкой страницы царапнули щеку. Он невольно потер ее ладонью таким нетерпеливым, почти детским движением, будто смахивал муху во сне.

– Но ведь это не запрещено – читать немецкие газеты. Немгосиздат работает вполне легально. Представительство находится по адресу Мойка, 76. А само издательство в столице, на Тверской.

– Читать немецкие газеты нынче не запрещено, но весьма подозрительно, – сузил один глаз агент. – В особенности потому, что тот, кого мы ищем, – австро-венгерский шпион.

– Но почему вы говорите австро-венгерский? Ведь Австро-Венгрии больше не существует!

– Вопросы здесь задаю я!

– Нет, позвольте, но это ведь неверно с вашей стороны не знать такого очевидного исторического факта… – Белов чувствовал нарастающую тревогу. – Австро-Венгрии больше нет!

– Зато шпионы ейные остались. И это еще выясняется, чей он будет – австрийский или венгерский. Поэтому пока зовется австро-венгерский.

– Правильнее сказать: из Немецкой Австрии или из Королевства Венгрии. В газетах же пишут: венгерский.

– Какой же ты утомительный! Зачем газеты немецкие читаешь? – рявкнул на него уполномоченный, покраснев до корней волос.

– Я очень безобидный читатель немецких газет, – добродушно улыбнулся Белов. После того как он одержал маленькую победу, стало гораздо спокойнее. – Все, что мне в них нужно, – шахматные задачки.

– Зачем шахматные задачки? Шифровки?

– Нет, что вы! – сделал большие глаза Феликс, но тотчас просиял – в голову пришла любопытная мысль. – Хотя это очень удачная идея – зашифровывать в шахматных эндшпилях какое-нибудь послание. Например, черный конь на d7 угрожает сразу нескольким фигурам – белому слону на e5, белой ладье на b6 и белому ферзю на f8. Это бы значило, что такой-то человек ставит под опасность таких-то трех людей… Но, разумеется, нужно заранее условиться, кого какая фигура обозначает. Это, знаете, как у уличных чтецов мыслей – менталистов – есть свой набор опознавательных знаков, которыми они пользуются, заранее условившись, какой жест будет означать предмет или цвет, который они угадывают…

– Где вы их там нашли, эти задачки? – оборвал его Саушкин, приосанился, вновь перейдя на «вы». – Почему не покупать газеты и журналы, посвященные шахматам?

– Я такие тоже читаю! – оскорбился Феликс. – Вот, поглядите, у меня журнал «64» за все года с собой… За 1924-й вот еще… под названием «64. Шахматы и шашки в рабочем клубе» – потом его переназвали… Вот наш ленинградский «Шахматный листок». – Суетливо он перекладывал стопки с места на место. – Вы же не станете утверждать, что в журнале «64» печатают шифровки? Ух, как мне понравилась эта идея! – И сокрушенно вздохнул: – Жаль, мне некому составлять тайные послания…

– Тогда на кой черт вам другие, чтоб вас, газеты? – вскричал разъяренный Саушкин, которого абсурдные объяснения Белова начали выводить из себя.

– Видите ли, в чем дело, – начал тот. – Я был очень удивлен, однажды купив «Известия». Там появился целый отдел, посвященный шахматам. С тех пор я скупаю все газеты подряд, в надежде найти в какой-нибудь что-то похожее.

– С какой целью вы прибыли из Ленинграда?

– На Пятый Всесоюзный шахматный турнир, – ответил Феликс и тотчас торопливо вскинул обе ладони вверх, энергично замотав головой, предупреждая взрыв хохота. – Я знаю! Я знаю, что он был в прошлом году! Не смейтесь надо мной. Я опоздал – я это уже понял, – он опустил руки, плечи и голову, понуро вздохнув, – я понял, когда приехал.

– А зачем было ехать просто так? – недоуменно воззрился агент. – Почему было не спросить кого надо, есть ли вообще этот турнир?

– Видите ли, в чем дело, – почесав затылок, Феликс опять завел свою песню. – Я не люблю тратить время на сбор информации. Голову нельзя забивать чем попало! У меня есть теория, что все события цикличны и их можно просчитать. Не читать газет и знать все наперед. Вот поглядите, – Феликс растопырил пальцы и начал их загибать, – первый съезд был в 1920-м, потом в 1923-м, потом в 1924-м и 1925-м. Значит, что?

– Что?

– Что пятый должен был быть в ноябре 28-го.

– Ваша теория – полная чушь, – осклабился агент угрозыска, покачав головой.

– Нет, – по-детски наивно улыбнулся Феликс. – Одна ошибка – еще не значит, что теория чушь. Мне не хватило данных. Я очень пристально слежу за всеми экономическими новостями – все мероприятия зависят от экономической стабильности, которую тоже легко просчитать. Так я с точностью до копейки могу вычислить цены на сахар, хлеб…

Уполномоченный МУРа вскинул руку, останавливая его.

– То есть газеты вы читаете? Про экономику там и все такое… Про австро-венгерского шпиона прочли, московского бывшего губпрокурора… Почему нельзя было из газет узнать, есть ли шахматный съезд? – Он готов был взорваться от непонимания.

– Это только в Москве со скуки я стал читать газеты – ну то есть вообще все, что в них пишут, не только про шахматы и про экономику. Если бы и раньше все подряд читал, то умер был от мозговой горячки. Вы что! Много газет читать нельзя, – предостерегающе поднял палец Феликс. – Надо уметь выбирать. Я вот читал-читал, и к чему это меня привело? Увлекся процессом над Ольгой Бейлинсон – любовницей этого венгерского шпиона, который еще и бывший губернский прокурор! И попал в этот поезд, где среди пассажиров прячется его сообщник… – Он сделал паузу и обернулся назад, посмотрел на девицу в драном кожаном плаще, насупившуюся и глядящую на уполномоченного как на врага народа. – Наверное, не случайно.

Девица развернулась боком и закинула локоть на спинку, слушала, презрительно искривив губы. Феликс вздохнул и стал приводить свои многочисленные запасы газет в порядок.

– Я вам врать не стану, – бормотал он. – Зачем врать, когда можно делу помочь, коли случай занес. И я очень хорошо изучил все детали судебного процесса. И готов оказывать следствию всякую посильную помощь. Я же вижу, сколько следствием всего ценного не учтено. Это заметно только со стороны. Ведь вам нужно вычислить его сообщника, так?

– Откуда вам знать, что не его самого? – уполномоченный прищурился.

– Влада Миклоша? Ну так… – Феликс окинул вагон удивленным взглядом, заметив, что не только девица в плаще, но все пассажиры следят за ними с настороженным вниманием, и чуть этим возгордился. – Так ведь его самого нет среди нас. Это невысокий человек лет сорока с копной черных волос с проседью…

Он вдруг уронил взгляд на соседа, сидящего в расстегнутом осеннем пальто с поднятым воротником. Тот искоса наблюдал за Феликсом своим демоническим двуцветным взглядом. Волосы у него были как раз черные с проседью, взлохмаченные, неприлично отросшие, прикрывающие лоб и правый глаз – наверное, он прятал свою гетерохромию, стеснялся ее. Лет ему было аккурат чуть больше сорока. А во взгляде – будто все тайны всех разведок Европы и Америки разом. И рот неприязненно стиснут.

Пауза затянулась. Феликс смотрел на него слишком долго, замерев с газетами в руках. Пусть бы он уже что-то сказал. Господи, как спасти ситуацию?

– Что вы так уставились? Решили, я – Влад Миклош? – спросил сосед со странным взглядом, насмешливо вздернув бровь.

– Нет, раз уполномоченный МУРа Саушкин не бросился сейчас вязать вас, – нашелся Белов. Ответ получился достойным, и Феликс, расправив плечи, продолжил:

– И вы… Вы выше ростом! И… и у вас радужки разного цвета – это очень явная примета. Вас бы не взяли в разведку. Вы работаете в научном учреждении – на пальцах чернила, но кожа выбелена, значит, часто пользуетесь формалином. Вы патологоанатом, приходится много писать отчетов и дезинфицировать руки после вскрытий. У вас есть ребенок, девочка – я вижу, что пуговицы к пальто пришиты детской рукой. Вы женаты… были женаты совсем недавно, но что-то случилось… Она ушла? О, неужели умерла? Вы носите приличный костюм, но он уже месяца два как нуждается в чистке…

– Довольно! – гаркнул вдруг побелевший Саушкин.

Феликс повернулся к уполномоченному. Нет, теперь он показывать своего страха не намерен. Теперь игра началась. Довольно передвигать пешки, пора выводить коня и делать рокировку.

– Вы явно знакомы, – произнес он глухим, серьезным голосом. – Это патологоанатом… стало быть, судебный врач, значит, приглашенный ОГПУ из института имени Сербского. Я прав?

Агент угрозыска замахнулся на него, заметно нервничая и часто поглядывая на черноволосого соседа, сидящего напротив.

– Пусть продолжает, – лениво переплел руки тот и сел удобней. Феликс развернулся к нему и повторил его позу, точно так же скрестив на груди руки и закинув ногу на ногу.

– Вы можете быть только тем судебным психиатром, который выступал в суде. Вы профессор Константин Федорович Грених? Ваше имя часто появляется в газетах… – Феликс запнулся.

Не получилось. Не получилось долго смотреть ему в глаза… Руки расплелись будто сами, нога сползла с ноги, и запылало лицо. Он действительно действует магически.

– Браво! – по лицу Грениха скользнула усмешка. – Это был блестящий пример дедукции. Так меня еще никто не представлял.

– Я слышал, – начал смущенно Белов, впившись пальцами в край скамейки и заерзав на ней, – вы владеете большим количеством всяческих техник гипноза. Это правда?

– Правда, – ответил профессор. И он очень галантно склонил голову, будто был лордом и они сидели сейчас не в жестком вагоне, а в каком-нибудь почтенном лондонском клубе, в мягких креслах и в окружении высоких полок с книгами.

– Белов, – протянул руку шахматист, – Феликс Петрович. Но для вас просто Феликс. И простите, что был, кажется, резок… Я по-другому не умею проявлять восхищения.

Грених принял рукопожатие с уважением. Рука у него была худая, жилистая, а пожатие тяжелое, пальцы стальные, Феликс чуть не привзвизгнул, ощутив, как в его мизинец вонзилась тысяча острых игл, по лицу скользнула судорога.

– Я весь в вашем распоряжении, – не отрывая восхищенного взгляда от профессора, выдохнул он, но не сдержался, выдернул руку, едва тот ослабил пальцы. – Вы ведь здесь как бы… э-э расследуете дело о Миклоше? Это невероятная удача, что я сел именно в этот вагон. Неспроста так долго выбирал. Я хотел бы присоединиться. И готов обратить всю свою наблюдательность на благое дело!

– И это говорит человек, который приехал на шахматный съезд, опоздав на целый год, – фыркнул Саушкин.

Но Феликс потерял интерес к уполномоченному угрозыска – он в этой игре был всего лишь пешкой. Феликс продолжал пожирать взглядом того, кто занимал его ум вот уже которую неделю подряд. Все же избегая смотреть в глаза и испытывая неуютное чувство, что вступает в сделку с дьяволом.

Этот человек из института судебно-психиатрической экспертизы имени Сербского, сокращенно ИСПЭ, был просто колдуном каким-то. В ИСПЭ направлялись все заключенные по постановлению судебных учреждений для испытания душевного состояния. И Грених занимал там должность старшего судебного эксперта и заведующего патологоанатомической лабораторией, а с недавних пор стал заместителем заведующего. Профессора он получил еще до революции, в Московском университете изучал судебную медицину, нервные и психические болезни, работал в психиатрической больнице, изобрел гипнотерапевтический метод лечения, с помощью которого теперь развязывал языки особо опасным преступникам. Профессора боялись, им пугали в тюрьмах. Об умении его вводить человека в состояние прострации по щелчку пальцев и видеть всякого насквозь ходили легенды, а на его практических курсах яблоку негде было упасть, студенты не пропускали ни одного занятия Грениха. Длинные очереди желающих попасть в секционную комнату, где он вместе со своей красавицей-ассистенткой показывал чудеса на трупах, заполоняли лестницы и коридоры. Белов ходил, видел сам. Грених определенно был самым необычным сотрудником ИСПЭ. Одни про него говорили, что ему открылись какие-то волшебные тибетские или индийские тайны, другие – что он из «бывших» и его собирались расстрелять во времена красного террора, но по какой-то причине оставили в живых, третьи, что он воевал в Гражданскую войну на стороне красных. А физиономия у него была совершенно не советская, непритворно говорящая «не нравится мне ваша революция, и вообще – ничего мне здесь не нравится». Интересно, а он играет в шахматы? Если да, наверняка недурно.

– Итак, что же вы почерпнули из судебного процесса? – спросил профессор, ответно вглядываясь в шахматиста изучающим взглядом. Глаза его: один – черная бездонная пропасть, другой – зеленый, точно змеиный, скользили по Феликсу, как Х-лучи рентгеновского аппарата. И цвет его глаз менялся в зависимости от душевного состояния. Когда профессор вошел в вагон, его радужка была обычного темно-карего цвета, а гетерохромия совершенно незаметна. По мимике легко считать то, какую стратегию задумал игрок – отдает пешку или слона по глупости или задумал хитрую комбинацию с целью завлечь в ловушку.

– Во-первых, я хотел бы обозначить свою позицию… – начал было Белов, но его тотчас прервал Саушкин.

– Константин Федорович! Мы теряем с ним время. Нам бы других прощупать…

– Прощупаем, никуда никто не денется ближайшие десять часов, – ответил Грених, продолжая испытующе смотреть на Феликса. – Может, товарищ Белов свежим взглядом заметил какие-то детали в нашем деле. Давайте выслушаем. Человек в шахматы играет, кажется, неплохо, вон, взял первое место в каком-то клубе. Зачем так сразу крест ставить?

Вдруг в конце вагона началось какое-то движение. Белов сидел спиной, пришлось обернуться. В проходе протискивалась девица в красной, сбившейся слегка набок косынке.

– А ну мне покажь свою цидульку, хочу посмотреть, настоящий ли ты угро. – Она очень уверенно потянулась рукой к куртке уполномоченного, сидящего рядом с Гренихом.

– Сядь на место! – гаркнул тот. И поднялся, сделав на нее шаг, выставив наган.

– А не сяду! – сделала она ответный наступательный шаг. – Пока не докажешь, кто ты есть такой и чьих будешь. Чего ты к нему пристал? То сядь, то встань, то сядь, то встань! Совершенно страх потерял? Думаешь, назвался угро, все можно? Только порочат светлое имя советской милиции! Врываются, качают права, понимашь. А прав-то нет. Хошь? Застрели! – Она выпятила грудь, распахнула драный плащ, окончательно обнажая серую юнгштурмовку, защитного цвета юбку в складку длиной до колен и грубые мужские ботинки. Она была такой хрупкой, маленькой, но такой нахохлившейся, решительной, отважной, что дух захватывало. Настоящая революционерка, каких Феликс не видал никогда, разве только на плакатах. И этот черный в прорехах плащ, сбитый фалдами назад, и эта красная косынка на стриженых волосах, и пламенный взгляд… Она уткнула кулаки в худые бедра и выставила одну ногу вперед, будто сейчас пустится в пляс. Глаза ее горели, как у человека, который непременно хотел конфликта. Белов испугался, что девушку застрелят, – он знал, какие бывают мильтоны беспощадные звери. Когда он становился свидетелем того, как порой жестоко обращались люди друг с другом, жить не хотелось, с трудом потом приходил в себя, выкорчевывал из головы воспоминания с кровью, сбегая в черно-белый мир шахмат, застревая в нем надолго, до тех пор, пока его оттуда ором и угрозами не вытрясет отец.

Белов, вдруг провалившись в душную воронку воспоминаний, вздрогнул, изо всех сил потер щеки и взлохматил волосы, чтобы прийти в себя.

– Простите, но зачем целиться в даму? Опустите, пожалуйста, пистолет, – беспомощно начал он.

– В кого? – Девица так резко развернулась к Феликсу, что тот вжал голову в плечи.

Она смерила его сверху вниз веселыми глазами.

– Даму? Это ты меня дамой назвал, Шерлок Холмс? Думаешь, ты этого, – она ткнула перепачканным чернилами пальцем в Грениха, – вычислил, потому что умный? Да он с газет не сходит! Давай сейчас проверим, чего ты стоишь? Вот что ты про меня знаешь, а? Ну? Смотри, у меня руки тоже в чернилах. На, читай по ним, цыганка. Молчишь? Глаза лупишь? Не знаешь меня!

– Ну могу и про вас сказать, – осмелел Белов. Он опять взлохматил волосы, взвешивая, с чего начать. Надо было себя реабилитировать. – Вы с т-товарищем Саушкиным тоже знакомы, вы… сотрудница угро. Вот! Но только вас никогда не берут на дело. А вы хотите, поэтому этот плащ носите, мечтая мчаться по мостовой, стреляя в убегающего врага народа. Сегодня – то ли исключение, то ли первый раз. А всегда торчите в конторе и занимаетесь протоколами и отчетностью. Оттого и руки в чернилах.

Выпалив это прямо ей в лицо, он ожидал какой угодно реакции, но не той, что последовала. Девица рассмеялась. Звонко, хлестко, так заразительно, что ее смех подхватил весь вагон, куда-то пропала ее хрипота. Глазами улыбался даже Саушкин. А у профессора Грениха чуть дернулся уголок губ и потеплел взгляд.

– Ах, какой наблюдательный, ха-ха-ха, – смеялась она. – Мчаться по мостовой, стреляя в убегающего врага? Ха-ха-ха.

– Я наблюдательный! – Брови Феликса от обиды взлетели вверх. Он был абсолютно уверен, что не ошибся!

– Нет, ни черта ты не наблюдательный, – смеясь, возразил Саушкин. – Такие экземпляры в угро не служат.

Девица перестала хохотать, бросив на уполномоченного тяжелый взгляд, наклонилась к скамье, заваленной газетами, и стала их разбрасывать по сторонам. Найдя какую-то статью с фотографией профессора Грениха, она подцепила газетный лист двумя пальцами и демонстративно показала его пассажирам.

– Вот, полюбуйтесь, судебный процесс над Ольгой Бейлинсон. Беспрецедентный случай применения гипноза прямо в зале заседаний. Граждане разделились на два лагеря: те, кто верят ее словам, и те, кто считают ее признание игрой. Она с восемнадцатого года его покрывала, своего любовничка-атамана. Сначала в своей усадьбе, потом когда переехала в Москву! Таких женщин я лично глубоко презираю. По-тас-ку-ха! – И она сплюнула прямо под ноги Феликса. – А профессор Грених – заинтересованная сторона. Его дочь и сына этой потаскухи связывает дружба. Он пытается спасти себя от позора связи с врагами народа!

Ее палец сделал быстрое движение в сторону Грениха, и на миг она так сильно стала похожа на работницу с плаката «Все в общество «Долой неграмотность!», что Феликс невольно задался вопросом, а не с нее ли художник писал портрет.

Вторая рука ее, в которой она держала газету, сжалась в кулак. Она с хрустом смяла лист и бросила его в агента угрозыска. Прямо в лицо. Тот, зажмурившись, уклонился, но комок желтой бумаги, испещренный черными литерами, все же угодил ему в переносицу.

Вот это номер! Удивились все – даже непроницаемый и непоколебимый Грених. Его лицо заметно изменилось, вытянулось, стало белым, а на середине лба обозначилась глубокая морщина, горизонтально убегающая под черно-серебристую прядь волос.

Уполномоченный Саушкин замер столбом. Феликс мог поклясться, что в его глазах потемнело, и на несколько секунд он потерял способность видеть и чувствовать. Девица в косынке, подняв руку, собиралась было что-то еще добавить, но Саушкин с размахом ударил ее ручкой нагана в скулу.

Феликс успел лишь увидеть, как она схватилась за щеку, ахнула, тотчас отлетев назад. Так как, говоря свою обличительную речь и все наступая на Саушкина, она оказалась дальше скамейки Феликса, то, когда падала, он успел подхватить ее под мышки и инстинктивно оттянул на свое сиденье. С ужасом он заглянул ей в лицо – от уха к подбородку во всю длину скулы расцвел сине-лиловый кровоподтек.

Девица, видно, была не из пугливых. Тотчас она оттолкнулась сильной рукой от скамьи, другой отодвинула от себя шахматиста.

– Я, кажется, не представилась! – сказала она, подойдя вплотную к агенту угро. Она встала к нему так близко, задрав голову, что Феликс почувствовал, как от страха у него стало звенеть в ушах.

Минуту они стояли, как два боевых петуха, лоб ко лбу, нос к носу, кулаки сжаты.

– Ефимия Стрельцова – корреспондент газеты «Комсомольская правда», – скривилась странная девица. – Сдачи давать не буду. Хотя у меня тоже рука тяжелая, такую зуботычину отвесить могу – отлетишь в конец вагона. Жалкий ты, товарищ, давишь форсу перед женщиной – порочишь советскую милицию. – И она, отойдя на шаг, опять презрительно сплюнула, но теперь к ногам уполномоченного.

Он смотрел на нее с ненавистью, губы презрительно поджаты, от напряжения чуть подрагивал небритый подбородок.

– И угораздило же меня попасть на этот поезд! Что здесь вообще такое затеяли? – скривила она лицо еще сильнее. – Зачем этот гипнотизер? Нет, что-то недоброе затеяли, чуйка мне подсказывает. Так советская милиция не работает! Советская милиция лица своего не прячет!

Тут в конце вагона поднялся человек с бровями Пьеро и в фуражке с черным околышем без опознавательных знаков. Стрельцова, сделав полуоборот, бросила на него взгляд. У Саушкина сделалось такое лицо, будто он сейчас повалится в столбнячном обмороке. Он вытянулся по струнке и позеленел.

– Заместитель начальника Секретного отдела ОГПУ, – человек в фуражке ткнул ей в лицо красную картонку, распахнутую на той странице, где красовалась фотография, – Агранов Яков Саулович. Удалось прояснить ситуацию?

Говорил он приглушенным, едва слышным голосом с видом человека, которому незачем надрываться от крика, чтобы быть понятым.

Феликс инстинктивно взял ее за запястье, понуждая сесть. Но Ефимия Стрельцова резко высвободила руку, молча прошла вперед, обогнув Агранова, на него не глядя, и шлепнулась на скамью позади Белова. Тот приподнялся, следя за ней взглядом. Рука ее потянулась к лицу, точно только сейчас она почувствовала боль. Прикрывая щеку, она с ненавистью уставилась на уполномоченного, перевела свой полыхающий взгляд на Агранова, а потом посмотрела на Белова.

– Чего зенки выпялил? – шикнула она.

Феликсу сделалось не по себе – в вагоне даже как-то душно стало. Он сел и отер потные руки о брючины на коленях.

– Довольно сцен. Всем вынуть документы, – раздался тихий повелительный голос заместителя начальника Секретного отдела.

Все тотчас покорно зашевелились. В ушах Феликса продолжало звенеть от напряжения и страха, но потом звуки расщепились на перешептывания соседей и грохот колес едущего поезда. Феликс смотрел на этого невысокого мужчину с мягким тонкогубым лицом, на его чуть приподнятые, как у Пьеро, брови, а в мыслях не к месту возникло – почему грохот колес сейчас так отчетливо слышен, будто кто-то нарочно включил его, как патефонную пластинку. Иногда совершенно вылетало из головы, что они все еще едут в поезде…

Все погрузились в поиски документов – стали похожи на черепах, спрятавших лапы и головы в панцирь. Соседка-грузинка наклонилась к многочисленным узелкам, с ее головы слетел картуз, обнажив блестящую черную косу, упавшую на плечо, – длинная, как змея, она легла на грудь и кончиком коснулась колена сидящего рядом с ней мужа. Феликс обратил внимание на странное выражение его лица – светловолосый и светлоокий грузин окаменел, смотрел перед собой как истукан, глаза круглые, губы посиневшие. Через секунду он все же пришел в себя и нетвердой рукой полез за пазуху.

– Документы все собрать, всех обыскать, оружие изъять. – Этот тихий повелительный голос заставил грузина вздрогнуть. На виске его забилась жилка, на скулах вспыхнул малиновый румянец и выступили крупные, как горошины, капельки пота.

Уполномоченный поднял наган, видя, что присутствие начальника всех сделало разом смирными, прошелся по проходу, повелев кондуктору, как служащему железнодорожного ведомства, шарить по карманам в поисках оружия. Забирая удостоверения, монотонным, равнодушным голосом Саушкин задавал один и тот же вопрос:

– Причина поездки?

Почти у всех она оказалась на удивление одинаковой – празднование Нового года в Ленинграде с родственниками. 1 января – выходной. И только Стрельцова отличилась. У нее имелся бесплатный разовый билет, выписанный ей по заданию газеты, она должна вернуться с репортажем о том, как прошла встреча Нового года в бывшей столице – о чем с неохотой и чуть шепелявя, из-за того что продолжала держать ладонью щеку, сообщила девушка, глядя не на Саушкина, а на кондуктора, очевидно, считая, что смотреть на своего обидчика – ниже ее достоинства.

– Не пройдет и года, этот нелепый праздник станет рабочей будней, – поучительно заметил ей Саушкин, в голосе сквознуло торжество, мол, знай свое место.

– Так не говорят! – огрызнулась девушка, вскочив и попытавшись отобрать у него паспорт и билет. Но уполномоченный вовремя отвел руку.

– Ну-ка, ну-ка, тишь.

– Так не говорят, дурень, – стала набрасываться она на ухмыляющегося уполномоченного, как маленькая левретка на овчарку, и все тянулась за документами. Косынка с ее головы слетела, обнажились короткие, как у юноши, пшеничного цвета пряди волос. – У слова «будни» нет единственного числа. Сколько классов ты кончил? Четыре? Мильтон паршивый! Собака безграмотная! Все вы там на один аршин. И начальства я вашего не боюсь!

– Сударыня, пожалуйста. – Шахматист нервно вскочил и потянул руку, загораживая девицу собой. И уже так вылез на территорию ее скамейки, что еще чуть-чуть, и свалился бы к ней, упав вверх тормашками.

– Никакая я тебе не сударыня, – толкнула его корреспондентка, возвращая на свою сторону. – Чего лезешь, интеллигенция недобитая. Я сама за себя постоять могу!

Саушкин, ухмыляясь, спрятал ее паспорт и пошел по ряду дальше, продолжая собирать документы. Феликс с удивлением заметил, что сидящий напротив него и невозмутимо наблюдающий сцену схватки сотрудницы газеты с сотрудником угрозыска профессор своих бумаг тому не отдал. Значит, он и вправду на стороне допросчиков.

– Позвольте! – Белов поднялся. – Я все же хотел бы продолжить… Мы все здесь по причине… по какой-то нелепой причине, связанной с делом о венгерском шпионе Миклоше… Зачем тянуть резину и нагонять попусту таинственности? Давайте просто честно признаемся…

Саушкин, не обращая на него внимания, встал спиной, продолжил допрос, обратившись к чете, сидящей от Феликса через проход. Грузин негромко назвал имя и было собирался представить жену.

– Она пусть сама за себя ответит, – жестко осадил его уполномоченный.

Изнывающий от любопытства Феликс Белов пытался наблюдать за ними, выглядывая то с одной стороны стоящего к нему спиной Саушкина, то с другой. Черные фалды куртки и широкие ушки галифе отчаянно мешали обзору.

– Лидия Моисеевна Месхишвили, 1900 года рождения, – от испуга едва слышно ответила черноволосая красавица, вскинув на грозно нависшего над ней сотрудника большие глаза, опушенные густыми ресницами. Она подняла с колен свой картуз и натянула его чуть ли не до самого носа. – Едем к маме, к моей маме…

– Вольф Семен Осипович, 1903 года рождения, – вяло буркнул полулежа юноша с немолодым лицом и синим пулевым росчерком на виске. Во взгляде его плясали огоньки задора, уголки сухих губ подрагивали, то и дело порывалась на его небритое лицо пробиться сквозь маску заспанности и равнодушия ехидная ухмылка человека, задумавшего хитрость. – Член редакционной коллегии газеты «Правда».

– Поднимись, когда с тобой разговаривают. Тоже мне развалился, халиф-султан, – фыркнул уполномоченный. – Документы!

Тот поднялся с забросанной узелками и сумками скамьи, с неохотой подал паспорт, студенческую книжку, билет на поезд, вынимая бумаги по одной, очевидно, чтобы заставить уполномоченного понервничать. Отдав все, он засунул руки в карманы брюк-галифе, оттопырив локти и фалды чуть замятого коричневого твидового пиджака. Под пиджаком у него был изжелта-белый свитер, вязанный английской резинкой, с высоким, под самый подбородок, воротником. Роста он оказался невысокого, ниже, чем Саушкин, узкоплеч, но вид имел не менее грозный – стоял, деловито покачиваясь с пяток на носки.

– Вещи ваши? – махнул головой в сторону тюков уполномоченный, разглядывая паспорт.

– Не-а.

– Это наше, – мягко встряла грузинка. – На полках места не хватило…

– Переезжаете?

– Нет, кое-что везем родственникам в Ленинград, гостинцы, по мелочи.

– Это пока я оставлю у себя. – Саушкин перевел взгляд на Вольфа и вскинул руку, меж средним и указательным пальцами, точно игральные карты, были зажаты его документы. – Уж больно подозрительно – до сих пор студент, но уже работает в газете. Да еще в какой – в самой «Правде». Еще вернусь к этому вопросу, прошу не расслабляться, сидеть и помалкивать.

Вольф равнодушно пожал плечами, сел. Уполномоченный шагнул к закутку с котлом, у которого жалась баба с елкой – назвалась она дежурной по вокзалу Марией Шибаевой.

Возвращаясь к другому концу поезда, Саушкин еще раз окинул Белова подозрительным взглядом, прошел было мимо, но обернулся, посмотрел на Вольфа, двинул дальше.

Пожилой лысоватый мужчина, что зашел в енотовой шубе, назвался доктором Виноградовым. У него были аккуратная эспаньолка и усы, густые седые брови и выдающийся нос. Как оказалось, работал он в Лечсанупре, главврачом Кремлевской поликлиники и являлся лечащим врачом многих партийных работников. Этого человека Феликс тоже видел в газетах – Виноградов хорошо знал губпрокурора Швецова и выступал в суде над Ольгой Бейлинсон в качестве свидетеля. Первая мысль, что посетила Белова, – ну вот же, совершенно очевидно, этот доктор – тот, кого ищет ОГПУ, но все было гораздо сложней и запутанней. Когда зазвучал грудной, спокойный, благородный голос Виноградова, Даниэл Месхишвили обернулся и, тяжело упершись в колено кулаком, сверлил его взглядом, полным ненависти, казалось, в светлых глазах грузина то и дело вспыхивает молния. Феликс отметил, что и они были знакомы. Цепь удлинялась.

Следом представился писатель Борис Пильняк – надо же, в вагон попал кое-кто из знаменитостей! Весьма подозрительно: известный писатель, и вдруг в жестком вагоне – неспроста. Феликс впился в Пильняка изучающим взглядом, когда тот, отстреливаясь короткими, напряженными ответами на вопросы уполномоченного, опасливо поглядывал на замначальника Секретного отдела. Пильняк был высок, очень похож на немца со своей рыжеватой шевелюрой и круглыми маленькими очками, сказал, что он глава Союза писателей.

За ним сидел представившийся заведующим ревизионной комиссией «Мосторгсиликата» Греблис, с черными усами щеточкой и блестящей лысиной под черной фуражкой. Латыш из него был так себе, скорее – еврей.

Когда уполномоченный допрашивал его, писатель прервал разговор и стал внезапно настаивать, чтобы Саушкин попросил у Стрельцовой прощения. К удивлению, Борис Пильняк заставил уполномоченного сконфузиться. Не зря писатель, за словом в карман не лез – наговорил ему в адрес его поведения целую гору нелестных слов, попенял на безграмотность, ткнул носом в отсутствие такта. Все это происходило, разумеется, с молчаливого согласия того – с бровями Пьеро из ОГПУ. В конце концов Саушкин повернулся к девушке – но не сильно, вполоборота – и буркнул через плечо совершенно неразборчивое извинение. Журналистка шмыгнула носом, проведя под ним кулаком, покраснела, как свекла, пробормотав в ответ: «Да что уж там, я же не знала, что дело серьезное». И дознание продолжилось.

Феликс видел, что творилось что-то странное среди пассажиров, в вагоне повис какой-то смог, вместо простого людского недоумения в глазах горело напряженное ожидание, точно все они уже наперед знали свою участь. Кроме Стрельцовой – она просто злилась.

Когда был задан общий вопрос – знаком ли кто с бежавшим губпрокурором Швецовым, напряжение стало расти. Сидящий в самом конце вагона замначальника Секретного отдела снял фуражку, выставил ногу в проход и, уронив локоть на колено, зорко следил за каждым, кто давал свое короткое «нет». Виноградов сознался, что был знаком, и, к великому сожалению Белова (тот ведь хотел сам!), поведал о своем участии в судебном процессе. Греблис скучающе смотрел в окно. Профессор Грених следил за всеми присутствующими, поглядывал из-под упавших на глаза спутанных волос.

Только было в его лице какое-то неуловимое горе, пустота во взоре. Он неохотно переводил взгляд – тяжелый, пронизывающий до костей – с одного допрашиваемого на другого, слушал их, но думал все же о чем-то своем и явно находиться здесь не желал. Может, ему не столь интересен исход операции, задуманной ОГПУ? Феликс замечал, что порой по его лицу пробегала едва уловимая судорога, точно при зубной боли, – так бывает, когда в мысли врывается непрошеное воспоминание.

Увлекшись личностью профессора, будучи в Москве, Феликс случайно узнал о несчастье, которое случилось с его женой. Слухи были неточными, но печальными. Приходилось только гадать, по какой же причине профессор порой морщится, закрывает глаза, нервно проводя по ним рукой, точно отгоняя тяжелые думы, почему с таким трудом ему приходится возвращать себя – выдирать – в сумеречную действительность из этих дум.

Было уже далеко за полночь, за перебранкой и допросом все дружно проморгали наступление нового, 1929 года, треть пути была благополучно преодолена. В черные прямоугольники окон били бесцветные тире и точки метели, иногда проезжали деревни, и вдали мерцали огни-окошки. Поезд убаюкивающе качало, мерно постукивали о рельсы колеса, чуть помигивая, светила единственная лампочка.

В минуту всеобщего молчания, когда допрос вставал в тупик, доктор Виноградов доставал луковицу часов на цепочке, и тишину нарушал сначала один щелчок, потом другой – это он открывал их, а потом закрывал. За вторым щелчком всегда следовал протяжный вздох.

– Ну вот, три четверти второго. Почти два часа как наступил новый год, – проговорил он устало. – С Новым годом, товарищи! С новым счастьем!

Сказано это было совершенно не празднично. И на его поздравления ответили долгими и горькими «Э-эх!», никто не нашел в себе ни сил, ни смелости подхватить новогодний клич. Какой уж там Новый год, когда по прибытии в Северную столицу всех ждали холодные и сырые коридоры ленинградского угро.

Феликса снедало нетерпение. Дело могло разрешиться гораздо быстрее, если начать разбирать его прямо сейчас. Неужели он зря весь месяц собирал по крупице сведения о Владе Миклоше? Чтобы, попав в центр событий, связанных с ним, трусливо отмалчиваться? В застенки угро совсем не хотелось.

– Мы так и не сдвинемся с мертвой точки, если не объяснить всем присутствующим, кто такой этот Миклош, – напомнил он.

Саушкин резко обернулся к нему.

– Я попросил помалкивать! – топнул ногой он, будто хотел припугнуть, как это делают с маленькими детьми.

– Но какой в этом толк? – напрягся Феликс – было вполне ожидаемо, что его не станут слушать, но вступился Грених.

– Пусть уже скажет, – проронил он с ленцой. И Феликс почувствовал, что сейчас лопнет от удовольствия и нетерпения.

– Этот человек родился в Венгрии, – не дожидаясь, когда ему позволит уполномоченный, выпалил он и посмотрел на Грениха, одновременно прося дозволения продолжить и молча спрашивая, верно ли он говорит.

Тот слегка кивнул, и Феликс тотчас расценил это как приглашающий к дискуссии жест, поднялся, оправил воротник шинели, пригладил под ней твидовый пиджак и продолжил:

– Его отец – бывший военнопленный – изменил свою фамилию на Миклушин, а был прежде в австро-венгерской армии капитаном кавалерийского полка, из мелкопоместных дворян, с севера Венгрии, перешел на сторону Красной Армии в 1917-м.

– Из тех, которые пытались слиться с русскими, стало быть, – сипло заметила Стрельцова, бросив на Феликса косой недобрый взгляд, но уже без особой ярости. После извинений Саушкина она, кажется, чуть подобрела.

– Да, – кивнул Феликс. – Но речь не о нем. А о его сыне, который с младых лет прожил в России, служил в Охранном отделении, работал и на царский режим в известной манере – занимался подлогами, доносами…

– Позвольте, позвольте… – прервал его студент-журналист Вольф, закинув ногу на ногу. – Охранка? Я вот тоже слежу за этим процессом довольно давно, даже выпустил пару статей о Владе Миклоше. Но о том, что он служил в охранке, я не слышал. Откуда такие сведения, уважаемый?

– Как же? – покраснел Феликс, ощутив, как страх ошибиться захлестнул горло. Не хватало, чтобы он сейчас, когда ему наконец дали слово, опять опростоволосился. Он кинулся к газетам, начал в них рыться, суматошно вскидывая страницы, пролистывая издания от титульного листа до самого конца. – Как же, как же… где-то ведь было… сейчас, одну минуточку.

– Пока наш шахматист ищет, где он допустил ошибку в своем дебюте, я продолжу, – самоуверенно заявил Вольф, в отличие от Феликса он остался сидеть. – Влад Миклош воевал в мировую войну по поддельным документам. Потом присвоил чужой паспорт и с новым именем отправился вершить свои наполеоновские планы в Рязанскую губернию. Там он тайком от красных собрал отряды дезертиров и встал лагерем в усадьбе помещицы Бейлинсон, ныне судимой за потворство иностранному шпиону. Все считают помещицу его любовницей. Впрочем, она очень даже хороша собой, почему бы и нет. Будучи одновременно начальником рязанской губчека и самым настоящим соловьем-разбойником, наш венгерский друг беспрепятственно грабил земли в районе речки Ярославки, умело выдавая свои грабежи за налеты красных. Ходят слухи, что в подвале он держал нескольких пленных красногвардейцев, в том числе и одного командира ревкома, о котором на судебном процессе заявила обвиняемая, Ольга Бейлинсон. Правильно я рассказываю, профессор Грених?

– До сих пор все верно, – кивнул тот.

– И значит, этот краском по молодости своей и глупости, не знаючи, с кем связался, выписал Владу Миклошу бумагу, в которой заверял рязанский губисполком в том, что такой-то Швецов – честнейший из людей, большевик, готов жертвовать жизнью, чтобы договориться с разбойниками, обещает отправиться в стан атамана и просить его перейти на сторону красных. Все поняли, о чем речь? Он пообещал, что Миклош договорится с собственным отрядом дезертиров! – Лицо члена редколлегии газеты «Правда» из насмешливого стало вызывающим, на виске вздулся шрам.

– А откуда ты это знаешь? – встряла Стрельцова, которой стало интересно, она даже придвинулась поближе к Вольфу и перестала тереть свою посиневшую щеку.

– Бывал на заседаниях суда. Бейлинсон сама об этом рассказывала.

– А где эта бумага, которую выписал краском?

– Почем я знаю? – фыркнул Вольф.

Феликс, бубня себе под нос, терзал газетные листы в поисках, где он вычитал – совершенно точно, он же это помнит, как сейчас! – про службу Влада Миклоша в охранке.

– А где этот командир? – не унималась любопытная Стрельцова.

– Когда бумага была написана, краском – молодой, зеленый, несмышленый, веровавший в революцию, как его нянька в архангела Михаила, – был отправлен в винный погреб сей усадьбы. И никому не ведомо, выжил ли он или сгорел заживо. Отряды начальника губчека, который смело может зваться Фигаро – слугой двух господ, ворвались в усадьбу и сожгли ее дотла.

Феликс, лишенный минуты славы, сидел насупившийся.

Воцарилась странная тишина.

– И все же откуда ты это узнал? – Стрельцова придвинулась еще ближе.

– Откуда надо, – фыркнул Вольф.

– Ты говоришь слишком… так, будто был там! Или, может, ты и есть тот краском, которого жестоко обманул этот иностранец? – сузила глаза Стрельцова.

Вольф смерил ее строгим взглядом.

– Так ты или нет! – повысила она голос. – Чего таинственности нагонять?

– Нет, не я, – насмешливо скривился Вольф, откинув со лба прядку, вздернул подбородок со светлой щетиной. – К сожалению, я для того парня слишком молод. Мне было всего пятнадцать в кровавом восемнадцатом. И не смотрите на мои седые виски и морщины – это следствие лишений, пережитых в слишком юном возрасте.

Феликс недоверчиво оглядел шрам на его виске. Вольф заметил этот взгляд.

– Царапнуло, было дело – шальная пуля, – объяснил он, подняв два пальца к голове. – Но пятнадцатилетние мальчишки не сидят на месте, даже если на улице война, я бы даже сказал – тем более, когда война. Стащил винтовку, немцы стали отбирать, приставили к голове манлихер вот так, – и он приложил пальцы к виску, но не концами, а вдоль, – и пальнули – звездануло отдачей и обожгло. Родом я из Гуляйпольской волости. Там у нас свой Влад Миклош был, только не такой удачливый. Батькой Махно звали. Есть между этими двумя личностями некие параллели. – Он вальяжно откинулся локтем на угол рамы окошка, а другой рукой сделал в воздухе какое-то замысловатое движение, будто поэт, привлекающий музу. – Я как журналист стал изучать личность Влада Миклоша. Думаю, может, написать о нем книгу. Правда, пока не определился с жанром.

Улыбка медленно сошла с его лица, и он неожиданно выпрямился и перевел ставший тяжелым взгляд на грузина.

– Ной Жордания[5], – гробовым голосом произнес Вольф, сверкнув глазами, как театральный граф Монте-Кристо, явившийся изобличить Вильфора.

Грузин все это время сидел неподвижно и, слушая Вольфа, неприязненно пялился на него. Когда вдруг Вольфу пришло в голову посреди разговора со Стрельцовой плюнуть в него именем главаря грузинских повстанцев, он поначалу даже не шелохнулся, точно не расслышал.

Только лишь поначалу.

Но потом лицо Месхишвили мертвецки побелело, вытянулось, веки затрепетали, губы сжались, и сразу же по телу пробежала дрожь. Он как-то неестественно дернулся, сжал кулаки, словно вот-вот набросится на Вольфа или повалится на колени и начнет рвать на себе волосы, но совладал с собой и медленно, будто боясь расплескать свою злобу, отвернулся. Нельзя так легко поддаваться провокации – внутренне подначивал его Феликс, стараясь не выдавать торжествующей улыбки.

Он пристально наблюдал за тем, как по светлоокому лицу грузина продолжали пробегать облачка тревоги, как он умоляюще вскидывал брови, шевелил губами и сжимал коленки белыми от напряжения пальцами, видел, как из-под его барашковой шапки потекли струйки пота. Несколько раз его безвольная рука вскидывалась то к груди, и дрожащие пальцы проводили по ребрам, то к голове, и он вытирал пот, то к воротничку застегнутой по горло рубашки. Белов видел, как его беспомощные пальцы все искали верхнюю пуговицу и никак не могли ее найти.

Жена Месхишвили, заметив, какое действие на него произвело упоминание их печально известного соотечественника, тревожно следила то за движениями рук мужа, то за его мимикой. В какой-то момент он поднялся, хотел было выйти в проход, Лида придвинулась к окну, пропуская его. Но он сел на ее место, бессознательно продолжая искать пуговицу у горла.

Известное дело, что услышать грузину в стране большевиков от кого бы то ни было имя Ноя Жордании приятного мало – тотчас начнешь думать, что тебя подозревают в сношении с оппозицией или в национал-уклонизме. Но слова Вольфа звучали как вызов, как пощечина…

Тугодум Саушкин, в конце концов заметив неловкость ситуации и подозрительную тишину, медленно поднялся и приблизился к грузину.

– Какой-такой Жордания? – положил он ему руку на плечо, нагнувшись к лицу. Того передернуло. – Кто здесь произнес это имя?

Грузин метнул в Вольфа яростный взгляд, сбросив ладонь Саушкина со своего плеча, и сжал губы так сильно, что они побелели, отчетливее выступили скулы и красные пятна на них.

Так как он ничего не сказал, уполномоченный вынул его удостоверение личности из кармана своей куртки, куда сложил документы пассажиров.

– Хм, как интересно. Завагитпропотдела московского губкома партии! – прочел он. – Это вам не хухры-мухры. Почему вас подозревают в связях с Жорданией?

– Никто меня не подозревает! – сквозь зубы выдавил грузин.

– А вот товарищ студент подозревает, – не унимался уполномоченный, склонившись еще ниже – так, что его усы коснулись виска грузина. Тот отшатнулся, бросив сначала на него косой презрительный взгляд, а потом не удержался и оглядел присутствующих. Никто ему на помощь идти не собирался. Все прекрасно понимали, что Вольф, скорее всего, был провокатором на службе ОГПУ.

– С чего ви взяли? – не сдавался Месхишвили.

– Стал бы он просто так произносить это имя вслух?

– Кто его знает! Спросите его, чего вдруг он стал так говорит.

– Покажите ваш билет.

– Почему ви его не спросите? – дрожал от гнева и захлестнувшего его чувства несправедливости Месхишвили.

– С товарищем Вольфом мы успеем поговорить. Ваш билет.

– Когда ви с ним говорит будете? Говорите сейчас! Нэ хотите? Да, потому что он тут подставной.

– Ваш билет!

– Он, черт возми, у вас!

Саушкин, не сводя взгляда с лица Месхишвили, опять полез за пазуху, так как вынул только паспорт.

– Эко вы по́том обливаетесь, Даниэл Сергеевич, – проронил он, глянув на вынутые два билета. – Хм, как будто куплены вчера – чернила свежие, – он приблизил их к носу, вдохнул, будто цветок, – бумага еще пахнет краской. Не теряли билета, раз пришлось покупать новый? Судя по тюкам, которые принадлежат вашей жене, в путешествие вы собрались не вдруг. К маме, как же! Бежите куда? Или от кого?

Лицо Месхишвили было белым, но теперь вдруг побагровело, на лбу выступили темные линии набухших от напряжения сосудов, он с такой силой сжимал кулаки, что было слышно, как хрустят его суставы.

Все тем временем молча наблюдали эту сцену, профессор Грених безучастно смотрел в окно, точно так же поступал латышский чиновник, Стрельцова скрипела зубами, но не решалась встрять – ей хватило удара по лицу. Да и побаивалась она Агранова, хоть и петушилась. Месхишвили обвел вагон полными ненависти глазами, потом опять посмотрел на листающего его паспорт и партийный билет уполномоченного. И вот его глаза потемнели совершенно по-особенному, как у тигра при виде куска мяса, – сейчас схватится с ним в драке! Сейчас вцепится прямо в горло.

Но нет… Того, что произошло дальше, Феликс предугадать не смог.

– Это все из-за нее! – вскочил Месхишвили, вдруг выпростав палец на жену. – Я здесь совершенно ни при чем! Ни при чем! Это полностью ее инициатива. Ее!

– О, что ты такое говоришь?! – ошеломленно воскликнула Лидия, воздев к мужу руки. – Что на тебя такое нашло, Даня?

Феликс сместил фокус внимания на грузинку и стал жадно наблюдать, как меняется ее лицо, как вокруг рта появляются складки, расцветают морщинки в уголках заблестевших слезами глаз. Наверное, уж словесный удар супруга пришелся в цель, раз так она побледнела и подурнела разом. Феликсу никогда не приходилось видеть, как лжет женщина, как она выворачивается, хватается за слова, взывает к чувствам. Нет, конечно, он такое видел, но как-то издалека. Хотелось расщепить на атомы ее эмоции, и он слушал, весь превратившись в слух, смотрел, пожирая глазами, впитывая все крупицы ее сущности, которая, как электрический прибор, заискрилась вдруг током, или скорее напряглась, как то морское животное, которое выпускает чернила, чтобы спастись или спугнуть противника.

– Говорю, что должен был сказат уже давно! Ты лгуния. Ты предала наш род, меня, нашего сина! Из-за тибя мы оказались в этом вагоне! А я-то думал, зачэм било за неделю до Нового года так спешит к матери. Ти билэт обронила? Ти ходила туда? Ти обронила? Ти? Ну, отвечай!

Он набросился было на нее с кулаками, Лида сжалась, закрываясь от него локтями, но в самую последнюю секунду он овладел собой, с рычанием отпрянул. Нервные пальцы его сжимались и разжимались, из приоткрытого рта вырывались приглушенные хрипы.

– Думаешь, я ничего не знал! – наконец сорвалось отчаянное с его губ.

– Думаешь, я ничего не знала! – бесстрашно, но с бесконечной болью смотрела она в ответ. – Теперь мне все ясно! Вот через кого ты все это время действовал. О, неужели грузинская оппозиция работала через этого гнусного человека, через этого австро-венгерского шпиона?

– Замолчи, жэнщина, ти не понимаешь, что говоришь.

– Ты втянул нас в это, жалкий ты человек. И братья твои с дядьями – жалкие. Наверное, это ты и обронил билет, а теперь пытаешься свалить все на меня… на жену свою, на мать ребенка своего. О, что будет с нашим маленьким Бесо?!

– Но ти!.. Ти же… убийца, ти же убиваешь своих пациентов, – бросил Месхишвили, в тоне проскочила жалостливая нотка, будто он на мгновение пожалел о минуте слабости и, быть может, захотел дать задний ход. Но было поздно. Все слова были сказаны. Все натянутые струны порваны.

Лида закрыла лицо руками, нагнулась к коленям, сжалась в комок.

Глава 3. Дары волхвов

Июнь 1928 года. Москва

Даниэл Месхишвили завернул с переулка Романова, звавшегося по-новому улицей Грановского, на Воздвиженку, обошел колонны и полукруглый балкон особняка Разумовских-Шереметевых и потянул на себя старинную резную дубовую дверь. Графское владение ныне было точно новый Вавилон. Каким-то образом здесь умудрялись существовать коммунальные квартиры, кабинет зубного врача Слонимской, аптека, художественная мастерская, редакция шахматного журнала «64» и Кремлевская поликлиника, столовую которой расположили от нее поодаль, в церкви Иконы Божьей Матери «Знамение». Аптека, амбулатории, рентгеновский кабинет, дезинфекционный отряд и административный аппарат Лечебно-санитарного управления Кремля обосновались в особняке в 1925 году, а прошлым летом началось строительство нового больничного здания.

В конце рабочего дня Даня имел обыкновение заходить за супругой, чтобы вместе потом прогуляться до дома. Он медленно шел успевшими почернеть и обветшать лестницами, по протертому паркету анфилад, с которого давно сняли ковры, мимо пустых ниш, где прежде стояли беломраморные скульптуры, и окон, лишенных бархатных портьер, зато свежевыкрашенных белой краской. Глухим, пугающим гулом отскакивали звуки шагов от голых стен, над головой тяжело нависали великолепно расписанные потолки, выглядящие сиротливо в пустых залах. Картины все вынесли, фрески остались. Пахло свежей эмалью, больничным букетом из йода и карболки, к нему примешивались ароматы влажной древесины – тот особенный запах в давно не отапливаемых старых городских домах. Даня видел эти залы освещенными хрустальными люстрами, переполненными лакеями, дамами в вечерних туалетах, мужчинами во фраках, помнил сияние зеркал и звуки маленького оркестра. Даня принадлежал к одной из многочисленных веток древнего грузинского рода, часто бывал в детстве с отцом в Петербурге, все его родственники теперь состояли в Исполнительном Комитете Национального совета Грузии, просуществовавшем до того памятного часа, когда в Грузию вошла Красная Армия… Прошло семь лет.

Кабинет хирурга, возглавляющего ныне Кремлевскую поликлинику, Виноградова Владимира Николаевича находился в самом конце длинного, извилистого коридора. Голоса, тихим, несвязным эхом доносившиеся из-за распахнутых дверей лаборатории, насторожили Даню. Семь лет он жил в тяжелом напряжении и страхе, что настанет день и что-нибудь – может, малое, незначительное, а может, и вполне существенное, разрушит медленно и кропотливо возводимый им по кирпичику мост – к старой жизни, к его родному городу, дому, семье. Угрозы со стороны собственной жены он и не ждал…

Он никогда не посвящал ее в свои планы. И она никогда не задавала вопросов. Почему он – грузин из Кутаиси, родственники которого были и социал-федералистами, воевавшими за автономию Грузии, и социал-демократами, работавшими с эсерами из партии «Схиви», – сам нынче был заведующим агитпропотделом московского губкома партии? Почему один его старший брат был в Грузинской социал-демократической партии, примкнул ныне к прометеистам[6], а другой – состоявший в Национальном совете Грузии – погиб во время Августовского восстания? Почему при всем этом сам Даня участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа, посещал курсы марксизма при Коммунистической академии на Волхонке, потом перевелся в Институт красной профессуры?

На первый взгляд все ясно как день – революция расколола многие семьи, одни уезжали за границу, другие боролись против большевиков, третьи приняли их власть, и Даня был в числе этих последних.

Но так было лишь на первый взгляд, и так оно должно было оставаться как можно дольше…

Весь короткий период независимости Грузии проторчал он в Москве, ожидая, пока Жордания крепко встанет на ноги, с замиранием сердца следил за тем, как восстанавливались дипломатические отношения с РСФСР, необходимые большевикам только лишь для мира с Англией, поставившей новому государству несколько ультиматумов, которые не были в конце концов выполнены. В ночь на 12 февраля 1921 года Красная Армия напала на грузинские военные посты у Лори и Шулавери. С немым отчаянием воспринял Даня весть о поражении грузинской армии на реке Храми, о быстром падении Тбилиси и эвакуации правительства в Кутаиси, о взятии его родного города большевиками и о побеге соотечественников в горы. Даня не мог быть с ними и во время восстания в 1924-м, поднятого князем Чолокашвили[7], в котором погиб один из его братьев. Даня должен был оставаться их якорем здесь, в Москве. Даже когда в эмиграции покончил с собой Карло Чхеидзе[8], умер Ленин, который мог поддержать автономию Грузии, и рухнули все надежды на сопротивление, ему приказано было держаться.

До 1928 года он сидел тише мыши, старательно учился, усердно трудился во благо коммунизма, чтобы не быть замеченным в тяготении к национал-уклонизму, ожидая указаний от освобожденного из-под ареста старшего брата, и только в прошлом году получил приказ примкнуть к блоку, созданному Бухариным, Рыковым и одним из его начальников – ответственным секретарем комитета партии Углановым.

Сталин ходил по тонкому льду – слишком давил на деревню, поднял цены на хлеб, а составленный им план на первую пятилетку включал совершенно фантастические вещи по строительству промышленных объектов. Причем строительству под эгидой американской фирмы «Альберт Кан», да еще спонсированному германскими кредитами. Уже начали появляться воодушевляющие плакаты «Догнать и перегнать», что скорее означало «перегнать и сдохнуть». Именно тогда и стали поднимать головы «правые оппозиционеры», наметились перемены, к «правым» примкнули и «левые» – троцкисты, и «новые» – Зиновьев и Крупская, вдова Ленина. Казалось, никогда еще надежда не была так крепка, все чаще говорилось о неизбежности возвращения к буржуазным отношениям как в городе, так и в деревне, о легализации кулачества и, главное, о неизбежности неравномерного разделения крестьян на «зажиточного кулака» и «хозяйственного мужика». НЭП утвердился в городе и наметился прорасти в сельскохозяйственную нишу. А дальше можно было бы говорить об автономии некоторых регионов, независимости его Родины, об установлении прежних, но с новым, правильным уклоном, порядков, о возрождении старых добрых национальных традиций…

Даня терпеливо выжидал, Даня выслеживал, слушал, наблюдал. Держаться помогало лишь осознание, что еще год – и все изменится, еще год – и он вернет семью на Родину.

И когда повеял ветер перемен, он получил удар, откуда не ждал.

Его жена оказалась ярой троцкисткой. Причем совершено не разбирающейся в политической ситуации, с целями, в которых главенствовали чисто бабские желания. Бывшей ученице Смольного захотелось иметь французские булочки и английский кофе на завтрак, парижское нижнее белье, брюссельское кружево для кофточек, лионский шелк, личную портниху…

Жизнь, как в Европе, – предел ее мечтаний.

И ради этого она шла даже на убийство. О если бы только она знала, как он все это время рисковал, чтобы вернуть это все! Рисковал не только своей жизнью и жизнями членов своей семьи, но родным народом.

Даня подобрался совсем близко к распахнутой двери в бактериологическую лабораторию, где его жена служила медсестрой. В ее обязанности входило посещать партийных работников на дому, делать уколы, прививки и прочие медицинские процедуры.

Дверь захлопнулась – видно, почуяли чье-то присутствие, хоть Даня и успел скользнуть в глубокую нишу первой попавшейся на пути двери. Его разбирало любопытство, он тихо, стараясь не скрипеть столетним высохшим паркетом, подкрался ближе и приник к двери ухом, заранее решив, что, если застанут, – скажет, что ревновал жену и подслушивал из подозрений в неверности.

– … я устала ждать, устала от пребывания в состоянии вечной готовности. Я уже семь лет жду, когда что-то изменится. Но ничего не меняется. Комсомол, партсобрания, лозунги, полуголодное состояние. На мне все платья висят как на чучеле огородном. Я хочу что-то делать! Я должна все исправить, изменить… – говорила она с жаром, часто повышая голос. – Я – и никто другой. На себя одну я лишь уповаю. Больше рассчитывать не на кого. Нынче каждый сам за себя!

– Нужно соблюдать осторожность и не торопиться, ни в коем случае не спешить, – приглушенно отвечал ей Виноградов, и по тону его голоса было понятно, что он не хочет быть участником этого разговора. Даня был уверен, что, говоря это, он опасливо поглядывал на дверь: сейчас все, вынужденные существовать теснее, чем когда либо, принимали меры излишней осторожности машинально. Могло погубить любое ненароком оброненное слово.

– К чертям осторожность! – всплакнула Лида. – Этот… этот набичвари[9] думает, что ему все можно! Он втихаря ведь работает. С ним нужно его же методами. Давайте я его заколю… нет-нет, не ножом. Яд! И уж теперь ни стафилококком, ни стрептококком, ни тифом не обойтись. Его нельзя просто на несколько дней вывести из игры, как было с другими. Пусть будет стрихнин или… какое-нибудь цианистое соединение. Я смогу пробить ему иглой руку, даже через его френч. Я тренировалась! Я вынашиваю эту идею уже давно. С вами или без вас, но я это сделаю.

Даня, не дыша, нагнулся к замочной скважине, заглянул внутрь. Большой лабораторный стол, аккуратно заставленный блестящим стеклом – сосудами, трубками, бутылочками, косо льющийся в высокие прямоугольные окна свет, розоватые блики на стенах и две фигуры в белых халатах справа: слушающий Лиду доктор Виноградов и она сама, лиц не разглядеть, но видно, как она нервно размахивает руками. Где-то в углу копошился двухлетний Бесо, которого жена брала с собой на работу, если не с кем было оставить дома.

Лида была тоже из грузинской дворянской семьи, но давно обосновавшейся в Петербурге, училась в Смольном институте благородных девиц, убежала в семнадцатом на баррикады, хотя оставалось учиться лишь год, не поехала в Новочеркасск, куда перебазировался институт. Революция для нее была романтическим приключением, которое быстро наскучило. Как только наступили нужда и голод, нахлынула тоска по прежним временам, и день ото дня становились все несносней ее причитания. Бытовые неудобства, следование нелепой дисциплине комсомола и большевистским призывам отринуть все женское и стать солдатом партии – вовсе не то, о чем мечтала она в девичестве, когда грезила о победе прекрасной дамы, идущей по городам с красным флагом наперевес. Во французских журналах Революция всегда изображалась в виде красавицы богини победы, несущей триколор, а тут – грузная, некрасиво нахмуренная баба в платке, потрясающая кулаком или выпроставшая скрюченный палец, грозящая и призывающая быть в первых рядах борцов за социализм, работать и помалкивать.

Вся эта большевистски-советская красная и грубая атрибутика сначала забавляла Лиду, но потом стала раздражать.

Она стала носить бусики, как знак внутреннего несогласия с грубоватой надобностью, потом сняла косынку, отказалась остричь волосы по последней моде, как и все девушки на курсах медсестер, которые она посещала, прежде чем начать работать в Кремлевской поликлинике. В Лечсанупр ее приняли тотчас же по окончании курсов, потому что она была самой толковой ученицей.

Нет, так больше жить нельзя. Сердце Лиды рвалось от боли. Мир свернул куда-то не туда, раньше было лучше!

Ее одинокий протест стал заметен Виноградову, он ее предостерег, что если открыто выставлять себя против комсомола, презрительно высказываться о серых юнгштурмовках, в которые влезли все девочки на курсе, красить ярко губы и носить бандо вместо косынки, то очень скоро она прослывет изгоем. Изгоем Лида становиться не хотела, Виноградов понимал это, видел и ее искренний жар, который грузинка сдерживать не могла, хоть в Смольном была всегда парфеткой[10]. И он предложил ей вступить в тайное противостояние и взяться за оружие, которым Лида могла бы действовать одинаково и эффективно, и незаметно, прокладывая путь к победе тех людей, которые, как и она, видели, что диктатура партии погубит в людях все человеческое, что лучше понемногу вливать в города прежнее, живое, пусть и буржуазное, или, как сейчас это называли, – нэповское.

Нэп Лиде виделся простым и идеальным решением. Пусть те, кто умеет торговать, – торгуют, те, кто умеет шить, – шьют, пусть пекут пекари, уверенные в своем мастерстве, знающие наверняка, что если делать свое дело лучше всех, то и заживешь лучше. Но когда все равны, и не просто равны, а посажены в одинаковые, крохотные ящики, грубо сколоченные, в которых едва хватает места, чтобы двигаться, – почти гробы! – нет желания ни стараться, ни делать что-то и вообще – жить. Лида очень хотела стараться для других и чтобы кто-то старался для нее. И только в этом видела выход из голодной ямы, из всеобщей нужды. И пусть бы при этом люди оставались немного корыстными, слегка порочными, чуточку слабыми, тогда бы находился тот, кто спешил эти слабости удовлетворить. Ну что преступного в том, что страстно хочется воздушных булочек на завтрак, а устриц и бокала сладкого итальянского вина к ужину хоть в месяц раз! Когда имеется спрос, появляется и предложение. Тогда есть и работа – по охоте, а не по принуждению! Как там было в басне о пчелах Мандевиля: «…такой был здесь гражданский строй, что благо нес изъян любой, дружила нравственность с пороком; тут и преступница-пчела для пользы общества жила».

Но всё как-то так закрутилось, что все теперь старались не для блага друг друга, а только для партии – для этого эфемерного чудовища, которое, как тот Минотавр, все время требовал от Крита новых и новых подаяний в виде человеческих жизней. На ее глазах многие исчезали куда-то, объявленные врагами народа. Иные уезжали за границу, оставались только совершеннейшие пустоголовы, которых легко было держать в марионетках. Человеку мыслящему в рядах нынешнего гражданского строя как будто не оставалось места. Любое инакомыслие или даже просто способность рассуждать воспринималась как угроза. А ведь Лиду с детства учили думать, взвешивать умом… Да, в конце-то концов, и в былые времена хватало бомбистов, недовольных и несогласных, но раньше такому человеку требовалось долго и упорно доказывать свое несогласие, прежде чем его водворяли на каторгу или за решетку. Ныне все случалось почти по щелчку пальцев и порой за ни за что.

На глазах Лиды врагами революции были объявлены три ее подруги – все по происхождению дворянки. И зловещему Минотавру выслать их из страны не помешало горячее желание девушек носить красные цвета и работать на заводе до потери пульса. На ее глазах – в год, когда еще она жила в Петрограде, – посадили на пароход, отбывавший в глухую неизвестность, нескольких ей знакомых учителей – им не позволили взять с собой ничего, кроме сменного белья. Людей сшибали, как шашки с доски, – щелчками, бездушно. А были и совершенно смехотворные причины – студента выгнали из института за то, что тот выругался, когда на его голову упал портрет Ленина…

Лида не могла отделаться от мысли, что она спит и видит кошмарный сон, что портрет не Ленина, а Торквемады, а живут они на самом деле в эпоху священной инквизиции или того хуже – во времена кровавого римского диктатора Суллы. Страшно делалось от мысли, что человека легко можно объявить врагом пролетариата за такую пустяковину, как вырвавшееся бранное слово в сторону кого-то из вождей. Нужно было найти того Тесея, который спас бы мир от прожорливого гада!

Таким Тесеем Лиде виделся сначала Рыков. Он так отважно отстаивал на съездах новую экономическую политику… Каково же было ее разочарование, когда он вдруг прилюдно отказался от своих идей и пал на колени перед Сталиным – этим тихим, усатым кротом, который все более и более принимал облик мифического чудовища, коего так боялась Лида, который будто бы подражал реформам Суллы. Она слушала то, что говорилось на партсобраниях, и ужасалась.

Хотелось вскочить, кричать… Но Виноградов успел ее познакомить с деятельностью еще одного революционера, ставшего отчего-то подпольным. Тесеем мог бы стать Троцкий! Вот кому бы взять бразды правления, вот кто тонко понимает, как развиваться молодой стране в условиях голода, дефицита, разрухи. Ведь он стоял у самых истоков революции, он ее выковал. Но беда в том, что он изгнан и вынужден вести борьбу откуда-то из зарубежья. Его место занял тихий узурпатор Коба с кротовьей мордой…

Виноградов уверял, что Троцкому просто нужно помочь вернуться. И Лида стала тем тайным солдатом, который делал свое маленькое, невидимое дело, она стала пчелой-преступницей – уничтожала сторонников Сталина, заражая их разными бактериями – стафилококком, стрептококком, сифилисом и тифом, вводила провоцирующие инфаркт или инсульт вещества. Делала это очень тонко, умело, незаметно уже несколько лет подряд, не вполне отдавая себе отчет, какую гигантскую работу по зачистке проводит почти в одиночку. И только когда до нее это дошло, она поняла, что в ее власти уничтожить самого Минотавра, что она не просто пчела-преступница, она и есть Тесей!

Она вернет своему мужу и себе Родину, восстановит нарушенный баланс в их новом обществе. Она даст своему сыну действительно светлое будущее!

Даня все стоял под дверью и слушал ее, позабыв дышать. Слова заглушали громкие удары сердца. Он вдохнул и шумно выдохнул. Испугался – мог быть услышанным, отошел от двери, взявшись за стену. Прийти в себя смог только потому, что дверь распахнулась, и он поспешно сделал вид, что только что явился.

Лида первую минуту смущенно поглядывала на него, когда он пожимал руку Виноградову. Но Даня тоже не был лыком шит, долгая служба во вражеском лагере сделала его умелым конспиратором, он быстро смахнул с лица недоумение и тревогу, нацепив маску простого партийного работника – бодрого, решительного, всегда готового, изобразив ту марионетку с тупой улыбкой до ушей, какой был всегда и везде – дома, на работе, в общении с друзьями, в любви и даже, наверное, во сне.

Лида сразу поняла, что он уже давно стоит и слушает. Это она захлопнула дверь, когда Виноградов обратил внимание, что в тишине коридора слышны чьи-то приближающиеся шаги. Дверь она закрыла, но осталась стоять в трех шагах, делая вид, будто так озабочена разговором, что позабыла об осторожности. И говорила нарочно громко. Пусть слышит! Пусть знает, что она готова на все, чтобы их сын рос в свободной стране. Она жаждала вернуться в Грузию, мечтала, чтобы мальчик их закончил Кутаисскую классическую гимназию, которую ныне закрыли. В ней, между прочим, учился поэт Владимир Маяковский, гордо звавший себя «почти грузин», который сегодня водит дружбу с чекистами и называет их «нашей диктатуры сжатый кулак». Лида знала, как мужу хотелось увидеть родной Кутаиси, оставить большую и важную должность, которую он занимал и которой тяготился, нес, как крест, навязанный ему даже не партией, а его братом-подпольщиком. Лида прекрасно знала – прочла в его дневниках, что Даня был надежнейшим связующим звеном центра с грузинской оппозицией и с национальным правительством в изгнании. Годы он был вынужден жить, лишь беспомощно наблюдая издалека зыбкое становление независимости его родины, а теперь трагическую ее погибель…

Тогда Лида и собралась приступить к решительному действию, тогда-то и подумала, что готова поразить Минотавра. Но как о таком сообщишь мужу? Женщина ведь существо слабое, глупое, она не имеет права лезть в политику, она же в этом совершенно ничего не смыслит и только бы все испортила. Так думал о ней Даня. Узнай он, что жене известно обо всех его чаяниях и намерениях, сошел бы с ума. Приходилось врать, юлить, делать вид, что ее интересуют тряпки. Но довольно! Теперь пусть знает, что и она рискует, что цель у них одна, пусть знает, что и она хочет видеть Грузию свободной от большевистских оккупантов, жить в Кутаиси. Она не просто женщина, а боец… Пусть знает! Пусть слышит каждое ее слово…

Конечно же, она тотчас пожалела о минуте слабости, едва увидела мужа под дверью. Впилась взглядом в его лицо, чтобы вычислить все чувства, и малодушно надеясь, что он ничего не услышал…

А потом они, взявшись за руки, вышли из бывшего Шереметевского особняка и, о чем-то весело переговариваясь, так и не поняв друг друга, отправились по летней Воздвиженке в сторону Арбата, неся на руках – то он, то она – маленького сына, которому суждено скоро стать сиротой.

Глава 4. На березу села галка, две вороны, воробей…

1 января 1929 года. Октябрьская железная дорога. На пути в Ленинград

Чтобы подыгрывать больным, когда того требовала терапия, профессору Грениху приходилось заставлять себя мыслить в соответствии с проработанным им сценарием. Общеизвестная истина: врать и притворяться невозможно, если не веришь в собственную ложь. Поэтому приходилось делать для этого особое усилие.

Сейчас получалось плохо. Константин Федорович сидел, скрестив на груди руки, нехотя оторвался от мыслей, вновь окинув взглядом вагон. Красавица-грузинка наклонилась к своим узелкам, с головы скатился великоватый ей картуз, на плечо упала толстая черная коса, которую она прятала под шапкой. Рядом ее супруг – светловолосый представитель этой удивительной и самобытной нации, его явно что-то тяготит, он подолгу замирает со стеклянным взглядом, обращенным в пустоту. Сидящий напротив молодой человек удивительно спокоен, но не внушает доверия едва заметно вздрагивающий вверх уголок рта, демонстрирующий внутреннюю готовность к чему-то, известному ему одному. Он улыбается и хмурится своим мыслям, говорит редко. Лет ему около двадцати пяти, судя по его словам и документам, чему на деле трудно поверить – уж очень тяжелый взгляд и слишком глубокие морщины пролегают вокруг глаз и рта, да и в волосах седые штрихи, что наводит на определенные мысли, что он мог жить не по своим документам или же в них закралась ошибка.

В пору Гражданской войны, когда удостоверения личности и паспорта, бывало, заполнялись людьми малограмотными, выдавались всем подряд, а данные записывались лишь со слов и нигде не перепроверялись, по подложным именам, с измененными датами рождения в угоду каким-то целям – например, ради возможности избежать службы в армии, для зачисления в вуз или чтобы получить очередной паек – жили очень многие. Бывшие дворяне записывали себя в рабочий класс, профессора – в деревенские учителя, евреи – в русские. Тот же Троцкий Лев Давыдович был когда-то Лейбой Бронштейном, нарком торговли Каменев носил фамилию Розенфельд, нарком земледелия Яковлев – звался Эпштейном. А теперь эти люди удивлялись, почему венгр Миклош взял русскую фамилию Швецов. Революция точно воду в реке взбаламутила, со дна на поверхность поднялся весь ил, обсыпались берега, а где-то даже обвалились мосты и вырвало с корнем деревья – хаос, который не скоро, а может, и никогда не придет в порядок. Время, когда всякий мог стать королем, а король мог потерять все. Эра самозванцев.

И самым ярким самозванцем стал вышеупомянутый Влад Миклош, проживший в СССР под именем Швецова Савелия Илиодоровича несколько лет и дослужившийся от начальника рязанской губчека до московского губернского прокурора. Не мудрствуя лукаво, в Гражданскую войну он убил человека, взял его паспорт и построил новую жизнь под другим именем в чужой семье. Своим присутствием в этом вагоне Грених был обязан именно шальному венгру Миклошу, которому нынче навесили ярлык «австро-венгерский шпион», к слову, совершенно несправедливый, но необходимый, чтобы под ним спрятать его тесную связь с другими партийными работниками, занимавшими крупные должности.

Немногие знали, что служил Миклош лишь одному человеку – самому себе. Но в эти темные времена всем чудились кругом одни шпионы: агенты немцев, французов, японцев, Троцкого, «Интеллидженс Сервис» – английской контрразведки. Разумеется, Миклошу невозможно было начать карьеру, попасть в начальники губчека, а потом дослужиться до губпрокурора без чьей-то протекции или рекомендации. И такую свою первую рекомендацию он получил от совершенно случайного человека – командира рязанского революционного отряда, собранного в апреле 1918-го, человека еще очень юного, несмышленого, доверчивого, верившего в революцию и людей всей силой своего необузданного сердца. Получив от него заветную бумагу, Миклош тотчас запер его в погребе усадьбы, которую потом сжег.

Правда, Ольга не сразу поведала, что помогла юноше бежать, да никогда и не рассматривала его в качестве свидетеля. Трудно считать свидетелем человека, который разделил ее участь пленницы, а потом стал шестеркой своего палача.

Года через три или четыре выживший краском все же объявился.

Но, придя к Миклошу, чтобы взыскать за обман, он предпочел с ним сойтись в вопросах сотрудничества. Венгр уже занимал должность заведующего Юридической частью Московского отдела социального обеспечения, обзавелся нужными связями, имел ниточки влияния на вышестоящих особ – до сих пор выясняется, на каких же именно и как он на них воздействовал, а главное, чем. Влад Миклош лишь посмеялся над юношей, объяснил, что доказать его преступление будет непросто, что лучше с ним отношения не портить, признать свое маленькое поражение, посулил значок КИМа и студенческую книжку одного из институтов Москвы. Молодой человек, переживший пожар, год проживший в глухой деревеньке, залечивая телесные и душевные раны, был для него слишком слабым противником, побушевал, поразмыслил и сдался – вступил в коммунистический интернационал молодежи и благополучно поступил в один из популярных вузов столицы.

Сведения эти Грених получил от Ольги. Но спустя десять лет она не смогла бы узнать человека, которому спасла жизнь, она видела его мельком, перепачканного в крови и грязи, его крепко отделали, прежде чем приволокли в ставку атамана. А о том, как тот парень сейчас устроился, Ольга знала лишь со слов Швецова, который мог порой разоткровенничаться с любовницей больше обычного или же наврать ей с три короба. Тут уж не угадаешь.

Тогда, в восемнадцатом, будучи заложницей в собственной усадьбе, она предпринимала немало попыток связаться с кем-нибудь извне – хоть с белыми, хоть с красными, хоть с деревенскими. И единственно логичный и действенный выход, который она нашла, – помочь пленному краскому выбраться. На клочке вексельной бумаги Ольга набросала для юноши план погреба усадьбы, указала, какая стена выходит наружу, значками пояснила, как удобней будет рыть, куда потом бежать. Под чертежом она кратко обрисовывала свое бедственное положение с призывом о помощи. В подвале Миклош держал человек пятнадцать, а выжил лишь этот, значит, успел до пожара вырыть подкоп.

Когда Ольга узнала, что у порога кабинета губпрокурора были найдены записка и билет до Ленинграда, она тотчас заявила, что это «тот самый мальчишка». Он обронил билет. Это знак! Это спасение! Бедная женщина хваталась за любую малость… Сведения крайне ненадежные, но Грениху пришлось ухватиться за этот единственный нелепый шанс. Спасти ее от приговора суда могло лишь доказательство, что она просила помощи, а не была с атаманом заодно. Для чего необходимо найти беглеца.

Но мало его вычислить и поймать, если, конечно, он сегодня был среди пассажиров, нужно еще и уговорить его сознаться в поступке, отнюдь не заслуживающем похвалы, – сам спасся, а семью Ольги оставил погибать в когтях бандита. Бесконечно мало шансов, что такой удалец захочет выставлять себя подонком, если благодаря подачкам Миклоша успел прочно ввинтиться в гигантский механизм советского общества.

Ольга питала надежду воззвать к его совести. Грених на этот счет не заблуждался. Совесть красных офицеров в основном существовала только в книжках, одобряемых Главлитом, на деле любой нормальный человек думал только о собственной шкуре. И уж точно ставший комсомольцем и студентом молодой человек не пожелает рискнуть нажитым благом ради спасения любовницы шпиона.

Делать было нечего, совесть требовала проверить единственную существующую версию. В составе секретной группы Грених приступил к поиску этого человека. И данных у него имелось с гулькин нос. Мальчишке – если, конечно, под одеждой красного офицера не пряталась девица, такая, как, например, эта Стрельцова, – в дни действия ревкомитета было около двадцати, значит, сегодняшний объект попадал в возрастной диапазон от двадцати восьми до тридцати двух. Ольга запомнила пару штрихов его внешности. И это все. Стрельцову можно было смело отмести в силу ее слишком юного возраста.

Второе, на что мог опереться Грених, – кто, какой и когда достал билет. Но все, поспешившие занять последний вагон, указанный в записке, найденной у дверей кабинета бывшего губпрокурора, получили свои билеты совершенно разными способами и в разное время.

Грузинская пара приобрела их в кассе за день до поездки. Можно было радоваться – грузин подходил по возрасту и даже по внешности. Но Ольга уверяла, что краском говорил на чистом русском, был русым, голубоглазым юношей нордического типа. Волосы и глаза у грузина оказались светлыми, однако уж слишком был выдающимся нос – такой Ольга бы отметила в качестве весомой приметы. К тому же порой у него прорезался акцент.

Грених нехотя отмел грузина.

Далее следовал неугомонный любитель-шахматист, тоже, кстати, русоволосый и проходящий по возрасту. Но он был ленинградец, приобрел разовый билет в железнодорожной кассе Ленинграда в ноябре и ехал обратно.

Дежурная по вокзалу с елкой пользовалась своим служебным билетом. Если допустить, что она в восемнадцатом служила в Красной Армии под мужским обличьем, тогда ей было лет сорок. Ольга бы не могла принять сорокалетнюю женщину за юного краскома.

Подозрительный Вольф с синим росчерком на виске, седоватой шевелюрой и злыми глазами имел билет, выписанный ему еще в мае как студенту-практиканту по ходатайству декана философского отделения Института красной профессуры. По возрасту, указанному в документах, он не проходил, но вид у него был сомнительный.

В самом конце вагона сидел заместитель начальника Секретного отдела ОГПУ Агранов, часто переглядывающийся с писателем Пильняком и заведующим ревизионной комиссией «Мосторгсиликата» Греблисом, лица которого Грениху с его места было не видать. Все они были старше тридцати пяти…

Доктор Виноградов тоже по возрасту не проходил, а билет у него был бесплатный, выписанный по распоряжению Лечсанупра. Николай Владимирович бывал в Ленинграде на разного рода врачебных конференциях и съездах, ездил в Северную столицу часто. Подозрений никаких не вызывал.

Пробежавшись по лицам, Грених вздохнул. Его мучила мысль, что Ольга не все ему сообщила, что-то по каким-то причинам утаив. И злясь от того, что ему не доверяли полностью и что он вынужден сидеть сейчас и играть в угадайку, Константин Федорович вновь и вновь пытался понять, есть ли среди пассажиров тот, кого он искал.

Наиболее заметным среди них оставался его сосед напротив – шахматист, взявший первое место в состязаниях шахматно-шашечного клуба «Динамо», ужасно рассеянный, чудаковатый, наивный – он постоянно обращал на себя внимание, выдергивая Грениха из размышлений, и заставлял пребывать в не-уютном напряжении ожидания какой-нибудь выходки.

Вот и сейчас этот Феликс Белов вновь вскочил и принялся уверять, что отлично осведомлен о происходящем в суде. Его интерес был каким-то мутным, нездоровым. И если бы он не был чудаком и если бы его заранее не проверили на вшивость, то он был бы уже задержан.

Грених не раз встречал его в зале суда и у себя на лекциях. Молодой человек с разноцветными носками, в застегнутой не на те пуговицы шинели, замотанный ярким клетчатым шарфом, в кривых ботинках не по размеру, вечно держащий стопки газет под мышкой, не мог не обратить на себя внимания. Он приходил на судебные заседания с привычной толпой зевак, очень часто поднимался с места и задавал судье и прокурору странные вопросы, делал нелепые комментарии. Агенты угро несколько раз проверяли его биографию и не нашли в ней ничего примечательного: сын обрусевшего немца, державшего погребальную контору в Петербурге, подрабатывающего тем, что готовил покойников к последнему пути, а иногда по просьбе родственников наносил им грим и даже делал посмертные фото. Может, из-за странной профессии родителя Феликс и вырос таким чудаковатым? Его слова порой были сбивчивы, информацию он выдавал какими-то клочками, будто постоянно удивляясь своим находкам, порой он говорил серьезно, порой расстраивался после того, как что-то скажет. Казался совершенно безобидным. Тем не менее Грених следил за ним во все глаза.

Но он не единственный, кто был так заинтересован делом Миклоша. Этот венгр будоражил воображение многих.

Парень с пулевым шрамом, в жестах и словах которого все больше и больше проглядывался человек, успевший послужить в рядах Красной Армии, тоже вызывал интерес. Резок, насмешлив, зачем-то соврал, будто родом из Гуляй Поля, хотя это было не так, перебил речь шахматиста, стал дополнять его сведения своими, спровоцировал грузина, неожиданно бросив это многозначительное «Жордания». Дразнился или что-то знал?

Впрочем, странный поступок Вольфа имел печальные последствия.

Спровоцированный им грузин вдруг ни с того ни с сего вскочил и обвинил свою жену в контрреволюционных диверсиях и даже убийствах. Удивляться не приходилось, в нынешнее время быть честным советским человеком составляло гораздо большую важность, чем сохранять верность собственной супруге. Не первый случай, когда муж сдавал жену, жена – мужа, дети – родителей, те – детей. С немым равнодушием Грених смотрел, как молодая женщина закрыла лицо руками, нагнулась к коленям, сжалась в комок. Черная коса скользнула змеей до самого пола.

И в сердце неприятно защемило, опять оторвало Грениха от дела, бросив его в терпкое болото воспоминаний. Его Ася… она тоже заплетала волосы в косу, они у нее были светлыми, как колосящаяся спелая пшеница, а глаза синие-синие, как море, и улыбка ее, детская, светлая, всегда возвращавшая из темных, неприглядных реалий в чудесную сказку про Аленушку, повелевающую войском диких гусей. Он старался вызвать в мыслях ее такой – живой, сияющей.

Но то и дело представало перед глазами бледно-серое, осунувшееся ее лицо: цвет губ слился с цветом кожи, землистым, глаза закрыты, носик заострен, шеки впали. И почему мозг устроен так, что вечно хранит самые страшные картины на верхних полках, а что-то светлое прячет в лабиринтах памяти, присыпает песком времени? Ася всегда теперь являлась в воображении болезненно-бледной, умирающей, как призрак. Являлась, едва он закроет глаза или ненароком призадумается. Являлась тенью, не уходила. И не было от этого никакого избавления…

С тех пор как на нее совершили покушение, Грених не мог не вспоминать тот день и час, проведенный в морге, когда он, сжимая скальпель, взирал на ее окоченевшее тело. Часто это тяжелое наполовину воспоминание, наполовину видение будоражило его сознание, будило среди ночи, не стало оно менее тягостным по прошествии трех месяцев, по-прежнему больно резало острым лезвием душу.

Когда Лида Месхишвили беспомощно протягивала руки к мужу, вдруг выдавшему ее тайну, Грених, к своему стыду, не сочувствовал им, он видел свою жену, точно так же протягивающую руки к тому преступнику, что нанес ей удар…

Уполномоченный Саушкин махнул грузину наганом, велел сесть, шахматист вскочил.

– Вы все действуете совершенно неорганизованно! – нервничал он. – В первую очередь следует выяснить, когда чей был куплен билет. Спросить об этом не только у них… – И он указал на чету Месхишвили, которую уже было не спасти. Напрасно парень пытался отвести от них бурю, которую сам же, может быть, и навлек своими разглагольствованиями.

Саушкин поморщился, Грених перевел взгляд со сжавшейся в комок грузинки на шахматиста, с любопытством ожидая от него продолжения и ловя себя на дурацкой мысли, что ему доставляет какое-то извращенное удовольствие то, что этот чудак злит всю ОГПУ-команду, восседающую на галерке. Агранов не сводил с него глаз, раздраженно поджимал губы. Правда, и самого Грениха Белов успел неожиданно задеть. Но Константин Федорович привык. Нередко его психические предпринимали попытки ущипнуть за больное в попытке поменяться местами в ролях «психиатр – пациент», бывало, и вполне здоровые могли ковырнуть за происхождение, назвав «бывшим», «загнивающей интеллигенцией» за его нежелание быть в центре политической жизни, за предпочтение тихого служения науке, за отказ от стремления вступить в партию. Да, Грених до сих пор был беспартийным и собирался оставаться таковым, пока это возможно и пока беспартийность не угрожала ему и его семье.

Но надо бы выяснить, откуда этот чудак мог узнать про нападение на Асю.

– У вас есть какие-то мысли? – Грених обратился к нему с преувеличенной любезностью. Шахматист сразу же стих, этот способ общения ему был наиболее привычен. Ему становилось спокойно, когда обращались на «вы» и говорили вежливо, – создавалось впечатление, будто сейчас год эдак четырнадцатый и люди все еще следуют нормам морали.

– Я думаю, что ваше присутствие здесь значит… – начал осторожно Белов, – значит, что вам откуда-то стало известно, что в вагоне будет ехать преступник. Я вас сразу заметил на вокзале, увидел, как вы показали свои документы кондуктору и вошли в этот вагон, а потом вышли и смешались с толпой. Я как раз направлялся к вам, хотел наконец свести знакомство, но вы исчезли. Я было расстроился, но решил, что коли вы предпочли этот жесткий, то вернетесь в него. Так и вышло. Если вы хотите знать, почему я выбрал этот вагон, то вот оно мое объяснение – я следовал за вами, товарищ профессор.

Непонятно – то выражается, как кретин, то являет блестящий образчик наблюдательности, то лжет напропалую. Грених зашел в вагон лишь раз, перед Саушкиным. Кто же ты, Феликс Белов? Кто ты такой на самом деле?

– Зачем я вам понадобился, позвольте осведомиться? – дернул Грених уголком рта в улыбке: надо быть приветливым, чтобы не спугнуть добычу.

– Я уже говорил, вы очень любопытный человек. Я хотел свести с вами знакомство. И, быть может, в следующем году попасть на ваши курсы.

– Зачем вам курсы судебной медицины?

– Хочу все знать! – его глаза загорелись искренним огнем. – Или, по крайней мере, многое… Это ли не долг каждого советского человека? Мне не довелось отучиться в каком-нибудь институте, прошляпил, упустил возможность, но хотел бы восполнить пробел. Однако довольно обо мне… Вернемся к билетам. Надо проверить, когда кто свой приобрел.

– На разовых билетах не пишут ни время отправки, ни дня, когда он был приобретен, – заметил Грених, наблюдая за его реакцией.

– Ах, верно, – стал нервно тереть висок Феликс, и взгляд его тотчас помутнел, будто он вспоминал что-то.

Все замерли, поглядывая из-за спинок скамей на сидящего неподвижно грузина и его жену, сжавшуюся в комок.

– Вполне себе ожидаемо, – фыркнул Вольф, скрестив на груди руки.

Инициативу тотчас перехватил Саушкин.

– А вы, товарищ студент, – с усмешкой начал он, подойдя по проходу к грузину, встал у него за спиной и облокотился на спинку его сиденья. – Ну и с чего вдруг пришло в голову поминать Жорданию?

– А это такое магическое слово, навроде «сим-сима», – насмешливо ответил тот, поглядывая на Месхишвили, смотревшего с каменным лицом в сторону, – которое обличает внутренних бесов. Как видите, сработало.

– А давайте без паясничания? – огрызнулся уполномоченный МУРа. – Вы знакомы с товарищем Месхишвили?

– Да так, – сделал Вольф неопределенное движение рукой. – Учились вместе в одном вузе.

– В Институте красной профессуры?

– Ага.

– Как интересно… Когда пересекались?

– Когда я поступил, он уже учился.

– Товарищ Месхишвили, которого вы года рождения?

– Зачэм ви з-задаете мне в-вопроси, если ответи вам ужэ известни. Ви забрали у меня всэ мои д-докумэнты, – несчастным голосом ответил грузин, делая красноречивый жест возмущения и от напряжения начиная заикаться и говорить с еще большим акцентом.

– А ну отвечать.

– 1898-го.

Грених невольно опять вернулся к первоначальной версии. А не рано ли он все-таки сбросил со счета светловолосого голубоглазого грузина? Эх, не относился бы он к представителям этой столь яркой нации, вполне мог бы подходить под роль того командира отряда ревкома. Правда, акцент есть… Такой же, как у Сталина, кстати. Может, Ольга не услышала его? Он вообще много говорил при ней? А лицо… Он ведь был тогда весь перемазан грязью и в крови. Но фамилия… Она была слишком узнаваема. В рязанской губчека не служил ни один грузин, увы. Что-то здесь было не так.

– Да что вы привязались ко всем этим датам-билетам-числам? – раздраженно воскликнул Вольф. – Дело раскрыто! Преступник пойман, займитесь им наконец.

– Вы утверждаете, что Месхишвили – сообщник Влада Миклоша? – Саушкин вскинул брови.

– В конце-то концов, я или вы – уполномоченный уголовного розыска? – пожал плечами Вольф и усмехнулся. – Сдается мне, в органах служат одни олухи и бездари.

– Я бы на твоем месте попридержал язык, – выпрямился Саушкин.

– Да, Пинкертоном быть не надо, чтобы сразу же понять, у кого шапка горит и чья морда в молоке, – бесстрашно парировал студент.

Но Саушкин обиделся и уже листал его документ.

– А скажи-ка мне, умник, почему ты до сих пор в студентах ходишь? Ты поступил в 1922 году, прошло уже шесть лет. А ты до сих пор… учишься на третьем курсе?

– Отчисляли, восстанавливали. Я, знаете ли, много партийной работе время посвящаю, мотаюсь из города в город по журналистским своим делам. – По лицу Вольфа пронеслась едва заметная лукавая усмешка. Он все время усмехался, но нагло, деловито. А теперь сделал это лукаво, игриво. Грених стал присматриваться к нему пристальнее.

– Не отчисляли бы тогда, – заметил уполномоченный. – За партийную работу не отчисляют.

– Недопониманьице случалось, мелочь, – подмигнул Вольф, и лукавая усмешка вновь озарила его плутовское, лисье лицо – хитрость чертам придавали бронзовый загар и светлые, стального цвета глаза, злющие, как у волка.

Заметив, что Грених его изучает, Вольф нахмурился, губы его исказились.

– Чего вы от меня хотите? Спрашивайте напрямик – нечего юлить. Я честный советский человек – и отвечу прямо. Советская власть меня из грязи и нищеты подняла. Из гуляйпольского хлева перенесла меня в лектории столичного института. И сколько таких, как я, получили возможность учиться! Сколько таких, как я, которым в жизни ничего не светило, кроме как пасти скот да землю копать за кусок хлеба, теперь получают знания и составили надежную прослойку общества.

– Фуф, – раздался откуда-то ворчливый голос Стрельцовой. Она передразнила: – «Надежную прослойку общества». Да кто говорит-то так, грамотей!

Вольф побагровел, на его лбу выступила жила, глаза налились кровью, сжались кулаки. Но он ей не ответил.

– Советская власть дала возможность получать знания всем, кто пожелает учиться, а не только тем, у кого денег куры не клюют! – через силу продолжил он. – А эти… – и он, презрительным движением подбородка указал на удивленно смотрящего на него Месхишвили, – а эти не ценят того, что имеют, горюют о былом, о том, что вернуть уже не удастся. Вон, разоделся! Пальто нашел англицкое, драповое, с хлястиком, шапку барашковую носит. Жил у себя в Кутаиси в богатом доме, в гимназии учился, знатным грузином считался. Я про тебя знаю, Месхишвили, про таких, как ты и жена твоя, все знаю. На лицах написано, что потопите судно, которое плывет к социализму! Потопите, глазом не моргнув. В днище уже понаделали прорех своим, – он потряс пальцем в воздухе, не находя верного слова, – своим… своим… буржуйским прошлым и буржуйским самомнением! Вот я и сказал – Жордания. Ведь в одном только этом слове заключаются все ваши надежды, все равно что игла в яйце Кощея.

Он замолчал, стало опять тихо. Только мерно постукивали колеса состава.

– Ну, может, ты и прав, студент. А то я было подумал, что… – с нарочитой растянутостью произнес уполномоченный, – что ты из личной мести грузина подставляешь. Провоцируешь, так сказать. По своей инициативе это делаешь.

Саушкин нарочно сделал акцент на последней фразе, произнеся ее с нажимом и оглядев вагон многозначительным взглядом, чтобы никому не пришло в голову, что этого провокатора приволокло с собой ОГПУ.

Вольфу намек не понравился.

– Я говорю правду! – опасно вздулась жила на его побагровевшем лбу. – Это мой моральный долг – долг советского человека.

И отвернулся к окну, нервно скрестив на груди руки.

Грених слушал его со вниманием, но вдруг совершенно случайно взгляд его скользнул вниз и влево, к сжавшейся грузинке, сидевшей как-то уж долго в этой неудобной позе.

Сердце его камнем полетело куда-то на дно желудка. В первую минуту показалось, что это иллюзия, галлюцинация, следствие долгих недель плохого сна и постоянных дум об Асе, которая несколько недель провела в больнице… Он привстал, сжав одной рукой деревянные доски грубой скамьи. Под истоптанными ботинками молодой женщины натекла огромная красная лужа, кровь капала со скамьи, стекала по внутренним частям ее голеней, окрасила канареечного цвета чулки в пугающе бордовый, алым напитались несколько узлов.

Ее супруг, заметив изменившееся лицо Грениха, вскочил, шарахнулся в сторону, потом припал к жене, взял ее за плечи, разогнул, растерянно уставившись на ее помертвевшее от потери большого количества крови лицо, а потом вновь отшатнулся, выронив ее.

Глава 5, в которой вообще ничего не понятно

Грених оцепенел, казалось, на целую вечность. Шли секунды, точно часы или даже целые сутки, а он не мог заставить себя подняться, чтобы проверить пульс молодой женщины. Грузин бессвязно лепетал, произнося на все лады имя жены, трогая ее за плечо и глядя на то, как от его движения качается ее голова, лежащая на коленях. Вся ее поза была какой-то не-естественно изломанной, точно у большой, сложенной пополам тряпичной куклы, брошенной на скамью.

Подлетевший к нему Саушкин не стал разводить церемониал. Не удосужившись выдавить пару сочувственных фраз или хотя бы спросить, жива ли еще пассажирка, он схватил грузина за шиворот.

– Признавайся, ты убил?

– Когда би я успел? – промямлил он. – Товарищ профессор, ви же видели… Лида, Лидочка, душа м-моя, сердце мое… за что? Зачэм?

Не обращая внимания на то, что уполномоченный все еще продолжает держать его за воротник, Месхишвили медленно развернул свои перепачканные в красном руки и посмотрел на них. Лицо его страдальчески исказилось – вот-вот разразится рыданиями. Но вместо этого он вскочил, с рыком толкнул Саушкина и бросился по проходу к двери в конце вагона. Кондуктор перекрыл ту куском железной арматуры, всунутой под ручку. Месхишвили попытался выдернуть железяку, чтобы выскочить в тамбур и покинуть поезд на полном ходу – падать в снег не больно, план был удачным. Но Саушкин не дал ему осуществиться, скрутил беглеца у двери в клозет, тот опять вырвался, сделал скачок в обратную сторону и был пойман вновь.

Грених бросил быстрый взгляд в сторону возникшей сутолоки в конце вагона, вернулся глазами к мертвой. Когда супруг приподнял ее на несколько сантиметров, показалась блестящая ручка предмета, который Грених, как бывший полевой хирург, узнал тотчас же – это был скальпель. Он был воткнут аккурат между четвертым и пятым ребром слева.

Саушкин выкрутил грузину руки и повалил лицом в пол, навалился сверху. С задних сидений поднялся Агранов, аккуратно обошел лежащего в проходе Месхишвили, перешагнув через его голову, подступил к скамейке, на которой полулежала Лида.

– Успел-таки всадить в нее нож, гнида паскудная, – сквозь зубы, тихо, но с устрашающей беззлобностью, как могли говорить только чекисты, произнес он.

Встав так, чтобы Грених мог видеть мертвую, Агранов сделал полуоборот к нему и незаметный знак молчать. Замначальника Секретного отдела тоже понял, что молодая женщина покончила жизнь самоубийством, но знать об этом всему вагону пока не следовало. Будучи опытной медсестрой, она знала, как всадить меж ребрами в сердце тонкий хирургический нож, чтобы не успеть испытать болевого шока и умереть тихо. Почти так же Грених всаживал в свое сердце иглу, чтобы продемонстрировать, как она повторяет ритмику сердцебиения. На курсах в институте Сербского он, бывало, объяснял студентам, как мертвого отличить от живого, если была в анамнезе нарколепсия[11]. Чтобы такое исполнить, она, наверное, много раз обдумывала все действия и нюансы, может, и репетировала ловкость удара. Грених с удивлением разглядывал ее черноволосую голову, лежащую на коленях, повернутое к нему слепое красивое лицо, измазанное кровью. Пальцы ее безвольно свисающей руки тоже были красными.

– Вы видели, у нее нож торчит из груди? – низко наклонился к нему Феликс.

– Да, – выдохнул Грених, – она всадила в себя скальпель.

– Как же?

– Вынула его из-под складок кофточки, сжала в руках, чуть приподнялась, приложила острие в ложбинку меж четвертым и пятым ребром слева и резко опустила тело. Острое лезвие вошло в плоть, как в кусок масла. – Грених ответил почти машинально, но негромко, слышал только Феликс.

– Я не убивал! – сипло выдыхал Месхишвили в пол. Саушкину приходилось прилагать немало усилий, чтобы сдерживать его. – Я не убивал…

– Ну что же, она сама себя в грудь ножом, что ли? – усмехнулся Агранов, глядя на него сверху. – Ты глянь, как аккуратно, точно меж ребер вошло.

– Она мэдсестра, она могла… – выдыхал, продолжая сопротивляться, грузин. – Она убивала людей по приказу своего началства – вот этого, сидит в ус не дует, могхалате, кхалкхис мтери. Мквлэли![12]

И с этой труднопереводимой грузинской бранью, которая перешла в звериный рев, Месхишвили выкрутил руку, с силой оттолкнулся от пола и засадил затылком в подбородок агента МУРа. Никто не успел увидеть, каким образом наган Саушкина оказался в руках грузина. Первую пулю он выпустил в него – промазал, вторую в доктора Виноградова.

И одновременно со вторым выстрелом дико завизжал шахматист. Прижимая руку к шее, он отлетел к стеклу окошка, впечатавшись в него плечом. Несколько секунд весь вагон смотрел на него, в том числе и доктор Виноградов, которого, к счастью, не задело. Ошалело пуча глаза, шахматист смотрел на Грениха. Потом медленно отвел руку от шеи. Ничего не произошло. Он начал тереть ее рукой. Ничего. Потом залез под ворот, отогнул шарф, и тут замер, будто нащупал что-то в его складках.

И наконец протянул Грениху иголку.

– Клянусь, я видел, как она летела прямо в меня… откуда-то оттуда… – пролепетал он, указывая пальцем не то в сторону клозета, не то на Виноградова, не то на Месхишвили, которого за горло локтем под подбородком держал Саушкин.

На короткое мгновение все замерли, смотрели на Белова, недоуменно протягивающего Грениху иглу.

Первым вышел из оцепенения грузин, предприняв сильную попытку вырваться. Но получил удар в висок ручкой револьвера. Это его не остановило, с ответным ударом Саушкину в лицо затылком он обрел свободу, но упал навзничь на пол между скамьями и вцепился в штанину Белова. Тот едва не шарахнулся назад, стал скакать на одной ноге, выдергивая штанину из хватких пальцев грузина. Месхишвили хватался за его ногу, как за спасительную соломинку. Прежде чем Белов успел упасть, Грених схватил его сзади за шиворот и рывком вернул на ноги. Раздался выстрел, и Месхишвили, было поднявшийся на колени, с криком сжал поврежденный локоть и повалился набок, стал дергаться в конвульсиях, а потом вдруг замер с перекошенным страшной судорогой лицом.

Все повставали.

– Допрыгался, мохгалате, – передразнил его Саушкин, держа в руках обратно отвоеванный дымящийся револьвер.

Стрельцова смотрела на всех взглядом загнанной волчицы, вжимаясь спиной в стекло окошка, доктор Виноградов в ужасе прижимал обе руки к горлу. Саушкин навис над телом пораженного грузина, проверяя, жив ли, продолжая целиться и ожидая, что Месхишвили сейчас опять вскочит. Из глубины вагона тревожно поблескивали очки Пильняка, покашливал Греблис, с противоположного конца тихо причитала дежурная по вокзалу.

– Ох, батюшки, матушки, что делается-то! Ох, светики, что ж вы делаете? Поубивают друг друга…

Возле нее возвышалась черная фигура кондуктора с бледным испуганным лицом. Нервной рукой он все поправлял на голове фуражку с эмблемой железнодорожника. Вольф с Гренихом смотрели на эту картину со своих мест.

Спустя какое-то время очнулся от ступора Белов и, шагнув к убитому, заикаясь, заметил:

– Он, должно бы-ыть, в обмороке. Он же не умер, да? Рана на руке не-несмертельна. А почему лицо т-такое?

– Эй вы, доктор, – обратился откуда-то сзади таинственный режиссер всего этого странного действа – замначальника Секретного отдела – и толкнул в спину Виноградова. – Проверьте, жив ли.

Пожилой интеллигент с эспаньолкой, кряхтя, присел, нагнулся и стал щупать под скулой пульс. Делал это долго, неопределенно качая головой и ничего не говоря. Грених не выдержал, подсел к грузину, стал щупать тоже.

– Мертв, – глухо выдавил он и встал, непонимающе оглядывая распростертое тело молодого человека, его сомкнутые глаза и лицо, все еще как будто перекошенное яростью. Опять пронзила неприятная мысль, что тому ведь было как раз тридцать, он оту-чился в Институте красной профессуры и даже состоял при секретариате партийного аппарата. Оставалась малая надежда, ведь Ольга настаивала, что пленный красный командир не мог быть грузином…

– Мертв? – переспросил дотошный Белов, беря за рукав Грениха и бесцеремонно разворачивая его к себе.

Грених инстинктивно отдернул руку, ничего не сказал.

– От раны на руке? – не унимался шахматист. – Разве бывает, чтобы люди умирали от такого простого ранения. В него поди тоже попали иглой! Оттого-то и лицо исказилось. Какой-то яд… Вы ведь знаете, да? Какой это яд?

Все молчали, никто не двигался. Саушкин поглядывал на Агранова, ожидая его указаний.

– Я не могу в это поверить, – в голосе Белова зазвучала непривычная строгость, и он сдернул с шеи шарф, нервно отбросив его на скамью. Заикаться он перестал, выпрямился, будто смахнув оцепенение или скорее перестав ломать из себя дурачка. – Операция по поимке сообщника венгерского шпиона Влада Миклоша зашла в тупик? Вы не предполагали, что все этим обернется, так ведь?

Белов обращался к Грениху, очевидно, считая его за главного.

– Что за яд? – сжав зубы, спросил он. Грених даже не пошевелился.

– Что ж, придется брать инициативу в свои руки. Никто не возражает? Я хотел бы обыскать тело, чтобы найти причину такой скорой смерти. Я уверен! Уверен, что в него тоже пульнули иглой, – сказал он и торжественно поднял в воздух тонкую металлическую иглу, держа ее за кончик двумя пальцами.

Поезд мчался на всех парах, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Мерцал тусклый свет единственной лампочки, болтающейся под крашеным деревянным потолком. Давил полумрак. Становилось душно, пахло, как в мясной лавке, из-за крови мертвой грузинки.

– Да-да-да, – настаивал шахматист с нажимом. – Месхишвили уложили точно такой же иглой. Есть ли у кого-нибудь магнитик с собой? Я бы не хотел рисковать жизнью и шарить по телу убитого голыми руками. И никому бы не советовал этого делать.

Тут его лицо просияло, блеснули зубы в его этой прежней дурацкой улыбке умственно отсталого, он поднял палец, как Архимед, произносящий «Эврика!», и бросился к верхним полкам. Саушкин вскинул на него наган.

– Я знаю, где взять магнит! – воскликнул чудак, снимая свой потертый чемодан. Не обращая внимания на наставленное на него дуло револьвера, Феликс уложил чемодан на скамью и быстро щелкнул замками.

– Компас! – показал он небольшой круглый прибор в металлическом корпусе.

– И что? – фыркнула Ефимия Стрельцова. – Расколотишь такой хороший компас?

– Ну конечно. Ведь в вагоне убийца, которого надо вычислить! – недоуменно приподнял он брови, одним коротким движением тюкнул стеклянное окошко о спинку сиденья и стал очищать кругляш циферблата от стекла, а потом аккуратно выдернул стрелку.

Никто не подумал воспротивиться его кипучей деятельности. Все с удивлением и пытливым ожиданием смотрели, как чудак, присев рядом с телом, стал водить стрелочкой от компаса по брючинам костюма, вдоль ремня, по рубашке, воротнику, по лицу, часто к нему наклоняясь.

Грениху пришлось присоединиться. Вместе они, разглаживая ткань одежды, прищуриваясь и нагибаясь, искали иголку, как вдруг Константин Федорович остановился, обратив внимание на боковой шов брючины, чуть изогнутый, – в складках блестел тонкий металлический предмет.

Белов замер, в искреннем недоумении уставившись на то место, откуда торчала игла. На его лице расцвела довольная улыбка, и он поднес стрелку компаса к ней. Но увы, игла для такого магнита оказалась слишком тяжелым предметом и никак не хотела выходить из слоя толстого твида. По ее чуть скошенному положению не было понятно, глубоко ли она вонзилась, достигла ли тела грузина.

– Уберите ваш магнит, – раздраженно отмахнулся Грених. – С самого начала ведь было ясно, что он вам не поможет.

Белов обиженно поднялся и отошел. А Константин Федорович вынул из кармана платок и подцепил иголку через материю. Потом протянул платок Белову. В белом квадрате ткани блестела окрашенная кровью двухдюймовая иголочка.

– Кладите и вашу сюда. В городе проведем анализ.

– Но кто же выпустил яд?

– Вы у нас тут Шерлок Холмс, валяйте, – огрызнулся Грених.

– Ну как же можно так говорить!.. Это же совершенно безответственно! Неужели вас совсем не трогает, что кто-то выпустил в человека отравленную иглу? – Белов в недоумении смотрел на Грениха. Тот безучастно свернул платок в несколько раз и спрятал в нагрудном кармане.

– А как же эти иглы были выпущены? – не унимался шахматист.

– Вы задаете слишком много вопросов. Мое дело – провести анализ. Здесь я этим заниматься не могу. Найдете, кто это сделал, узнаете – как.

И Грених сел на свое место.

– Это я должен узнать?

– А почему нет? – пожал плечами Грених. – Разве долг советского гражданина не велит вам найти убийцу? Все равно еще ехать часов шесть.

На некоторое время опять стало тихо, Белов взвешивал слова Константина Федоровича. Он долго смотрел в пол и тер висок.

– Это сделал доктор Виноградов, – наконец выдал шахматист.

Ему никто не ответил. Тишина нарушалась лишь стуком колес.

В вагоне теперь было два мертвых тела, пассажиры, шокированные произошедшим, пребывали в болезненном оцепенении, притихли. Только где-то в конце вагона, у котла, по-прежнему поскуливала баба с елкой. Кондуктор иногда шевелил кочергой угли. Да и осторожными и молчаливыми сделало всех скорее присутствие заместителя начальника Секретного отдела. Все понимали, что положение шаткое, один неверный шаг, и ты либо застрелен, или в тебя незаметно пульнут ядовитой иглой. Несмотря на это, Белов, как будто еще не осознавший, в центре каких событий он оказался и насколько все серьезно, стоял и пялился на мертвого Месхишвили с окровавленным локтем, раздумывая, что еще можно сделать, что предпринять и почему только он один задается этими вопросами. Саушкин отошел от клозета, снял с себя куртку и накрыл ею перекошенное смертельной агонией лицо грузина.

– Это сделал Виноградов, – повторил шахматист. – Он доктор и вполне мог иметь в запасе иглы с ядом.

– Я тоже доктор, – напомнил Грених. – Правда, с большой натяжкой можно назвать патологоанатома доктором. Все же какой-никакой, но судебный врач.

– Но вы сидели за моей спиной, а Виноградов находился передо мной на несколько скамеек. И я отчетливо видел, как игла, будто пущенная из крохотного арбалета, понеслась прямо на меня. Я увидел ее, сверкнувшую перед моими глазами, успел увернуться, и она вонзилась в воротник моей шинели.

– Пущенная из крохотного арбалета? – хихикнул Вольф. – Вы, однако, чудак, Белов. Крохотный арбалет! Крохотным магнитом собирались искать иглу, крохотными арбалетами у вас убийцы стреляют в людей. Право, вы презабавнейший тип.

– Ну или это был сарбакан… – смутился Белов, поглядев на Вольфа с упреком. – Духовое ружье индейцев чероки. Только вот для того, чтобы вынуть такую трубку быстро, нужна большая сноровка. Да, наверное, так оно и было, – уже увереннее качнул головой шахматист. – Товарищ Виноградов, воспользовавшись суматохой и дурным освещением, вынул тонкую трубку и плюнул иглой.

– Зачем ему было плевать в вас иглой? – усмехнулся Грених, глядя в непроглядную черноту окна. Хорошо, если этот молодой человек сделает за него всю работу, раз уж в нем скопилось столько дедуктивного огня. Нужно просто вовремя подкидывать ему правильные вопросы. Того же метода дознания при данных обстоятельствах придерживался, наверное, и подозрительно помалкивающий Агранов.

На некоторое время опять было слышно только, как поезд, набравший приличную скорость, несется к Ленинграду сквозь ночь. При избытке воображения можно было услышать еще и то, как скрипели мозги шахматиста, который был вынужден немедленно сколотить хоть какую-нибудь версию убийства, иначе рисковал остаться обсмеянным.

– Он боялся, что я его быстро раскрою, – нашелся он и тотчас обернулся назад, потому что откуда-то снизу и справа раздался оглушительный девичий хохот. Смеялась корреспондентка «Комсомольской правды».

– А не лучше ли спросить самого доктора, – нервно хохотала она. – Он смотрит на тебя и ждет, когда же его пригласят к обсуждению. Доктор Виноградов, зачем это вы в шахматиста стреляли из сарбакана, а? Как-то это совершенно не по-советски! Мы же не индейцы чероки, в конце концов!

– Все слишком очевидно, – холодно отрезал шахматист. – Чтобы я не связал два и два, что у меня лучше всего и получается.

– Решать малышковые задачки? – истерически хохотала Ефимия.

– Нет. Он испугался меня. Я все понял! Они работали вместе. Лидия Месхишвили ведь медсестра из Кремлевской поликлиники, а доктор Виноградов тоже оттуда, да еще состоит в Лечсанупре. Если он владеет таким оружием, как отравленные иглы, значит, диверсант, а молодая женщина была у него помощницей. Она бы не стала кончать с жизнью, если бы ей не угрожала какая-нибудь смертельная опасность. В вагоне увидела одного из замов ОГПУ, испугалась разоблачения и наложила на себя руки. Кроме того, разве вы не слышали, что кричал ее муж? Что она убивала по приказу начальства. По чьему приказу? По приказу доктора Виноградова. Я бы посоветовал товарищу Агранову прийти с проверкой в Кремлевскую поликлинику. Не было ли, к примеру, участившихся случаев смерти в руководящем составе партии, или среди служащих в ЦК, или в наркомате внутренних дел?

Грених медленно перевел на него настороженный взгляд.

– Что вы себе позволяете, молодой человек! – почти вскричал Виноградов, наконец пришедший в себя после потрясения. – Какой еще сарбакан? Какие отравленные иголки?

– Они были найдены на мне и на теле убитого. – Голос Белова задрожал от сковывающей его взволнованности.

– В своем ли вы уме?!

– У меня все в порядке с умом, как и со слухом и зрением. Все слышали, как товарищ Месхишвили сказал, что его жена убивает по приказу своего начальства. И стал стрелять в вас.

– Ну знаете ли… – ошарашенно выпучивая глаза, пытался найти какое-то объяснение старый доктор, но слов не находилось. – Сам Месхишвили и выстрелил в вас иглой! Если уж вам так хочется растолковать эту нелепость. Он тоже находился перед вами, когда боролся с товарищем уполномоченным.

– Вы убили Даниэла Месхишвили. – Белов взял себя в руки. Он, видно, сам от неожиданности чуть не потерял контроль над ситуацией.

Грених следил за его реакцией. Иголок шахматист уж точно никак не ожидал. Стрелять из сарбакана – и это в двадцатом-то веке! Но хода назад уже не было. Влез во все это – придется идти до конца. Времена нынче настали такие, если не ты обвиняешь, так тебя. Засуетился. Боится, что подумают, что это он иголки подсунул.

Все сидели притихшие, никто особенно не рвался распутывать клубок, кто-то принял выжидательную позицию, Саушкин и Агранов тоже наблюдали. Поезд мчался, вагон раскачивался. Пахло хвоей. Хотелось думать, что ею. На самом деле несло мертвечиной, тухлятиной, и очень прилично, хоть нос затыкай. Взгляд Феликса упал на натекшую под красавицей-грузинкой лужу крови, края которой уже стали подсыхать. Молодая женщина по-прежнему держала голову на коленях, неестественно скрючившись. Казалось, что она жива, только немного устала, прилегла. От движения поезда ее слегка качало. Безжизненные пальцы свисающей руки касались пола, задевали кровь под ее ботинками, двигались вперед-назад, вперед-назад, размазывая густую бордовую субстанцию по полу.

Уж больно долго Феликс на нее смотрит, Саушкин нахмурился. Протопал по проходу, вытянул какой-то платок из вороха ее узелков и накрыл мертвой голову. Феликс невольно отвернулся. Глазу некуда было упасть – посмотрел на второй труп.

– Он не мог умереть от выстрела… – вслух подумал он. – Ему локоть прострелило. Почему вы так равнодушны к тому, что были найдены иглы? Почему никто ничего не желает предпринять? Что вообще здесь происходит? Почему человек умер… от такого простого ранения, да еще и с искаженным лицом? Два доктора в вагоне!

– Вы забываете, что работник угрозыска ударил молодого человека в висок револьвером, – совладав с собой, уже гораздо тише заявил доктор Виноградов. – Я полагаю, произошел разрыв важных сосудов.

– Это что же, – тотчас взвился Саушкин, – вы меня сейчас подставить пытаетесь? Хорошенькое дельце! Я имел право его убить при задержании. Все видели, какое он оказывал сопротивление. Рвался как бешеный. Но я всего лишь оглушил его. А вы сейчас говорите, что я его нарочно угрохал, что ли?

– Ни в коем случае. Разрывы сосудов внутренние, – сдал назад главврач Кремлевской поликлиники. – Инсульт, так сказать – апоплексия… Быть может, у него была к нему предрасположенность.

– В таком-то возрасте! – скривился Саушкин. – Гроссмейстер прав – вы убили своих пособников, и шабаш. В Москве товарищ Грених сделает анализ этих игл, тогда и посмотрим, что к чему.

– Зачем мне было их убивать? И как я, по-вашему, дотянулся бы до Лиды? – взвился доктор, утирая потный лоб дрожащей рукой.

– Ну уж знакомство-то свое с ней вы не станете отрицать? – выкатил грудь уполномоченный.

– Да, мы знакомы, по службе… были, – достал доктор платок и промокнул лицо. – Лида действительно медсестра в Кремлевской поликлинике. Но это еще не означает, что я велел ей кого-то убивать. И тем более не означает, что я стрелял в ее мужа иглами. Черт знает что такое! Сумасшедший дом какой-то.

– Сумасшедший поезд, – поправила язвительно Стрельцова.

– Судя по заявлению ее мужа, она причастна к… – начал Саушкин.

– Вы не имеете права оперировать непроверенными сведениями, – взмахнул рукой доктор, будто желая, чтобы Саушкин исчез. – Не нужно давить! Со мной этот номер не пройдет. Вольф прав, хороши нынче сотрудники милиции. Прямо перед его носом происходит два убийства, а он ничего не смог заметить. Слушают этого шахматиста-выскочку, который только и знает с начала поездки, как языком трепать. Хороша же у нас правоохранительная система. Что вы сделали, едва поезд тронулся и вы объявили, что ищете преступника? Какую работу в этом направлении вы провели? Только запугивать мастаки. А вы, профессор, – резко обернулся он к Грениху. – Вы приглашены сюда, как я понял, чтобы выяснить, есть ли преступник среди нас? И что вы делаете? Сталкиваете нас лбами! И молча наблюдаете, как мы пытаемся друг друга не сожрать. И не сожрем! Не дождетесь. – И Виноградов демонстративно сел.

Но тотчас вскочил и стал в негодовании трясти в воздухе пальцем.

– Что бы эти двое ни совершили, но при первых же заданных вопросах наложить на себя руки, пытаться бежать из летящего на всех парах поезда – это, знаете ли, – у страха глаза велики! Вот что это такое! Любой советский человек, увы, знает, коли тебя в чем-то заподозрили – пиши пропало. Все! Не отвертишься, хоть стреляйся.

– Эко осмелел. Ну так что – стреляйся, на. – Разозлившийся Саушкин перевернул наган ручкой вперед, стал пихать оружие доктору. – Тоже мне умник нашелся, еще один. Может, тогда ты сам и вычислишь сообщника?

– Не смейте мне тут тыкать, молодой человек! Повторяю, со мной этот номер не пройдет. Все, что здесь про меня было сказано, – фантастическая клевета. – В голосе доктора дрожал гнев, к которому стал примешиваться и страх. Пальцы его судорожно сжали спинку сиденья. – Вы пытаетесь нажимом заставить нас сознаться в том, чего мы не совершали. Найти виноватого для отчетности.

– Не стала бы она накладывать на себя руки, – по лицу уполномоченного скользнула сардоническая ухмылка, он протянул руку в сторону Лиды, – если бы рыльце не было в пушку. Приоткрою завесу над тайной: мы ловим сообщника Влада Миклоша, обронившего билет, предназначенный сотруднику прокуратуры – тоже, видать, сообщнику. Но никак не ожидали, что произойдет вот это. И неведомо, что произойдет еще. Одно вам сказать могу точно, все по прибытии будут взяты под стражу до выяснения. Все!

Взгляд Саушкина – почерневший, исподлобья, не предвещал ничего хорошего. И доктор, помня, как он безжалостно засадил девушке по лицу наганом, предпочел смягчить тон:

– Вы же специалист в делах дознания, как же вы верите такой небывальщине, как духовое ружье? И что же… скажете, что я – тот, кого вы ищете, тот, кто билет свой обронил в здании прокуратуры? Да я там и не бывал никогда!

– Откуда вам известно про здание Прокуратуры? Мы здесь не упоминали, где именно был обронен билет. Я сказал: «мы ловим сообщника, обронившего билет, предназначенный сотруднику прокуратуры. А вы говорите, что он был обронен в здании Прокуратуры. – Саушкин опять расцвел ехидной улыбкой, засунул наган в кобуру, а руки – в карманы брюк, отчего верхняя часть галифе стала еще шире. – Откуда знаете?

– Когда один из пассажиров никак не мог найти свой билет, вы спросили его, не заходил ли он сегодня в Прокуратуру по адресу Столешников, 3.

Феликс насторожился. Кажется, эта деталь была им упущена. Грених наблюдал, как тот с зоркостью ястреба следит за перепалкой доктора с уполномоченным, то ли ожидая удобного случая вступить в полемику, то ли получая от этого скрытое удовольствие. Глаза его бегали с лица на лицо.

– Какой из пассажиров? – напирал Саушкин.

– Господин в очках.

– Господа теперь все за границами, – осадил его уполномоченный.

– Товарищ в очках, – покорно поправил себя доктор, нервно принимаясь приглаживать бородку.

Когда Феликс приподнялся, чтобы найти взглядом писателя Пильняка, все уже стояли и смотрели на него. Тот невольно тоже поднялся, расширив у горла петлю белого кашне.

– Но и вы, доктор, свой билет не сразу нашли, – встряла Ефимия Стрельцова. Она залезла ботинками на скамью и, присев на деревянную спинку, закурила.

– Уберите, – строго проговорил Грених, нахмурив брови.

Вскинув на профессора недоуменный взгляд, девушка с демонстративным апломбом потушила папиросу о спинку сиденья.

– Меня зовут Фима, приятно познакомиться, – язвительно сказала она, засовывая недокуренную папиросу за ухо. – Можно и повежливей.

– В самом деле, – нервно замахал руками Виноградов, разгоняя поднявшиеся к потолку вагона густые клубы отвратительно пахнущего табачного дыма. – Здесь и без того душно. А у меня астма.

– А почему же вы не сразу нашли свой билет? – потирая висок, спросил Белов.

Прозвучало точно в воздух, было неясно, к кому Феликс обращался, и он посмотрел через весь вагон на Пильняка, чтобы тот понял, к кому он адресуется. Писатель молчал, взгляд его был потерянный, лицо сначала побелело, а потом покрылось красными пятнами. Он сглотнул, поправив сползшие на потный нос очки, и вытер мокрый лоб.

– Может, потому что вы его все же потеряли, а тот, что у вас сейчас, – подделка? – предположил шахматист.

– Что вы несете? – взъярился писатель. – Что за нелепые предположения?

Набрав воздуха в легкие, он собирался добавить еще что-то, пыхтел, дул губы, краснел и белел. Но, так ничего и не ответив, плюхнулся на свою скамью, исчезнув за спинкой.

Феликс тоже сел, опустив недоуменный взгляд под ноги. На некоторое время опять стало тихо. Грених призадумался. Прежде он никогда не рассматривал писателя в качестве кандидата на роль командира отряда… Ведь он тоже светловолосый – точнее, рыжий – и светлоглазый, черт возьми. Ему тридцать четыре…

– Вы всех уже порядочно измучили! – раздался голос Пильняка из глубины вагона. – Между прочим, только благодаря вашим попыткам влезть в расследование грузинская пара и покончила с собой.

– Но товарищ Месхишвили ведь не собирался себя убивать… – начал растерянно Феликс. – Он был потрясен поступком жены и потому пытался бежать.

– Какой же вы неугомонный! – взвинтился Пильняк. – Понравилось играть в сыщиков? Но если бы в вас была хоть толика рассудка, вы бы узрели очевидное – а вам, между прочим, талдычат это все! Месхишвили заставило потерять самообладание случайно произнесенное слово. Вы только задумайтесь – одно слово, и нет человека, двух… Виновен он или нет, состоял в оппозиции или нет… А если мы об этом вообще никогда не узнаем теперь? Получается, погибли зря! Вы только вслушайтесь в эту страшную фразу – «они погибли из страха разоблачения!». Сейчас все только одного и боятся – оказаться замешанными прямо или косвенно в какой-нибудь оппозиции. Даже простой чих может быть рассмотрен как оппозиция. Нынче это самое популярное словечко! Доктор Виноградов прав – у страха глаза велики. И все мы, случаем сюда заброшенные или же кем-то затянутые в какой-то нелепый заговор, не можем чувствовать себя в безопасности. В Советском Союзе безопасность – самая эфемерная вещь на свете! Ни у кого совесть не чиста, мы уже раз сто согрешили в своих помыслах, вообразив пугающую опасность. Так работает человеческая психика – преступления, может, и нет, но есть страх, что тебя уличат даже в несуществующих деяниях. А где страх – там и фантазии. Я не удивлюсь, если по прибытии в Москву выяснится, что Лида Месхишвили никого никогда не убивала, а ее супруг просто сошел с ума… Ужас, ужас, ужас что такое!

Писателя понесло, он, кажется, был не на шутку рассержен.

– Почему вы так говорите? – подал голос Белов, продолжая глядеть себе под ноги.

– Не потому ли, что вашу «Повесть непогашенной луны» посчитали тайной провокацией? – подхватил Вольф.

– Это уже такая пошлость с вашей стороны, – тотчас отразил удар писатель, презрительно фыркнув. – Меня за это каждая собака успела облаять. Вас только не хватало в общем хоре, наивный перезрелый юноша! Поступили в вуз, шесть лет там торчите, но так и не научились мыслить, истинное отличать от ложного. Чего вы собираетесь достигнуть, получив те знания, которые вам вроде как дают ваши ненаглядные социализм, партия, Ленин? Как вы будете эти знания применять, – распылился писатель, вскочив со своего места, – коли вы уже сейчас вымуштрованы в рамках одной идеологии? Вы ведь успели закоснеть, так и не развившись! О удивительная эпоха – за какой-то десяток лет мы обрели свободу, но даже не поняли, как ее потеряли… И нами правят вот такие моральные уроды, убежденные, что все чудесно и птички в саду поют. Запомни, дурень, – его голос упал до хриплого шепота, – ты никогда не выберешься из хлева, в котором родился. Ты стадо! Но и горе пастухам, у них ведь мозги тоже не больше овечьих, все, чего они жаждут, – власти, все, чем больны, – власть эту потерять.

– Сколько угодно плюйтесь себе, о гений литературы, – передразнивая его, зло рассмеялся Вольф с налитыми кровью глазами и пульсирующей на лбу жилой. – К вам у меня будет только один вопрос. Только один! Считается ли пошлостью и косностью то, что вашу повесть протащил в печать Влад Миклош? А, Борис Андреевич, наш умнейший и пройдошливый, а? Кажется, так вас Чуковский прозвал? – И Вольф так скривил лицо, что на миг стал походить на злого шута.

Глава 6. «Повесть непогашенной луны»

Март 1926 года. Москва, Гендриков переулок

В доме с окнами, выходящими на улицу Больших Каменщиков, в новой четырехкомнатной квартире Маяковского, только им полученной, еще толком не обставленной и не обжитой, собирался весь литературный цвет Москвы. У входной двери гостей встречали две таблички: «Брик» и под ней «Маяковский».

Полумрак, скудная мебель, оборванные желтые обои, местами заклеенные простой газетой или старыми афишами к «Закованной фильмой», где шаржированное изображение Лили переплеталось с огромным сердцем на желтом фоне. Воздух здесь успел пропитаться вином и ароматами заграничного табака.

Лиля Юрьевна – маленькая, черноволосая и черноглазая женщина, до изнеможения худая, чуть сутуловатая, что, впрочем, ей придавало особый шарм, – полулежала на кушетке, крутя тонкими, гибкими пальчиками в кольцах неприлично длинную нитку бус, купленных ей Маяковским в совместной поездке в Берлин. Она внимательно слушала молодого красавца англичанина с аккуратной бородкой и зачесанными с бриолином волосами, сидящего у ее ног на низком табурете. Или скорее делала вид, что слушает. Иностранца, которого, кажется, звали Томасом Джонсоном или Джоном Томсоном, занесло совершенно случайно к ним на вечер.

С тех пор как Лиля Брик приютила Поля Морана, когда еще они жили на даче в Сокольниках, а тот ответил жестокой пощечиной – сочинил про ее салон гнусный памфлет, – среди советских литераторов почти не появлялись иностранцы. Памфлет, точнее, новелла «Я жгу Москву» так оскорбила Лилю, что и теперь она очень осторожно подпускала к себе зарубежных гостей.

Пильняк ухмыльнулся, вспоминая этого галантного парижанина, водившего близкие знакомства с Кокто́, Прустом, Жиронду́ – а это ни много ни мало парижская литературная богема. Кто бы мог подумать, что он позволит себе написать ужасную гадость про Бриков и Маяковского, причем замыслив это сделать заранее, вынашивая свою идею все то время, пока Лиля ублажала его своим гостеприимством и знаменитыми пирожками, что пекла домработница Аннушка Губанова. К слову, парижанин этот с «сердцем, взыскующим куртуазности», был рожден в Петербурге, поскольку дед его держал литейную фабрику на Малой Болотной…

Разговор с англичанином шел вяло, но все же никто не позволял себе в него встрять. Этот приятный с виду молодой человек нравился Лиле… Но сейчас она, о чем-то раздумывавшая, наверное, о своем больном любовнике Краснощекове, не проявляла явного интереса к Джонсону, однако и не переносила своего внимания на кого-то другого. После возвращения из Берлина она была холодна к Маяковскому, а тот был странно тих, хотя со стороны казалось, что все по-прежнему.

Чувствовалось, что в их маленьком литературном сообществе пошли невидимые трещины.

Может, потому что в Америке у Владимира родилась внебрачная дочь, может, потому что Лиля так сильно увлеклась Краснощековым, которого только выписали из больницы, может, виной был балерун из Большого, молодой Мессерер, о котором она без умолку в последнее время говорила, – причин могло быть множество.

Плохо то, что и на творческом поприще все как будто приуныли. Не писались повести, не делалось кино, кое-как выживал театр. После «Кино-глаза» не снимал Дзига Вертов, распустив свою творческую студию «Киноки». Слонялся без дела Мейерхольд, которого не уставали бранить за «надругательство над классикой» и использование кукол на сцене в постановке «Ревизора», его не спасло даже заступничество наркома просвещения Луначарского. А те, кто имел успех, почему-то к Лиле больше не заходили. Например, Эйзенштейн после своего январского триумфа с кинолентой «Броненосец «Потемкин» совершенно исчез с горизонта.

Об этом тихо размышлял, сидя в кресле, Борис Пильняк, обычно сверкавший остроумием, как бенгальский огонь, и оспаривавший свою яркость у молчаливого теперь и погруженного в покер Маяковского. Пильняк покорно ждал, когда англичанин кончит бубнить. Писатель хорошо говорил и по-английски, и в особенности по-немецки, потому как сам был немцем, отец его носил фамилию Вогау, но поддерживать разговор не желал из принципа. Он все еще обижался на Поля Морана, который опустил русскую интеллигенцию, смешав ее черт знает с чем. И обиду эту неизбежно переносил на всякого нового иностранца, приходящего к Лиле.

Вспоминались поездки в Англию, встречи с Гербертом Уэллсом и Бернардом Шоу, почему-то остро хотелось одновременно и осесть за рубежом, и, оставшись здесь, предаваться неизбежным душевным страданиям, кормя муками музу. Уезжать было боязно – Европа могла и не принять. Оставаться тоже в тягость… Ну что же этот не то Джонсон, не то Томсон все говорит и говорит… чего он здесь вынюхивает и выслушивает? И чего Агранов его терпит? Какой-то он показательно положительный англичанин, не к добру.

Гоняя гнетущие и тревожные мысли, Пильняк все сидел нога на ногу в глубине шаткого, купленного в мебельном на Большой Дмитровке подержанного кресла и старался не слишком скрипеть зубами.

Поодаль от него с рюмкой коньяка прохаживался Агранов – их общий литературный ангел-хранитель, человек, который уже более пяти лет по собственной инициативе, из личной приязни, оберегал – но кто-то считал, что контролировал, – творческую интеллигенцию Москвы. Отсеивал одних, привлекал других, иногда одаривал всякими мелкими благами в виде дополнительных пайков, должностей и чего-нибудь еще остро необходимого в эти нелегкие и полуголодные времена. А взамен просил о каком-нибудь пустяке, вроде поездки за рубеж. Не многие знали, что английская виза, которую Лиля получила через своих латвийских родственников, была нужна для беспрепятственного посещения Туманного Альбиона в шпионских целях. В Англию в начале двадцатых попасть было нелегко, и ВЧК часто пользовалась услугами знакомых – простых граждан – для передачи каких-то сведений, организации конспиративных встреч или чтобы что-то разведать. Осип Брик вообще проработал в ГПУ юрисконсультом три года и даже видел, как пытают врагов народа, потом с живостью об этом рассказывал на литературных вечерах, хоть его никто и не слушал, считали, что привирает.

За овальным обеденным столом, уставленным бутылками, в клубах дыма сидели молоденький писатель Лёва Кассиль, его предприимчивый брат Ося, издавший тайком письма брата, сорвавший на этом немалый куш и ненароком прославивший его, рядом с ними совсем юный артист Яншин с начинающей артисткой Норой, дочерью знаменитого Витольда Полонского – оба из МХАТа, и поседевший и обрюзгший руководитель ГОСТИМа – Мейерхольд, которого замучили бесконечные тычки со стороны Наркомпроса. Ну и сам Маяковский. Играли в покер. Но как-то совершенно без огня, скучно перекидывались картами, грустными голосами объявляли «стрит» или «две пары».

Владимир Владимирович был подозрительно спокоен, обычно он очень эмоционально швырялся картами и постоянно вскрикивал, ругался, что-то оспаривал или на ходу сочинял рифмы про карточные игры навроде: «Оборвали стриту зад, стал из стрита три туза». Его голос наполнял все комнаты, его рост подпирал потолки. Если он не играл в карты – что, казалось, он любил делать больше всего на свете, то или вышагивал из стороны в сторону, или, замерев в одной позе, декламировал стихи.

Теперь он хмуро молчал, много курил и был тошнотворно скучен. Никогда в карты у Бриков так вяло не играли, как сегодня.

– Помните, как давеча вы говорили в ресторане «Летучая мышь», что неподалеку от гостиницы «Интернациональ»… – начал Пильняк, грубо перебив англичанина. – Ах, впрочем, простите, это я о своем… Задумался. Вырвалось вслух.

И махнул рукой, нервным движением поправил очки, двумя пальцами стукнув по переносице. Иностранец недоуменно посмотрел на сидящего позади него писателя. Мысль его сбилась, он сконфузился, не смог продолжить. Пильняк по-английски извинился, принося свои «аполоджис» несколько раздраженно, что заставило иностранного гостя смешаться окончательно. Лиля Юрьевна, делавшая вид, что слушает его, оборвавшегося разговора поддерживать не стала, хотя до того с ее губ нет-нет слетала пара-тройка фраз на английском. Она поглядывала на Яншина, но во взгляде ее не было привычного кокетства, казалось, тоже думала о чем-то своем или же поддразнивала сидящего к ней профилем Маяковского, который совсем не следил за игрой и дважды упустил крупный выигрыш, поддавшись на ловкие провокации юного, но самого проворного сегодня игрока – Оси Кассиля.

– Что это вы совсем пригорюнились, Боря, – томно вздохнула Брик. – Рассказывайте, что вас томит? Битый час наблюдаю, как вы напряженно пыжитесь, будто рыжий петушок.

В ответ раздался печальный вздох – Боря опять махнул рукой, поджав большой рот и обиженно двинув решительным подбородком, который составлял странный контраст с печально воздетыми бровями и утомленным взглядом.

– А что вам горевать, Борис Андреевич? – пробубнил из-под веера карт Мейерхольд. – В вашем театре никогда не летели декорации… Как у меня на репетиции «Бориса Годунова»… Эх, чуть ведь не убило. С тех пор мой «авангардизм» потерял актуальность в коммунистических реалиях нового времени. Что говорят про Мейерхольда? Про Мейерхольда говорят: «Нельзя ставить Грибоедова так, как еврей экстерном сдает экзамен». Никто не ходит на Мейерхольда! Крах! Зиночка моя застряла в Париже… В Париже был сто лет назад… А как хочется вдохнуть воздуха Монпарнаса! Ну почему у нас режиссеров не так любят, как писателей? Нас совершенно не экспортируют за границу.

– Опять вы, Всеволод Эмильевич, завели свою песню, – вздохнул Пильняк.

– Я же не разъезжаю по всяким Германиям и Великобританиям, не здороваюсь за руку с Оскаром Уайльдом, мои книги не печатают за границей, я не возглавляю Советский союз писателей. Вот мне и радоваться нечего!

– Зависть вам не к лицу. Вы русского царя играть собираетесь.

– Уже нет, – хмыкнул режиссер и взял прикуп, провезя карту по всему столу к груди. Видно, попалась хорошая, он запел: – «В парке Чаир распускаются розы…»

– А почему? – вскричал вдруг писатель отчаянно. – Почему? Вы не спрашивали себя? Почему вам отказали в постановке? Потому что нас уничтожают, давят к земле, нагибают, прижали подошву к горлу. Вон, – он мотнул головой, – ходит, как зверь в клетке.

– Это вы про Яню? – расхохоталась Лиля Юрьевна.

– Пусть, пусть говорит, пусть выскажется, – отозвался Агранов. – Я все стерплю. Пять лет терплю.

– Ну что вы опять нападаете на Якова Сауловича, Боря, – надула губки хозяйка квартиры. – Если бы не протекция Янички, нас бы всех здесь пересажали. Он же наш щит. Да, Яничка? Пока только щит, но придет время, будет и мечом.

– Будет! Тем самым, который нам… – Пильняк провел большим пальцем по горлу, – головы с плеч.

Это было уже слишком, испугалась даже Брик, вскинув на Якова Сауловича невинные глаза.

– Простите меня. – Пильняк сорвал с себя очки, с силой сжав пальцами глаза. – Я сегодня сам не свой… Вспомнился вдруг мальчишка этот, который повесился в Петрограде… Есенин. И опять захлестнула меня тоска смертная. Спивался он, замучили поэта, задушили! Мягкий, ранимый был он человек! Допился до белой горячки. Мы живем, жизни не видя, не имея возможности слова сказать, не взвесив каждое, не поставив на чаши гири по пуду весом… Что так тихо сегодня? Лиличка, разрешите поставить пластинку?

– Я поставлю, – вскочил Ося Кассиль, решивший, что надо остановиться с таким кушем в кармане. И соврал с наглой улыбкой: – Сегодня карта не идет…

– Повезет в любви, – улыбнулась ему Лиля, провожая взглядом юношу. Тот подошел к граммофону в углу гостиной и стал выбирать из плотной пачки конвертов. Вынув один из черных дисков, он ловко опустил его поверх деревянного ящика, раскрутил ручку и поставил иглу на начало. Через минуту запел Карузо «Di tu se fedele…» из «Бала-маскарада» Верди. Юноша взял с дивана подушечку и прикрыл ею раструб граммофона, чтобы звук был не такой громкий – все же стояла глубокая ночь.

– Кажется, ваш «Голодный год» перевели на несколько языков, – напомнил Пильняку Мейерхольд, собирая со стола карты и начиная их перетасовывать, ронять, собирать и вновь перетасовывать негнущимися, нервными пальцами. Седой вихор упал на его высокий гладкий лоб, он пытался его вернуть обратно, артистическим движением вскинув голову на слове «языков».

– Но что дальше? Что я могу написать сегодня, когда громадное чудовище о тысяче щупалец и голов только и ждет, когда я прошепчу правду, чтобы меня сцапать, скрутить и проглотить, как крокодил галоши у Чуковского. В «Голодном годе» я писал правду, на меня морщили носы и шикали. А «Иван-да-Марью» и вовсе чуть не сняли с продаж.

– Я бы остановился на словах «чуть не» и радовался, что «не», – заметил с кривой улыбкой Мейерхольд.

– А что толку? За меня вступился Бронштейн, которого сейчас объявили «нелегальным».

– Ты что ж, Троцкого поддерживаешь? – буркнул невпопад Маяковский, погруженный в свои думы.

– Я поддерживаю свободу мысли! Но настали такие времена, когда никто не говорит то, что думает, и тем более то, что чувствует. Сердце наглухо закрыто, холодный разум вечно держит его в кулаке контроля, а оно, бедное, в вечных поисках лишнего пайка. Какое может быть искусство, когда наши сердца задушены нуждой? Мы изголодались не только желудками, но и духом! О каком можно говорить творчестве? Осталась ли сейчас литература? Или только соцреализм, который трудно назвать реализмом. Жополизм и лизоблюдизм!

Карузо допел арию Рикардо и приступил к арии о скрытой гармонии из «Тоски» Пуччини. Лопо-ухий и очаровательный Ося Кассиль бесшумно скользил по комнате, обнимая невидимую партнершу, и комично открывал рот, подражая пению оперного певца. Иногда он останавливался и строил смешные рожицы, разводил руками по сторонам или прижимал их к груди, подражая молодому художнику Марио Каварадосси, как будто сравнивал свою невидимую даму сердца с изображением невидимой святой Марии Магдалины. Пильняк вздохнул, глядя на эту немую и невинную пантомиму шестнадцатилетнего шутника.

– Вот так и в жизни, мы тащим все увиденное и пережитое в наши произведения… – пробормотал он. – И как Плюшкин над ними чахнем.

– Ну так напишите что-нибудь эдакое, – предложил Агранов, медленно разворачиваясь к нему с рюмкой в руках, – чтобы решительно пошатнуть собственную позицию, что, мол, искусства нет, оно умолкло. Напишите так, чтобы оно заговорило.

– И напишу! – нервно развернулся к нему Пильняк, сжав руками подлокотники кресла, его локти вскинулись по сторонам, точно крылья ощипанной курицы, плечи приподнялись к ушам, а пальцы стали бледнее набеленного лица Лили Брик.

– Пишите, Боря, а Яничка вас прикроет, – эхом отозвалась она. – Можно подумать, вы не знали, что к Троцкому тогда он побежал за вас просить, когда вашу «Иван-да-Марью» арестовали. Ох, если бы у нас не было своего человека в ОГПУ, что бы мы делали…

– Убили Фрунзе… – начал Агранов со вздохом. – Убили прямо на операционном столе. Почему бы вам не осветить этот вопрос? Мы – цепные псы партии, разве мы не имеем сердца? Разве мы радуемся необходимости выполнять за «них» всю грязную работу? Начиналось все под знаменем революции, а что сейчас… Гибнут великие деятели революции один за другим! Убит наркомвоенмор. Это уже не шутки! Или вот недавно наш советский торгпред Хургин только начал устанавливать дипломатические связи с Соединенными Штатами – утонул в озере Лонг-Лейк. А вместе с ним Склянский, который только прибыл его заменить. Если так пойдет дальше, придется бежать, как Бажанов. Ведь это он разбазарил все государственные секреты. Но дали бы ему уйти, если бы мы не сочувствовали?

– Эх, Яничка, – вздохнула Лиля сострадательно. – Как хорошо, что Осю отстранили.

– Да, Брик был уже на грани… там выдерживают не все, а точнее, не многие. Еще точнее – единицы. Сердце отмирает частями, будто от некроза. У кого отмерло целиком – тот и остался. – Агранов горестно покачал головой и отвернулся к окну, обратив взгляд в ночь.

– Я много думал и об этой смерти… О Фрунзе, – мягче произнес Пильняк, почувствовавший себя безопаснее после того, как Яня заговорил с ним так доверительно. – Многие винят Бронштейна почем зря. Бронштейн просто бы до такого не додумался, он интеллигент, человек чести, рыцарь без страха и упрека. А ведь что произошло? Фрунзе – простой молдавский вояка, хороший вояка, поставил на важные посты людей, как должно разбирающихся в военном деле, бывших офицеров, а его поступок секретарем Сталина был расценен как «сомнительный». Кстати, тем же Баженовым, если я не ошибаюсь… Фрунзе ведь просто проявил профессионализм! И его за это… тайком на операционный стол… под нож… Ужас! В какие гнусные времена нам приходится жить. Честь, совесть, долг – где все это? Куда подевались люди, приносящие отечеству присягу и ей остающиеся верными до последнего своего вздоха? Куда катится Россия? Мы же только и думаем, где достать пирожных. Сборище чертовых изнищавших Марий-Антуанетт.

– У вас есть свое против всего этого оружие – эзопов язык, Борис Андреевич, – положил руку ему на плечо Агранов. – Воюйте! Воюйте словом, воюйте мыслью. Несите истину сквозь метафору, аллегорию. Что еще остается? Напишите повесть о негорбящемся человеке, пусть он будет иметь власть, и пусть люди видят, как он отдает свои приказы…

– О негорбящемся человеке? – призадумался Пильняк и, посмотрев на стоящего над ним заместителя начальника Секретного отдела, повторил по слогам и с придыханием: – О не-гор-бя-щем-ся человеке… Вы имеете в виду генсека? Сталина? Ведь это он носит свое тело, точно оно выдолблено из баобаба.

Карузо продолжал петь, а Агранов тепло улыбнулся невинно воздевшему брови писателю, глядящему на него сквозь очки снизу вверх, как озадаченный ребенок. Замначальника Секретного отдела не стал отвечать, а лишь многозначительно опустил веки, похлопал Бориса Андреевича по плечу и опять отошел к окну, пригубив коньяк. За тонкими кружевными занавесками длиной до подоконника начинало светать, стали видны дома на улице Больших Каменщиков, комья грязного снега на обочинах, изломанный рисунок голых деревьев то тут, то там, проехал одинокий извозчик, вышла с лопатой дворничиха.

– А вы, Яков Саулович, однако… подали мне интересную идею. Повесть о негорбящемся… о негнущемся, нет лучше негорбящемся, причем писать следует это слово слитно. И пусть он будет заседать в неприступном доме…

– В доме номер один! – подсказала Брик.

– Пусть будет по-вашему, Лиличка, если Володя не против.

– Да по мне хоть номер два, – угрюмо буркнул Маяковский, сминая и отшвыривая в угол пустую пачку папирос и закуривая вынутую из-за пазухи сигару, привезенную из Америки.

– Негорбящийся человек в доме номер один… Лучше в доме номер Первый – так нелепей, как будто не по-русски. Сейчас кругом одна нелепица – надо соответствовать временам! Негорбящийся человек в доме номер Первый, в пустой просторной зале-кабинете с мощным дубовым столом и тремя телефонами на нем, по которым он отдает и отдает свои приказы, с помощью которых он держит всех на привязи проводов… У него будут бесшумные секретари, неслышно скользящие по коридорам, у него будет охапка синих и красных карандашей. И он будет нависать над бумагами, вычеркивая и вычеркивая красным, вымарывая доброе, светлое, истинное, оставляя темную горечь и тошнотворную муть. И пусть дело происходит, как сейчас, ранней весной, фонари на машинах будут размахивать огнями и жрать уличные лужи, станет падать и падать дождь, а город… – говорил Пильняк таким голосом, точно зачитывал строки из Священного Писания. – А город будет сер и мрачен… А впрочем, это будет не город, а… машина! Большая, очень сложная, вертящая и винтящая трамваями, автобусами, ломовиками, марширующая солдатами, будто маховиками и шестеренками. То есть солдаты – это как детали этой гигантской машины… солдаты, трамваи, станки заводов – все! И этому механическому шуму города… Мейерхольд, вам нравится? – вдруг обратился к режиссеру писатель. – Вы же любите механизмы.

– Нравится, – лениво протянул тот, скидывая свои карты. – У меня старшая карта, оказывается, а думал – пара. Но я все равно выиграл. Володя, как не стыдно так блефовать… Вы напишите, я поставлю. Чтоб вам скучно у стены не стоялось, когда вас за такую неприкрытую аллюзию на живого генсека к расстрелу приговорят.

– Типун вам, – осклабился Пильняк. – А механическому шуму города в противовес будет поставлена высокопотолочность бухгалтерских залов и наркоматовских кабинетов, их торжественная тишина. Итак, слякоть, серое небо, изморось и… торжественная тишина высокопотолочных кабинетов! А? Каково!

– Это все, конечно, любопытно, – взглядом Мейерхольд был прикован к игрокам и столу, подмигнул хихикающей Норе. – Но о чем, собственно, повесть?

– О том, как негорбящийся отдал приказ своим профессорам зарезать на операционном столе своего лучшего главнокомандующего из страха, что тот займет его место. И как тот покорился… О неизбежности участи тех, кто вынужден пребывать в подчинении. О том, что даже лучшие в своем деле могут пасть от руки диктатора.

– Значит, потребуется использовать всяческие медицинские термины. Вы разбираетесь в них?

– Это ерунда! Схожу к знакомому врачу, он подскажет.

– Как резать язву желудка? – недоверчиво спросил режиссер, продолжая подмигивать юной артистке.

– А чего?

– Не излишне ли будет физиологично?

– Я постараюсь, чтобы было о-очень физиологично, до тошноты. И прототипом профессора, который безжалостно зарежет Фрунзе, сделаю главврача Кремлевской поликлиники… доктора Виноградова. У него, кажется, конвейер смерти давно налажен. Назову его по-другому, например, профессор Лозовский. Виноград – это лоза, а Лозовский – это Виноградов. И самое главное – название! – Пильняк призадумался, бросив хитрый взгляд на Агранова.

– Название нужно при таких делах как следует завуалировать, – подал голос Ося Кассиль. Подойдя к граммофону, он перевернул пластинку и сделал несколько оборотов ручкой. – Вот как у вас в «Голодном годе» умно все показано. Нет авторской позиции. Все герои говорят сами за себя и отвечают сами за себя. А автор как будто и ни при чем.

– Верно, – Пильняк даже подпрыгнул. – Повесть… м-мм… ну кто я, в сущности, сейчас? Ну кто? Ну возглавляю… пока… Союз писателей. Тень!

– Вы – наше солнце! – воскликнула Лиля Брик, имея целью подцепить своего любовника, который весь вечер демонстративно ее не замечал, – верно, все-таки поссорились накануне.

– Солнце – Маяковский. Я – луна, – скромно улыбнулся писатель.

– Непобежденная луна, – подчеркнул Мейерхольд.

– Непогашенная! – возликовал Пильняк. И заунывно, нараспев начал декламировать: – Непогашенная белая луна, ненужная городу, взирающая на город равнодушно, белая луна в синих облаках и черных провалах неба! Повесть непогашенной луны! – и он потер руки. – Сам черт не догадается, а содержание могут и не понять…

– Как бы черт луну не похитил, как было у Гоголя, – вставил Мейерхольд, пристально вглядываясь в свои карты и что-то взвешивая в уме.

– О, хорошо вы Гоголя помянули, – поднял палец Пильняк. – Не совершить бы ошибки, как это было, помните, в прошлом году со странненьким таким, белесым… как его, ну кто вспомнит? В «Красной Нови» он напечатал пародийный роман, что-то как раз про Гоголя, потом всем поперек горла была эта публикация, полетели головы редакторов…

– Кошелев! – подсказал Ося Кассиль.

– Точно, он. Еще говорят, его жене было поручено его убрать. Так ли это, Яков Саулович?[13]

– Сколько же сказок про нас сочиняют, – вздохнул тот, не отрывая взгляда от белеющего рассветным огнем окна и полотна крыш за ним. – Чувствую себя и Змеем Горынычем, и Кощеем, и Ягой сразу.

– Главное, не чувствовать себя Ягодой, остальное поправимо, – хихикнул Мейерхольд.

– Заручиться бы чьей-нибудь поддержкой из Главлита, – продолжал бросать Пильняк хитрые взгляды за плечо на замначальника Секретного отдела. – Если напишу до конца месяца, можно попасть хотя бы в майский номер «Нового мира»[14].

– Есть такой человек, – повернулся Агранов, налил себе еще коньяка, глотнул и продолжил: – Из прокуратуры. Имеет ниточки в Главлите. Он у меня в долгу, поэтому в просьбе поддержать вас не откажет.

– Кто же эта таинственная личность? – поднялась Лиля Брик, по-кошачьи потянулась и, качая бедрами, подошла к окну. Опустив локти на подоконник, выгнула спину. Из-под короткой юбки показались кружевные подвязки заграничных чулок и белая полоска голой кожи.

– Губпрокурор Швецов. Часто бывает в кафе «Артистическое», поймайте его в неформальной обстановке, намекните, что от меня.

Глава 7. Миттельшпиль. Грених берет расследование в свои руки

1 января 1929 года. Октябрьская железная дорога. Скорый поезд на Ленинград

– Позвольте узнать, – Грених сделал пол-оборота к Вольфу, – откуда вы черпаете свою информацию?

– Я – журналист, и мне многое известно, – с язвительной вежливостью ответил тот. – Источников своих я обычно не раскрываю. Но поскольку случилось, что мы едем в одном вагоне с замшефа Секретного отдела, мне придется быть предельно откровенным. Яков Саулович, – он чуть повысил голос, чтобы было слышно на том конце вагона, но пристально и с ненавистью смотрел в глаза Грениха, – Яков Саулович, вам поклон. Итак, в кафе «Артистическое», что напротив МХАТа, я случайно стал свидетелем, как Борис Андреевич Пильняк, глава Союза писателей, просил Швецова замолвить за свою повесть словечко в Главлите.

– И что же с того? – взвился Пильняк, вскакивая и почти ловя на лету свои очки, от быстрого движения чуть не полетевшие с носа на пол. – Пол-Москвы его о чем-то да просили. Держу пари, и вы сами, журналист, нет-нет да пропускали по его просьбе статеечку. А? Не так ли? У него ведь племянник был, пионер вроде и, как теперь выяснилось, сын от той женщины, суд над которой тянется уже три месяца. Не вы ли панегирики мальчишке складывали в «Пионерской правде»? Какой-де он патриот да герой. Но яблоко от яблони недалече падает – бандит бандитом, как я слышал, растет.

Феликс вопрошающе посмотрел на Грениха. У того на лице и мускул не дрогнул, хотя с мальчиком, о котором говорил в такой пренебрежительной манере писатель, дружила его дочь. Теперь он лежал при смерти – пытался бежать из дому, но неудачно. Из всех, кто был повязан в деле Миклоша, этот ребенок – единственный, быть может, заслуживал сочувствия. Жил себе тихо, готовился стать виолончелистом, а тут – бац, а твой родной отец – враг народа, шпион, разбойник. Если бы было возможно хоть как-то ему помочь…

– Я из газеты «Правда», – фыркнул Вольф, – а не из «Пионерской правды». Понизили меня, даже обидно.

– Что ж… – начал было Грених, возвращая разговор в нужное русло, и чуть поморщился, обращаясь к журналисту, – как вас звать по батюшке?

– Давайте без батюшек. Называйте меня «товарищ Вольф». Можете даже говорить мне «ты», не миндальничать. Я не доктор Виноградов, которого воротит с того, когда люди на равных.

– Товарищ Вольф, мне кажется, вы, – Грених сделал внушительный акцент на этом слове, – именно тот, кого мы ищем. Предлагаю все рассказать и сдаться, чтобы всем сэкономить время и нервы.

– А кого вы ищете? – совершенно не испугался журналист и издевательски хмыкнул. – Я уже, знаете ли, запутался.

– Наконец-то нашелся человек, который задал правильный вопрос, – вздохнул Грених, откидываясь на спинку.

Белов сидел как на иголках, не находя случая встрять. Ему очень хотелось принять участие в полемике, но все развивалось столь стремительно и хаотически, что он никак не мог ухватить события за хвост: то в него иголками швыряют отравленными, то кто-то с жизнью кончает. Со своим шахматным умом он и предсказать не мог, что поездка из просто интересной станет такой бесконтрольно лихой.

– Вы смотрите на меня? – пролепетал он, пыжась и стараясь найти хоть пару толковых слов для дела. – Мне кажется, кто-кто, а вы, товарищ профессор, уж точно очень хорошо знаете, зачем мы все здесь. Почему бы вам не рассказать? Тогда… люди бы перестали со страху накладывать на себя руки и периодически применять оружие, драться, кричать и браниться.

– Ну хорошо, давайте перейдем на следующую ступень. У двери кабинета губпрокурора был найден билет и вот такое сообщение. – И Грених, поднявшись, вынул из кармана сложенные вчетверо порядочно измятые бумажки и протянул их Белову. – Вы, как самый сознательный здесь человек, читайте первый. Можно вслух.

– «Ждем, как и ранее, в последнем вагоне. Время отправки без изменений – 23.00», – покорно прочел Белов и тотчас просиял: – Я же говорил! Я говорил, что мы здесь не случайно.

– А вы все – по крайней мере, некоторые – за неделю до конца года получили звонок. А кто-то даже с угрозами, – добавил профессор.

Феликс следил за лицом Грениха. Каким же тот был сложным человеком, не раскусишь, не проймешь и не рассекретишь – каким-то изломанным, злым и добрым одновременно. Вот сейчас, к примеру, говорит бодро, на грани иронии, а взгляд неподвижен, в глазах болото, такая топь непроходимая… Лишний раз к нему обращаться желания не было, и в то же время хотелось проговорить с ним всю жизнь, стать его младшим братом, сыном, племянником, пациентом, исповедаться ему. Едва Феликс встречался с ним взглядом, тотчас отводил глаза, ежился – на плечи начинало давить, неприятно стискивало сердце, будто Грених все про всех знает, все-все: как кто спит, что кто ест, что кто читает, о чем думает, всю мелочь житейскую, интимную, даже стыдную. Все знает, но не осуждает. Он как будто выше всего человеческого, а сам внутри – зверь, волк… Его даже чекисты боятся! Так и неясно, похоронил ли он жену? Этого Белов узнать не успел.

– Товарищ Виноградов, вы получили звонок? – спросил Грених.

– Да.

– Что вам сказали?

– Угрожали жизни моей внучки.

– Как низко, – покачал головой Грених и перевел взгляд на Вольфа. – А вам поступал такой звонок?

– Мне сулили интересный материал. Обещали в вагоне высший свет ОГПУ, сказали, будут брать самого Миклоша. Я и клюнул.

– Похоже, наш герой очень умен, он умеет удить рыбу. – И Грених, натянув на лицо какую-то странную кривую улыбку, чуть громче сказал, глядя в черноту окна: – Товарищ Стрельцова, если вы там еще не уснули, будьте любезны, ответьте, получали ли вы в последнее время странные звонки?

– Не-а, – раздалось за деревянной спинкой.

– Я тоже ничего не получал, – оторвал взгляд от записки Белов. – Да и в Москве никого не знаю. А вы?

– Получил. И сказали мне, что в этом поезде будет ехать человек, который… цитирую… – И он произнес почти по слогам, медленно: – «Вложил в руки медсестры шприц с кровью тифозного больного».

– Ах, ну вот же! – обрадовался Белов, хлопнув тыльной стороной ладони по записке. – Я битый час об этом толкую, а вы знали! Зачем же молчать?

Но Грених, проигнорировав слова Феликса, продолжил, глядя почему-то в окно:

– Что скажете на это, Виноградов?

– Что я могу сказать? Это клевета! – возмутился тот, прокричав со своего места.

– Мог ли этот звонок быть связан с… Лидией Месхишвили? Вы ведь знакомы с убитой?

– Как я уже говорил, она работала в поликлинике, где я служу главврачом, – терпеливо ответил Виноградов.

– Вы, кажется, хирург?

– Да.

– Значит, заведуете Кремлевской поликлиникой?

– Очевидно, – скривился Виноградов.

– А еще вы бактериолог, – продолжал Грених допрос.

– Да, – ответ Виноградова последовал не сразу.

– А еще вы оперировали Сталина, когда у него обострился аппендицит.

– Да, это так, – ответил Виноградов после трехсекундной паузы.

– И вынимали пули Фанни Каплан из тела Ленина.

– И это было. – Виноградов сделал паузу в десять секунд. Феликс смотрел, как Грених после каждого ответа незаметно загибает пальцы, отсчитывая длительность пауз.

– Вы убили Фрунзе? – Умел профессор рубануть вопросом так, что оппонент некоторое время не мог прийти в себя.

Главврач Кремлевской поликлиники молчал. Пауза стала такой длинной, что у Грениха не хватило пальцев. Он посмотрел на Феликса неожиданно веселыми глазами и развел ладони, молчаливо приглашая разделить с ним удивление.

Глаза Белова расширились от такого заявления, он раскрыл рот, хотел было возразить, но сдержался, опустил взгляд в колени и застыл в этой позе, напряженно пытаясь понять, что мог знать о Виноградове Грених и не собирается ли он вместе с чекистами навешать на него и того, что он не совершал.

Феликс был за справедливость, но против того, когда даже самого последнего негодяя обвиняли в том, чего он не делал. Из всех отрицательных сторон человеческой натуры – желание свалить что-то на кого-то было самым омерзительным.

– Сочетание эфирного наркоза и хлороформа… – начал было оправдываться доктор, но Грених почему-то его тотчас прервал:

– Это к нашему делу не относится. Вы спасли жизнь Сталину. Не могу, опираясь на хронологию событий и сухие факты, простите, то же самое сказать про Ленина и уж тем более не скажу про Фрунзе. Но из трех этих событий следует, что девочка, в руки которой вы вложили шприц с тифом, кажется, ошиблась с лагерем. Она думала, что действует во имя свободы… – Профессор оторвал локти от колен и, со вздохом откинувшись спиной назад, посмотрел прямо в глаза Белову. – Что же на самом деле?

Феликс сжал кулаки. Он знал, что Фрунзе умер сам, он изучал и это дело, выяснил все его тонкости. Но сказать об этом сейчас нельзя, иначе он все испортит.

– Я не понимаю, о чем вы, – спустя несколько минут тишины отозвался доктор потерянно. И этот его тон царапнул сердце Феликса.

– Товарищ профессор! – рявкнула со своего места Фима. – Вы с Беловым сговорились, что ли, а? Тут всех дразнить забавы ради! Развлекаетесь? Что значат эти ваши туманные поползновения? Говорите прямо! Вы сейчас доктора обвиняете? Какая у вас цель?

– Моя цель – найти человека, который из трусости утаивает правду.

– Опять туман! – вознегодовала Фима. – Кто этот человек?

– Я не знаю, – горестно вздохнул Грених.

– А кто знает? – Фима поднялась и опять пересела на спинку сиденья, чтобы лучше всех видеть. – Почему вы решили, что он среди нас?

– Это только предположение.

– Хорошенькое предположеньице! – усмехнулась девушка, глядя на Белова и внезапно ему подмигнув. – Вы его сделали, это самое предположение, и мы теперь едем с двумя трупами в вагоне. А что, если один из них и есть тот, кого все ищут?

Точно! Так и есть. Белов поднял на нее глаза. Молодец девочка, умно, очень умно сказала.

– Я рискну предположить… – начал осторожно он, не отрываясь взглядом от Фимы.

Она смотрела в ответ с каким-то потеплевшим и удивительно симпатичным лицом, которое не портил даже лиловый след на скуле, эти обкромсанные пряди волос, торчащие кое-как. Поначалу Фима казалась неукротимой львицей, такой ярой, настоящей красноармейкой, если можно так называть девушек, которые воевали наравне с мужчинами в Гражданскую войну или – еще лучше – которые состояли в женских батальонах смерти подобно Марии Бочкаревой[15]. Но с этим нежным выражением, внезапно появившимся на ее лице, она напоминала скорее кавалерист-девицу Надежду Дурову[16]! Лицо у Фимы раскраснелось, щечки пылали, как яблочки, яркие голубые глаза сияли, как звезды, – вот что способна сотворить с человеком улыбка.

– И? – Она махнула рукой, приглаживая короткие волосы жестом таким соблазнительным, что Белов еще некоторое время продолжал на нее смотреть, не слыша вопроса и позабыв, о чем он думал минуту назад. Пред ним был самый очаровательный агент уголовного розыска из тех, что он встречал.

– Ну, что же вы замолчали? Что, язык отсох? – нахмурила она свои красиво очерченные брови, рот исказился недовольством. И это тотчас смело с ее лица все очарование разом, превратив из прекрасной соблазнительницы-миледи в рядовую комсомолку в юнгштурмовке.

– Вы ищете того краскома из ревотряда, что подписал назначение венгерского шпиона в рязанскую губчека, про которого говорил Вольф? – Белов повернулся к Грениху, который уже потерял весь интерес к происходящему и опять отсутствующе смотрел в черное зазеркалье окна. Проезжали поля, и окна несколько посветлели от снега. Мести перестало, сквозь чуть поредевшие тучи пробивался лунный свет, примешивая свое серебро к грязно-желтому освещению вагона.

– Да. – Грених перевел на Феликса усталый взгляд.

– Вы хотите помочь этой Бейлинсон? – спросил Белов.

На это Грених ничего не сказал, ожидающе смотрел.

– Но мне кажется, что тот, кого вы ищете, лежит мертвый.

Лицо профессора тотчас помертвело, взгляд стал опять болотисто-топким.

Белов поспешил объясниться:

– Товарищ Месхишвили связан с грузинской оппозицией, недаром его так напугало имя Ноя Жордании, которое лишь играючи обронил Вольф. И здесь нет никакого слепого страха. Люди так себя не ведут, не кончают с собой от одного только подозрения. Они оба виновны!

Вольф на это презрительно хохотнул.

– В те годы, в особенности в начале восемнадцатого, была полная неразбериха со всем – с документами, людьми, транспортом, правыми, левыми, добром и злом, – продолжал Белов, то глядя на Грениха, то обращаясь к журналисту, который закинул ногу на ногу, скрестил руки и поглядывал в ответ, нервно почесывая свою щетину. Но молчал, его вполне устраивало, что профессор, поначалу указавший на него в качестве подозреваемого, вдруг переключился обратно на Белова. – Поэтому Владу Миклошу удалось скрыть свою личность. Если смог он – значит, получилось бы у любого. Из всех, кто сейчас находится в этом вагоне, только один Месхишвили проходит по возрасту. Он 1898 года – ему было двадцать в апреле 18-го, он был юн и мог служить в ревкоме.

– Что ему было делать в Рязани? – нехотя спросил Грених.

– Я повторяю, тогда царил полный сумбур. Занесло. Как и венгра. А что было делать венгру в Рязани? Тоже вроде нечего. Но он там оказался.

– У Миклоша имелся украденный паспорт настоящего Швецова, в документе значился город проживания. Вот он в него и отправился. Не сходится, шахматист. Думайте еще.

– Что тут думать? – разозлился Феликс. Ему вдруг стало душно, он поводил головой туда-сюда, захотелось открыть форточку, но побоялся сквозняка. – Что тут думать? Отбрасываем даму с елкой, Фиму Стрельцову и Лиду Месхишвили, в силу их пола они не могли быть командирами ревотряда.

– Это еще почему? – одной рукой подбоченилась Фима, игриво окинув взглядом головы пассажиров с высоты своего насеста.

Саушкин, стоящий между доктором Виноградовым и замначальника Секретного отдела, испустил вздох, хлопнув себя по лбу.

– Ну опять двадцать пять.

– Сейчас наступило такое равноправие, что женщины сражаются в рядах Красной Армии наравне с мужчинами, вот так вот. Да мы из берданок стреляем да наганов всяких похлеще вашего. Вот дай мне свою шлепалку. – Она властно протянула руку к уполномоченному. – Я покажу, как в цель попадаю, в особенности когда цель слишком треплет языком не по делу.

– Ага, щас, разбежалась, дурочка, что ли, – отвернулся тот.

– Прошу без оскорблений, – резче, чем хотел, осадил Белов.

Стало очень тесно, душно и неуютно, контроль над собой держать становилось все сложнее, хотя миттельшпиль[17] едва наметился, едва началась расстановка фигур, едва произошел первый размен пешек. Только одно и успокаивало, что происходящее Феликс представлял как простую шахматную задачу.

Это всегда спасало.

Когда он учился в гимназии и страдал от напора учителей и товарищей, гнобящих его за еврейские корни, хотя он был немцем, чистокровным, пусть и обрусевшим; в революцию, когда его родной город стал вдруг зваться Петроградом, а потом и вовсе Ленинградом; когда дошел слух о расстреле царской семьи; в Гражданскую войну; в голодные годы военного коммунизма; в эпоху нэпа, которую Феликс про себя звал «новая эпоха преступности», всякий раз, когда трудно было справиться с происходящим, он проваливался в черно-белый мир, откуда возвращался всегда обновленным, будто Иван Царевич из кипящего котла.

Подавленный, потерянный, он отодвинулся к самому окну и сел, прижавшись спиной к стене. От запотевшего окошка, в уголках которого мороз обозначил свои узоры, повеяло свежестью, стало полегче. Потом поднял голову и встретился взглядом с улыбающейся благодарной улыбкой Фимой, вернулось самообладание.

– Спасибо, шахматист, – сказала она. – Хороший ты все-таки человек, хоть и болтун. Заступаешься. Между прочим, я внучка профессора, Менделеев его звали. Может, слышал о таком?

– Правда? – удивился Феликс. – А почему фамилия Стрельцова?

– Мамкина фамилия. Она была только гражданской женой его сына Василия, который инженер. В «Кубаноле», что в Екатеринодаре, танки проектировал, помер от тифа. А мамка была там сборщица, – сияла улыбкой девушка.

– Значит вы – Васильевна, – невпопад пробормотал Феликс, усаживаясь удобней, чтобы было видно профессора и Вольфа. – Ефимия Васильевна…

– Ага.

– Но краскомом из ревотряда вы быть не могли. Вам тогда лет тринадцать стукнуло, в восемнадцатом, почти как и Вольфу. Ему – пятнадцать.

– Да, точно, – продолжала улыбаться Фима. – Ровнехонько тринадцать, в марте.

– Значит, и вас исключаем, и его. И доктора исключаем в силу его возраста. Товарищ из «Мосторгсиликата» с латышской фамилией тоже староват. Остается только покойный товарищ Месхишвили. – И Феликс виновато посмотрел на Грениха. – Да, не выйдет его в суд приволочь, но… если обыскать тщательнее, вдруг найдется какое-нибудь свидетельство?

Тот с тяжелой полуулыбкой покачал головой.

– Нет, Шерлок, не сходится. Месхишвили всю свою жизнь провел среди бумаг, а не в окопах. Разве вам ничего не сказали его белые, не привыкшие сжимать ствол обреза руки? Он ведь даже сопротивление при задержании оказывал совершенно неумело.

– Поч-чему неумело? – удивился Феликс. – По мне, очень даже умело… Два раза товарищу Саушкину головой в лицо засадил.

– Это он от отчаяния, – возразил Грених.

– А руки его… За десять лет отвык от оружия. Да всю свою жизнь он только об одном и думал, чтобы убраться в свою Грузию! – сорвалось тоже чуть резче, чем требовалось. Белов поджал губы, будто этим самым стараясь не давать себе говорить лишнего.

– В свободную Грузию, – уточнил Грених.

– А для этого он оставался здесь, – опять не сдержался Белов, – ждал указаний от своих, чтобы начать действовать. И не чурался водиться с такими, как Миклош. А если учесть, что они свели знакомство в восемнадцатом, тогда все сразу встает на свои места.

– Месхишвили жил мечтой вернуться на родину. У него растет маленький сын, совсем кроха – двухлетний карапуз.

– И чтобы осуществить свою мечту, он пошел на преступление! Впрочем, как и его жена, которой доктор Виноградов запудрил голову, вот она и решилась на убийства. И не глядите на меня так, – почти вскричал опять вышедший из себя Белов, – я лишь сделал выводы из услышанного и увиденного. Люди, не согласные с нынешним политическим строем, идут на крайности.

– Вы сделали на редкость правильные выводы, как ни было это печально. Все верно, он хотел ей лучшей жизни и положил собственную на алтарь свободы, она хотела того же и пожертвовала собой. Дары волхвов… прямо по О. Генри, – вздохнул Грених. – Теперь они не смогут воспользоваться дарами друг друга, поскольку мертвы. Бедные дети.

– Давайте обыщем их. Авось найдутся доказательства, – настаивал Белов. Сердце его от слов профессора сжалось. Он долго держался, чтобы не отнестись всерьез к смерти грузинской четы. Его самообладание было на исходе. – Почему до сих пор никого не обыскали толком? Товарищ сотрудник уголовного розыска, почему вы не выполняете свою работу? Давайте тогда я, что ли…

И Феликс поднялся.

– Чтобы искать, нужно знать, где и что, – жестом остановил его Грених.

Белова передернуло от негодования. Профессору самому не противен весь этот фарс? Ему-то только одно и нужно – остаться наедине со своим горем. Феликс едва опять не рубанул про его жену. А очень хотелось. Чтобы выбить почву из-под ног. Его вмешательство сотворило какой-то сумбур. Он путал его партию! Скольких усилий Феликсу стоило оставаться в рамках двуцветной доски. Итак, чернопольный белый слон с с3 на е5!

Но Феликс не успел сделать свой ход, потому что белый слон, передвигающийся по черным клеткам, оказывается, уже давно угрожал его ферзю.

– Позвольте, – молвил белый слон, – я все-таки вернусь мыслями к человеку, который, кажется, утаивает свой возраст. Но тем временем подходит нам по некоторым другим параметрам. Человек, который появился словно из ниоткуда и быстро получил студенческую книжку Института красной профессуры…

И Грених поднялся, пересев к Вольфу. Он опустился рядом с трупом грузинки, невозмутимо скрестил руки, откинувшись на спинку. Журналист подобрал ноги, отодвинулся, будто боясь испачкаться или обжечься.

– Семен Осипович Вольф, поведайте нам, как вы свели знакомство с губпрокурором Швецовым?

Глава 8. В ресторане «Донон»

Сентябрь 1922 года. Петроград

Томас Джонсон расправил коралловые складки креп-жоржетового, в блестках платья и постелил на колени салфетку. На ощупь она была шелковой, мягкой, но страшно застиранной, линялой, как, впрочем, и скатерть, и бархатные шторы, висящие на высоких, под потолок, арочных окнах. Он уже давно сделал заказ, сидел скучал, иногда доставал из расшитого бисером ридикюля зеркальце и пудреницу, чтобы проверить, не потек ли грим. Из маленького, облаченного в серебро овала на него глядело очаровательное розовощекое чудо с милой мордашкой, короткими светлыми кудряшками до ушей, подведенными до черноты, как у египтянки, глазами и очень яркими губками, накрашенными по последней моде – только центр и с обязательными острыми уголками.

Томас Джонсон улыбнулся, показав самому себе ряд белых, как жемчужины, зубок, поправил бандо, обнимающее лоб, длинную нитку бус на груди, провел пуховкой по носу и тотчас убрал пудру и зеркало обратно в сумочку. Опустив голый локоток на скатерть, он окинул томным взором чаровницы общую залу ресторана «Донон», вновь открывшегося год назад, с тех пор как объявили нэп. Поверить было трудно, что после войны, голода и разрухи в этой зале опять засверкают начищенные хрустальные люстры в тысячи свечей, слепящий свет будет многократно отражаться в огромных квадратных зеркалах, заиграет оркестр – не румынский, как до революции, но хоть цыганский, закружатся легконогие пары в танго и фокстроте. Не сохранились разве только пальмы, несколько обветшала, почернела и обсыпалась лепнина – былое величие при пристальном разглядывании казалось все же серьезно потасканным.

Джонсон следил за туда-сюда снующими бодрыми официантами, премило подмигивая им, получая в ответ воздушные поцелуи, поглядывал на дам, сидящих за соседними столиками, дружелюбно им улыбался, хмурил бровки и грозил пальчиком, когда ему улыбались их кавалеры – сплошь безвкусно одетые нэпманы, такие все одинаково-разные, что невозможно описать, что они собой представляли. Хотя нет, можно, и даже всего одним словом – безвкусицу.

Удивительно, думал Джонсон, что женщины в этой стране сумели сохранить изящество, достали из своих сундуков старые платья, перешили их на новый лад и выглядят если не сногсшибательно, то вполне достойно, а вот мужчины… какие-то на них сальные, хоть и дорогие, сюртуки, какие-то нечесаные, немытые головы, грязная обувь, неопрятные ногти, черные зубы, пьют, горланят, непристойно прижимают к себе кокоток, иные так и не сняли своих картузов и кепок.

Джонсон вздохнул – оделся бы в мужское платье, непременно привлек бы к себе внимание своей привычной аккуратностью – уж он-то не позволил бы себе явиться в ресторан с грязной шеей, не имея приличного смокинга, не надев к нему, как полагается, бабочку. И он искоса глянул на смокинг мужиковатого вида бородача-нэпмана, который повязал шею пышным галстуком в красный горошек. На глазах у всех тот, с животным аппетитом поев, выдернул из нагрудного кармана платок и вытер им толстые, блестевшие жиром губы. Его сосед – суровый военный во френче – курил папиросу, а пепел стряхивал прямо на скатерть. Они все будто сговорились вести себя так, будто непристойность была предписана революцией или олицетворяла собой приход каких-то новых времен, в которых действовали какие-то совершенно невразумительные правила, призывающие вести себя как шпана только лишь для того, чтобы как-то себя отличить.

Что дети малые! Джонсон с отвращением отвернулся.

В эту минуту стеклянные двери из вестибюля распахнулись, по зале пронеслись сквозняк и громкие «ах!», на пороге появился человек, облаченный в весьма необычный для этого нового времени костюм. Хотя чему Джонсон удивлялся – настала такая удивительная эпоха, когда самые неожиданные элементы одежды сочетались на весьма неожиданных субчиках самым неожиданным образом. В общем, в ресторан ворвался человек, будто сбежавший прямо со сцены какого-то водевильного спектакля в стиле Ловеласа Ричардсона: в черном плаще и черной полумаске, он поднял высоко револьвер, но не выстрелил. Оркестр тотчас смолк.

Некоторое время незнакомец стоял в развевающейся альмавиве, с поднятым револьвером. Все невольно задержали дыхание.

– Господа и прекрасные дамы, – крикнул наконец он, выдержав драматическую паузу. – Готовьтесь потрошить карманы. Ибо я – Леонид Пантелеев – не уйду отсюда, не взяв своей доли. Мои люди окружили ресторан со всех сторон – и с Мойки, и с Конюшенной. Бежать смысла нет – вас тотчас изрешетят пулями. Несколько официантов – из моих людей. И только вы предпримете попытку встать, как тотчас получите пулю в лоб. Надеюсь, всем все ясно.

Он снял шляпу, обнажив коротко стриженные темно-русые волосы, расчесанные на косой пробор, и с этой шляпой двинулся от столика к столику, точно уличный музыкант или просящий подаяния. Джонсон оказался третьим, к кому он подошел.

– Ваши часики, мадам, – махнул он своей дартаньяновской шляпой без пера. Джонсон оценивающе оглядел его, сузив глаза и кокетливо ухмыльнувшись. Боже, что за костюм! Совершенно ведь точно, что он украл его в гримерке Александринского театра – черные сапоги с широкими раструбами, штаны-бриджи черного бархата, черная сорочка и плащ-альмавива.

– In english, please. I don’t understand Russian, – сотворив на лице чарующую улыбку, проронил женским голосом Джонсон и подпер кулачком подбородок.

– Так вы не мадам, а английская леди, – ответил улыбкой Пантелеев, не распознав под слоем грима Джонсона мужчину. – Но все равно. Ваши часики, плиз.

И показал пальцем на изящные женские часы, украшенные россыпью мелких бриллиантов – фальшивых, разумеется. Джонсон улыбнулся, медленно развернул запястье, грациозно изогнул его, неторопливо щелкнул застежкой на браслете и прежде, чем снять их и опустить в шляпу, поманил пальцем налетчика, мол, дайте ваше ушко.

– Дурак ты, Вольф, – зашипел Джонсон баритоном по-русски в ухо наклонившегося налетчика. – Настоящий Ленька тебе этого не простит. Сожрет с потрохами.

Тот ошарашенно отпрянул, но тотчас приблизился вновь – сообразил, раз уж его раскусил этот, остальным сие знать нечего.

– Ты кто такой, морда крашеная? – злобно зашипел, приблизившись к лицу на не вполне безопасное расстояние, – сейчас перепачкается в белилах, болван. Джонсон с кривой улыбкой чуть отстранился.

– Видишь, вон тот официант, в двух саженях стоит, не двигается, замер, точно каменный, через руку перекинута салфетка, закрывающая его кулак? – продолжал чарующе улыбаться Джонсон, заговорив опять нарочито тоненьким голосочком и издевательски растягивая слова, как это делают барышни, когда кокетничают. – Под белой салфеткой у него наган – он на самом деле мильтон. Угро Леньку здесь уже месяц поджидает. Вижу в твоих глазах вопрос – что делать? Бежать не смей – застрелят. Бери меня в заложники и дуй вон в ту дверь у барной стойки – это кухня. Дальше я тебя выведу.

– А откель мне знать, что ты тоже не мильтон?

– «Интеллидженс Сервис» – английская контрразведка. – И Джонсон уронил подбородок на ладонь, опять просияв улыбкой парижской чаровницы.

Налетчик в удивлении смотрел в накрашенные, как у египтянки, глаза Джонсона долгих секунд пять, решаясь. Джонсон считал: раз, два, три, четыре, пять… По лицу фальшивого Леньки пролетела судорога отвращения – это он представил, как берет в заложники мужчину, переодетого женщиной, – ишь, какой щепетильный. Тем не менее медлить было опасно, и он в конце концов начал действовать: вцепился в горло, вытянул из-за стола, умело развернул и, прижав к себе, приставил к горлу дуло.

– Не так грубо, – презрительно скривил губы Джонсон, не ожидавший, что Вольф будет столь резв, и громко, что есть мочи, заголосил по-русски, мол, убивают, помогите, спасите.

В два-три шага, очень похожих на танго, скользя задом-наперед, они пересекли расстояние от столика до барной стойки и исчезли в дверях, ведущих в кухню.

Через кухню они пронеслись бешеным вихрем, по пути гремя посудой и роняя тяжелые сковородки, кастрюли с чем-то дымящимся и пахнущим остро и пряно, сбивая с ног каких-то людей. Вслед им летела отборная брань, визг посудомоек. Высокий, нескладный повар схватил фальшивого Пантелеева за альмавиву, оба сплелись в драке, поверху их голов лег темный материал плаща. Джонсон подхватил с очага сковороду и со всей дури наугад двинул ею по выпирающей бугром под материалом голове. Раздалось тяжелое «О-ох!», Вольф скинул с себя тряпки, а повар обмяк под альмавивой.

Два прыжка, и они исчезли в низенькой двери, ведущей в подсобные помещения. В тесном коридоре Джонсон, двигаясь быстро и беззвучно, на ходу, под изумленными взглядами своего спутника, принялся снимать парик, платье, стянул чулки, скинул матерчатые туфельки и, оставшись абсолютно голым, стал невозмутимо складывать коралловый креп-жоржет в аккуратный сверток. Откуда-то из груды ящиков с картошкой и луком он вынул другой сверток, заготовленный им заранее, – брюки, жилет, пиджак, штиблеты. С ловкостью фокусника он нырнул в костюм из клетчатого твида, в один карман опустил платье и парик, из другого извлек бумажную манишку с галстуком и манжеты. Прилаживал все это тоже на ходу.

Он почти закончил свое преображение, когда вновь начали стрелять. Думал, ушли, но нет, на стене прямо перед носом расцвела целая клумба черных дыр, остро запахло порохом, и от громких хлопков заложило уши. Вольф выпустил в темноту коридора весь барабан своего нагана.

– Бросай оружие, – прошипел Джонсон.

– Нет!

– Бросай, говорю!

Нехотя тот закинул револьвер в угол. И они насилу успели выскочить через дверь черного хода во двор позади ресторана, бывший когда-то садиком, где до революции в летний сезон ставили столики. Сейчас он был весь перекопан, завален негодной мебелью, какими-то ящиками, то тут, то там высились целые горы из обломков кирпичей, кусков штукатурки и мокрого песка.

Прежде чем преследователи оказались снаружи, беглецы нырнули за груду мусора, сваленную у ветхого, покосившегося забора. Спасали ночная темнота и привычное безфонарье. Джонсон на ходу и по-прежнему невозмутимо снимал с себя грим. Раскопав в мусорной куче припасенную жестяную банку из-под печенья, под револьверные выстрелы, которые грохотали шагах в пяти от них, он вскрыл ее, достал полотенце, заранее пропитанное постным маслом. Привалившись спиной к почерневшим доскам забора, стал тереть лицо, пока вся чернота египетских глаз не осталась на куске ткани.

Горе-налетчик лежал ничком рядом, сжался, прикрывая руками голову, и монотонно вздрагивал от каждого выстрела – вздрагивал организованно, знаючи, как это делать правильно, – не паникер. Сразу видно, успел в Гражданскую войну под пулями походить – это плюс, значит, с заданием справится, не сдрейфит.

Вытряхнув из карманов платье, парик, сережки, туфельки и сложив их в жестянку, Джонсон нажал локтем крайнюю левую доску в заборе и, чуть поведя плечом, просочился в темноту соседнего двора, к нему с лаем подбежала собака. Он кинул ей кусок черствого хлеба, стянутого при побеге из кухни. Собака замолкла, с жадностью принялась за гостинец – голодная, хозяева редко бросали и худые объедки.

Налетчик за ним не спешил. Джонсон высунул голову обратно в проем, нашел взглядом впотьмах вздрагивающее от выстрелов тело, шикнул:

– Эй, ползи сюда.

Тот приподнял голову. Продолжало бахать – видимо, мильтоны знали, что беглецы засели за кучей мусора и палили по ней, боясь подойти ближе, – настоящий Ленька Пантелеев был очень хитер на выдумки, мог не отстреливаться, засесть в засаде, подпустить ближе и разом перебить, поэтому они, как волки, кружившие вокруг медвежьей берлоги, лишь тявкали и больше ничего.

Удивленно воззрившись на вполне себе нормальное мужское лицо Джонсона и на его аккуратно расчесанные темные от специального состава волосы, на непонятно откуда взявшуюся бородку и усы, налетчик крякнул, но ничего не сказал, двинулся к щели.

Дворами-колодцами пробрались на территорию Певческой капеллы, которую теперь переименовали в народную хоровую академию. Благодаря взошедшей луне быстро нашли арку, ведущую на набережную. Джонсон сунул в расщелину в стене коробку, прикрыл доской и двинул вдоль стены п-образного здания в сторону Мойки. На набережную ступили, с осторожностью озираясь. Не тут-то было – мильтоны оказались не столь глупы, поджидали на мосту: то ли издалека их увидели, то ли знали про тайный ход через Певческую капеллу. Но и Джонсон не был бы одним из лучших агентов английской контрразведки, если бы не умел все заранее предвидеть.

– Делай то же, что и я, и ни о чем не спрашивай. Ни тебя, ни меня они не знают в лицо. Им нужен только Леня. – Джонсон поднял руки и опустил голову. Вольф сообразил повиноваться.

Мильтоны – что вполне предсказуемо – повалили их на землю, потыкали в бока дулами наганов, обыскали, ничего не нашли, поорали в уши свои привычные вопросы, которые они обычно орут при задержании, и, удостоверившись, что взяли простых прохожих, рассеялись во тьме.

Джонсон поднялся и невозмутимо принялся отряхивать свои колени, полы пиджака, пригладил волосы. Потом оглядел товарища.

– Хм, вы весьма предусмотрительно избавились от маски и мушкетерских сапог. – И глянул на голые стопы налетчика. – Но боюсь, что какой-нибудь сообразительный агент угрозыска сейчас уже понял, почему вы не обуты.

Глядя на смешно разглядывающего свои босые ноги товарища по побегу, Джонсон улыбнулся. Некстати пришла мысль, что они лишь герои черно-белой киноленты, два убегающих под фортепьянную бравурную пьеску чудака, один из которых теряет свои башмаки.

У парадного входа в ресторан «Донон», который они только что покинули задними дворами, стояли несколько извозчиков, Джонсон поднял руку, окликнув свободного. В эту минуту сзади из-за угла арки появилась стремительно приближающаяся зеленая гимнастерка. Агент угрозыска, видно, шел за ними дворами… Миг – и этот ополоумевший могиканин набросился на беглецов. Джонсон засадил ему в горло ребром ладони, оттолкнул от себя и с наскоку запрыгнул в вовремя подлетевшую пролетку, крикнув извозчику, что платит золотом.

Не успевшему так быстро сообразить Вольфу пришлось метров десять бежать сзади, сверкая голыми пятками. Со всех сторон открылась пальба, попали в возницу – он вскинул руки, рухнув вперед. Джонсон не растерялся, тут же подхватил поводья и, точно Александр Македонский на своей колеснице, помчался по набережной, выкрикивая лихое: «Эге-ге-й, не догонишь, падла!» Вольф зацепился руками за облучок и с трудом подтянул себя на обшитое потрескавшейся кожей сиденье коляски.

Домчали до Конюшенного переулка, повернули на Большую Конюшенную, а там через Невский вылетели на всем скаку на Казанскую и до самого канала Грибоедова неслись на всех парах, пока не пришло в голову, что пора бы пролетку бросать.

По улице Глинки оба уже шли пешком как ни в чем не бывало, будто пара прохожих. И если бы не отсутствие обуви у налетчика и не взбудораженный его вид, то никто бы на них и внимания не обратил. Вольф все торопливо семенил, постоянно оборачивался, вздрагивал. Спасало все то же бесфонарье и пустота на улицах – с наступлением вечера редко кто решался выходить из дому, разве только кошки шуршали в кучах мусора. Это было время грабителей. Джонсон испытывал легкое беспокойство, поскольку с собой у него не было никакого оружия, если не считать хорошо усвоенного английского бокса. Если неожиданно нападут, придется отбиваться кулаками. Ничего, его апперкот левой еще никогда не подводил. Но благо Мариинский, нынешний Государственный академический театр оперы и балета, почти рядом – там Джонсон вот уже два месяца как служил заведующим бутафорской частью. Зашли с черного хода, Джонсон выдохнул, но рано было расслабляться – они тотчас повстречали суфлера Митрофанова.

– Осип Андреевич, здравствуйте, – отвесил поклон худенький востроносый бывший актер в пиджаке с единственной пуговицей, недоуменно глянул вниз, на босые стопы Вольфа, но ничего не сказал, лишь приподнял брови.

– И вам не болеть, Дмитрий Борисович, – ответил агент английской разведки.

Они коснулись друг друга локтями, пока пытались пройти один в одну сторону, другой в другую, – до того узкими были коридоры подвальной части Мариинского театра. Узкими и извилистыми. Но Джонсон за два месяца выучил все здешние закоулочки и тупички. Принялись подниматься по боковой служебной лестнице. Свет на нее проникал через небольшие окна со внутреннего двора. Стали различимы звуки оркестра. Сегодня давали «Спящую красавицу» Чайковского. Прямо за сценой простора было больше, на светлых стенах висели фотокарточки оперных певцов и певиц, балерин и балерунов, композиторов, режиссеров и балетмейстеров. С пола были сняты дорожки, доски паркета стерты и местами почернели.

– Куда мы, черт возьми? – наконец не выдержал налетчик, громко шлепая по паркету стопами.

– В укромное место. Есть разговор. Но надо поторопиться. Никогда не знаешь, откуда нагрянет команда угро – они, скорее всего, успели за нами проследить и видели, как мы зашли в театр.

– Да на кой мне это надо? Что я вообще тебя послушал?

– Теперь ты, друг мой, и от тех, и от этих пулю в затылок получить можешь. Так что правильно сделал, что послушал. Это же надо было…

Джонсон не договорил, из-за угла вынырнул балерун Лавровский, разукрашенный и разодетый – белые чулки, короткий шитый золотом камзол с пышным жабо, на голове – треуголка с перьями. Балерун тоже вежливо поздоровался с Джонсоном и куда-то ускакал на своих пуантах, на голые ноги Вольфа-недотепы и не глянул, был слишком занят собой. Эти балетные существа никогда не смотрели вниз, подбородок всегда вздернут, взгляд устремлен поверх голов, ножки в третьей позиции, коленки до боли подтянуты – шлеп-шлеп-шлеп, и шумно хлопнула дверь одной из гримерок.

– Это же надо было Леньке Пантелееву в подражатели, – закончил Джонсон свою мысль.

– Приходится вертеться, коли некуда деться, – огрызнулся Вольф.

Он был страшно раздосадован, и недовольство его росло с каждой минутой, он уже принялся сжимать кулаки и оглядываться, подумывая, кажется, дать деру. Но тем не менее от своего проводника не отставал пока, прекрасно понимая, что деваться ему теперь действительно некуда. Хоть тысячу раз вокруг своей оси обернись, а от бандитов Пантелеева и от команды петроградского угрозыска не спасешься. Тут только «Интеллидженс Сервис» способна выручить.

– Я хотел похвалить, – бросил английский шпион за плечо улыбку. – Придумано очень остроумно.

Налетчик нахмурился, то ли не ожидав похвалы, то ли ей не поверив. На сегодня его лимит чувств был исчерпан, все, что он мог, – злиться, следовать за английским шпионом и ждать его распоряжений. А они все шли лестницами, коридорами, которые то расширялись, то сужались, частью темными, частью освещенными светом или из немытых окон, или из открытой двери какой-нибудь служебной каморки. Иногда они пересекали просторные комнаты, заполненные старым пыльным реквизитом: бутафорскими мечами, веерами, скрученными в рулоны панно, гипсовыми колоннами и башнями, свернутыми штандартами на высоких древках, сложенными в стопки старыми кафтанами, балетными пачками; грудой лежала смешная средневековая обувь, вроде тех мушкетерских сапог, что были на Вольфе, турецких тапочек или шутовских башмаков. Потом опять то поднимались по полутемным лестницам, пахнущим плесенью, то их поглощала длинная и темная кишка очередного коридора, где, если не смотреть под ноги, можно споткнуться о какой-нибудь неожиданный предмет. Иногда встречались работники театра, шедшие навстречу, но редко, иногда были слышны звуки музыки, или вдруг начинали доноситься аппетитные запахи из буфета, а потом вновь несло плесенью и пылью.

Наконец они оказались в полукруглом помещении с большим количеством дверей, у одной из них стояли два жалких букета: один из красных гвоздик, другой ромашковый. Музыка звучала очень отчетливо – через стену сцена. Джонсон на минуту остановился, не устояв против чарующих звуков скрипок и флейт танца фрейлин и пажей. Постоял с минуту, поводя в воздухе пальцами, точно дирижируя невидимому оркестру, и, прежде чем Вольф успел разозлиться, вылез в окно на крышу.

Когда за ним следом на крышу выбрался и его спутник, Джонсон тихо притворил створку и со вздохом облегчения улегся прямо на черепицу, закинув за затылок руки. Была тихая осенняя ночь. Распаренное от бега лицо приятно обволокло прохладой, остро пахло близостью канала.

– Ах, какие в сентябре над Петроградом звезды бывают в редкую ясную погоду! – проговорил он восхищенно. – Хотя я все же больше предпочитаю лежать под солнцем… Люблю развалиться в самый полдень на какой-нибудь из крыш и пролежать на ней до самого заката. Солнце! О светило небесное… Не любил бы я тебя так, коли б не провел в подземелье два года, коли б не боялся больше никогда не увидеть…

Вольф замер в нескольких шагах от него, не решаясь ничего предпринять.

– Да ложись, – сказал ему Джонсон. – Неужели ты меня не узнаешь, дурилка?

Тот приблизился и, чуть нагнувшись, аккуратно заглянул Джонсону в лицо.

– В сентябре на ночном небе, – заговорил тот воодушевленно, – гляди, над нашим славным городом сколько звезд! Можно даже увидеть планеты Солнечной системы! Только Меркурия нет. Ну и Венеры – это утренняя звезда, она появится в созвездии Близнецов к рассвету, а потом перейдет в созвездие Льва. Убывающая луна уже вышла, поэтому Марс в созвездии Рыб тоже почти не виден. Но есть Уран в созвездии Овна. Видишь?.. Э, ну что? И теперь не узнал своего гимназического друга?

– Ах ты, жидовская морда! – просиял наконец Вольф.

– Сам ты такой! – поднялся Джонсон и сел по-турецки.

– В английской разведке?

– Ага!

– Как же тебя занесло туда?

– В семнадцатом дернул в Париж, работы не нашел, голодно, жить негде, спал на улице. Подходит один странный тип ко мне – а я тогда дрых у фонтана в саду Тюильри – заговаривает по-русски… Вот так я и завербовался в шпионы – тогда русских не так легко было заманить, многие надеялись на победу Добровольческой армии, ждали новостей от Деникина, мечтали вернуться… И хорошо знающие язык были на вес золота. Меня боксу обучили, манерам всяким и сюда отправили. С секретным заданием.

– Да ну! – не поверил Вольф.

– Ну да! – ответил его бывший гимназический товарищ.

И Вольф, восхищенно улыбаясь, сел рядом.

– А я и рад был вернуться. Отца одного оставил, он вцепился зубами в свою контору… ни за что своего прибыльного дела оставить не желает до сих пор. Так что я и рад, что здесь служу, – приглядываю, смотрю, чтобы никто не обидел старика.

– Дела! И много платят?

Джонсон присвистнул.

– Зелеными купюрами. Хватает на такую роскошь, какая не снилась и Политбюро. Поэтому я и тебе предлагаю перейти на нашу английскую сторону. Все равно, как погляжу, ты себе места толкового в этой жизни не нашел. А за связь с Мишкой Корявым, который тебе сливает сведения, как и где работает Пантелеев, тебя посадят – он сдаст.

– Откуда ты это узнал? – вскочил Вольф.

– Служба у меня такая – все узнавать. Каналы есть разведывательные.

Вольф с досады двинул кулаком по воздуху, и на его побагровевшем лбу обозначилась крупная жила.

– Да и самого Леньку скоро возьмут, вот через этого самого Корявого. Так что советую больше не ходить тенью по его стопам. У меня для тебя другое дело припасено. Хочешь жить в достатке, среди самых знатных вельмож ЦК КПСС? Хочешь учиться в высшем партийном вузе – Институте красной профессуры? Сентябрь только начался – тебя зачислят завтра же, как только прибудем в Москву.

– Почему ты все это мне… рассказываешь?

– Потому что ты подходишь мне.

– Как же меня возьмут в институт? Что, прямо студентом?

– Студентом и уже готовым комсомольцем.

– Что я должен буду делать взамен?

– Шпионить, Сема, шпионить! – просиял Джонсон.

– З-за кем?

– А вот тут мне придется ввести тебя в курс дела сразу. Но вынужден прежде предупредить, пока мы бежали, я ввел тебе ядовитое вещество в руку – ты не заметил, вокруг громко палили.

– Что? – побелел Вольф. – Как это… ввел?

– Не «как», а «чем». Шприцем. – И Джонсон вынул из рукава, как игрок карту, тонкий шприц. В рукавах у него вдоль швов были потаенные кармашки, которые даже агенты угрозыска не прощупали. – Ты думаешь, я зря тебя пригласил сюда, на крышу? Яд подействует через, – Джонсон вынул из жилетного кармашка часы на цепочке, щелкнул крышечкой, – десять минут. Если ты не дашь своего согласия, ясное дело, каюк тебе, а тело твое я скину вниз. Все решат, что ты самоубился.

– Через десять минут? – ужаснулся Вольф, побелев еще больше. Обычно он всегда краснел, но тут действительно перепугался – и побелел как покойник. – Не-ет… брешешь, гнида, брешешь.

– Ты волен проверить. Время пошло. – Джонсон вновь лег, закинув руки за затылок и скрестив лодыжки, сладко потянулся.

Заорав не своим голосом, Вольф набросился на него, схватил агента за грудки и несколько раз встряхнул так сильно, что тот больно ударился затылком о черепицу, которая под его телом стала плясать и ломаться.

– Эй, ну-ка тише, дурилка. – Джонсон схватил его за локти. – Кричи не кричи, а все равно смерть тебе.

Вольф смотрел на него сверху с искаженным яростью и отчаянием лицом, скривил губы, изогнул брови – не хотелось умирать. Джонсон улыбнулся.

– Пока мы шли по театру, нас видело несколько человек, – нашелся Вольф. – Если на тротуаре обнаружат мой труп – первым делом укажут на тебя. А ты, судя по всему, здесь устроился кем-то.

– Шаришь! – отметил Джонсон, приподняв бровь. – Только я здесь Осип Андреевич Шугай. У меня много личин, паспортов и должностей. Там, где я не поспеваю, у меня есть мои заместители. Вот таким заместителем я предлагаю стать тебе. Семь минут, Сема. Думай скорей.

– Как же ты остановишь яд?.. – Вольф отпустил его воротник, отодвинулся и нетвердой рукой провел по влажному лбу.

– У меня есть противоядие.

– Какое?

Вместо ответа Джонсон вынул из кармана брюк старую бонбоньерку, раскрыл со скрипом гнутую жестяную крышечку с изображением женской румяной головки в парике конца восемнадцатого века и протянул Вольфу, как преподносят будущей невесте кольцо в бархатном футляре.

– Это что? Это же леденцы десятилетней давности!

– Марципаны. В них с помощью шприца введено вещество, которое остановит действие яда.

Вольф смотрел на него долгую минуту, кривясь и отчаянно страдая – не желая ни верить ему, ни брать эти конфеты, ни умирать нелепой смертью. Этот человек, назвавшийся английским шпионом, с легкостью ушел от преследования петроградского угрозыска, на ходу из тонкой барышни перевоплотился в бородатого мужчину, а потом угнал пролетку у извозчика. Рука нехотя потянулась, дрожащие пальцы подцепили засахаренный марципан с запахом плесени.

Вольф сунул его в рот и, давясь, не жуя, проглотил.

Джонсон привстал на локте, глядя на него с приподнятыми бровями.

– Это тебе был от меня бесплатный урок внушения, Сема. Никакого яда не было, ты слопал гнилой марципан. Учись, как работает английская разведка, и весь мир ляжет к твоим ногам. Ну что? Готов к службе его величеству королю Георгу Пятому? – проговорил он, вынимая из-за пазухи несколько хрустящих десятидолларовых банкнот.

Семен смотрел с ненавистью, но при виде иностранной валюты в глазах загорелся свет озорства, на губах заиграла улыбка. Вид денег искупал пережитое потрясение.

– Черт с тобой, жидовья морда, – выпалил он, выхватывая деньги и первым делом начиная их разглядывать в тусклом свете, который лился из окон фойе на крышу. – Говори, что надо делать?

– Есть в Москве один большой чиновник – заведующий Юридической частью Московского отдела социального обеспечения Швецов. Ты отправишься к нему на прием и скажешь ему всего два слова. Два заветных слова.

– Каких?

– «Степной Волк».

– И что?

– И он сделает для тебя все, что ты пожелаешь, как джинн из сказки про Аладдина, которая в «Тысяче и одной ночи».

– Сдается мне, что ты сказок и начитался. Сам ты, кстати, дурилка! – обиженно отодвинулся от него Вольф. А потом не выдержал и спросил:

– Что это такое – «Степной Волк»?

– Позывные, или клички. Губпрокурор – бывший агент охранки, живет под липовым именем, шифруется. Вот ты его за причинное место и возьмешь.

– А если он артачиться начнет?

– Расскажешь ему свою историю. Мол, ты командир ревотряда из Рязани, было дело, в восемнадцатом пришел к нему, атаману Степнову, челом бить, просил присоединиться к советской власти, выписал от своего имени некоему Швецову бумагу, за что был заперт в погреб с другими пленными и чуть не погиб от пожара. Скажешь, что спасся. И явился взыскать за обман.

– Не понял… – захлопал глазами Вольф. – Н-ничего не понял. Атаман… или заведующий юридической частью какого-то там отдела… К кому я должен пойти?

– И не надо понимать. Ты только найди этого Швецова в Москве и скажи все точь-в-точь как я сейчас говорю.

– Уж как-то все неубедительно… А если он все-таки не послушает?

– Скажешь, что его личная папка из Охранного отделения ляжет на стол Дзержинского.

Вольф некоторое время молчал, почесывая макушку и осмысливая слова гимназического друга, ставшего шпионом.

– Но он ведь узнает по лицу, что я какой-то залетный! – сказал он наконец.

– Не узнает. Тот командир ревотряда тогда был весь в крови – ему висок пулей задело. Он его вспомнить может только единственно по позывному. Краскома позывной был Волк, прокурора – Степной. Они часто в паре работали при старом режиме. Он взрослый дядька, ему помогал ребятенок девяти лет, смышленый, как бес. Он его девятилетним и помнит. А вот таким, как сейчас, – двадцати четырех лет, вряд ли. Позывной никто, кроме них двоих, не знал, ну разве еще какой-нибудь жандарм, и все.

– Это ты, что ли, этот самый… ребятенок девятилетний, смышленый, как бес? – недоверчиво прищурил глаза Вольф.

Джонсон загадочно улыбнулся.

– Много будешь знать – скоро состаришься. Намекну: думаешь, я просто так был зачислен в гимназию Видемана? Когда подрос, меня туда засунули за настроениями учителей и учащихся смотреть и докладывать, если обнаружатся революционные наклонности у кого.

– Ты что? – выпрямился Вольф. – Ты тоже из охранки? Ты и за мной наблюдал?

– Наблюдал.

– Как же ты потом в красные пошел?

– Эх, слишком много ты вопросов задаешь. Устал я. Давай-ка поспешим лучше на вокзал. Поезда нынче ходят очень неаккуратно. А нам бы еще поспеть перед этим в одно место – надо тебе на виске шрам соорудить.

Глава 9. Атака белого слона

1 января 1929 года. Октябрьская железная дорога. Скорый поезд на Ленинград

– Как я свел знакомство с губпрокурором? – сузил глаза Вольф и прищелкнул языком, точно не знающий урока школьник. – Мы едем в одном вагоне с людьми из ГПУ. Может, вы, профессор, у них спросите? Им виднее, они все знают.

Грених, восседавший напротив журналиста, глядел на того в упор, скрестив руки на груди, только лишь отодвинул ботинок от натекшей под мертвой грузинкой лужи крови.

– Отвечай, когда тебя спрашивают, – подал голос Агранов с задних рядов.

– Что я могу сказать? Ну что вы от меня хотите услышать? – зачастил студент, побагровев и сразу заерзав.

– Давайте сначала? – сделал одолжение Грених. – Откуда у вас этот шрам?

– Что? – недоуменно выдохнул Вольф. – Я же рассказал – шальная пуля, в детстве, в Гуляйполе.

– Какое Гуляй Поле, – огрызнулся Саушкин, – у тебя в паспорте написано, что ты родился в Ленинграде.

– В Петербурге, – поправил Белов, сидя с закрытыми глазами. – В Ленинграде он бы родиться не успел.

– Я вас умоляю… – начал Вольф, но осекся. – Родился, быть может, и в Ленинграде, Петербурге, а жизнь по свету знатно помотала.

– Назовите дату вашего рождения, – продолжил Грених.

– 20 ноября 1903 года.

– Когда и как вы познакомились со Швецовым?

– Как познакомился… Не познакомился, скорее увидел в толпе. На Втором Всесоюзном съезде Советов, после смерти Ленина и когда была принята Конституция. Мы, студенты, тогда зал заседаний помогали готовить, плакаты вешали и транспаранты, а Швецов на съезде присутствовал – был каким-то из делегатов. И все. Я всегда только издалека его видел, и имя его часто было на слуху.

– По характеру вашего шрама могу сказать, что вы его получили не в детстве. – Грених расплел руки и, наклонившись к Вольфу, опустил локти на колени.

– Почему?

– Мне, как судебному медику, виднее.

– А разве это можно понять, если шраму ну… десять лет?

– По любой отметине на теле можно что-то да понять. В двадцать пятом вы надолго покидали институт. Потом ваши сокурсники заметили свежий шрам. Зачем он был нужен?

– У меня он был всегда.

– Да, интересно, некоторые ваши знакомые припоминали, что под волосами у вас имелся белый след, но едва заметный.

– Хорошо, я скажу. Я лег под операционный нож, чтобы убрать его. Мне пообещали, что смогут избавить от него. Но на самом деле все только испортили.

– Вы настолько щепетильны в вопросах внешности? – Грених приподнял бровь.

– Да, а что? – оскорбился Вольф.

– Но след ведь был совсем незаметен, его можно прикрыть волосами. Или легко спрятать под слоем грима, не так ли, товарищ Белов? – обратился профессор к шахматисту.

Белов сидел, прижавшись спиной к стене вагона у окна и обхватив себя руками. Вид у него был такой, будто он усиленно обдумывает партию в шахматы, которая на данный момент происходила в его голове.

– А? – захлопал он глазами, проведя по потному лбу рукой, и посмотрел на сидящую над ним Фиму Стрельцову, которая, выпучив на него глаза, нервно крутила в пальцах погашенную папироску, да с такой силой, что табак осыпался на скамью.

– Может, вам приходилось себя за кого-то выдавать? Кого-то со шрамом. – Грених опять посмотрел на Вольфа. – Например, командира реввоенотряда, который выписал Швецову своеобразный пропуск-рекомендацию в ряды красных.

– Опять двадцать пять! На меня это повесить хотите? Вам человек подходящий нужен? Дело срочно закрыть требуется? Не выйдет! Я комсомолец, советский гражданин!

– Нет, ничего мы вешать не собираемся. Нам нужна правда. Может, это вы и есть тот краском, который отправился к атаману Степнову просить объединиться против белых? Может, пора рассказать о том, что произошло в поместье у Ольги Бейлинсон? О том, как она вам план погреба нарисовала на клочке бумаги, как просила передать советским властям, что Степнов, он же прокурор Швецов, удерживал ее с мужем и двумя детьми силой в доме. Вы спаслись лишь благодаря ей. Если бы вы не знали, где рыть, то не успели бы выбраться к тому моменту, когда атаман поджег усадьбу. Вы бежали один. Оставили погибать человек пятнадцать, с которыми делили свою тюрьму.

Вольф изменился в лице, смотрел на Грениха красными от ярости глазами, сцепив зубы и безмолвно качая головой из стороны в сторону. Глаза его стали неестественно черными от расширенных зрачков.

– Неужели вы нашли Швецова только ради того, чтобы вытрясти у него денег и попросить назначить вас на несколько удобных должностей? Неужели у вас сердце не ёкнуло, когда начался этот судебный процесс над Ольгой, которая десять лет от вас помощи ждала. Да вы уже давно могли вырвать ее саму и ее семью из рук монстра, который крылся под маской ее мнимого родственника. Но что же предпочли? Оставить все как есть, лечь под покровительство преступника. А этот шрам нарочно пытались удалить, только не у пластического хирурга, а сами его ножом расковыряли, чтобы забыть, вычеркнуть из воспоминаний ту позорную часть жизни!

Грених откинулся на спинку и скрестил руки на груди, ожидая от студента ответа. Вольф застыл с выражением бесконечного презрения в лице, почерневших глаз от профессора не отводил, но были они удивительно пусты, будто остекленели.

– Вы же уже арестованы, зачем это упрямство? Будете молчать – расстрел вам обеспечен. Едва этот поезд прибудет в Ленинград, вас поставят к стене. Вы могли спастись, но вместо этого погубили и себя, и еще пару молодых людей. Из-за вас сегодня погибли двое… Посмотрите на нее, посмотрите на Лиду Месхишвили. У нее растет двухлетний сын. Сегодня он лишился своих отца и матери, а мы ведь так и не узнали, действительно ли они замешаны в чем-то или же погубили себя из страха, что их непременно оклевещут.

Грених замолчал. Стало непривычно тихо. Поезд шел гладко, едва покачиваясь. Луна вновь скрылась за облаками, и тусклое электричество с трудом высветляло лица, рисуя на них черные, рваные тени, делая человеческие лица похожими на зловещих мертвецов.

– Вольф арестован? – подала голос удивленная и притихшая Фима.

– Не спрашивайте сейчас ничего, – отрезал Грених, продолжая безотрывно смотреть на Вольфа.

– Но откуда вам известны такие подробности? – не выдержала она. – Скажите хоть это! Нельзя же совсем нас держать за дураков!

– От Ольги Бейлинсон, – ответил Грених, переведя взгляд с Вольфа, опустившего голову, на Белова, который продолжал с усилием что-то подсчитывать в голове, при этом шевеля губами и делая в воздухе движения пальцами, будто чертит линии или перемещает незримые фигуры по черно-белым полям шахматной доски. – Она его не запомнила… Не узнала бы. Но верит… бесконечно верит в его порядочность.

– Нечестно с вашей стороны давить на жалость обреченного, – фыркнула корреспондентка. – А за что он арестован?

– Он налетчик. Работал в Петрограде, грабил квартиры, рестораны, представляясь Ленькой Пантелеевым, – коротко пояснил Грених.

– Вольф? – вскричала Фима и присвистнула. – Комсомолец? Член редколлегии «Правды»? Представлялся Пантелеевым? Да не может быть! Ну а как про командира этого узнал?

– Может, он вам скажет? – разозлился Грених, стукнув по скамье кулаком. – Чем я, по-вашему, здесь занимаюсь? Пытаюсь это выяснить!

– На вашем месте, – скривила лицо журналистка, – я бы первым делом выяснила, откуда взялись ядовитые иглы. Знаете ли, приятного мало – ждать, что сейчас откуда-то опять пульнут. Эй, в вагоне энное количество сотрудников ОГПУ!

– Нас всех здесь собрали для расстрела! – вскочил Виноградов.

– Давайте не будем все валить в одну кучу, – тряхнув своими коротенькими светлыми волосами, возразила Фима. – Советская власть невинных не арестовывает и не расстреливает.

В эту минуту она была похожа на юную Жанну Д’Арк в доспехах перед англичанами, и Грених, глядя на нее, смягчился, дернув уголком рта.

– До прибытия в Ленинград еще четыре часа. И мы должны, обязаны, – продолжила она, будто на политсобрании, потрясая маленьким кулачком в воздухе, – понять, ради кого и чего мы здесь застряли. Ради Ольги Бейлинсон, которая ждет своего спасителя в зале суда? Ради сына супругов Месхишвили? Или ради них самих? Или ради всего советского народа? Потому что то, что здесь произошло, то, что я здесь увидела, – это все достойно подмостков плохого театра. Жалко мне вас всех, товарищи! Тебя, Саушкин, что расследование провести толком не можешь. Тебя, профессор, потому что ходишь вокруг да около. Жалко даже начальника Агранова! И ты тоже, студент, – она обратилась к Вольфу, – чего нос повесил и губы поджал? Да, прошлое у тебя, конечно, не ахти какое есть! Но ты ведь принят в комсомол, значит, заслужил. Помогай давай, авось тебя за это и простит советский суд! Думай. Да и вообще… – она фыркнула. – Это как надо не любить своих вождей, чтобы жить перед ними в необоснованном страхе! Надо учиться доверять старшим, мудрым, тем, кто революцию сделал, – сколотил подручными средствами практически из ничего. Вот что было в голове этой женщины, когда она выкрикивала мужу в лицо злые слова, когда всадила в свою грудь нож?

– Подождите! – очнулся наконец Феликс Белов, протянув в сторону Фимы руку, останавливая ее. – Вы тоже считаете, что она покончила с собой?

– Я видела, что у нее из сердца нож торчит. Я не идиотка, чтобы считать, что этот нож был воткнут в нее против ее воли. Мужа ее зря обвинили.

– Я тоже… – просиял Белов, но тотчас посерьезнел. – Я тоже так считаю, что она сама себя убила… У нее была причина лишить себя жизни.

– Мы об этом сможем судить только по прибытии в Ленинград, – отрезал Саушкин, – запрещаю говорить на эту тему.

– Чего это ты запрещаешь! – тотчас взвинтилась Фима. – Запрещает он! На каком таком основании? Мы имеем право высказывать свое суждение, мы живем в свободной стране.

– Но ведь… – Феликс бросил умоляющий взгляд на Грениха. – Константин Федорович, не молчите! Вы мне сами сказали, как она это сделала! Мне, шепотом, наклонившись, сказали… А теперь ото всех утаиваете? Нет, так ведь нельзя! Что такое происходит? Я, знаете ли, молчать не буду! Давайте вспомним факты. Да… Я хотел бы обратить ваше внимание на один очевидный факт… – сбивчиво заговорил он, – вспомните, как в двадцать третьем разразилась вспышка тифа и покосила несколько сотен москвичей. Тиф утих после войны, но потом вдруг вновь ни с того ни с сего дал о себе знать в пятый год после революции. Разве это не странно?

– Это просто невозможно! – с тяжелым вздохом упал на скамью доктор Виноградов. – Они меня сведут с ума, перескакивая с темы на тему.

– Подождите, – махнула на него Фима и повернулась к Белову.

– Тогда были вспышки и других заболеваний: дифтерии, скарлатины… – не понял Грених, к чему тот клонит.

– Но вспышка тифа покосила половину Наркомюста! – Он соскочил со скамьи на колени и прильнул к полу, где были разбросаны многочисленные его газеты, стал искать, шелестя страницами.

– Я думала, у вас все газеты свежие, – смотрела на него сверху Фима.

– Нет, здесь только то, что мне нужно, – деловито отозвался он.

– Эко вы подготовились, – удивилась девушка.

– Я и не скрываю, что меня интересовал этот процесс. Я много чем интересуюсь.

– А где старые газеты откопал? – не отставала журналистка. – Ты же сказал, что…

– Пожалуйста, не мешайте! – резко выпрямился Белов и вновь припал к полу.

Некоторое время все слышали, как он, что-то бормоча, шуршал страницами. Наконец он перенес старую пожелтевшую «Вечернюю Москву» на свою скамью и развернул, ткнув пальцем в одну из колонок рядом с погодой и курсом рубля, обозначенного крупным «Червонцы».

Все тотчас сгрудились вокруг него. Саушкин встал рядом с Фимой и, держа наготове наган, смотрел через спинку, рядом с ним возвышался Агранов, из-за плеча того выглядывал доктор Виноградов. Грених по-прежнему сидел рядом с мертвой грузинкой.

– Вот, читайте, – сказал Белов, глядя на них снизу вверх. – Это номер за март 1923 года. «Сегодня в 8 утра было сообщено еще о трех смертях от тифа в Народном комиссариате юстиции: заведующий оргбюро Жукевич М. А., старший следователь по важным делам при отделе прокуратуры Тычкин К. С., губернский прокурор Миглан Я. С.». То есть получается, что предшественник Швецова умер от тифа. Здесь мы видим медсестру, которая нарочно заражала тифом. Напрашивается вывод, что она могла работать на Влада Миклоша, который нарочно подкупил ее или действовал через ее начальника – главврача Виноградова. Влад Миклош, он же Швецов, занял место человека, умершего от тифа! Неужели только я один вижу здесь преступление?

Все молчали, несколько обескураженные новостью.

– Послушайте, молодой человек, – доктор Виноградов бесцеремонно пододвинул Агранова. – Я попробую объяснить, почему Влад Миклош не мог выбрать своим орудием тиф, да и вообще любое другое инфекционное заболевание. Да, возможно, в газетах вы иногда читали, что немцы в мировую войну нарочно заражали русских в плену, да, сыпной тиф действительно покосил много солдат, но… – Доктор умоляюще глянул на Грениха, тот коротко кивнул в знак согласия. – Но ведь, если бы он повелел заразить Лиде своих пациентов, то Лида тогда заразилась бы сама. Она не могла так рисковать собой, жизнью своего мужа и будущим потомством.

– Возражаю! Сыпной тиф заразен, только если не соблюдать меры безопасности, – парировал Феликс. – Достаточно содержать все вокруг себя в чистоте, чтобы не добралась платяная вошь. А заразить человека можно, сделав ему инъекцию крови больного, как в свое время заразил себя врач-бактериолог Мочутковский.

И опять все замолчали на некоторое время, каждый обдумывал эту новую мысль, которая никогда и никому ранее из присутствующих в голову не приходила.

– Да нет, ерунда, – отмахнулся Саушкин, слушавший, едва не раскрыв рот, – помню, как в девятнадцатом товарищ Ленин с трибуны сказал: «Или вши победят социализм! Или социализм победит вши!» Таки социализм взял верх. Тиф был, мерло много, но сейчас-то его почти нет.

– Это вы так думаете, – улыбнулся Белов. – Он есть в качестве бактериологического оружия.

– Экий вы, товарищ шахматист, все-таки выдумщик, – недоверчиво мотнул головой уполномоченный. – Но довольно морочить людям головы. Здесь мы, пока в пути, ничего доказать не сможем. Вот прибудем куда надо, тогда и разбираться начнем, кто кого тифом заразить мог, что за яд в иголках, и все такое. А сейчас уберите свои газеты, сядьте на место и помалкивайте. Товарищи, все на свои места!

Он отошел в сторону, чтобы пропустить Виноградова, который было со вздохом собирался вернуться, но Белов остановил их.

– А что вы на это скажете? – И он вскинул еще один газетный лист.

На сей раз это была «Правда». Первая страница содержала несколько статей. Грених со своего места пробежался по столбцам глазами, не сразу сообразив, на что Феликс пытается обратить внимание. «Основы организации хлебной торговли» или «Франция в тупике»? «Боевые вопросы Интернационала» или «Социальное страхование – улучшение быта рабочих»?

– Вы нарочно делаете вид, что не видите здесь Влада Миклоша, пожимающего руку Даниэлу Месхишвили? – разозлился Белов, швырнув газету Грениху.

Ее на лету поймал Агранов, сделав это машинально, только потому что обладал хорошими рефлексами. Медленно он перевел взгляд с Белова на газетный лист.

– «За год преступность снизилась на 21 %. Заведующий агитпропотдела московского губкома партии Месхишвили Д. С. благодарит мосгубпрокурора Швецова С. И. за помощь в сборе статистики по уголовным делам, – прочитал он, бубня под нос. – Статью подготовил Семен Вольф». И что?

Агранов небрежно бросил листок на скамью, тот плавно лег перед Беловым.

– Как «что»? – потерянно приподнял брови Феликс. – Это разве не доказывает, что Месхишвили имел довольно плотное сношение с Владом Миклошем?

– Любопытно, – протянула Фима, закинув ногу на ногу и вновь сунув в зубы папиросу, но, поймав укоризненный взгляд Грениха, тотчас выдернула ее изо рта. – Любопытно, что вы сначала написали про Месхишвили, а потом его бессовестно подставили.

– Я никого не подставлял, – вместо него почему-то ответил Феликс Белов, видно, не сообразивший, к кому обращалась Фима. – Месхишвили виновен, он… – Белов осекся, но тотчас продолжил: – Он ведь на наших глазах… свою жену… то есть я хотел сказать… пытался на нее скинуть вину!

– Бессовестно ее зарезал! – встрял Саушкин. – Вот что ты хотел сказать. Чтобы на нее потом скинуть то, что надо. Удобнее всего сбросить всю вину на труп.

– Товарищ Саушкин, я бы на вашем месте не делал поспешных выводов, – осадил его Грених.

– Все не так было! – вдруг с другого конца вагона, что располагался у котла, раздался женский голос. – Я все видела. Девочку убил ее же муж. Мне отсюда видать-то лучше. И я видела, как есть, видела! Он тихонько вынул из сапога нож, сделал вид, что хочет что-то достать из узелка и просунул незаметно нож ей под руку, и прямо в грудь, прямо в грудь! А другой рукой за спину придерживал. Она аккурат вот так и лежала. Так и осталась лежать. Мертвая!

Все обернулись к бабе с елкой. Она сняла с себя пуховой платок, обнажила седую косу, переброшенную через плечо, и обмахивалась бахромой.

Грених прикрыл глаза. События вновь выходили у него из-под контроля. Временами царивший сумбур полностью сбивал его с цели, он никак не мог собраться и понять, как действовать и что у кого спрашивать. Одиннадцать человек, забившиеся в тесное пространство площадью два на восемь квадратных метров, говорили, вытворяли черт знает что. Агранов молчал, оно и понятно – ему наплевать и на поиск свидетеля для Ольги, и на исход предприятия. И до сих пор не было выяснено, кто же тот человек, что спасся от пожара в Ольгиной усадьбе. А может, его нет среди пассажиров, более того, нет в живых, а под его фамилией существует кто-то другой, а кто-то третий завладел тайной Швецова и шантажировал его или вовлек в заговор?

– Моя дочь часто приходит со мной к нашему общему знакомому следователю, – с закрытыми глазами начал тихо и обреченно профессор. – Следчасть, как известно, располагается в здании Прокуратуры по адресу: Столешников, 3, где был найден потерянный билет. Так вот моя дочь однажды увидела, как у поломойки, что устроилась туда в начале сентября, внезапно вывалились изо рта вставные зубы и съехал парик. Я редко пересекался с этой женщиной и в лицо ее не видел ни разу. Но вот сейчас вспомнилось случайно… Уважаемая владелица елки, вы случайно не та самая поломойка? Ее Машей звали, как и вас…

– Да вы в своем ли уме, профессор! – вскочил доктор Виноградов. – Почему вдруг такой вывод?

– Вы знакомы? – держа глаза закрытыми, Грених приподнял одну бровь.

– Да нет же!

– Отчего заступаетесь?

– Не хватает, чтобы еще кто-то на себя руки наложил по вашей вине.

– По моей?

– Знаете, если вы такими методами будете вычислять сообщника Миклоша, то в итоге и вычислять не из кого будет. Все друг друга перестреляют. Почему бы вам не объяснить сначала, кого вы подозреваете и в чем.

– А может, вы так нервничаете, потому что уважаемая дежурная по вокзалу все же и есть та законспирированная уборщица, которая работала и в вашей больнице? Почему вы молчите, товарищ дежурная по вокзалу? – Грених по-прежнему говорил с закрытыми глазами, да еще и сидя спиной к Виноградову.

Все трудней давался этот цирк, Грених проклинал избранный им метод, ругал себя, что втянул стольких людей в дело, кажется, уже проигранное. Прошло больше половины отведенного ему времени, но ни к какому результату они не пришли.

– Почему вы молчите? – загрохотал Саушкин. – Отвечайте, когда к вам обращаются, гражданка Шибаева.

– Немедленно это прекратите! – вскричал доктор Виноградов.

– Что, пойман? Теперь пойман за хвост? – осклабился Саушкин. – Прав был товарищ Вольф, что подозревал вас? Значит, в больнице у вас не все чисто? Вы знаете эту женщину?

И он двинулся по проходу прямо к дежурной по вокзалу. Женщина взвизгнула, отшатнулась, схватившись за грудь. Грених открыл глаза, посмотрев на Белова, который с остекленевшим взглядом взирал сквозь пространство.

– Немедленно остановите эту травлю! – кричал красный, трясущийся Виноградов в затылок Грениха. – Константин Федорович, какой вы кровожадный. Вы натравливаете нас друг на друга… Изувер, палач! Из-за таких, как вы, дети думают, что такое поведение приемлемо, верят в тех тиранов, что стоят над нами, деспотизм принимают за проявление заботы. Вы только посмотрите на это дитя. – Он выпростал палец на Фиму, которая поджала губы и выставила вперед подбородок, готовая отразить любой удар. – Эта девочка искренне верит, что пишет в своей газете правду про Сталина, про этого прохвоста Бронштейна, которому уже дали крепко под зад, что он аж до самой Алма-Аты улетел. Туда ему и дорога. Но беда в том, что контрреволюционной деятельностью сегодня можно назвать все что угодно. Писатель прав! Эти молодые люди… мертвые теперь… и они знали, чем все кончится, раз их заперли в этом вагоне. Вольф-то и вовсе, оказывается, уже арестован. Вы, товарищ Грених, уже объявили молодому человеку его приговор. Так вот, товарищи, эта участь ожидает нас всех. Всех! За исключением наших палачей. А вы, дорогая Фимочка…

Он на секунду осекся, заглотнув воздуха и глянув на лицо девушки, брови которой взлетели вверх от изумления. Она больше не сжимала губ, ее ротик приоткрылся, а сама она едва дышала.

– Вы, Фимочка, пишите! Напишете о нас статью, то бишь наш некролог. О том, как повстречали на своем пути контрреволюционеров. Я не позволю! Я не позволю вам никого погубить. И оставьте в покое бедную женщину с елкой! Уж ее-то зачем приписывать? Я во всем сознаюсь. Я беру на себя все! Я погубил Лиду… Но она никого не убивала. Да, в ее сердце горел огонь сопротивления, она хотела расчистить себе небо от угрозы. Она боялась, что диктат Сталина станет окончательным и бесповоротным. Если он встанет у власти – все. А его псы ведь и утруждать себя не будут предъявлениями обвинений. Так… неугодных выстрелом в затылок. И иголок отравленных подкладывать не станут – зачем брать на себя труд заниматься таким фокусничеством? Ох, боже праведный! Знал бы я, что доживу до таких времен, когда проклятущие чекисты подсунут мне такую дичь и обвинят, что я, мол… – трясущейся рукой он смахнул с покрасневшего века слезу, – стрелял из сарбакана и убил человека иглой. Так знайте, я убил не одного! Десятки партийных работников мною, лично мною, заражены тифом, дифтерией, скарлатиной, можете туда добавить хоть весь справочник по инфекционным болезням. А Лида не убила ни одного. Потому что ей я выдавал физраствор! А убивал сам. Она действовала по моей указке. Потому что, если бы я ее не взял под свое руководство, она бы погубила себя самое и свою семью… Вы записываете? Вы уже начали записывать все мои слова в протокол? А, товарищ уполномоченный?.. Фимочка, где ваш журналистский блокнот? – Доктора трясло как в лихорадке, волосы его торчали во все стороны вокруг блестящей от пота лысины, а он их все дергал и дергал в отчаянии. – Не смейте трогать ее семью и вменять ей какие-то обвинения! Лида была… она была больна. Да, точно… Так и запишите. Она сошла с ума от такой жизни! Бедная девочка просто не вынесла такого давления со всех сторон. Бедняжка… она ведь училась в институте благородных девиц. О цвет России! О поколение юных сердец… погублено, совершенно погублено этой беспощадной коллективизацией и индустриализацией!

В проход было шагнул Саушкин, которому надоело слушать излияния старого дурня. Но доктор неожиданно вытянул из-за пазухи маленький «Веблей» и наставил его на Фиму. Все громко ахнули.

– Убью, не подходи! – стиснул зубы доктор. – Убью комсомолку! Всех сейчас перестреляю.

Белов, который сидел под ней, увидев глядящее в их сторону дуло, вскочил.

– А-а, – заорал он не своим, ставшим очень высоким голосом и заметался, то прячась за спину девушки, то принимаясь колотить ладонями по оконному стеклу, словно собираясь его выломать. – А-а. Почему у него оружие?! Откуда? Почему вы позволили ему оставить револьвер? Это провокация! Остановите поезд, я хочу сойти… я не желаю здесь находиться. Почему у него револьвер? Куда смотрит советская власть! Куда смотрит ГПУ?

Саушкин целился в доктора из своего нагана, находясь в другом конце вагона, медленно к нему подступал, одновременно протягивая руку. Тут уполномоченный впервые проявил страх – рука его дрожала, и Грених, глядевший на него через плечо, почувствовал, как его собственные ноги становятся ватными.

– Константин Федорович, чего вы сидите! Успокойте этого. У него ведь истерика! – крикнул он Грениху, махнув в его сторону дулом.

Вместо того чтобы подойти к доктору, Грених развернулся вперед, сел ровно, скрестил руки на груди и заставил себя закрыть глаза. Сердце колотилось, отдаваясь эхом в самых неожиданных частях тела – в сжатых кулаках, било в барабанных перепонках, в горле, в желудке.

– Я же говорил, говорил! – продолжал визжать шахматист. – Надо было провести обыск!

Грених велел себе не смотреть, приказал себе молчать.

– Сядь! – крикнул Феликсу агент угро.

– Не сяду! Вы меня все равно убьете! Это была ловушка… Как я мог поверить?

– Сядь, я сказал, – целился в него уполномоченный.

– Нет!

Саушкин сделал резкий шаг в сторону Белова и выстрелил. Пуля просвистела совсем рядом, едва ли не возле уха Грениха, остро запахло жженым порохом, завизжала Фима. Константин Федорович все же не выдержал, дернул глазами в сторону, заметив образовавшуюся дырочку в стекле. Фима перескочила через скамью и повисла на шее шахматиста. Не задело…

Доктор наставил свой «Веблей» на Саушкина. Тот стал отступать обратно в конец вагона, в темное пятно, куда свет лампочки почти не доходил, но руки не опустил. Убедившись, что припугнул уполномоченного, Виноградов перевел дуло на Феликса и Фиму, которые сплелись в такие тесные объятия, что невозможно было попасть в одного и не задеть другого.

– Сначала прихлопну этого болтуна!

– Нет! Не стреляйте! – Фима загородила его грудью.

Из простреленного окошка свистал ветер. Грених опять смежил веки, застыл истуканом и мужественно сидел с закрытыми глазами. Никогда больше он не решится на подобные эксперименты! Вернется в Москву, уволится к чертям из ИСПЭ и уедет в какую-нибудь деревню, выберет самую глушь, тундру.

– Не стреляйте, пожалуйста! – надрывно кричала Фима. – Это единственный человек здесь, который совершенно ничего не понимает! Он… святая простота… Он как ребенок, ничего не смыслящий в происходящем. И он за меня заступался! Он духом своим настоящий комсомолец… нет, рыцарь. А вы, – она погрозила Виноградову, – будете наказаны. Думаете, ваши признания спасут вас? Вас не спасет, даже если вы действительно всех нас перестреляете! Потому что правда найдет себе путь! Правда с нами! А вы убийца!

– Да! Я убийца, – заскрежетал зубами доктор. – Я тебе, дура, глаза пытаюсь открыть. Ты не видишь дальше своего носа. Сколько тебе лет: двадцать? двадцать два? Да ты жизни не нюхала. Я убил Ленина!

Выстрел. Грених опять против воли бросил взгляд влево: Фима шарахнулась в сторону, Белову пришлось ее поддержать.

– В тот день, когда вынимал пули Фанни Каплан, я ввел ему вещество в голову, которое вызвало со временем инсульт. К слову, Каплан стреляла не в Ленина, а в воздух перед собой, потому что была совершенно слепа. Но это не помешало чекистам сжечь ее в бочке при свидетельстве поэта Демьяна Бедного. Вот вам и правда! И Фрунзе вашего тоже я хлороформом опоил. Иначе бы он утопил Россию в крови! Вот вам еще правда! И вот третья правда, стальная, против нее у вас аргументов не будет.

И он быстро поднес дуло к виску и выстрелил себе в голову. И Саушкин выстрелил тоже – причем дважды, верно, от неожиданности дернув пальцем под спусковой скобой. Два выстрела прогремели почти как один, третий на долю секунды позже. Одна пуля уполномоченного попала в лампочку, тотчас стало темно. Другая…

Прежде чем стало темно, Грених успел увидеть, как девушка вскинула руки, залепив ладонью Белову по лицу, отчего он упал прямо на стекло окна, по которому тотчас побежала трещина. Раздавались вскрики, мольбы о помощи.

Грених не двинулся с места. Темнота обволакивала, как одеяло, остро хотелось, чтобы свет не включали.

Саушкин, ругаясь сквозь стиснутые зубы, зажег спичку, посветив туда, где стояла, покачиваясь, Фима. Она в удивлении глядела себе на живот, на серую юнгштурмовку, которую медленно заливало кровью.

Пуля угодила ей под ребра.

Грених, онемев от этой картины, смотрел, как она беспомощно возит пальцами по пуговицам, как касается своего удивленного лица, оставляя на мертвенно-бледных щеках красные полосы. Точно во сне, он видел, как она медленно повернулась к Белову и со словами: «А вы было мне начали нравиться…» рухнула между скамьями к его ногам.

Саушкин бросил обжегшую его пальцы спичку. Он не верил или не понимал, что только что случайно застрелил корреспондентку, стал судорожно зажигать вторую спичку, но та сломалась, третью. В темноте ногами он увяз в завале узлов, заваливших проход, что-то со звоном разбилось, когда он в ярости пнул очередной тюк. Запахло керосином.

И будто по сценарию этого театрального действа или по иронии судьбы, взошла луна, ярко осветив вагон, – умелая работа осветителя, вовремя включившего рампу.

Грених продолжал оцепенело смотреть, как шахматист пытается поднять несчастную, берет ее на руки, а потом мягко оседает на скамью, прижимая к себе ее истекающее кровью тело. Замкнутое пространство вагона сделало Грениха каким-то беспомощным, поникшим и обессиленным Петрушкой. Мысли сковало льдом, точно при эфирном наркозе. Продолжало стучать в висках, но уже не так сильно, руки налились свинцом, горло саднило, словно его долго стягивали удавкой, а потом отпустили. Перед глазами мелькало видение, полностью его парализовавшее: мертвая Ася с разметавшимися светлыми волосами лежит на каменном столе в морге, а он стоит над ней, держит скальпель и должен делать вскрытие… Слышался гул, как будто где-то вдалеке истошно кричали. Толкнули в спину – заметавшийся Саушкин. Оказалось, узлы и тюки под ногами вспыхнули огнем, запахло гарью, а он и не заметил.

– Пожар! – заорали прямо в ухо, и Грених вскочил, придя в себя. Позади через несколько скамеек на спинке сиденья висел застрелившийся доктор Виноградов. Взгляд профессора упал на его руку, мерно покачивающуюся в такт едущему поезд.

– Пожар! Пожар! Горим! – вопил Саушкин.

– Керосин! У них что, был с собой запас керосина? – кричал Белов, он с ногами залез на скамью и стал оттягивать вверх полы своей шинели, будто боясь, что их начнет лизать огонь. – Немедленно откройте окна, мы все здесь задохнемся насмерть!

«А разве можно задохнуться не насмерть? – подумал Грених и стал снимать с себя пальто. – Светлое будущее ждет это поколение грамотеев».

Он набросил свое пальто на узлы, часть пламени удалось затоптать, но все еще полыхали вещи, разбросанные по проходу.

– Нужно еще чье-нибудь пальто. – Ступив на скамью, Грених потянулся к шахматисту, схватил его за грудки, машинально стал снимать с него шинель. Тот инстинктивно стал выворачиваться.

– Нет! Нет, пощадите! Не надо!

– Моего пальто не хватит, чтобы нейтрализовать пламя. Отдайте!

– Нет, не надо!

– Дурень, дай сюда. – Грених с силой вытряхнул его из шинели, собираясь накрыть полыхающие вещи, уже спрыгнул на пол, но шахматист осатанело набросился на него сверху, обхватил локтем шею, другой рукой стал рвать свое пальто обратно.

Подоспели Агранов и Саушкин, организованно сняли шахматиста с Грениха и, скрутив его, уложили в проходе, пальто он так и не отдал – вцепился мертвой хваткой. Саушкину пришлось слегка тюкнуть его по темени ручкой нагана, чтобы чуть привести в себя. Грених быстро затаптывал языки пламени подошвой, потом стал один тюк набрасывать на другой. Все было в дыму. Все кругом кашляли, вскрикивали, махали руками. Кто-то наконец догадался открыть форточку.

Глава 10. Эндшпиль. Маски сорваны

– Ну все, довольно, Константин Федорович, – гаркнул Агранов, удерживая руки Белова за спиной. В вагон ворвался морозный воздух, дым вынесло наружу. В открытую форточку кроме ветра просочился глухой перестук колес, стало шумнее прежнего.

– Дайте мне еще немного времени, – попросил Грених, перекрикивая свист ветра. И, покосившись на открытые окна, добавил: – Закройте.

Саушкин моментально повиновался. Когда поднимал стекло, его руки, перепачканные порохом, дрожали, из-под волос струился пот.

– Итак, товарищ Белов, что у вас зашито в шинели? – Грених надел свое пальто и присел рядом с Феликсом на корточки.

Ошарашенный Белов, ничего не понимая, находясь в абсолютной прострации и неведении, думал только о том, что его руку очень неудачно вывернули и, кажется, повредили сустав. Агранов держал крепко, коленом давя в поясницу. Но Белов все же мог крутить головой.

Ехали полями. Темноту рассеивал свет луны, отраженный от снежного полотна. Белов мог видеть, как поднялся и мимо его лица прошел Саушкин, легко вскочил на спинку сиденья, стал счищать руками стекло разбитой лампочки и выкручивать цоколь, потом достал откуда-то новую, вкрутил. Лицо Грениха осветило желтоватым светом электричества. Спрыгнув, Саушкин поспешил сменить Агранова на посту у пленника, ловко перехватив руки Белова и поставив колено ему на спину. Феликс предпринял попытку в эту секунду вырваться, но не вышло. Грених безучастно смотрел на его слабые потуги.

– Что у вас зашито в шинели? – повторил он.

Феликс глянул на профессора с яростью загнанного хищника, но поздно спохватился, заметив, что профессор видит его искаженное злостью лицо. Он не должен быть таким! Не должен! Это они его вынудили. Феликс Белов не должен злиться, он всегда спокоен и непоколебим. Он всегда все держит под контролем. Давайте, пожалуйста, начнем все сначала! Белый слон на е5!

– Что же вы молчите? Отвечайте. От этого зависит ваше будущее.

– Да черта с два оно от меня зависит! – прошипел зло Белов. И опять отругал себя за это нелепое чувство ярости, так некстати клокочущее в груди и рвущее ребра.

– Волк показывает когти. – Грених нагнулся к его лицу еще ниже. – Он больше не домашний пуделек, выучившийся играть в шахматы.

– Кажется, это какая-то дурная комедия.

– Кажется, все идет не по плану? – в тон ему ответил профессор. – Посмотрите, что вы наделали, Белов! Теперь убиты уже четыре человека. Вы организовали их смерти. И если бы мы вас сейчас не остановили, то погибли бы все.

И он не удержался от короткого, но полного боли взгляда на застреленную Фиму Стрельцову, вытянувшуюся вдоль скамейки, которую прежде занимал Белов. Одна ее нога, обутая в грубый ботинок, свешивалась к полу прямо у его глаз, юбка чуть задралась, и были видны обтянутые темными чулками колени. Грених сжал зубы, потянул юбку, прикрыв ноги девушки.

– Вы теперь взялись за меня? Я-то что сделал? – вскричал Белов, попытавшись вывернуться, но Саушкин оседлал его поясницу, крепко держа обе руки, скрученные за спиной.

– Разыграли потрясающий дебют.

– Это не вполне так…

– Для вас эти люди лишь шахматные фигуры. Сказать, кем был я в вашей партии? Белым слоном. Создав угрозу белому слону, вы заставили его угрожать черному через коня. Первым делом вылили на меня ушат вашего дедуктивного дерьма, решив, что я тотчас погрязну в своих горестях. Вы, оказывается, очень грязный игрок, Белов. Привлекли сюда эту несчастную грузинскую пару, долго за ними прежде следили, выудили их тайны, зная о их недоверии друг к другу, принудили от страха сознаться…

– Они и вправду такие. Эта грузинка убивала людей, заражала тифом! А ее муж – тайный агент Жордании!

– Но они теперь мертвы, вы никогда не узнаете правды. Но что это я? Глупый профессор Грених, поверивший хорошему актеру, притворяющемуся наивным дурачком. В вас нет способности сострадать людям! Вы совершеннейший истукан. Для вас люди – деревяшки. А эта грузинка была кем? Всего лишь черным конем, правда? Конем, которого сожрала белая ладья – доктор Виноградов.

– А доктор Виноградов, по-вашему, сам себя сожрал? – удивленно смотрел на него Белов. Удивленно и испуганно. Он не ожидал, что Грених заговорит с ним о шахматах. Как он понял, что ему люди всегда представляются шахматными фигурами? Как он понял про белого слона?!

– Нет, его убила белая пешка – Фима Стрельцова.

– Хороша пешка – она агент угро, – сокрушенно вскричал Белов.

– Пусть так. Но и она теперь мертва.

– Ее убил Саушкин – это все, все видели!

– Он для вас был черной пешкой, не так ли? Думаете, я не видел, как вы им вертели, постоянно встревая и мешая ему вести порученное дело? Но пешки в партии – лишь расхожий материал! Главной вашей фигурой был черный ферзь.

– Черный ферзь? – непонимающе вздернул Белов брови, тщетно пытаясь следить за мыслью Грениха. Теперь он совершенно запутался. И в сердце непрошеным ворвалось чувство стыда – неужели и правда они были невиновны? Нет, нет и нет! Он сам слышал разговор Лиды с Виноградовым, видел, как Месхишвили подслушивал у двери, как пылало его лицо и как он потом смолчал о том, чему стал свидетелем.

– Черным ферзем вы умело пользовались и не только во время партии, но и когда готовились к ней. Ферзь атаковал и белого слона, и еще живую белую пешку, вместе с черными слоном и конем он создал лихую комбинацию и загнал в ловушку ладью. Отдали на растерзание черных слона и коня, умело дразнили как белого коня – писателя, так и черную ладью – Агранова, в надежде что один съест другого.

– Дразнил писателя? Белый конь? Нет, он был скорее белой пешкой… Писатель здесь невинная жертва.

– Ах, невинная жертва? Когда вы это поняли?

– Он здесь для книги… Он должен будет потом обо всем написать… Но кто черный ферзь? Кто?

– Вольф, которого мы взяли в начале декабря, проследив за ряженой уборщицей. Вольф – ваш черный ферзь.

– Вы не сказали, за какие же я фигуры…

– Вы столь опытный игрок, что играли и за черных, и за белых, яростно толкали фигуры в хитросплетение стратегических планов и смотрели, что будет. Изящным танцем по доске кружил ваш черный ферзь, сшибая фигуры. Но сегодня эта фигура ходила не по вашей воле!

– По чьей же? Небось, по вашей. – Белов дергал головой, не слушал Грениха – его издевательские речи только поначалу вызвали недоумение и ошарашили, но теперь Феликс понял, его нарочно путают. Слова Грениха не имели никакого отношения к тому, что он замыслил, это был чистый бред. Его пытались сбить с толку, его заманили в ловушку, с ним играли! Но упоминание о Вольфе заставило его встревожиться… Он завербовал его шесть лет назад. И ни разу доселе тот не подводил.

– Мы его взяли, Белов, вы слышали? – гнул свое Грених. – Взяли в начале декабря. Пора оставить шахматы и перейти к покеру – ведь в эту игру вы ходили играть на квартиру Маяковского к Лиле Брик под именем Томаса Джонсона? Это имя взяли себе, когда продались «Интеллидженс Сервис»? А погубил вас неловко надетый парик и выпавшие зубы. Уборщица-калека из вас отменная, хороший грим. Отец научил? У него интересное дело – он придает покойникам вид живых и делает с ними посмертные фотокарточки. Но кто сможет оживить всех этих мертвых, погибших по вашей вине?

Белов уткнулся лбом в деревянный пол вагона. Ах, теперь Вольфа расстреляют…

– Сема, прости, – глухо проронил он. Сердце разрывалось от сложной смеси чувств – от желания убить профессора на месте, впиться зубами и когтями в его глотку, до сожаления, что сам Феликс тоже виноват, совершил не тот ход. Ему так быстро поставили мат!

– Мы проследили за вами от здания Прокуратуры, вышли на Вольфа и на вашего доктора. Семен знает, что вы состоите на учете в Ленинградской психотерапевтической больнице у доктора Зигель? Я долго говорил с Верой Самойловной о вас, Феликс. Вы должны понимать, что последствия перенесенного тифа могут быть очень опасными. Доктор Зигель поставила вам шизофрению. Мы наблюдаем у вас некоторые ее проявления – несогласованность и противоречивость психических процессов, импульсивность, враждебность, кажется, имеются галлюцинации…

– Клевета! Я никогда не болел тифом.

– Отрицание… – нараспев повторил Грених.

– Не несите чушь. Я состоял на учете… нарочно! – И Белов пожалел, что сразу начал отнекиваться. Может, оно и к лучшему – определят в сумасшедший дом, сбежать оттуда куда проще, чем из тюрьмы.

– Нарочно? Для чего?

– Зачем мне повторять то, что вы и так знаете?

– Мы не знаем многого. Например, зачем было звонить шести незнакомым вам людям и угрозами, шантажом созывать их сюда, потом подвергать их провокациям и смотреть, как они убивают друг друга. Зачем было подбрасывать в здание Прокуратуры железнодорожный билет, украденный у человека, который уже давно не в Москве?

– А зачем вы мне это позволили! – разозлился Белов из-за того, что с ним разговаривали, будто он и вправду псих. Но он никогда не болел тифом, у него не может быть шизофрении… – Это не незнакомые люди! Отнюдь нет! Я их всех хорошо изучил прежде. Они все связаны со Швецовым. Если вы взяли Вольфа, должны были у него в первую очередь вызнать причину, по которой они все здесь собрались. У меня все задокументировано! Все! Каждый их шаг я записывал в журнал. Лида Месхишвили вводила своим пациентам тиф. Даниэл Месхишвили вел переписку со своим братом-меньшевиком, который состоял в Грузинской социал-демократической партии, а сейчас скрывается в Париже, у меня несколько копий его писем. Я лично присутствовал на вечерах Лили Брик – Пильняк не мог не узнать меня. Но он предпочел отмалчиваться. Он боится Агранова! А замшефа Секретного отдела покрывает всех этих чертовых литераторов, которые собираются по ночам трепать языком и пить контрабандные вина и нюхать немецкий марафет, который им поставлял бывший губпрокурор. Это тоже у меня все тщательно задокументировано.

– Это месть?

– Да, черт возьми, как вы догадливы.

– Кому?

– Лжецам и приспособленцам.

– Не паясничайте, Белов. Вы мстите не им. Они для вас лишь крючок с наживкой для кого-то… Для кого?

– Я всего лишь хочу справедливости. Хочу вывести на чистую воду всех, кто был связан с Миклошем.

– Зачем? Ведь он бежал. Почему было не попробовать выйти на его след, зачем наказывать совершенно неповинных людей?

– Они не неповинны! – вскричал Белов, но тотчас взял себя в руки. И, сузив глаза, продолжил: – Кажется, я начинаю понимать… Вы все-таки не знаете, кто из нас – Вольф или я – тот краском, которого обманул, а потом чуть не сжег заживо Швецов? Вас смутил его шрам? Все вроде указывает на меня? А у него есть шрам…

И он впервые дал волю смеху. Все-таки Сема не такой дурак, чтобы все карты перед чекистами выложить.

– Не совсем так, – глухо проговорил Грених. – Я хотел вашей доброй воли. Вы наделали порядочно дел. Начиная с того, что бросили погибать семью Бейлинсон, кончая работой на английскую разведку. Но все можно поправить – мне нужно ваше искреннее участие и принятие действительности… Ольга Бейлинсон нуждается в свидетеле. Но он должен быть в себе.

– Правильно! Кто будет слушать такого, как я! – зло вскричал Белов. – Я такой же преступник, как и Влад Миклош! Да еще и окрещенный сумасшедшим.

Он собрался с силами, изловчился, столкнул с себя Саушкина, вырвался и рванул на Грениха. Но тут внезапно случилось чудо – очнулась корреспондентка Фима и с визгом, которого от нее никто не ожидал, залепила ботинком в подбородок Белову, да так сильно, что он, клацнув зубами, взлетел на добрый метр над полом, а когда приземлился, был уже взят в тесный плен рук Саушкина и Грениха.

– Свяжите его уже наконец, – лениво заметил Агранов, выглядывающий в проход. – Сколько можно церемонии разводить?

Словно из ниоткуда появился моток веревки, и Белов вскоре был ею обмотан и посажен на свое место рядом с Фимой, которая преспокойно сидела, живая и здоровая, и пыталась оттереть руки от бутафорской крови платком в мелкий цветочек. Белов не мог оторвать от нее изумленного взгляда, позволив Саушкину связать себе и руки и ноги.

– Концерт окончен. Все могут подняться, – сказал Грених.

Фима с радостным вскриком вскочила, козочкой перепрыгнула через колени связанного Феликса и бросилась в объятия Грениха.

– Ах, Костя, я так боялась, так боялась, но все получилось! Ура! Все вышло так, как мы расписали. Даже стрельба! – По мановению какого-то волшебства ее голос перестал скрипеть несмазанной телегой, стал молодым, звонким, задорным.

Профессор молча обнял ее одной рукой, закрыл глаза и, протяжно вздохнув, будто с его плеч свалилась гора, зарылся носом в ее макушку.

– Пустишь теперь работать в отделение буйных? – сияла она.

– Ася, нет, ни в коем случае!

Некоторое время, обессилев, он стоял, крепко прижимая ее к себе. Но потом очнулся, посерьезнел и, повернувшись к уполномоченному, сказал с укоризной:

– Я же просил использовать холостые патроны, Саушкин. Почему вы стали палить из боевых?

– А как мне лампочку было выбить холостым? – развел руками тот.

– Лампочку должен был разбить Мейерхольд!

– А вы что, не знали? – извиняюще пробубнил уполномоченный, разведя руками. – Он меня попросил это сделать. Сказал, что в жизни не попадет в такой крошечный предмет. Он вас не предупредил, что ли? А меня уверял – вы все знаете.

Профессор покачал головой, наконец выпустив из объятий девицу, которую он назвал Асей. Феликс не мог оторвать от нее глаз. Это что, его жена?

Глава 11. Занавес

Веревки были совершенно не нужны, поскольку Белова настиг самый настоящий столбняк. В оцепенении он смотрел, как медленно, с кряхтением, которое приличествует лишь потревоженным в ночь перед Рождеством мертвецам, оторвала от колен голову Лида Месхишвили, медленно, потому что, скорее всего, у нее затекло все тело от долгого лежания в одной позе, да к тому же такой неудобной. Она подняла окровавленную руку, вцепилась в тряпку, которую на нее накинули, пока была трупом, и медленно стала стягивать ее с головы.

– О, господи боже, – раздался ее глухой, протяжный вздох. – Больше всего на свете я боялась заснуть и все испортить! Я разговариваю во сне, а иногда даже хожу.

С кряхтением она встала на ноги, уложила на поясницу ладони и стала раскачиваться, разминая затекшую спину. Потом вдруг вытянула руки к потолку и откинулась назад, прогнувшись так сильно, что смогла достать ладонями спинку сиденья позади себя. Все ее тело превратилось в какой-то перевернутый вопросительный знак или крючок для рыбной ловли.

Вернувшись в прежнее положение, она села и перевела взгляд на Белова, посмотрела на него строго, изможденно, почти как гоголевская панночка. И тут он увидел, что девушка совершенно не была похожа на Лиду. Да, та же прическа, тот же разлет бровей и черные ресницы. Но она так куталась в полушубок и так натягивала на глаза картуз, вечно воротила лицо, что Феликс не заметил подмены. Настоящую Лиду ему близко довелось увидеть лишь два раза, и всегда на ней были белый халат и косынка. А вот голос был точь-в-точь, как у Лиды. Но сейчас незнакомка говорила как будто иначе. И как Феликс не заметил? Ведь он так часто подслушивал у дверей лаборатории, когда она говорила с доктором Виноградовым. Он подслушивал и представлял себя на месте ее мужа… Неужели и доктор Виноградов фальшивый? И сам Даня?..

– Но уснуть вы не давали, – сказала она ему укоризненно, вдруг растянув губы в механической улыбке. – У вас очень пронзительный, бывало, прорезался фальцет.

Феликс тоже умеет говорить разными голосами, научился, пока работал на охранку на улице. Фразы «прикурить не найдется?» и «дяденька, дай грошик» он наловчился произносить на два десятка разных ладов.

– Константин Федорович, Константин Федорович, – с кряхтением отрывая себя от спинки сиденья, воскликнул доктор Виноградов, по лицу которого стекала кровь. – Простите, внес без вашего ведома один крохотный элемент. Я хотел, чтобы мой персонаж непременно застрелился… Но это затруднительно исполнить понарошку, коли оружие заряжено настоящими патронами. Я еще пожить хочу! И уж попросил в обход вас товарища уполномоченного, чтобы он сам бахнул в лампочку. Уж не серчайте.

И он провел рукой по правой стороне лица, размазывая кровь по лбу и щеке.

– Эх, гадость эта коровья кровь, вони от нее немерено. Не лучше было краску или же томатный сок использовать?

– Нет, не лучше, Всеволод Эмильевич, – пересел на скамейку к своей фальшивой жене Даня Месхишвили. Его локоть алел фальшивой раной. – Воняло бы тогда томатным соком. И наш невинный обман был бы раскрыт. И без того было слишком слышно, что стреляли холостыми. Уж я-то холостой выстрел от всамделишного отличу. А товарищ Белов, – грузин виновато улыбнулся Феликсу, – бывший военный, английский разведчик – как не услышал, не пойму? Может, вагонка заглушала звук?

И говорил он совсем без акцента.

– Довольно об этом! Давайте приведем себя в порядок и наконец откроем бутылку шампанского, – доктор, превращающийся в совершенно другого человека по имени Всеволод Эмильевич, стал соскребать с макушки лысину, под которой покоилась сеточка, тесно облепившая его густые темные с проседью волосы. Потом снял накладной нос, который был каким-то волшебным образом меньше настоящего, отклеил накладные щеки, усы, бородку. – Какое нынче дерьмовое папье-маше для грима…

– Ну не ворчите, Мейерхольд, – улыбнулся Даня, счищая с локтя засохшую кровь. – Какое было.

– Вы, Бельский, отделались легким ранением, легли себе на ровном месте и дрыхли! – И Феликс с горечью узнал под маской Виноградова режиссера ГОСТИМа. – Я видел. Даже раз всхрапнули, пришлось голос повысить, чтобы заглушить этот звук, похожий на тромбон, в который попала вода.

– Э, я не виноват, что Саушкин попал мне в локоть.

– Как я тебе попасть мог, у меня выхолощенный наган поначалу был, – выругался агент МУРа. – Сам промазал, вместо живота в локоть пузырем с кровью попал…

И наглядно показал, как, словно что-то держа в ладони, приложил ее к локтю. Все дружно расхохотались, звонче всех баба с елью, которая тоже успела преобразиться. Она распрямилась, отвела плечи назад, а грудь и подбородок – вперед, платок кокетливо набросила на голову и быстрыми ловкими движениями завязала в модный теперь тюрбан. Смеялась и Ася, она тоже сняла парик, под которым ее волосы, как у Мейерхольда, были прижаты специальной сеточкой. Вынув все шпильки и стянув ее с головы, она высвободила восхитительную копну золотистых волос, запустила пальцы в корни, закрыла глаза и с силой почесала.

– О как же хотелось это сделать! Не думала, что от париков так зудит голова.

– Это вы, милочка, еще не походили с лицом, покрытым папье-маше. Вот уж где зуд и ад и нестерпимые муки, – ответил ей Мейерхольд.

– Знали бы вы сколько я съела мороженого, чтобы голос казался хриплым, – парировала девица, игравшая комсомолку Фиму.

Трудно было привыкнуть к ее новому имени – Ася. Жена она Грениха или не жена?

– Только в конце он почему-то хрипеть перестал, пришлось выкручиваться.

– Тоже мне неудобство – мороженое, – проворчал Мейерхольд, стягивая с головы сетку. – Хотел бы я такое!

– Вот кому повезло больше всех – это Борису Андреевичу. Ему гримироваться было не надо, – заметил Даня.

– Зато я со страху такого наговорил, – покраснел Пильняк. – Надеюсь, мне простят? Право, мы где-то даже перегнули. Но это был текст… кусок один… из одной книги… неважно!

И он с тяжелым вздохом махнул рукой.

– Перегнули – не то слово! К тому, что вы наговорили, мы обязательно вернемся, – помахал наганом писателю Саушкин. И ему ответили всеобщим смехом. – От ответа не уйдете.

– Эй, в барабане еще есть патроны? – обернулся Даня. – Я бы убрал подобру-поздорову.

– Нетушки, я еще не все сказал! – Саушкин вытянул в сторону Мейерхольда палец, но не смог быть серьезным, когда все так задорно хохотали, провел кулаком по усам, улыбнулся. – Взять хоть вас, товарищ Мейерхольд… Что за самодеятельность была? Ну правда! Зачем было столько аполитичных вещей говорить? У меня так уши пылали, так желудок сводило… Думаю, ну когда же его фантазия иссякнет-то, а! И так прямо зло, с издевкой.

– Я артист! Я всего лишь играл роль.

– Не-ет. Этого вам не забудят… то есть не забудют… э-э! Не забудут, я хотел сказать, не надейтесь. Вон как товарищ Агранов плотоядно на вас поглядывает.

– Давайте пить шампанское! – захлопала в ладоши Лида Месхишвили.

– Янечка, ты же простишь старого, больного выдумщика, – разулыбался Мейерхольд. – И потом – я спасал положение. Константину Федоровичу все никак не удавалось вытянуть из больного признание, он и так, и эдак… пришлось добавить драмы. Перефразируя слова Эмиля Золя, хочется сказать: театр должен подражать жизни! Не так ли, товарищи? Я должен был быть убедительным. Всё! Пьем шампанское. Где бутылка? Куда вы ее спрятали? Не разбили?

– Я тоже! – неловко поддакнул Пильняк. – Я тоже старался быть убедительным, хоть и не актер вовсе. Так что прошу меня не бранить.

– Ведь кого хотел, в сущности, видеть больной? – продолжал Мейерхольд. – Людей загнанных, порабощенных… Нашли бутылку? Ануся, посмотрите скорее, не разбили?

– Я не больной! – прорычал Белов и отполз по скамье к окну, сев к нему спиной. – Развяжите меня! Я не больной!

– Вы не обижайтесь на нас, – подсела к нему Ася. По всему видимому, это была все же профессорская жена… Или любовница? Для первой она слишком юная, да и живая, а для второй имеет слишком порядочный вид. Феликс был абсолютно уверен, что с женой у профессора стряслось несчастье, что она умерла в больнице!

– Ася, не надо, – посмотрел на нее строго Грених.

Но та отправила мужу нежную улыбку и все равно осталась сидеть рядом с Беловым.

– Вы такой молодец на самом деле, – ласково произнесла она, погладив Феликса по коленке. – Все время за меня заступались. Это очень благородно, по-рыцарски! Вы не переживайте, все удары и стрельба были не настоящие. Вот. – Она потерла рукой щеку, и Феликс увидел, что синяк был краской, которая начала сходить под ее энергичными потираниями. – Мне совсем не было больно. Мы с товарищем Саушкиным целый день вчера репетировали, чтобы я правдоподобно отлетела. Я в кино подсмотрела, как это у них… у артистов.

Белов глядел на нее исподлобья, с обидой. Она ведь умерла на его руках! А это была глупая игра, постановка. Она ведь сидит сейчас вся в крови! Но кровь оказалась фальшивкой…

– Хотите, я вам секрет иголочек раскрою? – спросила она, вскинув брови. – Это мне Майка показала. Вы же видели ту черноволосую девчушку в следчасти? Она к следователю Фролову приходит иногда, любопытная, востроглазая такая – дочка профессора, наша всеобщая любимица.

Ася вынула из кармана юбки тоненькую веревочку.

– Вот смотрите, – протянула она на розовой, нежной, как лепесток, ладони, – это резиночка, ее Майка из старых медицинских перчаток вырезала. Цепляешь на пальцы эти петельки – на указательный и большой, а в серединку иголочку, отломанную от шприца. Тут главное – не пораниться. Натягиваешь, как тетиву, и алле-оп. Пальцевая рогатка называется. Вы в детстве таких не делали? Ну в гимназии когда учились…

Феликс поджал губы.

– Это я в вас иголочкой стрельнула… Вы не обижаетесь, нет? Это был один из запасных планов, если вдруг случится что-то непредвиденное и нужно будет обратить ваше внимание на другой объект.

– Хватит со мной разговорить, как с маленьким ребенком, – процедил Белов.

– Ася, отойди от него, пожалуйста, – опять подал голос профессор.

Сделав извиняющееся лицо, она пролепетала:

– Мне очень жаль… – Послушно поднялась и подошла к мужу.

– Я видела, как он, когда искал магнит в чемодане, перенес что-то в нагрудный карман шинели. Мне показалось, это портсигар. Но он не курит. – Она глядела на профессора влюбленно и с восхищением, как на божество. Смотрела снизу вверх своими прекрасными, как небо, широко распахнутыми глазами. А он на нее – лицо холодное, бесстрастное, неподвижное, а в глазах чувство бесконечной нежности.

– Саушкин, где его пальто? – обратился наконец Грених к агенту. – Где шинель Белова, куда ее забросили? Обыщите ее, в подкладке посмотрите. Но скорее всего, бумага в портсигаре.

– Вы удивительный человек, Константин Федорович! – Мейерхольд откуда-то достал салфетку, пропитанную каким-то составом, и тер ею лицо. Под воздействием его движений брови и ресницы из изжелта-грязных стали превращаться в иссиня-черные. Белов видел этого высокого худого режиссера у Лили Брик несколько раз, но все равно обманулся его умелым гримом. – Вы предусмотрели все! Даже бутылки с керосином. Пожар – это ведь гениальная идея. Только я не вспомню, где такое встречал… Кажется, что-то из Конан Дойля.

Сердце Феликса сжалось от боли и негодования. Провалил задание, провалил…

– «Скандал в Богемии», Всеволод Эмильевич! – напомнила баба с елкой, ютившаяся у котла, которая теперь не казалась бабой, а выглядела как настоящая дама в своем тюрбане. Она была из тех актрис, которые играют роли элегантных тетушек, нестареющих и неутомимых старух. – Давайте же пить шампанское, товарищи!

Воскресший грузин Месхишвили вынул откуда-то из груды узелков, что теперь заполонили проход, бутылку заграничного «Мумма», стал расчехлять горлышко. Его фальшивая жена вынимала оттуда же маленькие разнокалиберные стаканчики – и граненые, и раскрашенные под «хохлому», с желудями, веточками, пухлые, вытянутые – видно, какие нашлись. Все шумно передавали стаканы друг другу. Месхишвили хлопнул пробкой, бутылка задымилась, зашипела. И под всеобщие возгласы, казавшиеся абсурдными после всех событий, что здесь развернулись, шампанское полилось во множество протянутых перед взором Белова рук. О нем самом будто позабыли.

– Ура! С Новым годом! С новым счастьем! – гремело отовсюду. Ася и Лида стали бросать вверх серпантин и конфетти.

В это же самое время агент угро, Грених и Агранов, молчаливые и сосредоточенные, отошли к двери сортира, где места было побольше, взбивали, встряхивали шинель Белова, наконец выудив из внутреннего кармана тонкий портсигар. Грених вскрыл его, на дне лежала в несколько раз сложенная бумажка, замятая и вся перепачканная, в застарелых коричневых пятнах. Белов поглядывал на них, как на злых мальчишек, вынувших его сердце из груди и готовых еще бьющееся растоптать. Грених некоторое время читал, потом проверил документ на свет, разглядывая гербовый знак. Помещица Бейлинсон написала свое воззвание о помощи на вексельной бумаге для личных долговых обязательств, выпущенной еще в царское время.

– Вы ведь для того и приехали сюда, когда начался суд, чтобы воспользоваться этим. – Грених протянул ему этот странный вексель, но не отдал. – Вы слишком человек долга и чести, чтобы так и не попытаться ее выручить.

Феликс насупился и молчал.

– Этот старый вексель спас вам жизнь, а может спасти еще несколько. Яков Саулович, вот послушайте: «Нас удерживает силой в собственном доме шайка каких-то разбойников. Мы не знаем, что происходит за пределами усадьбы, мы не знаем даже того, кончилась ли война и какая сейчас власть. В шайке сплошь дезертиры. Они расположились вокруг дома большим лагерем. Я не вижу из своего окна края палаткам. У них много оружия, лошади. Откуда-то сгоняют угнанный скот в наш сад, которого уже не осталось совсем – все деревья вырублены ими и пущены на дрова. Спасите хотя бы моих детей. Ольга Бейлинсон». Может это как-то помочь, Яков Саулович?

Тот засунул руки в карманы галифе и качнулся на каблуках, издав какой-то кряхтящий звук и пробормотав что-то неопределенное, вроде соглашаясь.

– Что молчите, Белов? – кивнул ему Грених. – Думали Месхишвили подсунуть, да? Поняли наконец, что надо отдать бумагу, но прямо этого сделать не хотели. Ай-я-яй!

– Вы же понимаете, что я только все испорчу, – обреченно прошептал Белов.

– Почему? – удивился Грених. Феликс обреченно покачал головой.

Профессор протиснулся сквозь толпу пивших шампанское артистов и сел напротив него.

– Белов, вы застряли в нескольких реальностях, запутались в них, как в сетях. Если мы сейчас не распутаем этот клубок, тогда вы действительно плохой помощник Ольге, вас посадят почем зря, разбираться не станут с причинами вашего поведения. Но я, как врач, который следил за вами, оставаясь при этом для вас невидимым, утверждаю, что ваше преступление ограничивается мелким хулиганством, подкрепленным невероятным везением. Давайте начнем с Вольфа? Вольф… – профессор опустил локти на колени, – кто он, по-вашему, такой?

– Мой гимназический товарищ… – проговорил Феликс, избегая смотреть в сторону Вольфа, боясь, что тот набросится на него с кулаками.

– И он до сих пор, как я понимаю, – осторожно продолжал Грених, – верит, что вы английский шпион?

– Что еще он про меня сказал?

Грених немного подумал, задержав на Феликсе продолжительный взгляд.

– С пеной у рта доказывает, что вы агент «Интеллидженс Сервис», мастер конспирации, денег у вас немерено, любой агентурный каприз исполняете – вот что про вас говорит Вольф, – со вздохом сказал наконец профессор, сделал паузу, опять следя за лицом Белова. – Есть такое выражение: пьяным море по колено. А вы пьяны. Пьяны местью. И бедный ваш старик-отец почти обанкротился, спонсируя ваши капризы. Его контора, которая многих обрядила на тот свет, конечно, дело довольно прибыльное, но не вечно же снабжать вас иностранной валютой?

Грених сокрушенно покачал головой, потом обратился к Вольфу:

– Семен Осипович, а вы себе ни разу не задавали вопроса, почему Белов вам платил долларами? Ведь в Англии ходят фунты стерлингов…

– Ну, наверное, доллары купить и продать легче, – тут же ответил Вольф.

– Вот! – поднял палец Грених и обратился к Белову. У того стало темнеть в глазах. Перед внутренним взором возникла крыша Мариинского театра, выложенная черепицей, на которую он так часто выползал из окон барабана незамеченным, на которой он провел несчетное число часов в мечтах. Кто сказал, что в Петербурге не бывает солнца? Летом там так жарко, что можно сгореть заживо…

– Белов… – Профессор пощелкал пальцами у его глаз. Феликс вздрогнул, потому что голова его как-то странно наклонилась, и он виском ударился о спинку сиденья. – Белов, вы слышите меня? Ваш отец вынужден был покупать американскую валюту у чернобиржевиков, подставлять себя под опасность ареста, поскольку уже лет пять, на моей памяти, как ОГПУ ведет борьбу с контрабандистами и спекулянтами. Верно, Яков Саулович? – Грених чуть поднял голову, ища глазами Агранова. – Он мог попасться?

– Мог, – коротко и неохотно ответил замначальника Секретного отдела. Казалось, ему тоже не очень-то по вкусу, что профессор говорит с ним, как со школяром у доски. Видно было, что оба не переносят друг друга, и Агранов терпит участие Грениха, поскольку тот специалист по умалишенным преступникам, да и вообще – специалист по психологии преступлений.

– Вы, Белов, не были никогда английским шпионом, сознайтесь честно. Обманули своего товарища? – вернулся Грених взглядом к Феликсу.

– Да, – сдался тот, поникнув.

– Заморочили Вольфу голову, внушили ему, что за вами вся английская разведка, вот он страх и потерял.

– Да. Я сам себе был контрразведка. Но без Вольфа бы не справился.

– Значит, это Вольф отправился к Владу Миклошу?

– Да.

– И поведал вашу историю, будто от себя лично, стал шантажировать его, следить за ним? Это, конечно, лихо придумано. Но почему было не пойти в милицию и не рассказать все? Влад Миклош был бы арестован еще в двадцать втором. Вы ему позволили сплести такую крепкую паутину, что сейчас уже чрезвычайно сложно докопаться до тех глубин, куда уходит корнями его влияние. Правильно я говорю, Яков Саулович?

– Правильно, – скривился тот.

– Давайте поступим так, – предложил Грених, чуть повысив голос. Мгновенно артисты, шумно распивавшие шампанское, замолчали, повернув головы к профессору. Мейерхольд стряхнул с волос конфетти, Пильняк снял с плеча ленту серпантина. – Я поведаю историю Феликса Белова сам, потому как ему сейчас сложно все вспоминать. А вы, Феликс, поправите меня, если что вдруг вспомнится. Согласны? Готовы слушать?

– Да. – И Феликс больно сжал зубы.

Глава 12. История командира рязанского ревотряда

Конец апреля 1918 года. Рязанская губерния. Усадьба Ольги Бейлинсон

Несколько дней лили нескончаемые дожди, дули ветра. Людям атамана Степнова – все они были сплошь из отъявленных бандитов, мародеров и дезертиров – казалось, совершенно наплевать на непогоду, неудобства, опасность нападения красных. Они лагерем стали на землях помещицы Бейлинсон и не собирались никуда уходить. На берегу Ярославки виднелись палатки, жгли костры, ходили под дождем с непокрытой головой, как ни в чем не бывало курили. Река вышла из берегов, часть деревьев затопило.

Феликс Белов – командир отряда самообороны для охранения революционного порядка города Рязани – в промокшей насквозь бекеше, продрогший, поскольку с самого рассвета проводил рекогносцировку приусадебных земель, подполз к камышам и достал бинокль. Своим парням велел незаметно окружить дом. Ревотряд состоял из тридцати деревенских парней, и он в нем был единственный образованный человек. Полуобразованный.

По окончании гимназии Видемана Белов поступил в Гвардейский саперный полк вольноопределяющимся, но прибыл на место расположения своих войск в самый разгар ликвидационной работы. Полк расформировывали, нижние чины отправлялись в запас, полковник Габаев собирался в Петроград. Белов последовал с ним и остальными, но по дороге часть солдат перешла на сторону большевиков.

Белов не слишком разбирался в политических партиях – большевики, меньшевики, эсеры, левые, правые – все они были для него едины – власти алчущие псы. Но лозунги, которыми они сыпали: «Мир – народам!», «Земля – крестьянам» – люди всюду повторяли их, точно молитвы, – манили в новое, светлое, райское царство. На миг показалось – а вдруг! Вдруг эти большевики затеяли наконец что-то путное? Старый мир рухнул, люди кругом, как заблудшее стадо, не понимали, что их ждет в будущем, не знали, за кем идти. В таком отдалении, как город Проскуров, вообще все было кувырком, одни кричали, что вот-вот войдут немцы, другие ожидали французов, как каких-то спасителей, и мечтали, что на Руси вскорости все будет французское, вот тогда-то заживем.

А тем временем что-то страшное происходило в столице – перевороты, свергнут царь… И тут «Мир – народам!» – все как заповедовал Лев Толстой, которым Феликс зачитывался в гимназии. А ну как эти большевики чем-то лучше царских жандармов?

Нет, увы…

Феликс прибыл в рязанский ревком и был жестоко разочарован, столкнувшись там с двумя агентами охранки, которые носили красные нашивки на рукавах гимнастерок. Он пересекался с ними пару раз в Петербурге – они занимались доносами, а теперь как ни в чем не бывало вели здесь зачистку. Потом он встретил еще двух – тоже из бывшей столицы, у каждого были шпионские клички и номера, а теперь красные звезды на рукавах.

Феликс быстро сообразил, что в Рязани своих большевиков не было, в этом городе народ мирный, он знать не знал о революции и перевороте, а этих деятельных субчиков направила строить новую власть большевистская партия. Действовали ли они сообща или же не ведали друг про друга, что оба они агенты царской полиции, – вот это большой вопрос, потому что обычно такие не знали ни лиц своих соратников, ни имен, были лишь клички, позывные, пароли. Феликс ехал, было, размечтавшись, что на руинах старого мира можно построить совершенно новую государственную систему, в которой не будет места таким подпольным организациям, как Охранное отделение, и детям не придется заниматься подлогами, доносами и убийствами по приказу жандармов. Никто не знал, как много гимназистов, студентов было втянуто в охранку…

Феликс был завербован совершенно случайно и в очень юном возрасте, еще до гимназии, проявил вовремя смекалку.

Как-то в контору отца зашел странный господин – молодой совсем, но с лицом карикатурно суровым, непримиримым, вид на себя напустил важный, не назвался, но тотчас в очень грубых и безапелляционных выражениях велел закрыть контору. Незнакомцу было лет двадцать на вид, но тогда он показался девятилетнему Феликсу здоровенным взрослым дядькой. Нарочитым басом велел подняться им обоим наверх, в комнаты. Там стал кричать, что-то требовать, швыряться стульями, посадил отца за стол, заставил что-то подписывать, отец трясся, загораживал лицо рукой и рыдал над бумагой. Феликс помнил, как все не выходило у него вывести на листке буквы – строки, видно, расплывались от слез. Суровый незнакомец колотил его по голове и спине, хватал и Феликса за шиворот, угрожал утопить в канале. До Феликса наконец начало доходить, что от них хотели. Простой вещи. Подложить какой-то конверт какому-то господину в дом. То был как раз один из клиентов отца, у того умер дядя, надо было убрать покойника к последнему его пути.

– Так я сделаю! Я – маленький, меня никто не заметит, подложу хоть самому царю-батюшке, хоть черту, – выпалил Феликс, не понимая, что эти слова тяжелыми кандалами защелкнутся на его детских ручках, которые позже будут обагрены кровью по самые локти, и что он никогда не отмоется.

Знал, на дурное дело идет, но позволил затянуть себя в воронку. Позже он много думал, был ли у него выбор поступить иначе? Да, был. Он мог хотя бы сделать это свое грязное дело без радости приключения. Жажда новизны погубила детскую душу. Он рассуждал, как стендалевский Сорель: «Уж если совершать преступления, то надо их совершать с радостью: а без этого что в них хорошего». Но под флагом гедонизма или без него… не согласился бы подложить конверт – его бы с отцом тотчас ухлопали.

Много лет спустя Белов корил себя только за одно это крохотное чувство, которое, быть может, ростком развивалось у него в юные годы, а в зрелом возрасте раскинулось ветвистым дубом, – авантюризм, которого он теперь почему-то восстыдился… Это был плохой авантюризм, не несущий созидания. В охранку светлые и невинные души не попадали, такие погибали на пороге серого массивного здания по адресу: «Гороховая, 2, вход с заднего двора». А он выжил…

Первую свою жертву он помнил плохо. В памяти остался лишь короткий разговор с незнакомцем, представившимся Степным, он нагнулся к мальчишке и сказал:

– Не справишься, волчонок, будешь плавать в канале. Давай, сделай так же хорошо, как подсунул конверт.

И Феликс сделал. Завел человека в тихий переулок в сумеречный час, где его поджидал убийца. Убегая, он слышал истошный крик. Бежал, не оборачиваясь.

Именно в годы своей тайной службы он научился молниеносно переодеваться и менять образ прямо на ходу. Бежишь в картузе и поддевке, нарочно подпоясанной красным кушаком, ныряешь за какую-нибудь бочку или за угол переулка, выворачиваешь поддевку наизнанку, напяливаешь вновь, кушак и картуз – в карман, вместо него – пуховый платок на голову, и из засады вываливаешься вперевалочку, одетый, как девчонка, можно еще узелок прихватить для виду, если заранее заготовил в какой-нибудь щели. Мимо протопает отряд городовых, пронесется чиновник по особым поручениям, даже не заметят. Его никто никогда так и не поймал, но, наверное, его и не хотели ловить, ведь действовал он по приказу тайной царской полиции. А этот жандармский агент, который едва из отца тогда душу не вытряс, сейчас замечательно прижился в Наркомате внутренних дел, обрил голову, отрастил усы щеточкой, носил серый френч и начищенные сапоги. Феликс поклялся его уничтожить. Его и всех тех, кто работал на охранку.

Поэтому, когда он полз к атаману Степнову – одному из своих старых соратников, он уже знал, что будет делать. Расположив свой отряд по периметру усадьбы так, чтобы со всех концов могла подоспеть помощь, он приказал тотчас забрасывать гранатами стены, если услышат условный сигнал – на его шее висел свисток. А сам преспокойно отправился к палаткам патрульного отряда.

Он подходил с поднятыми руками, демонстрируя свою безоружность, но его все равно повалили на землю. Феликс твердил, что он и атаман знакомы, что просит лишь передать пароль. Слова «степной волк» ни о чем не сказали этой своре полуголодных и ошалелых дезертиров. Это были в основном русские солдаты, уволенные в запас, но среди них попадались и малороссы, чехи и даже австрийцы, потерявшие все, их интересовала только такая добыча, которую можно было хорошенько выпотрошить. А что возьмешь с тощего двадцатилетнего юнца, одетого красноармейцем?

Однако то, что он знал атамана лично, встревожило некоторых.

Степной волк… Это была удивительно гармоничная пара убийцы и наводчика. Точнее, убийцей был только «степной», а «волк» – наживкой. Первый с виду – не то дурачок, не то из цыган, невзрачный, большеголовый, с черными волосами, безумными искорками в глазах и нервным ртом, уголки которого всегда чуть подрагивали, будто он улыбнуться хотел, но выходила презрительная гримаса. «Волк» притворялся потерявшимся ребенком, заговаривал жертву, заводил куда надо, а «степной» ловко ее чикал. В основном это были «свои», отработавшие свой срок или провинившиеся…

После Белов узнал, что его напарник никакой и не дурачок и даже не цыган, а иностранец – венгр. И по нраву своему очень жесток, почти до безумия. Наверное, потому и пошел в убийцы. Нравилось ему это страшное ремесло. Феликс боялся его до чертиков и следил за ним. Сначала из страха, а потом – из любопытства, как и за многими. Наблюдение за своими жертвами и за теми, с кем ему доводилось работать – из охранки, – было его личным сортом развлечения, потому что с тех пор, как согласился на участие в убийствах, он как будто потерял себя самого, свою душу. Был будто призрак неприкаянный, ходил за людьми невидимкой, наблюдал, как они живут, представлял себя на их месте, мечтал, каким бы он был на должности вот этого чиновника или того, другого, аптекаря, секретаря или гимназического учителя…

Страсть эта Феликса привела к тому, что он выучил всех в лицо, знал многих по номерам и кличкам. Только знание это пока не находило своего применения…

Венгр был самым любопытным его объектом, будоражащим кровь своей непредсказуемостью; имелось у них что-то общее. Он тоже ловко мог менять свою внешность, становясь то властным господином, то придворным лакеем, то сентиментальным страдальцем. Умел глянуть, как хищник, а если надо – как агнец божий. И для этого ему не приходилось использовать грим и специальную одежду. Он обладал удивительным актерским мастерством. Феликс стал не просто подсматривать за ним – он подражал, когда подрос, и учился у него, оставаясь незримым. Следовал тенью, садился в трактирах за соседними столиками, снимал номера в гостиницах рядом, чтобы можно было вылезти в окно, проскользнуть по карнизу к окнам этого удивительного человека и слушать, и смотреть, что он делает, как живет. Однажды Феликс застал его говорящим по телефону женским голосом. Натуральным, приятным женским голосом! И взял такую же манеру себе на вооружение. Не раз потом переодевался в женское, чтобы уйти от погони или попасть в нужный дом.

Когда Феликс прочел в газетах, что в Рязанской губернии появился какой-то лихой атаман Степнов, который носит синий мундир венгерского капитана и страшно жесток, он сложил два и два.

А потом родился план его уничтожения.

Этот венгр не был глуп, он прекрасно понимал, что не сможет вечно держать оборону усадьбы, которую выбрал для своего лагеря. Оставалось внушить ему, что он нуждается в Вергилии, который перевел бы его на красную сторону. Не лучше ли возглавить отряд красных, чем этих разбойников? И Белов готов помочь ему не только перебраться на другой берег, но и сделать его там главным!

Феликса хорошо отметелили, прежде чем повели к атаману, более того, чуть не пристрелили, пытая, кто он и откуда. Его держали на мушке, ему выстрелили в голову. Но стрелок был столь ловок, что пуля лишь царапнула и обожгла висок, крови было, правда, немерено, никак не останавливалась, заливала лицо, лилась за воротник. Но неунывающий Феликс решил, что это даже ему на руку – пока его вели, он незаметно растирал кровь по щекам, глазам, делая черты еще больше неузнаваемыми, хотя нос и левая скула уже достаточно сильно вспухли от ударов, так что венгр его и так бы не узнал.

Его вели опустошенным, вырубленным садом – кругом костры, пеньки и истоптанная земля. В дом затащили загаженным крыльцом, волокли по полам комнат, истоптанным грязными сапогами. От входных дверей дома шли нескончаемые серо-коричневые дорожки следов, одних уже подсохших, других свежих, мокрых, белые стены и лепнина все до уровня человеческого роста заляпаны грязными руками, кровью. Справа от дверей, распахнутых в гостиную, где мебель вся оказалась сдвинута кое-как, на окнах висели клочки штор и прозрачных гардин. К ужасу, Феликс увидел изрешеченную пулями и забрызганную красным и черным стену, рисунок обоев был почти неразличим за пятнами – один из конвойных шепнул, что утром был показательный расстрел.

Из гостиной вели другие двери, а за ними – вдруг неожиданно: маленький, светловолосый, как ангел с полотен эпохи Ренессанса, мальчуган в коротких штанишках. Он сидел на стуле так, что его ботинки едва касались пола, между колен он держал огромную для его роста виолончель и играл, ни на кого не обращая внимания, сосредоточенно глядя на то, как зажимает пальчиками струны, как скользит по грифу смычок. Казалось, что в мыслях он находится далеко отсюда. Рядом сидел мужчина с перебинтованными ногами в грязной и рваной форме австрийского солдата. Его била лихорадка, по влажному лицу катились струи пота, но он сидел с прямой спиной и давал по-немецки наставления мальчугану. Тот схватывал на лету. И если раздавалась фальшивая нота, учитель останавливал его, указывал на ошибку, и мальчуган тут же переигрывал заново. Казалось, ничто не могло отвлечь юного музыканта от его важного дела.

Феликса пронзило чувство, что он видит себя – невинную душу, брошенную в жернова жестокой, полной коварства, обмана и предательств жизни. Он приводил жертв к убийце с таким же лицом, как этот мальчик играл на виолончели. Его ничто не трогало, потому что он так привык, бывает ли по-другому – он не знал. Человек привыкает ко всему.

Феликса провели мимо этих дверей, а он все не отводил глаз, старался повернуться, сколько позволяли руки ведших его солдат. Откуда-то из глубины гостиной появилась молодая женщина с чуть растрепанной прической – волосы светлые, как и у мальчика. Наверное, его мать – очень похожи. Вид у нее был изможденный, потерянный, под ухом кровоподтек, уходящий под белый воротничок простого шерстяного коричневого платья, на плечах черная шаль, лицо серое, худое, глаза в ореоле болезненной синевы. Хозяйка поместья. Она прошла мимо Белова в комнату, где играл ее сын, повернулась лицом, взялась за обе створки дверей и, прежде чем их закрыть, чуть задержалась, бросив на Феликса умоляющий взгляд.

Феликс некоторое время приходил в себя от увиденного, споткнулся, ноги заплетались. Неожиданно из тех же дверей, которые только что закрыла молодая женщина, вырвался человек невысокого роста, косматый, в синем венгерском мундире.

Феликс его узнал с большим трудом: он как будто стал меньше ростом, наверное, потому что сам Феликс подрос, в волосах появилась седина, лоб изборожден морщинами. С последней их встречи прошло почти пять лет.

– Без доклада! – заорал он неистово. – Какого черта привели сюда?

Если бы Феликс не видел его в ярости, когда он крушил вещи, душил своих любовниц, орал так, что дрожали стекла в окнах, если бы он не видел, с каким ожесточением он бьет ножом, сейчас засомневался – «степной» ли перед ним. Но он успел достаточно за ним понаблюдать, чтобы узреть во всех его ипостасях.

Было в этом человеке что-то действительно страшное. Феликс не смог выяснить, откуда он взялся, настоящим ли был венгром, поскольку говорил по-русски чисто – по-московски тягуче, но явно не один год провел то ли в тюрьмах, то ли где-то на каторге. Какая-то первобытная дикость, свойственная пещерным людям, застыла в его черных звериных глазах, или же глухое отчаяние загнанного зверя – существа, переступившего грань дозволенного и угодившего в лапы сатаны. Но не того, которого любят сейчас изображать поэты, не печального падшего ангела, но настоящего царя всего злого, всего самого черного, самого отвратительного, что есть в этом мире. А может, он и был сатаной во плоти? Людей, переступивших черту, всегда видно по взгляду…

Феликс считал, что он сам этой черты не переступал, он лелеял мысль начать с чистого листа. Убить бы это исчадие зла, и тогда он обелится и обретет счастье! Убить бы ради светлого будущего – такого зверя оставлять на воле нельзя, таких надо уничтожать, чтобы не плодились. Его давно мучила мысль совершить что-нибудь великое, поступок, который бы перечеркнул все его ранние злодеяния, помог бы все искупить.

И Феликс решился. Столкнет лбами тех из ревкома и этого. Сожрут друг друга, и мир станет чище.

– Степной волк! – выкрикнул Феликс. И заклинание возымело действие. Венгр остановился, искоса глянул на тощего красноармейца с залитым кровью, опухшим от побоев лицом.

Он был фраппирован и не знал, как себя повести. Он не ожидал повстречать кого-то из прошлой жизни. Более того, не ожидал, что его найдут те.

– В подвал его! И резать первым. – Это было вполне ожидаемо. Феликса рванули под локти и поволокли обратно.

– У меня есть предложение, от которого вы не откажетесь! Я хоть сейчас вас назначу своим замом. Я командир отряда самообороны для охранения революционного порядка города Рязани! Ваши солдаты нужны советской власти, нужны революции! – кричал он, стараясь, чтобы его слышали все, чтобы поселить и в умах этих дезертиров мысль, что лучше успеть перейти на сторону сильнейшего. В рязанском ревкоме ему провели инструктаж по тому, как правильно привлекать народ – нужно говорить кратко, ёмко, лозунгами, обещать прекрасное и сытое время. Будет так, будет разэдак! Действовало безотказно.

Поэтому Феликс орал до тех пор о том, какая жизнь настанет, если мир будет в руках простого народа, сыпал толстовскими идеями, обещал всем земли, каждому – огород, богатое хозяйство, пока не добился своего.

– Не вечно же вам скитаться! Не вечно же жить окопавшись! Вы ведь скоро от голода здесь помрете! Присоединяйтесь к Красной Армии! Вы будете сыты, одеты, обуты! Всем места хватит – страна огромна!

Сначала его выволокли из дому, сбросили с крыльца в лужу, обступили кругом, смеялись над ним во всю глотку, опять принялись охаживать сапогами по лицу, спине, животу. Феликс хлебнул грязной воды, стал кашлять, но краем глаза успевал выхватывать из черно-красной круговерти лицо стоящего на крыльце и наблюдающего за ним венгра. Тот был умен, как сам дьявол, и уже подсчитывал, какую выгоду сможет извлечь из бывшего агента охранки.

– Ладно, тащите его обратно, – сказал он наконец, когда Феликс уже было подумал: все – сейчас захлебнется собственной кровью с грязью пополам.

Поволокли обратно по ступеням крыльца, в гостиную. Степнов велел всем выметаться и, когда двери за сворой его приспешников – один другого гаже и страшнее – закрылись, венгр некоторое время молчал. Потом прошел к столу, отодвинул стул.

– Присядьте, – спокойно и даже с какой-то неожиданной любезностью сказал он, будто Феликс явился к нему с деловым визитом.

Хромая, волоча ногу, продолжая глухо кашлять, Белов почти рухнул на стул. Венгр сел напротив, сцепил пальцы – они у него были гибкими, тонкими и казались неестественно длинными из-за отросших, как у зверя, ногтей.

– Я скажу им, что встречал вас в гимназии, – хрипло и быстро заговорил Феликс, утирая кровоточащий рот, – что вы большевик и приходили к нам в класс говорить о Карле Марксе, я поручусь за вашу честность. А людей ваших постепенно расформируем, порционно, чтобы не было заметно, но всех примем в ряды Красной Армии. Сейчас солдаты возвращаются, полки расформировывают, я сам служил в Гвардейском саперном полку… которого уже нет. Они охотно берут молодежь, потому что она ветрена, беспринципна, белый лист, табула раса. С молодежью легче построить новое государство. Солдатня, матросня – их тоже берут, даже документов не спрашивают. Австрийцы, малороссы, чехи – и их принимают. Люди постарше… вот с ними поступают осторожнее, долго выясняют, чем дышат. Без меня вам там не выжить. Я буду вашим оберегом. Я знаю, что они хотят слышать, я научу, как с ними говорить.

Выслушав Феликса, атаман хмыкнул, кивнул, согласился. Выдержав паузу, заговорил, и Феликс внутренне возликовал. Венгр говорил долго, поведал о том, что он пытается построить анархо-коммунистическую колонию, но, кажется, потерпел на этом поприще неудачу, сознался, что не раз подумывал примкнуть к большевикам, что у него есть светлая цель в жизни – видеть общество организованным, сплоченным и работающим, как единый механизм, пустился даже в анатомические подробности человеческого тела, объясняя Феликсу, как функционируют мозг, сердце, другие органы, сравнивал их с людскими общественными ячейками. Он говорил так проникновенно, что Феликс почувствовал небывалый подъем в душе от того, что всецело разделяет стремления этого человека. На миг ему показалось, что тот не так плох, каким казался. Он так заслушался, что не сразу заметил чей-то глаз, наблюдающий за ними сквозь чуть приоткрытую дверь.

– Пусть моим людям выдадут красные нашивки, – говорил атаман. – Пройдет немного времени, и они привыкнут к новой власти. А полезным я буду сразу, ты не думай. Там, у села Мосолова, кучка белых. Они собираются разобрать железную дорогу. Беру их на себя. Но мне нужно иметь своего человека либо в военном комиссариате, либо в чрезвычайке.

И он поднялся, подошел к буфету, вынул оттуда белую бумагу, подержал ее в руках, долго пялясь в чистое белое полотно, вернул обратно, взял тетрадь, вырвал лист – правильно, белая бумага наведет на мысль о подлоге, тетрадь еще можно где-нибудь раздобыть, а бумага осталась только у бывших помещиков. Положил лист перед Феликсом.

– Пиши. – Он ткнул пальцем, скребнув по бумаге ногтем длиной дюйма в два. – На имя Швецова Савелия Илиодоровича.

И сам продиктовал рекомендацию от лица Феликса, включил туда все требования насчет нашивок и обещания склонить атамана на сторону красных. Феликс послушно все записал, поставил дату, подписался.

Венгр невозмутимо взял документ, прочел, удовлетворенно хмыкнул, потом пошел к дверям и, распахнув их, велел отправить гостя в подвал.

Феликс был так ошарашен этим решением, он рвался и кричал, сначала в надежде, что отобьется, потом понял, что не сладит с пятью солдатами, патетически возжелал смерти, думал погибнуть героем. Но желание это было секундное – глупый юношеский порыв.

Решетчатые двери в арочном проеме обширного винного погреба с лязгом сомкнулись, когда Феликс, отлетевший на три метра от них и протаранивший земляной пол, вскочил, подбежав обратно.

– Вам без меня не справиться! Только я могу вас туда ввести! Они мне верят… Я у них герой! Они меня слушают!

Он орал до потемнения в глазах, сходя на хрип, далеким сознанием понимая, что тратит силы зря, но внутреннее напряжение требовало выхода. Как он мог так опростоволоситься? Поверить, что этот звероподобный мадьяр – неужели они там в Венгрии все такие? – пожелает взять его с собой в рязанский ревком? Феликс ему был не нужен! Этот венгр сам знал, о чем и как говорить с большевиками. Ведь он часто вертелся с подпольщиками, он был среди тех, кто стоял у истоков революции, он изучал их нравы, как энтомолог – бабочек.

Несколько остыв, прекратив беситься, Феликс огляделся. Оттого, что в глазах плясали звезды и вспыхивали искры ярости, ему показалось, что подземелье ярко освещено. Как будто под прожекторами, отчетливо он видел столетнюю кирпичную кладку в черных пятнах плесени, высокие арки, уходящие куда-то вдаль, ржавые решетки на дверях, каких-то оборвышей, ютящихся прямо на земляном полу вдоль стен. Но теперь вдруг все померкло, сгустились сумерки, и он с трудом мог разглядеть, где он. Наверное, те, кто его приволокли сюда, имели с собой факелы или фонари, поэтому так хорошо все было видно вначале и так плохо, когда они ушли.

Вновь вцепившись в ржавые прутья решеток, он принялся трясти их, но через минуту оставил двери в покое.

Это был винный погреб в самом классическом его виде. С арками-нишами для хранения бочек, с коридорными разветвлениями. Где-то вдалеке, прямо против запертых дверей, имелось окошко-продух, выделяющееся во тьме светлым прямоугольником и хоть как-то рассеивающее глухую тьму подземелья. Феликс развернулся в камеру, стал оглядывать стены. Люди сидели притихшие, опасливо поблескивали белки их испуганных глаз в неверном свете, едва доползавшем из окна-продуха.

– Давно здесь? – спросил он.

Ему не ответили. Он выждал минуту.

– Вы чьих будете? Красные? Белые? Черные?.. Ну, в смысле анархисты?

Молчание. Что ж, заговорят после, когда привыкнут к новенькому. Но пока лучше держаться от них подальше. По одежде понять было невозможно, кто такие, все они были облачены в ужасную рвань, покрытую грязью, кровью, чем-то еще, впрочем, как и он сейчас. Постепенно пленники стали выбираться из оцепенения, зашевелились, задышали, откуда-то из дальнего угла раздался стон, оханье.

Феликс вновь задал свои вопросы, не получив ответов. Стоны из дальнего угла участились, они стали сопровождаться тяжелым, хриплым дыханием, перешедшим в длительный и надрывный кашель. Пришлось пойти глянуть.

В самом дальнем углу, прямо на земляном полу, лежала женщина, сжавшаяся в калачик и уткнувшаяся лицом в стык двух простенков, кирпич вокруг нее был темным от крови. Кашель чахоточный – Феликс тотчас узнал его гибельные ноты. От чахотки умерла его старшая сестра, не достигшая гимназического возраста. Он подсел к женщине, коснулся плеча, попытался развернуть лицом к себе. Платье, руки, лицо – все было мокрым от постоянного кровохарканья.

Феликс тотчас снял с себя бекешу и накрыл больную. Лет ей было не больше двадцати пяти – тридцати, густые волосы, торчавшие как пакля, непонятного цвета, на ногах туфельки. Она была в забытьи, но очнулась, почувствовав тепло. В винном погребе стояла приличествующая подземельям сырость, оставшийся в гимнастерке Феликс вздрогнул от пробежавшего по телу озноба. Зашевелившись, она что-то прошептала, можно было разобрать лишь несколько французских слов.

– Кто вы? – спросил Феликс.

Она замотала головой, приоткрыла блестящие и красные от крови губы.

– Вы здешняя? Вы здесь живете… то есть жили, там, наверху?

Сил говорить у нее уже не было. Феликс поправил на ее плече бекешу, сел рядом, откинувшись спиной и затылком на стену.

– У нее чахотка! – обратился к пленникам он. – Ей нужен врач.

А в ответ привычное молчание. Феликс заметил, что, когда он говорил, они переставали шевелиться, исчезал звук их дыхания. Эти люди были чем-то напуганы. Чем можно запугать до такой степени? Они не шли на контакт, опасались его, хотя при нем не было оружия – Феликса полностью выпотрошили, оставили только свисток на шее. Может, они иностранцы и не говорят по-русски? Феликс задал свои вопросы по-английски, который знал хорошо, по-французски, даже по-немецки, хоть тот у него и хромал. Он тыкал пальцем в красную повязку на своей гимнастерке, объясняя, что он большевик, за советскую власть. Безрезультатно.

Вспомнив о свистке, Феликс невольно полез рукой за шиворот, потянул за бечевку, сжал в пальцах небольшой оловянный предмет. Услышит ли отсюда его отряд? Стоит ли злить тюремщиков пронзительными звуками? Не лучше ли подождать, пока атамана слопают его товарищи из охранки? Интересно, сколько потребуется на это времени?

Феликс глянул на тяжело дышащую под его бекешей женщину. Она умрет раньше, чем венгр доберется до Рязани.

Эх, была не была – он поднялся, подошел к решетке и что есть мочи начал дуть в свой свисток. Минут пять дул изо всех сил, пока не онемели губы. В ушах звенело, закружилась голова. Никто не явился. Он глянул за плечо на притихших пленников, в недоуменном ожидании глядящих на новенького, который так отчаянно пытался спастись.

Недолго ему оставалось сохранять бодрость духа.

Свистел он на все лады полчаса точно, если не час, – безуспешно. Свистел, пока не потерял силы, не опустился на колени на пол рядом с решеткой, продолжая держать в одной руке свисток, другой – цепляясь за прут решетки, чтобы не упасть окончательно. И все же сдаваться он был не намерен, делал паузы на передышку и принимался за свое пронзительное оружие вновь. Ревотряд его не бросит, почуяв неладное, попробует подойти ближе и найдет, как вызволить командира из атаманского плена.

Внезапно в глубине, где был продух, раздался знакомый звук, будто спускались по лестнице. Шаг, шаг, шаг… Феликс быстро спрятал свисток в сапог и отполз к чахоточной. Она всполошилась, приподнялась на локте и все хрипела странное: «Ильзарив, ильзарив, ильзарив!» Не сразу Феликс понял, что это по-французски – «ils arrivent», что значило – «они идут». Он не стал спрашивать, кто же это идет. И так было ясно, что атаманская свора, вероятно, привлеченная длительным свистом из-под земли, явилась покарать нарушившего их покой. К решетке двигалось облако света.

Через минуту появились тени, заскрипели ставни и замки, в темницу вошли человек десять, все с обрезанными берданками, наставили короткие дула на пленников, тотчас павших ниц на землю. Один из тюремщиков схватил за шиворот первого попавшегося, поставил трясущегося лицом к стене. Феликс не успел понять, что происходит, как избранника уложили выстрелом в затылок. Вновь послышались шаги – тяжелые, шаркающие, точно шел хромой, – и к решеткам приблизился человек в прорезиненном фартуке, надетом на голый торс, под фартуком были только галифе и высокие сапоги. Тело у него было рыхлое и белое, как личинка. В руках он нес какие-то инструменты, не то ножи, не то крюки – что-то железное и острое.

Но взгляд Феликса был прикован к лицу. В свете нескольких керосиновых фонарей оно выглядело ужасающим. Блестящий изогнутый череп с внушительной вмятиной, искаженные не то травмой, не то психическим нездоровьем черты лица, черные тени под глазами с пустым взглядом машины, уехавшие вниз уголки болезненно приоткрытого рта.

Этот Франкенштейн со вдавленным черепом перенес в одну огромную лапищу охапку инструментов, другой подцепил застреленного за шиворот и поволок куда-то вглубь погреба, исчезнув из поля зрения за простенком с аркой. Его тень длинным черным языком расползлась по полу до самой решетки. Было видно, как она шевелится от его движений. С минуту Феликс сидел неподвижно – он был единственным, кто не пал ниц, подобно мусульманину во время намаза, долго приходил в себя и слышал только ужасающий гул выстрела, все еще звеневший в ушах. Но когда гул рассеялся, послышались лязг и скрежет, точно крутили лебедку с цепями.

Снедаемый одновременно и любопытством, и страхом, Феликс пополз к простенку, за которым исчез монстр. Но лучше было этого не делать.

Подвешенный за ноги цепями к крюку мертвый пленный свисал всей тяжестью тела к полу вниз головой, руками касаясь земли. Методичными движениями монстр сдирал с него одежду, рассматривал ее на свет, какую-то отдавал в руки одного из солдат, совсем негодную сбрасывал в угол. Цепи слегка поскрипывали под покачивающимся белесым телом жертвы. Лишив его одежды, которую долго и кропотливо сортировал, монстр откуда-то подцепил ногой таз, подпихнул его под голову жертвы и поднял с пола тесак.

Феликс в ужасе понял, каким будет его следующее действие, и как ужаленный дернулся обратно в свой угол.

Темница наполнилась звуками капающей в железный сосуд жидкости.

Зачем? Зачем была им кровь? Феликс терялся в догадках, что это за чудовищный ритуал?

Послышался скрежет, видимо, мясник стал точить об обломок кирпича свой тесак. Неужели он будет вспарывать кожу? Так, как это делают в самой обычной мясной лавке? Или охотники на привале? Феликс не раз видел, как сдирают шкуру с оленя или кабана… Сначала делают надрез на шее, сливают кровь, потом несколько длинных на туловище, с обескровленного тела кожа сходит, как обычная одежда. Давясь ужасом, Феликс отгонял видения, которые подсовывало его проклятое воображение. Пред глазами то и дело возникало повисшее на крюке нечто, обтянутое в мышечный корсет, видно каждую жилу, каждое волокно красно-белого цвета.

По теням, плясавшим на полу, он понял, что мертвеца с крюка вскоре сняли, уложив прямо на земляной пол. Мясник взялся за топор. Феликс зажмурился, когда тот замахнулся. Но звук… этот звук он будет помнить до конца своих дней.

Потом мясник долго – невозможно долго – возился, шурша и кряхтя, и вышел, держа в обеих руках по несколько наполненных чем-то холщовых мешков с красными разводами. Пришедшие с ним солдаты стояли с берданками и молча ждали, им не приходилось даже вскидывать ружья на пленников – те сидели так тихо, что можно было подумать, что их превратили в каменные изваяния. Солдаты механически последовали за ним, заперли двери и унесли с собой свет.

Оцепеневший Феликс, не дыша, продолжал сидеть, прижавшись к стене, еще с четверть часа. Ладони он вжимал в землю, будто боясь ее потерять, но не чувствовал кожей ее прохладного прикосновения, свело скулы, лоб пылал, а по спине стекали струйки пота.

Из ступора его вывело внезапное шевеление среди пленников. Послышался странный звук, будто лакала собака, – наверное, кто-то подполз к тазу с кровью. Краем глаза Феликс заметил, как мимо кто-то проходил – очевидно, самый смельчак. К нему потянулись второй, третий, четвертый… Вскоре у таза собрался весь тюремный состав, кроме больной француженки и Феликса – он продолжал с леденящим ужасом прижиматься к стене в своем углу. Мясник, наверное, оставлял им какие-то непригодные части. Камеру наполняли прихлебывания, шамкающие и чавкающие звуки, от которых у Феликса холодело сердце, темнело в глазах и едва не вывернуло наизнанку. Он заметался из стороны в сторону, сжимая руками рот. Растущая паника захватила все его существо, он не выдержал, издав громкий вскрик существа, предчувствующего свою страшную участь. Это была единственная пища пленников. Им не приносили даже воды. Вот почему они такие… одичало притихшие.

Когда первая волна приступа отчаяния сошла, в голову явилась здравая мысль, и он невольно посмотрел на больную. А как же она? Как она выживала все это время, не имея сил подойти к кормушке. Он подполз к ней, снял бекешу, стал внимательно изучать: густо перемазанное застаревшей кровью платье, под ногтями чернота, рот и щеки в разводах – значит, двумя-тремя днями назад у нее еще были силы достать себе пропитание. Накрыв ее вновь, Феликс отполз к самому дальнему углу, чтобы не видеть и не слышать своих собратьев по несчастью.

К ужасу стало примешиваться раскаяние. Комом в горле пришло осознание, что это ему небесная кара за все убийства, к которым он был причастен. Мыслительный процесс забуксовал на одной этой страшной, тошнотворной мысли. Она пронзала бесконечными электрическими разрядами, била дубинкой, обливала ледяным душем, заставляя вздрагивать, дрожать, ежиться. Постепенно все это слилось в единую вибрацию, будто Феликса посадили на карусель, находящуюся под высоким напряжением, с которой нельзя сойти. Он раскачивался, стонал, иногда сбивал душевную боль физической – стукался виском о стену или молотил кулаками об острые края кирпичей. Но удары дарили лишь недолгое отупение, пустоту в голове. А потом мысль, что его постигла кара господня, возвращалась, впиваясь острыми клыками в сердце. Сколько он так просидел, забившись в угол, обнимая колени, как напуганный ребенок? Феликс потерял счет времени.

Вскоре в отдалении зашевелилась его бекеша, из-под нее, как только что проснувшийся от зимней спячки медведь, выползла на четвереньках француженка. Застыв на месте и слегка покачиваясь на обессилевших ногах и руках, подметая волосами пол, она некоторое время прислушивалась к звукам тишины. И только потом поползла к останкам разделанного пленника – вряд ли там что-то осталось после того, как поработали ее сокамерники. Но она все же нашла для себя какие-то крохи. И довольно продолжительно раздавалась ее тихая возня, жевание, шуршание, с противным скрежетом она двигала таз, очевидно, ища на его дне последние капли. Феликс не замечал, как, слушая эти звуки, дрожал, будто от разрядов тока. Наконец они стихли. И точно так же не спеша женщина вернулась к своему ложу, накрылась бекешей и быстро уснула.

Спустя сутки или двое в Феликсе совершенно естественно, как в любом живом существе, имеющем инстинкт самосохранения, проснулась жажда выбраться, растормошить сокамерников, внушить им, что нельзя превращаться в безмолвных и всему покорных животных, что нужно сражаться, биться за свободу и, если ничего не выйдет, перепробовав все, погибнуть в сопротивлении, но никак не в бездействии. Лучше смерть, чем жалкое существование цепного каннибала, которому кидают обглоданные кости.

Он пытался с ними говорить, убеждал, он хватал их за руки, тряс за плечи, а они закрывали лица, отстранялись, вяло обороняясь от него локтями. Он придумывал десятки планов нападения на мясника, он предложил вооружиться, выкорчевать камни, заточить остатки костей, что грудой лежали в углу того места, где, очевидно, была разделана не одна жертва. Но его не слушали.

Более того, ему не сказали ни единого слова.

За эти два дня Феликс, кроме отчаянного «ильзарив», не услышал больше ничего. Он будто говорил с тенями, с чучелами, набитыми соломой.

Тогда он решил, что нападет один. И, когда явились за очередной жертвой, он исполнил свой план. Сжимая в руках собственный сапог, притаился за простенком, куда в прошлый раз не доходил свет фонаря. Он рассчитывал оглушить того, кто держал ключи, каблучной набойкой из металла – если попасть точно в висок, где череп тоньше, можно и убить. Но его огрели по голове прикладом раньше, чем он замахнулся, и весь процесс свежевания он благополучно провел в обмороке.

На четвертый или пятый день Феликс ощутил слабость и сильную головную боль от обезвоживания. Свернувшись калачиком в своем углу, он гонял другую страшную мысль – скорее бы они пришли и наполнили жестяной таз кровью. В голове раздавались фантомные звуки стекающей в жестянку жидкости. Пить! Пить!.. Говорить ни с кем не хотелось. Феликс старался не думать о мучащей его жажде, перебирал способы покончить с собой, доступные в этой камере. Самый желанный – наброситься на солдат, как волк. Рвать всех подряд когтями и зубами, пока не пристрелят. Но эту счастливую возможность он упустил. Надо было лезть на рожон, когда были силы. Сейчас случится то же, что и прошлый раз, – его лишь оглушат, отпихнут в сторону, и он пролежит бездвижным кулем сутки.

Отчаяние все стягивало свои когти у горла, когда вдруг нечто зашуршало в темноте за решетчатыми дверьми. Все силы Феликса одномоментно мобилизовались. Оживленный надеждой, он поднял голову, заметив фигуру, одетую в солдатскую одежду, но что-то нелепое было в облике этой фигуры, что-то нескладное, неестественное, а лица не видать. Фигура вытянула руку, метнула скомканную бумажку на середину темницы и исчезла. По движениям этого странного существа можно было предположить, что под солдатской одеждой пряталась женщина. Поэтому и сидела на ней гимнастерка странно.

Долго Феликс смотрел на белеющий недалеко от прутьев комок, не решаясь к нему подойти. Сокамерники не проявляли к предмету интереса, никто и не взглянул на него. Выждав удобную минуту – хотя что это была за удобная минута, Феликс ответить себе не мог, страх и неизвестность заставляли ждать опасность отовсюду, – он поднял бумагу, засунул под гимнастерку и вновь забился в свой угол. Эти простые движения отняли все силы, и он долго отдыхивался и гнал пляску звезд перед глазами, прежде чем развернул записку, пытаясь поймать тусклый луч света из окна-продуха. Первым в глаза бросился чертеж – он тотчас понял, что перед ним спешно начертанный план винного погреба. Крестиком, очевидно, отмечено его местопребывание, а пунктирная линия вела к наружной стене, рядом с которой оказалась нарисована лопата.

Опустив руку к земляному полу, он ощутил, как похолодел затылок. И громко, надрывно рассмеялся, не заметив, как смех перешел в почти истерическое рыдание. От радости, что спасение все-таки возможно и оно так близко, а следом – от отчаяния, что лопата имеется лишь нарисованная. Настоящего инструмента у него не было, женщина в гимнастерке не догадалась принести и ее. Но в первые минуты об этом даже и не подумалось. Знать бы, где рыть, а чем – найдется. Феликс готов был работать ногтями и зубами.

Он вскочил на ноги. И, покачиваясь, хватаясь за стену, слабым голосом вскричал:

– Мы спасены! Спасены!

Рухнув на колени, подполз к одному из пленников и с жаром стал объяснять, что вон та стена наружная, а пол – земля, нужно лишь сделать подкоп. От него отвернулись. Он двинул к другому, к третьему, умоляя очнуться, услышать его. Разозлившись, он начал трясти тощего мужчину в некогда светлой сорочке и жилете, на вид ему было чуть более сорока.

– Ну поговори со мной! Ну скажи хоть слово! Я же вижу по твоим глазам, ты еще не окончательно превратился в животное! Кем ты был там, на воле? Кем? Чиновником каким-нибудь, управляющим? Еще можно спастись, понимаешь?

Нет, он его не понимал, он больше не понимал человеческого языка. Воротил лицо, как девица, и тотчас отполз подальше, когда Феликс его выпустил.

Еще через два дня пришли за новой жертвой. Феликсу стоило большого усилия воли не пойти к кормушке вместе со всеми. Он понимал, что долго не протянет, но упорно сопротивлялся голоду, будто знал, что, единожды уступив, он тотчас станет таким, как эти нелюди. По Дарвину, человек происходил от обезьяны, но кто знал, что грань между существом разумным и животным в нем так тонка… Феликс еще не потерял воли, он сохранит достоинство и частичку разума! В нем еще не иссякла эта юношеская наивность…

Когда после ухода мясника раздались звуки закрывающейся двери, опускающихся затворов и сухой скрежет ключа в замке, когда камера вновь была погружена в потемки, он достал записку и наконец прочел текст под чертежом. Он было подумал, что в нем заключается какой-то секрет или упоминание, где зарыта лопата, какова глубина стены, под которую придется копать, даже отругал себя, что не стал читать сразу. Но там была лишь мольба о спасении. Рука, державшая бумагу, безвольно упала, записка, как осенний листок, плавно опустилась на вытоптанный пол. Ольга Бейлинсон – так звали ту светловолосую женщину, сыном которой приходился маленький музыкант, игравший на своей виолончели невозмутимо, будто кругом не убивали, будто все кругом не было усыпано трупами, залито кровью. Счастливое неведение спасало его детскую психику от ужасов происходящего. Он, наверное, пил бульон, сваренный из костей пленников, покорно ждущих своей участи буквально под его ногами, и играл дальше.

Как только Феликс подумал об этом, откуда-то сверху очень отчетливо заиграла музыка. Струнный инструмент уступал место клавишному, клавишный – наверное, рояль – струнному. И Феликс не мог понять, в его ли голове играет этот дуэт, или же по духовым желобам доносится звук из гостиной.

Спустя какое-то время опять явилась эта женщина, одетая в зеленую гимнастерку, просунула сквозь решетку лопату и убежала. Поначалу Феликсу показалось, что это видение – страстное желание, воплощенное в сон. Но тянуло подняться и проверить. Сил на передвижения у Феликса было еще меньше, мысли путались, но он заставил себя забрать инструмент со всеобщего обозрения и почти тотчас же отправился осматривать стену, возле которой следовало рыть проход наружу. Место оказалось удачным – самая дальняя точка от того ужасного угла, где мясник с проломленной головой занимался разделкой, земляной пол был более сырым и прохладным. Следовало сразу догадаться, что стена выходит наружу. Феликс достал чертеж, принялся его изучать, обнаружил еще кое-что – помещица начертила не только план винного погреба, но и расположение лагеря, нарисовала треугольнички палаток атаманских солдат, пунктир вел за дом, где она изобразила деревья в виде гребешков. И самым важным было то, что пунктир вел к слову «река».

Несколько часов воодушевленный надеждой Феликс рыл в углу, землю разбрасывал по полу и тщательно ее утаптывал, разравнивал. Работал до тех пор, пока не обнаружил себя лежащим – видно, был в обмороке. Вскочив, первым делом проверил, на месте ли лопата и чем заняты его сокамерники. Те безучастно сидели по углам, как тараканы. Такое безволие заставляло его сердце яростно колотиться. Чтобы доказать им, что он справится, он удваивал темп.

Вечером пришли убивать. Впервые он начал молиться, чтобы выбор не пал на него, хотя раньше он и мысли не допускал – о волшебная способность человеческого мозга не обращать внимания на самые страшные моменты происходящего! – что и он вполне может стать очередной пищей для атаманской армии, его безмолвных сокамерников, маленького музыканта…

Пока мясник делал свое дело, Феликс гнал мысли о терзающем его голоде воспоминаниями, как он мальчишкой до гимназии обманом вел незнакомых ему людей на заклание. Впиваясь ногтями себе в ладони, он заставлял себя еще и еще раз прокручивать в голове, какое он чудовище, как спокойно смотрел на то, как его подельник протыкал животы, и как радовался, что совсем не испытывает мук совести. Как потом убивал сам… Дважды ему приходилось резать женщин, одна из которых была очень красивая невинная девушка, образ ее он долго носил в сердце, представлял своей невестой и часто пугался, когда угадывал ее черты в случайных прохожих. Беспокойные мысли, как мыши в тесной клетке, носились от чувства отвращения к жалости, от бессилия к слепой, беспомощной ярости и торжеству над самим собой. «Так тебе и надо!» – шипел он на себя, монотонно колотя затылком в стену.

А потом наконец успокаивался и брал лопату, останавливаясь на убеждении, что совершенно невинен – как тот мальчишка, что играл на виолончели. Он был обречен убивать, если хотел оставаться живым, как были обречены эти несчастные кидаться на останки своих сокамерников. И тут он понял, почему они не говорят друг с другом. Как говорить с тем, кто, возможно, завтра станет твоей пищей?

Глава 13. Странный агент «Интеллидженс Сервис»

1 января 1929 года. Октябрьская железная дорога. Скорый поезд на Ленинград

Профессор Грених замолчал, опустил голову, пряча взгляд.

Вести подобный рассказ было невозможно трудно, он порой сжимал челюсти, набирал воздуха в легкие, делал паузы, прежде чем произнести неприятную правду, будто сознавался в собственном преступлении. Феликс был ему благодарен за то, что он взял на себя эту участь, не скрыл ни малейшей подробности и очень правдиво описал все переживания, – тогда Феликс сам не понимал, что чувствовал, порой не осознавал, что происходит, и на самом ли это деле, не сон ли. Теперь будто пережил все еще раз, но только с какой-то предельной кристальностью, прозрачностью сознания, и будто гора с плеч. Научиться бы сохранять рассудок таким ясным всегда, даже когда стоишь над бездной.

В вагоне все молчали, артисты было обрадовавшиеся, что задание выполнено и можно пить контрабандное шампанское, поникли, сидели призадумавшиеся. Странно было видеть на их одежде цветное конфетти и блестящие спиральки серпантина. Слышно было, как в пулевом отверстии в стекле посвистывает ветер, и громче обычного стучали колеса.

– Неужели это правда? – первой нарушила тишину Ася.

Она по-прежнему сидела на спинке сиденья, но теперь не хорохорилась, сложила на юбке сцепленные в пальцах руки. Феликс видел, как она сжимала их, словно ей иногда делалось больно. Странно было наблюдать и пятно крови на ее юнгштурмовке… Как же хорошо, что она осталась жива. Как хорошо, что Лида оказалась фальшивой, и ее муж, и доктор. Почему вдруг он перестал испытывать к ним ненависть? Как будто что-то повернулось в его голове после рассказа профессора. Может, ему вернули душу? Появилось какое-то неведомое прежде чувство…

Нет, нельзя так думать! Никакого нового чувства не появилось, ему не вернули душу! Не отмоется, не отмоется никогда!

– Да, – качнул головой Грених. Ответил не сразу. – Истинная правда. Будь я трижды проклят, если лгу. Стал бы я такое сочинять.

Он сказал это с тяжелой горечью, устало, и больше не смотрел на свою жену влюбленно, взгляд его был по-прежнему прикован к полу. Руки он тоже держал сцепленными и с силой сжимал их.

– Но откуда ты узнал обо всем этом? – опять спросила жена профессора.

– Доктор Зигель, гимназический товарищ Белова – Семен, – на этих словах Грених сделал паузу, посмотрев на Белова, – и отец Феликса – все они помогли собрать по крупицам эту ужасающую в своей правдивости историю.

– Боже, зачем тогда весь этот спектакль? – раздался голос артистки, которая играла пассажирку с елкой, дежурную по вокзалу. – Если бы я знала, что здесь замешано такое… ни за что бы не согласилась участвовать.

– В первую очередь пациент Феликс Белов нуждался в своего рода катарсисе, очищении. Сейчас его историю узнали несколько человек. Мы все, – он обратился к Феликсу, – делим вашу ношу вместе с вами и очень вам сочувствуем. Наркомздрав готов предоставить вам бесплатное лечение. Советское общество вас не осуждает, не отвергает.

При словах «бесплатное лечение» и «общество» по телу Феликса пробежала неприятная дрожь.

– Развяжите меня. – Он старался держать себя в руках, но произнес это дрогнувшим голосом и с исказившимся лицом. Это новое чувство! Он потерял ощущение защищенности – вот что это было за новое чувство. Он больше не был прежним Феликсом Беловым – агентом «Интеллидженс Сервис», он видел себя в той темнице, висящим на крюке, голым и беспомощным, или грызущим кости и глядящим на всех вокруг диким, затравленным взглядом голодного зверька.

– Но рассказ остался как будто незавершенным… – начала смущенно девушка, сидящая через проход, которая играла роль Лиды. Грузин стоял рядом, опершись локтем о спинку.

– А что еще вы хотите узнать? – нетерпеливо повел плечами Белов, очень выразительно посмотрев на Грениха, чтобы тот поторопился снять веревки. – Я выжил, Ольга Бейлинсон спаслась сама. Вот и весь сказ.

– Но рыть было, наверное, долго…

– Слушайте! Это издевательство с вашей стороны, профессор! – вскричал он. Глаза застили слезы. – Развяжите!

Грених вынул из внутреннего кармана складной ножик и пересел к Феликсу на скамью. И, прежде чем начать вспарывать веревку, он посмотрел ему прямо в глаза, потом сделал медленное движение веками и перевел взгляд на дверь у котла, которая выходила в тамбур.

Их тайный договор был в силе!

– Вы обещаете не пытаться бежать? – спросил Грених.

– Обещаю, – с нарочитым смирением ответил Феликс, делая огромное усилие, чтобы не оглядываться на дверь. Профессор успел ее отпереть, убрал кусок арматуры, но как, когда? Воистину он настоящий волшебник! Феликс вновь начинал верить, что не зря доверился ему. Зло будет наказано, справедливость восторжествует.

– Обещаете вести себя тихо? Никому не причините зла?

– Обещаю! Обещаю! – Феликс от нетерпения тряхнул связанными руками.

– Вы должны понимать, что вас ждет там, за дверью. Это может быть бо́льшая опасность, чем лечащий врач и люди, которые с этой минуты испытывают к вам сострадание. Вы нуждались в сострадании, сочувствии, очень долго нуждались. Я отвечаю за то, что никто здесь не посмеет вас обидеть. Разрешите, я вам всех представлю?

И Грених, распоров веревки, поднялся. Первой он указал на Асю, которая опять стиснула на коленях пальцы и как будто даже вздрогнула. Феликс поднял взгляд на ее лицо – оно было белым и чуть запачкано бутафорской кровью. Эти волосы… они мягкими золотистыми волнами спускались на ее плечи. Красивая…

– Это моя супруга, Агния Павловна, студентка факультета судебной химии, проходит под моим началом стажировку в институте судебно-психиатрической экспертизы, иногда ассистирует мне в некоторых сложных экспериментах вроде того, что мы провели для вас и во имя вашего выздоровления.

Молодая женщина тряхнула своей светловолосой головой и через силу улыбнулась, но такой милой, приятной улыбкой, что Феликс тоже не сдержал улыбки и вдруг пожалел, что она жена профессора и нельзя за ней приударить. Какая же все-таки красивая. Она нагнулась и протянула руку, Феликс с неуверенностью ее пожал. В глазах на какую-то секунду потемнело, скулы вспыхнули огнем, остро захотелось потрогать ее волосы.

Грених сделал вид, что не заметил всего этого, перевел руку на Мейерхольда.

– Всеволода Эмильевича вы знаете по вашим посещениям литературного кружка у Маяковского. Режиссер и народный артист, директор государственного театра имени Мейерхольда.

– Имени меня, – встал тот и отвесил поклон, будто стоял на сцене. А потом сел поближе к спинке ближайшего сиденья, положил на нее руки, а на сложенные пальцы – подбородок и улыбнулся, как самый настоящий Чеширский кот.

Грених сделал ответный поклон и обратился вниманием к дальним скамьям.

– И Бориса Андреевича Пильняка вы тоже знаете.

– Томас Джонсон, – с ноткой безнадежности вздохнул писатель. – Господи боже, кто бы мог подумать, что ваш фальшивый англичанин будет приятней многих настоящих. Где выучились такому английскому?

– В гимназии, – промямлил смутившийся Феликс.

– Редко в каких гимназиях преподавали английский. Я изучал в реальном училище только французский, немецкий и латынь.

– Вы правильный вопрос задали, Борис Андреевич, – отметил Грених, – потому что память Белова содержит уйму неправильных сведений, которые мы попробуем разобрать. Он не изучал в гимназии английский… Но сам этого не помнит.

– А где же? – удивилась любопытная грузинка.

Грених сел к Феликсу.

– Попробуйте закрыть глаза и вспомнить ваше детство. Где вы его провели?

Феликс испуганно дернулся, не ожидая, что профессор станет задавать вопросы о его детстве. Но зачем, зачем? И кто ему поведал о тех единственных светлых днях его такого далекого прошлого, которое теперь будто и не принадлежало ему, на которое он будто потерял право. Отец проболтался, предатель!

– Вспомните цвета, запахи, звуки, вспомните то, как вы себя чувствовали, что дарило радость. Закройте глаза, – опустив одну руку на плечо – Феликс тотчас же сердито сжался, – другой Грених стал водить перед ним. Феликс сначала было дернулся, но от руки профессора вдруг пробежала по телу волна, похожая на эфирную, или такая еще бывает от опия. Он вздохнул и тотчас успокоился, веки закрылись сами.

– До гимназии я некоторое время – года два, наверное, – жил в Нижнем Новгороде, – сказал он, – в семье у одного отцовского знакомого, воспитывался вместе с его сыном. Мы одногодки. У него была гувернантка-англичанка. Говорить в его доме разрешалось только по-английски. Так и выучился. Чуть русский не забыл. До сих пор книги на английском читать проще. Толстого читал на английском… точнее, это был американский. Перевод Доула… Мне нравилось думать, что я… англичанин. Они такие все спокойные, несуетливые и преисполненные достоинства люди.

Зачем он все это говорит? Нелепость какая-то. Тело провалилось в вакуум, стало ватным. От плеча исходило парализующее тепло, он не мог пошевелиться, и как будто не хотелось. В голову лезли невозможно далекие воспоминания. «Анна Каренина» в переводе Доула у него под партой, светлая классная комната. Он не хотел ни за кем следить! Никого не слушал. Вспомнилось, как он сочинял отчеты, беря сведения с потолка. А вдруг он оговорил кого-то своими невинными фантазиями?

– До какого возраста вы прожили у знакомого вашего отца в Нижнем Новгороде?

– До девяти.

– А потом… – начал было профессор, но отдернул руку, поднялся и заговорил чуть торопливей, будто передумал или решил о чем-то умолчать, – мы еще вернемся к тому, что с вами произошло между девятью годами и поступлением в гимназию. Пока давайте продолжим знакомство. С товарищем Аграновым вы тоже знакомы. Уполномоченный МУРа четвертой группы города Москвы Иван Леонидович Саушкин, ведет дело Миклоша.

Саушкин сунул руки в широкие карманы галифе и чуть дернул подбородком.

– Анна Семеновна Амханицкая[18], – представил грузинку Грених.

– Зовите меня Ануся Вильямс, – смущенно покраснев, проговорила она и погладила косу, та вдруг отстегнулась и слетела с ее головы, оставшись лежать в руке длинной черной змеей. Все дружно засмеялись. Но не так, как раньше, а негромко, осторожно, с оглядкой на Феликса, который предстал теперь в качестве психически больного.

– Я не совсем актриса, я – гимнастка, – сказала Ануся. У нее была очаровательная стрижка – короткие волосы мягкими волнами обрамляли лицо, в чертах и на самом деле было что-то восточное.

– Вы могли видеть портрет Анны, – объяснил профессор, – написанный ее супругом Петром Вильямсом. Картина называется «Акробатка».

– Никто, кроме Анны, не смог бы так долго пролежать в такой неудобной позе, – встрял Мейерхольд. – Голова на коленях! Поди попробуй дотянуться головой до колен!

Анна пожала плечами и убрала бутафорскую косу в один из узлов. Грених, поднялся, подойдя к седовласой артистке с пуховым платком на плечах.

– Ремизова Варвара Федоровна[19], – представил ее профессор.

– Играю Гертруду Баазе в «Учителе Бубусе», – добавила она.

– А я – Борис Бельский[20], – отсалютовал грузин, – из Азербайджанского государственного театра русской драмы имени Самеда Вургуна. В Москве проездом. На сей эксперимент занесен совершенно случайно.

– Вот такой цветник, – подытожил Мейерхольд, обратившись к Феликсу. – Просим прощения за розыгрыш. Не серчайте уж на нас. Товарищ Грених уверял, что это будет на пользу вашему душевному здоровью.

Поджав губы, чтобы не дать им разъехаться в дурацкую улыбку, Белов покачал головой, про себя проговорив: «Нет, увы, не будет!»

– Вернемся к вопросу, который задала Анна Семеновна, – проговорил Грених, опершись локтем на спинку скамейки.

– Какой? – успела позабыть артистка.

– О том, как долго товарищу Белову пришлось находиться в винном погребе с остальными пленниками Миклоша.

– Но… – Анна Семеновна залилась краской, – ладно уж. Вопрос-то вырвался не нарочно. Не будем бедного больного заставлять вновь переживать эти ужасные события.

– Придется, – вздохнул Грених, обошел спинку и опять сел против Феликса. – И не только потому, что все это понадобится для протокола, который потом Иван Леонидович составит для суда – все должно быть тщательно задокументировано. Переживая все это заново, вы разберетесь в своих внутренних гордиевых узлах, может, не во всех, но в самых крупных и болезненных. Итак, Феликс, когда вы оттуда выбрались?

– Во время пожара. Последние часы работы я провел, не видя ничего перед собой от густого дыма, не видя даже того, куда вонзается моя лопата. Не могу вспомнить, как вылез. Очнулся, лежа на земле, все вокруг полыхало, людей не было.

– А как же те, которые были с вами? – всхлипнула Ася.

– Последнюю неделю я провел в одиночестве. Если не считать француженку, труп которой разлагался в подвале уже месяц.

– Кошмар! – покачал головой Мейерхольд. – Истории о каннибализме в послевоенный голод, когда была еще и засуха… поражают и самое богатое воображение… эти многочисленные случаи в Поволжье, Бузулукском и Пугачевском уездах… Я слышал историю про людоедку Чугунову, которая съела свою шестилетнюю дочь, и она была не единственной такой, там были целые группы людоедов. А сколько умирало от голода! Сотни страшных историй. Но эта – самая ужасающая. Страшно, когда убивают умышленно… Тех голод принудил, а эти… будто живодерню завели. Ужас! Ужас! Боюсь, теперь не смогу спать по ночам. Каких нелюдей земля носит.

– Они всех разделали? – выдавила Ася. – Всех-всех?

– Да, всех, даже тех, кого приволакивали в погреб после меня, – бросил на нее короткий взгляд Феликс. – Человек сто в общей сложности. Я каждого помню, считал… Новенькие первое время, не зная своей участи, помогали рыть. Но потом их – удивительно очень скоро – охватывали те же бессилие и отупение. Один умер, так и не взяв в рот человечины. Если вы хотите знать, питался ли я… этим. Да! Можно было набивать желудок землей, но организм не обманешь… ему нужна вода, хоть какая-то жидкость. Никогда и не подумаешь, какое это страшное испытание – жажда, пока не останешься без воды на недельку-другую. Она сводила с ума. – Он замолчал, ощутив, как от воспоминания перехватило горло и потемнело в глазах. – Я ему… я дико завидовал, что он смог… остаться таким стойким. Рыл дальше, смотрел на его труп и верил, что выберусь. Выберусь и все напрочь забуду, сотру из памяти, стану совершенно другим человеком. Не вышло.

Лицо Феликса исказилось от отвращения, он смахнул слезы. О, наверное, он еще не совсем потерян для общества, коли способен робеть от содеянного, испытывать стыд. Ведь он делал вещи похуже, чем обгладывать кости своих товарищей по несчастью, пить их кровь, желая спасти свою жалкую шкуру, когда вокруг все сдавались и умирали. Он убийца, наемный убийца.

Все молчали.

– Вы провели там два года. Пожар был летом 20-го, – нарушил тишину Грених.

– Да.

– Сколько вам было?

– Считайте сами. Я 1898-го года, – задрожал от гнева Феликс. – Двадцать два, черт возьми! Я отказываюсь мусолить с вами эту тему здесь.

– Потерпите, Феликс. Надо двигаться дальше. Мы скоро закончим, поезд прибудет в Ленинград, и вы вернетесь к отцу. Он вас ждет. Ради него вы должны ответить на все вопросы предельно честно. И мы вас отпустим.

Феликс покачал головой, издал тяжелый вздох и провел рукой по лицу, внезапно осознав, как словно из ниоткуда навалилось небывалое прежде бессилие. Теперь он пойман, его вывернули наизнанку, сопротивление бесполезно.

– Что произошло после того, как вы очнулись во время пожара? – спросил Грених.

– Я звал на помощь, свистел в свисток, но, видно, все успели покинуть усадьбу. Добрался до речки, напился воды… Помню, от счастья, что довелось увидеть воду… настоящую, прозрачную, чистую воду, напиться ею вдоволь, стал смеяться как сумасшедший и долго не мог себя остановить, аж до боли в груди. Помню упал без сил в траву, а перед глазами синее небо. Потом провал в памяти. Помню, жил у какой-то женщины в деревне. Жил как часовой механизм, не говорил ни с кем, таскал ей воду из колодца, дрова рубил, спал в сенях на скамье. Меня сочли немым. Сам себя не помню… Ушел от нее, так и не поблагодарив, не узнав ни ее имени, ни того, она ли меня приволокла к себе.

– Вы совсем не помните того периода времени?

– Совсем.

– Вы болели тифом. Мы были в том селе… долго кружили вокруг развалин полусгоревшей усадьбы, расспрашивали всех подряд, посетили все села и деревни. И нашли женщину, которая вас выходила. Ее звали Рахиль. Местная школьная учительница. Она тоже жертва атамана – чудом выжила после того, как тот спалил школу. Детей спасти не удалось. И гнев деревни пал на нее, она живет особняком.

Феликс лишь махнул головой, почему-то совершенно ничего к ней не испытывая. Не помнил ее лица, будто белое пятно.

– Рахиль… – глухо повторил он. – Значит, тиф все-таки был?

– Увы, да. После сыпного тифа очень часто наблюдаются психопатоподобные изменения личности. Вы ушли от нее в полубессознательном состоянии, действительно «не помня себя», так добрались до Петрограда, нашли отца. У него пролежали в бреду несколько месяцев, а потом вас словно подменили. Он рассказывал, как вы поднялись утром в сентябре двадцать первого и заявили, что вы английский шпион, что следили за агентом охранки Владом Миклошем, потеряли след и теперь непременно должны вновь на него выйти. Ваш голос был бодр, речь не нарушена, вы часто принимались разговаривать с отцом по-английски, принимая его за агента «Интеллидженс Сервис». С маниакальной страстью скупали все газеты.

Феликс слушал, нервно грызя ноготь большого пальца, не замечая, что взглядом он скользит по полу от своих ног до ботинок Ануси Вильямс, перепачканных фальшивой кровью. Зрачки его носились туда-сюда, вдоль позвоночника пробегал холодок, он пытался вспомнить, чем был занят.

– Откуда я мог тогда узнать про «Интеллидженс Сервис»? – пролепетал он, совершенно искренне недоумевая.

– Из разных новостных изданий. – Грених указал на затоптанный в его ногах ворох газет. – Вы с ними не расстаетесь вот уже семь лет, черпая из них пищу для ваших иллюзий. Политика, мировые события, жажда мщения. Вы одержимы местью Владу Миклошу до таких степеней, что ваши комбинации стали вам удаваться. Вы доставали фальшивые паспорта, по ним ездили в Москву, устраивались на службу на разные места под разными личностями. Работали поломойкой в Прокуратуре, в Кремлевской поликлинике. Прежним уборщицам вы тайком дали по три сотни долларов, чтобы они ушли! В таксомоторном парке выкупили такси, заплатив за машину и за молчание начальнику парка пять сотен. Вас рассекретила моя дочь – если бы не ее наблюдательность, никто, наверное, и не узнал бы никогда, что калека-уборщица Маша – переодетый шпион.

– Припоминаю… пробовал затесаться вместе с Вольфом в студенты Института красной профессуры, но мою заявку почему-то не приняли, – стал нервно тереть висок Феликс. – Получается, что Вольф, совершенно не знавший, что я болен, лечусь у Веры Самойловны, стою на учете, принял меня за английского шпиона, поверил мне. И стал следить по моим указкам за Миклошем? А теперь его за это… расстреляют?

Феликс в ужасе посмотрел на Грениха.

– Я шесть лет копил сведения против Миклоша и многих других, которые теперь занимают важные посты, доставал информацию по крупице, собирал ее по зернышку… Что же теперь? Этому всему суждено пропасть даром? Я проделал большую работу… и не намерен отказываться от ее плодов, не желаю останавливаться… Вы слышите? Я проделал большую работу, справедливость должна восторжествовать!

– Феликс, вы должны понять: многое, что вы якобы видите… многого этого не существует.

– Ага! – глаза Белова сверкнули яростью. – Не существует. Вы и сейчас будете отрицать, что Лида Месхишвили… настоящая, разумеется, а не актриса, что она заразила тифом того, кто занимал пост московского губпрокурора до Влада Миклоша?

– Нет, я не стану сейчас этого отрицать, – согласился Грених.

– Ага! – сверкнули глаза Белова еще ярче. – Значит, вы принимаете мое утверждение и мои доказательства?

– Да, я не стану сейчас перед вами лукавить и буду говорить только правду, Феликс, – качнул головой Грених. – Эксперимент завершен. Мы смогли немного вас растрясти, и вы ступили на путь осознания своего недуга. Теперь я могу рассказать вам, что настоящий доктор Виноградов был допрошен и сознался в своих диверсионных действиях. Тут вы оказались правы. Его помощница – медсестра Месхишвили и ее муж тоже задержаны. Вы помогли раскрыть их заговор.

– Но где, черт возьми, благодарность? Вы же меня жестоко обманули! Подсунули актеров. Это низко… Так обманывать больного человека. Я должен был догадаться… вы ей вон улыбались. – Феликс дернул подбородком в сторону Аси. – Зачем это нужно? Какой катарсис я должен был испытать? Я ненавижу ее только за одно то, что она твердила и твердила, что то гнусное время доносов, провокаторов, лгунов, что то время, когда все только и работало, что на царя, – гневно вскричал Белов, раскрасневшись и теряя себя. – Что то время было лучше! Это не так! Не так! Мне больше, как сейчас, хорошо…

Что это с ним? Он стал терять не только себя, но и слова, мысли… Он не хотел, но отчаяние, делавшее его слабым, ломающее конструкцию его стойкости, все прорывалось и прорывалось наружу. Голос стал неприлично дрожать, на глаза опять навернулись слезы – обжегшие изнутри, слезы жалости, – ведь не дадут закончить дела.

– Я пытался вызвать у вас чувство сострадания к ним, – признался Константин Федорович, – чтобы пробудить живую эмоцию. Живая эмоция – это проблеск разума, признак того, что вы не потеряли связи чувств и рассудка. Все ваши эмоции относились прежде к иллюзорным событиям, происходящим в вашей голове. Вы многое себе напредставляли, так ведь? А прошлое приказали себе забыть. Феликс Белов жил только тем, что происходило после двадцать первого года, а это уже искусственно созданное вами, чтобы заместить страшное настоящее.

– Скажите, кто не пытается жить, не пытаясь забыть того, что с ним происходило до года, скажем, этак двадцатого, а? – распалялся Белов. – Вы сами не пытаетесь выкинуть кое-что из своей биографии? Никакого сострадания я к Лиде Месхишвили не испытываю. Она чудовище…

– А вы? Кем себя видите вы?

Этот вопрос, который Грених задал ледяным тоном, спутал мысли Феликса окончательно. Он завертел головой.

– Я? – Феликс невинно вскинул брови, но тотчас его лицо искривилось, из недр сердца вновь стал прорываться гнев. – Да я нарочно собрать хотел здесь всех этих убийц, лжецов, все эти низкие душонки, чтобы не чувствовать себя одиноким. Я, наемный убийца, собрал себе круг общества, мою армию, свиту. Это будет мой народ! На самом деле мне до них нет дела, пусть себе разваливают страну, шпионят, гадят. Зато я на их фоне святой. Святой! Ответ мой вам таков – я считаю себя святым… – сквозь завесу гнева пробилась жалость.

– Вам нужна помощь, – сжал его локоть Грених. Феликс вздрогнул, под пальцами профессора будто были спрятаны маленькие иголки или оголенные электроды. Руку, которую он сжал, вновь будто парализовало. И смотрел он опять в глаза своим змеиным взглядом.

– Где Вольф? – испуганно закричал Феликс, не увидев своего сообщника сидящим через проход. – Вольф меня предал!

Грених глубоко вдохнул, выдержал паузу и с осторожностью произнес, наклоняясь:

– Вы и есть Вольф.

Феликс отдернул руку, обернувшись, окинул вагон настороженным взглядом. Ни один из присутствующих не выказал удивления. Они все… Они все тоже в это верят?

– Что вы хотите этим сказать? – сорвалось с губ Белова. – Куда вы его дели?

– Вы и есть – Вольф Семен Осипович. Феликс Белов – лишь ваше альтер-эго. Вы страдаете недугом, который называется «диссоциация личности».

Феликс уставился изумленным взглядом на склонившееся к нему лицо профессора: один глаз – черная бездонная пропасть, другой – змеиный, на лоб упала черно-серебристая прядка, губы плотно сжаты. И тут появился проблеск в сознании, в котором было сгрудились темные тучи. Наступило облегчение. Ага, понятно – сверкнул в мыслях луч надежды – Константин Федорович решил подыграть. Все ясно. Феликса Белова нужно выставить сумасшедшим, чтобы потом легче было оправдать тех, кого он собирался опорочить. Не выйдет!

– Именно поэтому вы не смогли под именем Феликса Белова попасть в Институт красной профессуры – вы там уже числитесь как Вольф. В деканате подумали, что вы лишь хотите сменить фамилию, и отправили вас в Наркомвнутдел. По документам Вольфа – то есть по своим – вы ездите из Ленинграда в Москву, из Москвы в Ленинград, не считая, разумеется, фальшивых, которыми вы пользуетесь тоже, по документам Вольфа вы устроились в газету. Надо упомянуть и о случайно закравшейся ошибке в паспорте, который вы получили в сентябре двадцать первого года. Сотрудница, что заполняла форму, написала в строку с датой рождения: 1903 год, а не 1898-й. Ошиблась.

Феликс Белов машинально сунул руку в карман пиджака, где лежали порядком измятое удостоверение личности, разовый железнодорожный билет, студенческая книжка, пропуск в редакцию «Правды», еще один железнодорожный билет, выписанный на имя Вольфа, студента-практиканта.

– Вольф Семен Осипович, – читал он, листая документы. – Вольф С. О… Вольф… Вы хотите меня одурачить? Как документы Вольфа оказались у меня? А где мои бумаги?

– Бумаг на имя Феликса Белова у вас нет. Вы это имя выдумали.

Феликс выронил документы, вцепившись в высокий, под подбородок, воротник вязаного свитера.

– Почему вы стали рассказывать про Вольфа, назвав его моим именем? – в ужасе спросил он.

– А вы заметили это только сейчас? Радует, что амнезия частичная. Значит, бывают мгновения, когда ваши личности воссоединяются в одну. Сейчас именно это и произошло: вы – это вы. Вы Вольф Семен Осипович.

– Он все время хочет сделать по-своему, – тихо, как будто самому себе, произнес Феликс.

– Не он. Вы. Вольф – это вы. И я нарочно поведал вашу историю от лица Феликса, чтобы вы, став этим Феликсом, вспомнили того, кем были раньше. Диссоциация личности – это когда у пациента внутри пребывает не одна, а две и даже больше личностей. Заболевание еще называют состоянием множественных личностей. Каждая личность имеет собственный психический центр, свои привычки, и если сказать, что каждая живет своей жизнью, не будет ложью. Раньше думали, такое состояние можно вызвать только гипнозом, но оказалось, некоторые люди наделены способностью расщеплять свою душу самостоятельно. Это своего рода страховка от сильных душевных травм, способ убежать от боли. Психика после стресса – англичане дали этот термин состоянию высокого перенапряжения – начинает раскачивать внутри картинки произошедшего или находит способ ухода от них. Расщепление души и есть, в вашем случае, тот самый уход от страшной действительности, что вы пережили. Это и хорошо, с одной стороны, что вы не погрязли в страдании, а придумали себе сказку про английского разведчика. Расщепление означает, что ваша психика начала перемалывать боль. Но вам нужно было помочь перейти из стадии переживания, в которой вы застряли одной ногой на десять лет, в стадию наблюдателя. Выслушав свою историю, вы пережили катарсис, стали наблюдателем, и ваши личности воссоединились.

– А Вольф? – в ужасе воззрился на него Белов.

– Вольф в вас жил отдельно, он забрал себе все прошлое, показывался редко, все чаще его замещал наделенный благородством помыслов, чувством справедливости агент «Интеллидженс Сервис» Феликс Белов. И, судя по всему, вы планировали полностью избавиться от Вольфа и остаться Феликсом. Верно?

Феликс перевел взгляд вниз. Что он такое говорит? Профессор не на его стороне! Хочет обмануть. Обманывает!

Но тут пришло нежданное спасение – перед внутренним взором предстала простая шахматная доска. Он тотчас взял себя в руки. Итак, белый слон опять атакует черного ферзя, нужно срочно уводить важную фигуру в безопасное место.

– Вольф… – позвал его Грених. Перед глазами мелькало черное и белое. – Вольф… Семен…

Нет, нет, он не поддастся. Он не Вольф, нет. Вольф – плохой человек, ужасный, бедный больной, жить ему осталось всего ничего, его расстреляют. А и верно, а и пусть. Он не жилец.

– Я собрал много бумаг, – обстоятельно начал Феликс, выпрямившись и тыча пальцем в воздух, – против диверсантки, против ее мужа, против Агранова, который только тем и занимался, что натравливал литераторов не только друг на друга, изображая теплые к ним чувства, но и на их близких, друзей. Лиля Брик – агент ОГПУ, у нее даже карточка есть с номером, она ездит в Ригу и Берлин, передавала тамошним агентам какие-то сведения. Я за ней в позапрошлом годе долго следил, даже делал фотокарточки… Вы меня не заставите молчать! Я все скажу! – засверкал глазами Белов. – А ведь… ведь Агранов неприкрыто заставил написать Бориса Пильняка «Повесть непогашенной луны»! Вы это знали? Он нарочно сделал так, чтобы Пильняк изобразил в повести Сталина, убивающего Фрунзе… Я был свидетелем того, как он его лихо подговаривал. Лично слышал! Борис Андреевич, подтвердите мои слова.

Феликс вскочил, но в глазах потемнело, и он сел обратно, забормотав сбивчиво:

– Я не смог ничего определенного найти против доктора Виноградова, хотя здесь… этот человек, который под него загримировался… он наговорил на него чудовищных непроверенных вещей. Я понял, вы это специально… дразнили меня. Чтобы вызвать к ним жалость! Но нет, никакой жалости, никогда. Все, что я слышал, я потом записывал… У меня есть тетради, много тетрадей! Они все со мной, в моем чемодане. Я знаю, это не доказательство. Но это правда! Я был свидетелем того, как доктор говорил с Лидой Месхишвили. Он учил ее, как правильно вводить пациентам зараженную тифом кровь… Хорошо, что он сознался, очень хорошо, а то бы меня так и считали сумасшедшим.

– Так, ну все, достаточно, – поднялся с галерки единственный не представленный пациенту пассажир. И Феликс, было рассыпавшийся на битый кирпич, расколовшийся, развалившийся, как соломенное чучело, моментально обрел себя, у него сверкнули глаза, как у человека, который собирался играть по-крупному. Он узнал его по голосу! Греблис – была фальшивая фамилия этого таинственного пассажира. На галерке прятался, наблюдая за всем этим фарсом, Ягода Генрих Григорьевич – фактический нынче начальник ОГПУ, заместитель тяжелобольного Менжинского.

Медленно, словно крадущийся в тростнике тигр, зампред прошелся по проходу, узловатыми пальцами цепляясь за спинки скамеек.

– Попрошу всех непричастных удалиться. Товарищ Мейерхольд, ваша труппа свободна.

Режиссер поднялся, глядя на Грениха и ожидая от него разрешения уйти.

– Погодите, товарищ Ягода, но мы еще не закончили… – отрезал профессор. – Вы рано себя обнаружили.

– Чего вы не закончили? – плюясь, бросил замначальника ОГПУ. Гладко выбритое лицо, полуприкрытое поднятым воротником шинели, и лысина выделялись в полутьме вагона неестественным светлым пятном, точно бельмо. – Все, что нужно, мы выяснили.

– Не-ет! – протянул ехидно Феликс Белов, вглядываясь в него обозленным взглядом, и оскалился. Как он изменился, а голос все тот же. – Вы еще не получили последнего от меня сюрприза.

– Что вы мелете, товарищ Вольф! – осадил его Ягода. – Держите себя в руках. А не то вместо Пречистенки я вам организую настоящий психиатрический санаторий.

Медленно, будто брал готовый взорваться динамит, Феликс поднял с пола жестяной кубок победителя шахматно-шашечной секции Пролетарского спортивного общества «Динамо». Ягода выхватил из кармана браунинг.

– Поставь на место, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

– Я передам кубок Анне. – И Феликс поставил его на скамейку через проход. – Пусть она откроет его – верхняя часть отпилена. Внутри кубок полый, в нем обещанный сюрприз. Я для вас его готовил, Генрих Григорьевич. Все ждал, когда вы подниметесь. Думаете, я вас не узнал?

Феликс бросил быстрый взгляд на Грениха, стоящего неподвижно, на ничего не выражавшем лице, в ледяном взгляде – таким он был на протяжении почти всей поездки – все же отразилась толика недоумения. Феликс заметил, как напряглись его скулы. Сюрприза он не ожидал. Про сюрприз Феликс Грениху не сказал. Конечно, профессор ничего не знал о сюрпризе! Ха-ха-ха, вот потеха! Он всех одурачил! Всех оставил в дураках! Что сейчас будет! Ой-ё! Феликс едва сдерживал рвущийся наружу гомерический хохот, скрипел зубами и скалился. Несколько долгих секунд он давил в лице эту идиотскую улыбку, потом все же посерьезнел.

– Простите, профессор, что не все вам поведал, – сожалеюще проронил он и повернулся к Ягоде. – Как вы думаете, что внутри кубка?

Тот застыл с поднятым на уровне пояса пистолетом, брови его опасно нависли над переносицей. Конечно же, первое, о чем подумал замначальника ОГПУ, что в кубке бомба. Но это было куда лучше, чем бомба!

– Мне порядком надоел этот цирк. Театр одного актера. Подобного пошиба спектакли видывали и получше. Грених, либо вы усмиряете вашего пациента, либо он прибывает в Ленинград в веревках. И уже к Зигель он не вернется. Посмотрим, как запоет он в Подмосковной колонии для умалишенных.

– Константин Федорович, позвольте Анне открыть кубок, – взмолился Феликс, комично подняв обе ладони в воздух. И Анна тотчас схватила жестянку, но замерла с ней в руках, ожидая дозволения.

– Там нет ничего опасного для здоровья, – настаивал Белов. – Исключая разве что психическое. Вы, наверное, решили, что я кубок заполнил взрывчаткой, но нет. Предмет, который там лежит, в своей сути совершенно безобидный. Он даже безобиднее, чем вы можете себе представить. Его даже можно пощупать. Но если среди присутствующих есть слишком чувствительные натуры, то им лучше отвернуться, не смотреть. – Он поднял взгляд к Асе, глядевшей на него круглыми от удивления глазами. – Вы… хоть вы и будущий судебный медик, но лучше воздержаться. Вы знали этого человека лично…

Грених нахмурился. Профессор умный – уже поди догадался.

– Что он, черт возьми, несет? – Ягода сделал шаг. Хотел было взять у Анны кубок, но не то струсил, не то посчитал ниже своего достоинства его вскрывать, остановился.

Анна Вильямс была, наверное, слишком любопытна, а может, она верила Феликсу и решила встать на его сторону. Глядя на Ягоду, сохраняя в лице выражение испуга, она стала медленно откручивать советский герб с серпом и молотом. Пальцы ее работали методично, жестяная деталь не издала ни единого звука, когда упала на ее колени. Феликс в упор смотрел на Ягоду, тот не выпускал из внимания Феликса, но он не видел, как Анна Семеновна стала медленно вытягивать из кубка что-то черно-серебристое, отдаленно напоминающее то ли шерсть животного, то ли человеческие волосы, вслед за которыми появилась полоска лимонно-желтого цвета, похожая на иссохшую кожу.

– Какая-то тряпка, – недоуменно проговорила Анна Семеновна и стала тянуть смелее. Показались черные брови, вырезы для глаз, носа, рта. – Да нет, это всего лишь маска.

И с визгом ее отбросила.

Феликс ловко подхватил, смял и запустил в Ягоду, словно мяч. Тот, как опытный стрелок, но не успевший разглядеть, что за цель, крутанулся на месте и выстрелил. Заорали сразу несколько человек, пуля пробила маску и угодила в стекло рядом с артисткой. Вторым выстрелом Ягода собирался уложить было дернувшегося к двери Феликса, но попал в стену, с треском пробив вагонку. Если бы тот чудом не шарахнулся на дюйм в сторону, был бы застрелен.

Феликс не собирался бежать прямо сейчас, он всего лишь хотел поменять дислокацию, но не вышло. Пришлось трусливо поднять руки и сесть обратно. В окне, у которого сидела Анна Вильямс, теперь тоже образовалась дырочка, через нее свистал морозный ветер. А маска осталась лежать на полу, оказавшись под ногами профессора Грениха. Со странной смесью замешательства, отвращения, ужаса и интереса он поднял ее и оглядел со всех сторон, отведя от себя на расстояние вытянутой руки, а потом, подцепив двумя пальцами, расправил.

И все увидели отчетливо и ясно, что это было: с изумительной ювелирностью содранная с лица кожа. Присутствовал участок шеи и полностью весь разрезанный на затылке скальп с копной черно-серебристых волос, какие, как все знали, были у бывшего губпрокурора Швецова, венгерского шпиона Влада Миклоша.

Глава 14. Договор

29 декабря 1928 года. Москва. Институт судебно-психиатрической экспертизы имени Сербского

Грених завершил свое практическое занятие – последнее в этом году, велел санитару убрать труп из секционной залы в морг и попрощался со студентами, пожелав всем счастья в новом году и не слишком налегать на спиртное во время праздника. Молодежь шумной толпой покинула секционную комнату, но один, одетый в застегнутую по горло шинель, замотанный клетчатым шарфом, остался, тихо подошел к профессору сзади.

– Константин Федорович? – проронил он, глядя не на него, а куда-то в сторону, точно заговорщик, предлагающий контрабандный товар.

– Да, чем могу помочь? – обернулся Грених.

– Я Белов Феликс, и у меня к вам дело.

Константин Федорович собрал записи с небольшого деревянного, выкрашенного в белую краску стола и оглядел визитера. Молодой человек лет тридцати – тридцати пяти на вид с темно-русыми волосами, с гладковыбритой и загорелой, продубленной ветрами кожей, как у человека по долгу профессии часто пребывающего на солнце и открытом воздухе, и с удивительно светлыми, прозрачной голубизны, пронзительными глазами – два кинжала, а не глаза. И взгляд надлежащий – острый.

Это был Вольф Семен Осипович – человек, за которым ОГПУ установило тщательную слежку. С месяц назад Майка заметила странности в поведении поломойки, работавшей в здании Прокуратуры. Хорошо, у Грениха имелся знакомый следователь. Он уговорил его не брать шпиона на месте преступления, а сначала проследить за ним. И выяснились очень любопытные подробности.

Поломойкой оказался нерадивый студент философского факультета Института красной профессуры, балансирующий на грани отчисления за частые отсутствия на парах. Не отчисляли его только лишь потому, что он работал в «Правде» и все экзамены сдавал с блеском, удивительно всегда был подготовлен, читал учебники быстро – мог прочесть любой почти на ходу, говорил на английском, читал по-французски и проявлял таланты по многим предметам.

Но была еще одна причина, по которой его оставили в институте, – он состоял на учете в Ленинградской психотерапевтической больнице, о чем в деканате узнали не сразу и поэтому решили не афишировать ситуацию. С восемнадцатого по двадцать первый он считался пропавшим без вести. Отец уверял, что его отправили сразу после гимназии на германскую войну, что он был контужен, страдал от амнезии после тифа. Пожалели, поставили на учет, относились очень трепетно.

Но пока все считали его тихим и безобидным больным, который уже давно встал на путь выздоровления, учился и жил общественной жизнью в Москве, Семен Вольф ткал паутину своей мести. Пропадая невесть где и занимаясь невесть чем, он умудрялся успокоить не только своего лечащего врача, но и профессоров в институте, товарищей по учебе, соседей по общежитию в Москве и соседей в Ленинграде. У него даже невеста была в Москве, которой он уже сделал предложение. Когда ее спросили, чем живет жених, спокойно ответила, что видятся нечасто, у того болен престарелый отец, оттого ему приходится все время ездить в Ленинград и ухаживать за ним.

Вольф был потрясающим лгуном и актером, а самое главное, обладал удивительной способностью к перевоплощению. Одна уборщица чего стоила. Причем образом бедной калеки он воспользовался не впервые, работал и в Кремлевской поликлинике, и в Прокуратуре, может, еще где. Когда приходилось пропадать слишком надолго, он предоставлял в институт справку из Ленинградской психотерапевтической больницы от доктора Зигель, в которой говорилось об ухудшении здоровья. Справки были, разумеется, фальшивыми, выписанными на украденных у простодушной Веры Самойловны бланках. Работая, он успевал заявляться к учителям, чтобы сдать предметы.

После нескольких дней скрупулезного следования по пятам беспокойного студента филфака, после опроса нескольких человек из его окружения, разговора с отцом, с его лечащим врачом и будущей женой Грених предложил организовать случайную с ним встречу, чтобы в беседе понять, что это все-таки за человек.

При первом свидании – оно произошло в Москве, в коридоре института – Грених вообще не обнаружил у него никаких отклонений. Перед Константином Федоровичем предстал студент, хоть и не юный, сутуловатый, чуть приволакивающий ногу, но одетый прилично – в свитер крупной вязки и твидовый пиджак, под мышкой он нес какие-то бумаги, деловито заявил, что готовит статью, лицо сосредоточенно, иногда резковат, но видно, что старается держать марку. Быстро ответил на все вопросы Грениха и под предлогом, что торопится, убежал.

Не получив удовлетворения, Грених решил последовать за ним в Ленинград. Вольф отправился к отцу на следующий же день – и прямо в поезде с ним случилась первая метаморфоза. Грених не мог увидеть ее воочию – находился далеко в плотно набитом вагоне и несколько раз терял из виду объект слежки, но, когда поймал его взглядом вновь, удивился.

В вагон вошел студент в кепке и пиджаке, поверх которого был надет прорезиненный плащ, а выходил чудак в теплой шинели, горло обмотано шарфом, на голове шапка-ушанка. Все бы ничего – в Ленинграде всегда холоднее, чем в Москве, к тому же декабрь, но изменились походка и выражение лица, случились какие-то преобразования во всем облике. Человек в пиджаке и плаще был хмур, глубоко погружен в свои мысли, уголки его нервного, плотно сжатого рта всегда опущены. Человек в шинели шагал чуть ли не вприпрыжку, хромота напрочь исчезла, расправились плечи, он как будто стал выше ростом.

Если бы он не обернулся через плечо, случайно не показал следившему за ним Грениху своего загорелого лица с этими узнаваемыми светлыми глазами, профессор его потерял бы, приняв за другого.

Первым делом новая ипостась студента зашла в почтовое отделение на вокзале и сделала звонок. Грених не смог отказать себе в удовольствии послушать его голос. Представившись Беловым, студент запросил звонок на адрес, по которому проживал его отец. Голос, которым он заговорил с барышней на кассе, как будто принадлежал не ему. Легкий, звонкий, с доброжелательными нотками.

Так Грених узнал, что у Вольфа, или, как порой он представлялся – Белова, была классическая шизофрения, развившаяся, по подтверждению доктора Веры Самойловны Зигель, после перенесенного тифа. Зигель уверяла, что шизофрения была вялотекущей, что Вольф почти здоров, что его альтер-эго «Белов» почти не проявляется, и она даже предложила ему открыто представляться Беловым, если это имя ему больше нравится.

Понаблюдав за пациентом издалека, обсудив интересный случай с Верой Самойловной, Грених заподозрил, что за шизофренией, которую диагностировала ленинградский доктор, прячется нечто более интересное.

Вольф-Белов так ловко умел жонглировать кажущимися ему иллюзиями и настоящей реальностью, так затейливо все переплел, что никогда не давал никому повода заподозрить его в ненормальности. Он сразу понял, как вести себя с доктором и кем ей представляться. Жил по своим документам, а назывался чаще Феликсом Беловым, если надо было, объяснял, что ему не нравится его старое имя и что он со временем переделает и бумаги. Ведь взяли себе новое имя Ленин, бывший Ульяновым, Сталин, звавшийся прежде Джугашвили. И Феликс Белов тоже захотел себе революционный псевдоним. Кто с этим поспорит? Не знающие его хорошо люди могли не заметить переходов от личности к личности и, скорее всего, думали, глядя на него, что у человека есть настроение или его нет, он недоволен или чему-то рад.

Это то, что видели все. Но что творилось внутри него самого? Тут можно было долго гадать. Наверное, когда пациент называл себя Феликсом, он думал, что лишь пользуется документами, одолженными у Вольфа, выдает себя за него, что он гений конспирации и замечательный шпион, способный перевоплотиться в кого угодно. Чтобы быть Вольфом, ему особых усилий прилагать не приходилось – в любом из случаев пациент лишь выдавал себя за себя.

Грених потирал руки. Неужели это был первый в его практике случай диссоциации личности! При шизофрении расщепление происходит не полностью, оно прерывисто, фрагментарно, путанно… А Вольфа, кажется, располовинило на два полноценных человека, работающих очень организованно, причем в контакте друг с другом, как два близнеца в одном теле.

Никому не пришло в голову, что за история кроется за простым желанием взять псевдоним. Вот почему такой больной запросто ходил по улице, учился в институте, а втихаря покупал у подпольщиков фальшивые паспорта, под которыми посещал разные места, например литературный кружок Лили Брик под видом англичанина Джонсона, шахматные клубы – Белов был просто болен шахматами, видно, найдя в них еще один способ побега от страшной реальности своего прошлого. Простодушная доктор Зигель, конечно, ничего этого не знала: что ее пациент приобретает фальшивые паспорта, сорит иностранной валютой, подкупает людей и выдает себя за англичанина. К ней ходил только Феликс, который знал, как вести себя, чтобы не вызывать подозрений. На протяжении шести лет доктор считала его тихим, необременительным амбулаторным пациентом, к тому же очень талантливым шахматистом, у которого самая нелепая причуда – это желание проводить много времени на крышах в солнечные дни или у Финского залива на камнях. И поэтому, чтобы не портить ему репутацию среди студентов, она не донесла сразу до деканата его факультета о старой болезни, взяла этот грех на себя.

Конечно, нельзя было исключать и того, что Вольф действительно мог оказаться шпионом. Послевоенные времена были ненадежные. Под видом уборщицы он проработал несколько месяцев в Прокуратуре, а до этого вообще – в Кремлевской больнице, мог красть документацию, передавать сведения. Нехотя Грених рассказал о нем зампреду ОГПУ Ягоде. Тот выслушал историю, дважды переспросил фамилию пациента, пытался вспомнить, когда мог такую слышать, не вспомнил, наказал госпитализировать и полностью исследовать его личность в условиях института судебно-психиатрической экспертизы.

Грених возразил: в условиях госпитализации не удастся ни выбить из него всю правду, ни поставить точный диагноз, дело затянется, а последствия его деятельности в Прокуратуре так и повиснут. Константин Федорович предложил оставить его на свободе и установить слежку. Ягода поразмыслил и нехотя согласился.

Что-то угрозыску удавалось узнать, иногда объект пропадал из поля зрения, иногда он возникал словно из ниоткуда – то в роли таксиста, то переодетый женщиной. Было выяснено, что он занимается каким-то тайным расследованием, связанным с Владом Миклошем, ведет списки тех, кто состоял с ним в связи. В списки эти попали вполне приличные люди, например доктор Виноградов, его медсестра и ее муж, писатель Борис Пильняк и даже замначальника Секретного отдела ОГПУ Агранов. Некоторые собранные им сведения оказались правдивыми – задержали обоих Месхишвили, которых Грених долго опрашивал, чтобы выяснить, чем же они привлекли Вольфа. Грузинская чета впервые слышала имена как Вольфа, так и Белова. Не знал их и арестованный доктор Виноградов. Это наталкивало на мысль, что Вольф вовсе не болен, а зачем-то притворяется, преследуя какую-то неведомую цель. Но как только становилось ясно, что Вольф шпион, он вдруг выкидывал какую-нибудь несусветную дичь, и агенты вносили в отчеты доказательства, что он просто сумасшедший и на него тратят время зря.

Например, он не узнавал то отца, то невесту, то кого-то из сокурсников, объясняя это усталостью. Или мог остолбенеть прямо посреди улицы, присесть на скамейку и начать безостановочно что-то, жестикулируя, говорить, не видя и не слыша никого и ничего вокруг. Об этой странной его особенности Грених успел узнать раньше. Будучи в своей коммунальной комнате или у отца, он мог подолгу разговаривать сам с собой. Ни его московские, ни ленинградские соседи никогда и не подозревали, что он – сумасшедший, а непонятное бормотание принимали за заучивание предметов: думали, уроки зубрит.

Агенты ОГПУ, гонявшие за ним из Москвы в Ленинград, из Ленинграда в Москву, были вынуждены пытаться записывать все его слова, в итоге они просто утонули в невероятном обилии информации, казавшейся или совершеннейшим бредом, или весьма опасной. Самым удивительным было то, что Вольф, оказывается, совершил несколько ограблений под именем знаменитого Леонида Пантелеева. Поди теперь узнай, так это или враки!

Удивляло, как этот невидимка умудрялся жить несколькими тайными жизнями в обществе, которое существовало как бы нараспашку и в котором все были как на ладони?

С каждым днем Вольф становился все большей головной болью для ОГПУ и самого Грениха. Десятки агентов ходили за ним вооруженными, в любую минуту готовые повязать. Он то заставлял Ягоду и Агранова видеть в нем гениального притворщика, а Грениха уверяться, что парень болен, то, наоборот, профессору приходилось признавать, что Вольф всех дурит, а Ягода принимался требовать положить его в психбольницу. Обстоятельства говорили в пользу как одного, так и другого.

Один загадочный факт, который отказывались признавать сотрудники Госполитического управления, все же склонял в сторону болезни. Феликс как будто не замечал за собой слежки, точно находился в мире, который существует только для него одного и для его личных надобностей. Он был как слепой канатоходец, который неведомо как шагал над пропастью и только чудом не падал.

В конце концов Ягоде надоело играть в кошки-мышки, и он стал настаивать на госпитализации Вольфа в психлечебницу – пора начать выбивать правду в палатах для буйных. Но официальной бумаги выписывать не хотел. Менжинскому бы не понравилось, что такой индивид шпионил в Прокуратуре и Кремлевской поликлинике прямо под носом у Политбюро. Наконец перед самым арестом Месхишвили Вольф затеял шантажом собрать нескольких человек в последнем вагоне одиннадцатичасового поезда на Ленинград. Теперь уж точно надо было пациента вязать в смирительную рубашку, но Вольф неожиданно сам явился в ИСПЭ.

– Чем могу быть полезным? – спросил Константин Федорович, гадая, какую линию взять в беседе то ли с больным, то ли с величайшим притворщиком в мире. Но решил, что стоит на всякий случай разграничивать обе личности собеседника, чтобы четко осознавать, с какой из ипостасей имеет дело.

– Неужели вы меня не узнали? – усмехнулся тот, видя, как долго профессор разглядывает его. И слегка покачнулся, держа руки в карманах шинели. Грених неуютно поежился, поглядев на оттопыренное у боков пальто. И Феликс тотчас вынул руки, демонстрируя, что не принес с собой оружия и имеет мирные намерения. – Вы же сами меня сдали охр… то есть угрозыску.

Интересная оговорка. Он еще помнит охранку.

– На моей памяти я угрозыску никого не сдавал, – ответил Константин Федорович, открыто глядя в эти глаза-кинжалы.

– Вы проследили за мной, взяли Вольфа. Я заметил за собой слежку.

– Взяли Вольфа? – изумился Грених. Почему он так решил? Но поспешил замять неловкость, разыграл забывчивость. – Ах, вы, должно быть, поломойку из Прокуратуры имеете в виду?

– Звучит, как плохая аллюзия на Авгиевы конюшни. Да, это был я. Пришел к вам с заявлением, что вы взяли не того. Вольф всего лишь сумасшедший и исполнитель, он не знает всех глубин моей контрразведывательной работы. Я ему многого не рассказываю.

Грених смотрел на него несколько секунд, надеясь, что удивление не слишком отразилось на его лице.

– Контрразведывательной работы? – повторил призадумавшийся Грених. – Ну, это вы не по адресу. Вам сразу на Лубянку. Там как раз и занимаются контрразведывательными работами.

– По адресу. Ольга на суде говорила, что передавала одному краскому лопату и записку с просьбой спасти ее от атамана. Этот красный командир – Вольф.

Тут-то и стало понятно, кто засунул его в Институт красной профессуры, почему он ошивался в Прокуратуре. Грених еще не знал, чем именно шантажировал Вольф бывшего губпрокурора, ему только предстояло это узнать.

– А бумага у него сохранилась? – спросил он, тотчас став прикидывать, как затащить неожиданно обнаружившегося свидетеля в суд, хорошо бы еще и с вещественными доказательствами.

– К сожалению, нет – потерял.

– Плохо… – вздохнул Грених, понимая, что, может, и вправду записка потеряна, а может, пациент лжет. Толика надежды, что он лукавит, все же осталась. – Дело в том, что Швецов позаботился уничтожить не только документ, что принес в рязанский губисполком от… эм… Вольфа, если это он, конечно, но и поубивал большинство своих сотоварищей по губчека. Ни я, ни Ольга не знаем фамилии того таинственного героя, который трусливо бежал из усадьбы.

– Усадьба горела, когда он вырвался из нее, – повысил голос Феликс Белов, но тут же взял себя в руки. – Там никого не было.

Ага, задело, значит.

– Что же вы так поздно явились?

– Я готовился.

– К чему же?

– Собирал информацию о преступниках, связанных с Владом Миклошем.

– Это нам известно. – И тут Грених решил, что единственный способ выяснить правду – подыграть. Он добавил: – Вольф о вас все рассказал.

– Что – все? – насторожился совершенно искренне Белов.

– Что вы состоите на учете у доктора Зигель в Ленинградской психотерапевтической больнице. У вас своего рода… невроз солдата. После германской и Гражданской войн число солдат, получивших боевую психическую травму, значительно выросло.

Про вялотекущую шизофрению, которую ему ставила Зигель, и тиф Грених предпочел пока не говорить, чтобы не шокировать объект. Назвал нейтральный диагноз, который особых подозрений бы не вызывал.

– Вот лжец! Мелкий пакостник. Почему же вы меня не арестуете тогда? – с вызовом бросил Белов.

– Потому что нет ни одного доказательства, что Вольф действовал по вашему наущению. Мы решили, что он вами пытался прикрыться.

– Вы не поверили ему?

– Он говорил, что вы английский шпион. Такому сложно поверить.

– А про звонки с угрозами?

– Свалил на вас.

– Отпустите его, – вновь вырвалось у него порывистее, чем он, видно, хотел. – Он болен, не понимает, что делает.

– Я же не решаю такие вопросы. Почему вы пришли ко мне? Тем более что Вольф совершил несколько краж и вооруженных грабежей в Ленинграде.

– Ах, вам и это стало известно?

– Увы, да, – кивнул Грених. – Вольфу предъявлены обвинения, и уже заведено уголовное дело, скоро его передадут Ленинградскому угрозыску.

– Это значительно все усложняет, – нахмурившись, проговорил Белов, прижав пальцы к виску, но тут же поднял голову. Его мучила какая-то внутренняя борьба, с которой он никак не мог совладать, хотя по виду он совсем не походил на невротика, держался достойно, скорее выглядел человеком с железной волей, который нынче пребывал в весьма затруднительном положении. Даже чудак-шахматист, маской которого он прикрывался в институте, в нем сейчас почти не присутствовал.

– Я должен вам рассказать одну историю, – начал он после паузы. – Вольф не самый лучший человек в мире, это безусловно. Но он искупил все свои злодеяния! Мне кажется, вы должны знать – как. Прежде я никогда и никому об этом не рассказывал. Пришло время.

– Быть может, нам подняться в кабинет? Здесь, в морге, можно схватить простуду, – предложил Грених, который совершенно не ожидал, какая его ждет история и что после нее последует.

Белов опасливо переступил порог кабинета Грениха, как осторожное животное, оглядел серые стены, шкаф с папками, объемный стол, заваленный бумагой и карточками, телефон на нем. Долго не решался сесть на предложенный стул и прежде, чем опустился на самый край, несколько раз покосился на дверь позади себя. Но сев, приосанился, будто принимая образ англичанина на королевской секретной службе, и стал выдавать сухие, безэмоциональные факты биографии «своего гимназического друга» Вольфа.

Слушая, Грених не мог решить, чему поражаться больше, тому, о чем говорит этот человек, или с каким хладнокровием это делает.

Теперь стало понятно, почему одна его половина жила по настоящим документам, а другая наследовала душу. Душе он дал имя Феликс Белов, желая, следуя логике Фрейда, очиститься, обелиться и обрести счастье, а еще обрести сферу деятельности, в которой он приносил бы пользу, – ею стала почему-то английская разведка.

И ему было от чего отбеливаться. Работа на охранку, тирания жандармов, наемные убийства, доносы на своих одноклассников и учителей, долгий плен, вынужденный каннибализм. А потом тиф, амнезия, беспамятство… Впрочем, про тиф Белов так ни слова и не сказал. Зато поведал, как «завербовал» Вольфа – то бишь ту свою часть личности, которая была способна на убийства, грабежи, имеющую достаточно отваги, бесстрашия и, может быть, даже безумия, чтобы отправиться к своему самому отъявленному врагу, шантажом заставить выдать значок КИМа и записать его в студенты самого вожделенного среди советской молодежи института.

Оставалось загадкой, что Белов, то есть Вольф, предъявил Швецову, отчего тот пошел на сделку? Если бы просто поведал свой рассказ, он бы долго не тянул и кокнул в темном переулке руками многочисленных своих пособников. Видимо, у Вольфа-Белова было на него что-то еще, достаточно значительное, чтобы такой человек, как Влад Миклош, сидевший в кресле губпрокурора, не только оставил шантажиста в живых, но и исполнил все его требования.

– То, что вы сейчас поведали… – начал озадаченный Грених, – в это трудно поверить. Если бы Ольга Бейлинсон первая не рассказала о своей записке с планом винного погреба и о лопате, то я бы, наверное, и не поверил. Хорошо бы отдать эту бумагу…

– Нет! – резко поднялся тот. – Нет у Вольфа этой бумаги. Вы хотите, чтобы в суде он предстал как свидетель? Вольф не станет с вами откровенничать – открыто заявить, кто он и что пережил, не сможет. Да все решат, что он сошел с ума! А кто поверит сумасшедшему? Вы сами сейчас сидите и недоверчиво кривитесь. Во-вторых, его старый отец не вынесет позора – сын – каннибал, провокатор, наемный убийца. Он удавится, едва о таком услышит. В-третьих, в рамках советского закона Вольф уже совершил добрую дюжину преступлений. Начиная с того, что берет деньги на свою личную месть у английской контрразведки, кончая шпионской деятельностью в пользу охранки в прошлом. Ему остается только одно – разоблачить как можно больше негодяев. И поверьте, я дойду с ним до таких высот, что Ольга уже не будет нуждаться в жалкой записке, что составила в пору своего заточения в собственной усадьбе.

Грених слушал и наблюдал его повадки, жесты. Феликс Белов не был однобоко прост: он то представал личностью возвышенной, лиричной, то слабой, то закрывался в панцирь чудаковатости, то играл английского контрразведчика, выполняющего секретное задание. Как бы сделать так, чтобы посмотреть, каков же Вольф?

– То есть вы считаете совершенно неприемлемым, если Вольф предстанет в суде как свидетель, чтобы помочь невиновному избежать несправедливого наказания? – начал прощупывать почву профессор.

– Вы что, совсем ничего не поняли? – раздраженно оборвал его Белов. – Почему он должен бросать себя на общее поругание ради незнакомого ему человека? Вольф арестован за свои налеты, этого достанет. Между прочим, он копировал манеры Леньки Пантелеева, иногда им представлялся. Чего доброго, еще повесят на него чужие преступления. Самая омерзительная сторона человеческой души – это тайное, постыдное желание спихнуть последствия своих не самых лучших поступков на кого-то. И этой порчей больны все, а русские чекисты, в руки которых он угодил, – поболе всех. Если ему насыплют что-то лишнее, клянусь, я за себя не отвечаю. Я сотру с лица земли весь Советский Союз к чертям. Хоть мне и интересно наблюдать за развитием этой новой формы государственности. Кажется, у нее есть шанс. И я, агент «Интеллидженс Сервис», призван очистить его от порчи. В интересах британской короны, а теперь и в личных интересах. Так что… не злите меня. Ясно?

Грених наблюдал, как гнев в его лице медленно сменился выражением достоинства. На словах «британской короны» он вздернул подбородок и пригладил волосы.

Интересно, почему он решил записать Вольфа в налетчики? Наверное, живя в Петрограде, слыша истории об ограблениях, которые совершал этот советский Робин Гуд, в мечтах представлял, как делает то же самое. Ему очень хотелось замазать толстым слоем романтики все то, что он совершал. Гораздо приятнее быть благородным разбойником вроде Арсена Люпена, английским шпионом, получившим задание уничтожать негодяев, чем чьей-то шестеркой.

– Дело в том, что… – Грених тяжело вздохнул перед решающим шагом. Надо действовать немедленно, пока пациент открыт для диалога. – Дело в том, что Вольф сегодня утром уже поведал мне эту самую историю про винный погреб, что и вы сейчас. Вот только главным действующим лицом в ней были… вы.

– Я? – Лицо Феликса вытянулось.

– Меня это тоже привело в замешательство. – Грених сцепил пальцы на столе.

Феликс вскочил со стула, сделал шаг назад, обвел комнату потерянным взглядом, будто ища спасения в окружающих предметах.

– Я? – вновь повторил он. – Но… как? Не может быть! Зачем? Зачем он это сделал? – Придвинул стул, сел и вдруг обессиленно спрятал лицо в ладонях.

– Сдается мне, один из вас лжет, – ожидающе глядел на него Грених.

– Ну конечно, он! – Феликс распрямился, лицо его сделалось решительным. – Чертов предатель. Он лжет, хочет теперь свалить все на меня… Ах, зачем я с ним связался! Ведь и в гимназии мы не ладили, он меня всегда дразнил жидовской мордой, хотя сам же и еврей. Пожалел убогого… А как вышло, что вы говорили с ним? Он здесь, в ИСПЭ?

– Да, его привезли на освидетельствование из ардома.

– И он до сих пор здесь?

Грених немного подумал и рискнул:

– Да, если хотите, мы его позовем. И вы спросите с него за ложь.

Он поднял трубку и, боясь, что Феликс следит за его действиями, знает правильные цифры приемного покоя и обнаружит игру, набрал настоящий номер. Пришлось сказать медсестре, дежурившей внизу, несусветную странность и получить волну удивленных вопросов, на которые приходилось давать не менее странные ответы. Грених попросил привести заключенного Вольфа Семена, если того еще не увезли обратно в ардом, несколько раз повторил невпопад «да» и «нет», положил трубку в самый разгар удивлений и стал ждать, мысленно считая до ста. Ему было не привыкать играть в подобные игры с больными. Но на этот раз было сложнее…

Мысль, что парень, сидящий напротив него, все же изумительный актер, которому позавидовал бы сам Мейерхольд, вилась над Гренихом беспокойным мотыльком.

А что, если ему откуда-то стала известна история Ольгиного знакомца? Что, если у него какой-то тайный замысел и он его планомерно осуществляет, и сейчас пытается вовлечь в свою игру и судебного психиатра, через руки которого проходили сотни преступников, пытающихся вывести свои преступления по одиннадцатой статье. Мол, они действовали в помрачении ума, а следовательно, нуждаются не в тюрьме, а в лечении. Грених давно научился вычислять малейшее притворство. Но здесь пришел в затруднение.

– Как вы сами думаете, зачем ему было возводить на вас напраслину? – спросил Константин Федорович, досчитав до ста.

Феликс помотал головой, издал тяжелый, убедительный вздох.

– Он болен, очень болен… Не понимает порой, что творит. Я хотел ему помочь. Я выбрал его лишь потому, что у нас была общая цель – Миклош.

Поднявшись, Грених прошел к двери, открыл ее, смотрел долгое время в пустой коридор, решаясь. А потом торжественно произнес, распахивая створку:

– Здравствуйте, Семен Осипович. Рад вас снова видеть. Проходите.

И тут с Феликсом произошла неожиданная метаморфоза, он страшно побелел, глянув на раскрытую дверь и пустой проем, сбоку от которого стоял Грених, делавший приглашающий жест некому невидимке. Грених думал, сейчас-то он и сломается. Любой нормальный человек, пусть даже и притворщик, хотя бы улыбнется такой глупости.

Но нет.

Белов вскочил, отшатнулся, вытянулся, как при столбняке, и грохнулся навзничь, потеряв сознание. Но едва Грених успел к нему приблизиться, он тотчас пришел в себя, поднялся и посмотрел на профессора с совершенно иным выражением лица, совсем другим взглядом.

Преображение было потрясающим, таким, что Грених дольше, чем должно, на него пялился с доброй долей удивления, к стыду своему, едва не раскрыв рта. Глаза Белова – теперь это был Вольф, совершенно точно – потемнели, стали почти черными из-за расширенных зрачков, черты лица ожесточились, появились морщины и выдающаяся жила на лбу, складки у рта, нос заострился, щеки впали. Он согнулся, будто имел сколиоз, и прошел к стулу, чуть прихрамывая. Именно таким Грених видел его в первую с ним встречу – в институте, но сейчас все эти отличительные черты как будто заострились.

– Чего вам от меня опять понадобилось?

Грених растерял все слова и мысли.

Чтобы окончательно всё не испортить, он молча подошел к столу, сел за него, опустив обе ладони на столешницу, прижав пятерни к деревянной поверхности, чтобы не дрожали пальцы. И решил молчать до тех пор, пока не уймет смятение внутри себя. Это было потрясающее зрелище, невероятное преображение. На его глазах исчез один человек и появился совершенно другой. Возможно, перед ним сидел первый пациент с диссоциацией личности в истории советской психиатрии.

– Я позвал вас потому… – Горло Грениха сковало льдом, говорить поначалу было трудно. Себе в помощь он призвал в памяти случаи с расщеплением личности, о которых он когда-то читал. «Вариации личности» 1888 года Анри Бюррю и Фердинанда Бюро, «Из Индии на планету Марс: Случай сомнамбулизма с вымышленными языками» Теодора Флурнуа и «Диссоциация личности» Мортона Принса. Отчего-то все они казались жалкими выдумками, наверное, потому что Грених впервые с таким столкнулся вживую.

– Я позвал вас потому, что только что здесь у меня был ваш товарищ – Белов.

– А-а, – равнодушно выдохнул тот, вальяжно рассевшись на стуле.

– И он поведал – слово в слово – ту же самую историю, что утром рассказали мне вы.

Так как этого события не происходило ни в жизни, ни в голове пациента, то здесь должен был произойти некий ступор, заминка с его стороны, больной мозг должен был забуксовать. Но Грених ошибся.

– И что? – так же равнодушно осведомился Вольф.

Грених опять замолчал, разглядывая новую ипостась пациента. Перед ним восседал нога на ногу бывалый агент охранки, в глазах тяжелый туман, свойственный рецидивистам и матерым убийцами, у него даже черты лица каким-то волшебным образом подвелись к описательному образу убийцы по Чезаре Ломброзо, появилось отупелое выражение, безразличие, челюсть выдвинулась вперед, стала тяжелой. Кожа от натуги приобрела еще более темный цвет, багряно-бронзовый, как у пьяниц, видно, пациент – или все же актер? – вынужден был с силой пыжиться, чтобы создавать эффект напряженного лица. На лбу выступила ярко-синяя жила, а на виске появился заметный след – шрам, которого не было на Белове. Ну это уж совсем какая-то немыслимая фантастика!

Потом Грених заметил, что правая рука Вольфа – пальцы – была испачкана в чем-то светло-бежевом. Вспомнилось, что отец его имел очень интересный вид деятельности – он был гримером для покойников. Значит, пока пациент носил личину своего альтер-эго Белова, шрам замазывал, а когда становился Вольфом, специальный состав с виска стирал.

Здесь надо отметить интересную деталь о шраме. Года три назад – это поведал отец Вольфа – у него случился приступ истерии, единственный в своем роде. В состоянии аффекта больной пытался лезвием для бритья вскрыть шрам, вырезать его, как бы избавиться от него. Воспаленный мозг решил, что такое возможно. Когда приступ миновал, Вольф – уже Белов, конечно же, – врал всем, что был у пластического хирурга, который обещал избавить лицо от изъяна, но на деле оказался шарлатаном и только сделал хуже. Поэтому, когда Белов использовал какую-то маскирующую мазь, все тактично избегали расспросов.

И сейчас тоже была им использована эта маскирующая мазь. Грениху сразу же стало интересно, как пациент ее достает: прямо ли на глазах у всех или тайком? А если требуется моментально переключиться с Белова на Вольфа?

Было бы хорошо попробовать заговорить с личностью без шрама – с Беловым – и посмотреть, что будет, как он вернется к прежнему образу?

Но Грениху пришлось заглушить в себе голос экспериментатора, которому и то, и это было любопытно исполнить с больным. Прежде надо договориться с Вольфом, может, обратиться к его совести, к чувству долга перед другом.

Но, увы, Вольф тут же признался, что он шизофреник, причем, говоря это, не скрывал, что намерен попасть под одиннадцатую статью и получить вместо тюремного заключения палату в психлечебнице.

– А че? Я ниче, я псих, мне все можно! Вон доктора Зигель спросите, она подтвердит. Я того… ку-ку. – И он присвистнул, покрутив у виска пальцем.

Разочарованный Грених долго смотрел на него, ожидая, когда же с его лица спадет – хоть чуточку – нагловатое выражение серийного убийцы, и раздумывал, как выходить из тупика, в который его загнал этот удивительный человек.

– Что, если мы позволим вам совершить ваш план разоблачения? – спросил профессор. – Люди, которым Белов угрожал по телефону, еще не получили от нас ответа, как им быть. Получается, все пока в силе. Что он намерен с ними сделать?

– Он жаждет только одного – чтобы тайное стало явным.

– Хорошо, – кивнул Грених, радуясь наметившемуся диалогу. – А что, если при этом вашем задуманном разоблачении будут присутствовать сотрудники угрозыска?

– Он только об этом и мечтает! Он уже туда заманил Агранова и Ягоду. Звонил им, воспользовавшись коммутатором в здании Прокуратуры, и пригрозил, если не явятся – взорвет поезд к чертям.

– Вы знаете Агранова? – спросил Грених; Белов-то знал, он посещал салон Лили Брик, где зампред Секретного отдела был завсегдатаем. А Вольф?

– Не-а, – прищелкнул языком Вольф, как самый настоящий уголовник.

– А Генриха Григорьевича Ягоду?

– Мне вообще до всех них нет дела. Я всего лишь посредник в великой задумке «Интеллидженс Сервис».

– Хм. – Грених откинулся на стуле. – Хорошо. А откуда вы знакомы с четой Месхишвили? Как на них вышли?

– Знать не знаю. Это какие-то Феликса делишки.

В какие-то моменты, когда Грених переставал верить в болезнь Вольфа, он опять допускал мысль, что история эта про винный погреб и пленников атамана была бессовестно украдена у кого-то. У Месхишвили, например… Почему нет? По внешности и по возрасту грузин был подходящей кандидатурой на роль того командира ревкомотряда, от которого явился Швецов в рязанскую губчека. Если Вольф имел цель изображать шизофреника, то ему понадобилось иметь в запасе и жалостливую историю для психиатров – да такую, которая желательно произошла на самом деле…

Так как доктор Виноградов и грузинская пара были вчера арестованы, все трое побывали в ИСПЭ на освидетельствовании, у Грениха остались их фотокарточки. Он выложил их одну за другой перед Вольфом, ожидая, что у него что-то промелькнет во взгляде при виде того, чью историю он мог украсть. Вольф равнодушно глянул на стол и поднял на Грениха вопросительный взгляд.

– Кто все эти люди? – спросил он.

– Я вас хотел спросить.

– Не знаю их… Хотя… – Он прищурился, чуть наклонившись над столом. – Кажется, это троица из Лечсанупра.

– Кажется? Вы не уверены?

– Феликс занимался ими.

– Я должен убедиться в том, что никто физически не пострадает, – сказал Грених, быстро переводя разговор на другую тему.

– Физически? – переспросил Вольф, скривившись. – Не-а, физически не пострадает. Феликс очень щепетилен к человеческим жизням, он и мухи не обидит. Но я не отвечаю за то, что станется со всеми ними после ареста. Потому что у Белова для чекистов сюрпризы припасены те еще. Он умеет удивлять, поверьте.

Поднявшись, Константин Федорович прошелся по кабинету. Его охватило чувство, будто он что-то нащупал. Почему Вольф не сразу узнал тех, за кем так долго следил? Почему его отец утверждает, что он часто его не узнает? Почему при разговоре его взгляд никогда не держится долго на одной точке? Не зрительная агнозия ли это?

Он достал еще несколько фотокарточек разных мужчин и женщин, среди которых был Ленин.

– Последний вопрос. – И Грених выложил карточки перед Вольфом, последней положил изображение покойного вождя. – Покажите мне Владимира Ильича.

Вольф нахмурился, посмотрел в лицо профессора с недоверчивой насмешливостью, видно, посчитав эту просьбу идиотской, потом наклонился к карточкам. Он изучал их долгих минут пять, потом медленно и неуверенно показал на Ленина.

Да! Скорее всего, у него была легкая агнозия, развившаяся после выстрела, произведенного у виска. Конечно, пулевого проникновения в височную долю не было, но была отдача от ствола, был удар, была травма.

Тут-то и родилась у Грениха идея подсунуть Вольфу актеров. Если имелась агнозия, то есть неспособность хорошо распознавать лица, описанная немецким физиологом Германом Мунком полвека назад, то пациент не заметит подмены. А если заметит и начнет подыгрывать, то уж долго этого он делать не сможет.

– Что ж, мне незачем больше вас удерживать, – сказал наконец ему Грених. – Идите, присоединитесь к Белову, и мы вас ждем 31 декабря в ночном поезде до Ленинграда.

Тот удивленно вскинул брови.

– Что, правда? Узнал вождя? Поэтому? – с неуверенностью спросил он. Ленина он определил только по лысине. Люди с таким отклонением прекрасно видят лица, но не запоминают их, или могут запомнить только какую-то отличительную черту лица, например глаза. Грених был уверен, что Вольфу быстро найти его самого в толпе студентов помогла приметная гетерохромия.

– Хоть бы и поэтому! – туманно ответил он. Интересно, отдает ли себе Вольф отчет, что не запоминает лица, а только одну-две черты, есть ли у Феликса этот недуг?

– Правда? Отпускаете меня? Совсем? А как же там арест и все такое?

– Вы никуда не сможете бежать. Над вами будет надзор. После проведенной операции вы вернетесь в ардом дожидаться суда.

– Эко вы. – Он опять прищелкнул языком. – А если все ж убегу?

– Тогда вы поставите под удар своего товарища. Идите уже.

Вольф встал, каким-то воровским движением отряхнул колени и ушел.

Едва за ним закрылась дверь, Грених бросился следом, тихо отворил ее и выглянул в коридор. Вольф удалялся, походка у него была тяжелая, кособокая, колено правой ноги не гнулось. Но тут он встал, медленно выпрямился, замер. Стоял долго. В другом конце коридора появилась медсестра, вышедшая из одной палаты и направившаяся в другую. Вольф вздрогнул, потревоженный ее появлением. Потом сунул руку в карман шинели и потер правый висок, очистил ладони, постучав ими друг об друга, будто стряхивая муку, повернулся и пошел обратно.

Возвращался к Грениху уже Белов.

И когда он входил в кабинет, Константин Федорович первым делом глянул на его карман, который местами был перепачкан чем-то вроде пудры – он носил ее с собой и пользовался ею прямо на ходу. Вслед за карманом Грених незаметно оглядел его висок. Сразу и не заметишь, что чем-то припудрили или вымазали. Только если приглядываться, можно обнаружить на его щеке едва заметные следы просыпавшегося какого-то мелкодисперсного порошка. Сам шрам он прикрыл, перекинув волосы на другую сторону, – поэтому Грених поначалу его и не заметил.

– Вы вернулись, товарищ Белов, – наконец нашелся Константин Федорович.

Белов сел обратно на стул, закинул ногу на ногу, обнял колено и молча принялся смотреть перед собой туманным взглядом человека, провалившегося в глубокие раздумья.

Грених, не выпуская его из внимания, обошел стол, тоже сел.

– Вы действительно этого хотите? – вскинулся вдруг Белов через минут десять напряженных раздумий. Было необычно вновь видеть его лицо помолодевшим, гладким, открытым, а глаза светлыми.

– Что именно?

– Чтобы задуманная «Интеллидженс Сервис» операция состоялась. Вольф мне все рассказал!

Грених хотел спросить, когда тот успел все рассказать, но решил, что это ни к чему не приведет. К тому же у него созрел план насчет операции в новогоднюю ночь. Труппа Мейерхольда, которая как раз собиралась на гастроли в Ленинград, будет несказанно рада оказать ОГПУ какую-нибудь услугу. Театр этого эксцентрика всегда нуждался в том, чтобы подмаслить правящую верхушку.

– Да, но есть условия, – ответил профессор.

– Какие?

– Там буду я и, возможно, кто-то из сотрудников милиции или даже из Госполитического управления.

– О большем счастье я и не мечтал, профессор. Я собираюсь разоблачить несколько преступлений, хорошо, если мои труды попадут прямо в руки служителей закона.

– Вы хотите, чтобы Месхишвили были арестованы?

– И доктор Виноградов тоже.

Грених выложил перед Феликсом их фотокарточки.

– Вы этих людей имеете в виду?

Белов бросил косой взгляд на край стола, не стал всматриваться.

– Вам стали известны имена, хоть я и не собирался называть их вам сейчас, – холодно сказал он, почти не разжимая челюстей. И Грених понял, что Феликс хорошо осознавал свою агнозию, не стал смотреть на фото, поскольку боялся ошибиться при профессоре и обнаружить себя. Все же он проделывал огромную работу по слежке, учился, вел записи и, наверное, делал большие усилия, чтобы побороть дефект, – предположительно, он старался запоминать детали лица и некоторых предметов, иначе бы доктор Зигель его заметила.

– Я вам очень благодарен, – поспешил он замять неловкость паузы, – что вы отпустили Вольфа. Он вор, но не так плох, каким вам, должно быть, кажется. Я думаю, он уже совершенно перевоспитался.

– И все же он преступник, – возразил Грених. Ему хотелось проделать тот же трюк с Лениным, но он воздержался – Феликс был слишком осторожен и недоверчив. Не хотелось спугнуть.

– Не больший преступник, чем те… – неопределенно начал он, но осекся. – К тому же надо быть снисходительным к его недугу и непростым обстоятельствам жизни.

– Феликс, а как же Ольга? Как быть с ней? – спросил Грених, будучи всецело поглощенным наблюдением за тем, как перемещался взгляд собеседника по предметам в комнате, по лицу профессора. Он запоминал детали! Поэтому, войдя в помещение, в которое попал впервые, он так опасливо озирался – боялся, что из кучи неизвестных ему предметов внезапно выпрыгнет неведомый враг, которого он не мог увидеть сразу. Но когда освоился, почувствовал себя свободней.

– Со временем тайное станет явью, – пророчески заявил Белов, глядя теперь куда-то поверх головы Грениха, а потом перенес взгляд на правый глаз профессора, который был светлее левого.

– Может быть, все-таки вы сохранили ту ее записку? Почему вы затеяли все именно сейчас, когда ее судят? Почему не решились действовать, когда Влад Миклош не был в бегах?

Белов опустил голову, молчал.

– Потому что вы не знали ее настоящего положения, – за него ответил Грених, обращаясь к его истинной личности, в надежде, что сейчас, прежде чем Белов-Вольф опустил голову, она блеснула у него в глазах. – Для вас было открытием, что она продолжала от него зависеть? Вас мучит этот суд, вы хотите ей помочь, но не знаете как. Ладно, давайте откажемся от вашего присутствия в зале заседаний. Но бумага… она может изменить ход дела.

– У меня ее нет. Не сохранилась, к сожалению.

Когда речь заходила об этой записке, Белов принимался нервничать, что навело Грениха на мысль – он зачем-то эту бумагу решил придержать. И отчаянно врал, что потерял ее. Иногда больные придавали большое значение какой-нибудь незначительной материальной вещи, выбирали для себя некий оберег или талисман. Наверное, этот клочок бумаги, по сути спасший ему жизнь, действительно ему дорог.

С человеком, у которого шизофрения или который изображает шизофрению, явно не соскучишься. Нужны были его реакции, эмоции, которые выбили бы пациента из-под контроля, и тогда, может, и открылась бы его самость, его истинная суть.

– Что-то мне подсказывает, что это не так, – гнул профессор. – Отдайте ее мне, и я помогу вам бежать. Вас все равно скоро возьмут, Белов.

– Не возьмут.

– Я прямо сейчас мог бы положить вас в больницу.

Белов поднялся, судорожно сжав кулаки.

– Вы не сделаете этого! Меня вытащат другие агенты из «Интеллидженс Сервис». Я должен завершить свою миссию.

– И много в «Интеллидженс Сервис» агентов?

– Достаточно!

– Белов, за вами уже больше трех недель назад установлена слежка. Вы же понимаете, что долго в кошки-мышки с ОГПУ играть не выйдет. Скажите, что составляет ваши планы на будущее? Что вы собираетесь делать после того, как все преступники будут разоблачены?

– Я исчезну. – Он сел. – Вольф тоже. Он увезет отца за границу. Или, если его посадят, то это за него сделаю я.

Грених внутренне обрадовался такому ответу. Он был произнесен спокойно, уверенно, видно, что искренне. Стало быть, взрывать поезд он не намерен и кончать жизнь самоубийством тоже не собирается. Он хочет жить, он осознает ценность жизни, проявляет беспокойство об отце. Он вырвал себя из когтей смерти не для того, чтобы патетично сейчас с ней расстаться. Это хорошо. Побег может его заинтересовать.

– С вас бумага, с меня – помощь в побеге. – Грених решительно хлопнул по столу ладонью. – Я говорил с вашим отцом.

– С отцом Вольфа, – поправил его машинально Белов. – Мне кажется, вы как будто нас нарочно путаете.

– Он не в лучшем финансовом положении, его подозревают в контрабанде валютой, он вынужден скрываться. Думает перебраться в Финляндию. Послушайте голос разума. Уезжайте сейчас, сегодня.

– Вы что, имеете с ним связь? – резко спросил Белов.

– Да.

– Я исчезну, когда закончу с делами. Вы меня не слышите! У меня миссия. Я должен ее завершить. Если не я, то кто-то другой заступит на мое место и завершит ее. Если вам кажется, что есть что-то преступное в моих действиях, то это не так.

– Мое предложение будет в силе, – ответил Грених. – Я не враг вам, мне незачем мешать вашей миссии или обманывать. Мне нужно только одно, чтобы отпустили невиновного. Если ваши разоблачения помогут, было бы хорошо. ОГПУ дает добро вашей операции.

– Я буду действовать согласно инструкции.

– Увидимся послезавтра на Октябрьском вокзале.

Белов кивнул, опять глядя куда-то в сторону. Резко встал и быстро удалился – почти бежал. А Грениха не оставило это дурацкое чувство, что все же его – психиатра со стажем – собираются очень ловко обвести вокруг пальца. Кто этот человек? Больной с расщеплением личности или все же замечательный актер?

В пользу болезни говорили некоторые незыблемые признаки работы вегетативной нервной системы: у Вольфа постоянно был в испарине лоб, расширены зрачки, повышалось давление, отчего глаза наливались кровью, в то время как Белов, будто желая соответствовать своей фамилии, светлел на глазах: бледнее становилась кожа, прозрачными глаза, а черты лица, руки и поза разглаживались, все тело распрямлялось, и перед Гренихом представал если не астеник с низким кровяным давлением, то вполне нормальный человек. Можно ли так натренировать в себе умение подчинять древнейшую вегетативную систему, которую человек контролировать не может?

Картину диагноза путало то, что он все же умел перевоплощаться сознательно. Например, английский шпион Томас Джонсон, поломойка Маша и бог знает кто еще – эти герои были сыграны им, а не прожиты. Хотя, если принять во внимание факт, что Белов у него считал себя контрразведчиком, то конспирация – это одна из особенностей его личности.

Черт знает что!

В гневе Грених стукнул ладонью по столу. В любом случае он уже согласился на сделку, из которой нужно было выжать максимальную пользу.

И в тот же день он отправился на Лубянку, чтобы встретиться с Ягодой и Аграновым и обсудить вопрос Вольфа-Белова. Мысль пригласить актеров на место тех людей, кого этот странный человек включил в свой список мести, была воспринята ГПУ с интересом.

Грених обрисовал им план действия, расписал сценарий.

– Наша задача, – подытожил он, – создать такой накал страстей, чтобы наш герой сдался. Мы будем много бить, сыпать ложными фактами, натравливать свидетелей друг на друга и даже… убивать, – хотел добавить: «То есть делать привычные для вас вещи», но воздержался от остроты. – Все слова и действия будут строго соответствовать целям.

– Каким именно?

– Вызвать у него сильные эмоции и переживания. Либо он потеряет контроль как актер, либо как больной переживет катарсис. Вы, в целом, особо не вмешивайтесь. Сидите и наблюдайте. Возможно, как статичные наблюдатели, вы увидите скорее, где он лукавит. Главное, поспевать подыгрывать всем его личностям, отвечать им, смотреть на них так, как если бы они существовали на самом деле.

– Совершенно не представляю, как это будет выглядеть? – супил брови Ягода. Он слушал профессора за своим рабочим столом, откинувшись на стуле, вытянув к столешнице руку и вертя в пальцах стальное перо. – Вы хотите, чтобы мы разговаривали с несуществующим человеком и смотрели при этом в пустоту, в воздух?

– Иногда в пустоту, иногда ему в глаза, в воображаемые, разумеется. В зависимости от того, где его альтер-эго будет пребывать. Иногда он сам обращается к нему и смотрит, соответственно, на него – значит, вторая его личность пребывает снаружи, иногда его альтер-эго говорит с нами через его тело – стало быть, она внутри.

– Ну и чушь, – вырвался из груди Генриха Григорьевича возглас негодования, и он ухмыльнулся: – Сказал бы мне кто, что придется в таком участвовать, покрутил бы пальцем у виска.

– Это не чушь. Зигель диагностировала у него шизофрению. Но я склонен думать, что это диссоциативное расстройство личности.

– Что за зверь такой? – нахмурился Ягода.

– Раздвоение личности. Кроме того… кажется, у него есть зрительная агнозия. Он не может запоминать лица целиком.

– Ну и ну. Такое бывает на самом деле?

– Да. Диссоциация личности развилась как последствие солдатского невроза, агнозия – после травмы головы. Но это тонкости. Вам особо не придется с ним взаимодействовать. В основном это будут делать актеры, а их я проинструктирую.

Ягода отбросил стальное перо, провел рукой по гладко выбритому черепу, пригладил черные усы, в раздумьях вновь потянулся к столу рукой, медленно провел ладонью по бумагам, опять нашарил перо.

– А сколько у него альтер-эго? – спросил он, став машинально постукивать им по столу.

– У него две личности. Его старая личность – Вольф, который оставил себе все отрицательные качества и совершенные преступления. Феликс Белов же – это английский разведчик, который притворяется шахматистом-чудаком и периодически учится за Вольфа в институте. Предположительно, считает себя неким мстителем на службе у «Интеллидженс Сервис».

– Английский разведчик, – с недоверчивой усмешкой повторил Ягода. – Вы рассчитываете на то, что он не узнает актеров?

– Актеров он точно не знает, кроме Мейерхольда. Но тот умеет наложить грим так, что мать родная не отличит его от настоящего Виноградова, которого я собираюсь предложить ему сыграть.

– Меня он тоже видел на квартире Маяковского, – нахмурился сидящий поодаль Агранов. Ягода бросил на него недовольный взгляд. Пристрастие Якова Сауловича к Лиле Брик и ее литературному салону никогда особо Ягоде не нравилось. Но все прекрасно понимали, что заместитель начальника Секретного отдела мотыльком вьется вокруг троицы Брики Маяковский не из светлых чувств, и дружба литературного салона Бриков с чекистами тоже была не бескорыстной.

– Вам тогда придется идти без грима, – отозвался Грених, немного подумав. – И писателю Пильняку тоже. Вас он хорошо запомнил, может узнать по голосам. Лучше обстоят дела с четой Месхишвили и доктором Виноградовым. Он не смог опознать их по фотографиям, которые я ему показывал. Артисты ГОСТИМа постараются воспроизвести внешность наиболее близко к оригиналу. Типажи там найдутся. Добавим пару-тройку и залетных героев, чтобы разбавляли компанию.

– Вы предлагаете совершеннейшее безрассудство, – опять поморщился Ягода, все-таки не желая всерьез воспринимать идею профессора. – Нас и так за шутов держат, приписывают невозможные вещи. А вы хотите, чтобы мы актеров к делу привлекли. Они же разнесут слухи по всей Москве.

– Не разнесут. Они не бессмертные. Припугнете их, как и всяких других.

– Эко вы за нас все решили, – недобро усмехнулся Ягода.

– Иначе Белова ни понять, ни раскусить. Он так и будет уходить от нас, как скользкий угорь. Пытать его нет смысла, – предупредил Грених вопрос, плясавший в расширившихся зрачках зампреда ОГПУ. Немного подумав, добавил:

– Он из тех, которые не дорожат жизнью. Ему нечего терять, он потерял все в винном погребе усадьбы Ольги Бейлинсон. Он умер там. Эта деталь его биографии, похоже, пока единственная правда во всей этой истории. И если применить силу, все, что вы получите от него, – горстка отменной лжи, игра не то разума, не то актерская, и труп в итоге, если замучить до смерти. – Грених решил, что лучше пусть эти палачи получат из уст судебного психиатра такую характеристику пациента, чтобы пресечь их намерение взять его силой.

Константин Федорович понимал, что вступает в очень непростую игру, в которой, с одной стороны, в противниках у него был возможный шизофреник, с другой – титаны ЧК. Но, спросив себя, что он сам хочет: поймать преступника или помочь больному, понял, что совесть требовала второго. Вытягивать из Вольфа правду силой было бы крайне негуманно.

– А гипноз? – буркнул в надежде Ягода, глядя исподлобья.

– Если мы имеем дело со случаем шизофрении или диссоциации личности, то гипноз бесполезен. Пациент будет честно рассказывать, что видит, но, боюсь, это будут не поддающиеся расшифровке фантазии. Если мы имеем дело с актером – он всегда будет начеку, подловить его у меня не выйдет. Говорю вам, лучший вариант для нас – сыграть с ним в шахматы в поддавки.

– Если он заметит подлог, мы его арестовываем без церемоний, – отрезал Ягода и скрестил руки на груди; впившись подбородком в грудь, а взглядом в край стола, он долго супил брови. Решение давалось ему с трудом.

– Эх, Яков Саулович, подставились вы, однако… – пробормотал он в конце концов. – Не заметить у Бриков шпиона!

Агранов счел верным промолчать.

– Хм, непростое решение вы предлагаете принять, Грених… – проговорил Ягода после долгой минуты раздумья. – У нас нет времени и сил, чтобы заниматься этим странным субъектом, устраивать ему постановку… Однако все же мы рискуем упустить шпиона, возможно, даже – кто его знает! – с мировым именем. – Он поднял голову и пристально посмотрел на Константина Федоровича. – Итак, кто же он, этот человек – сумасшедший или опасный преступник? Вот главный вопрос. Но вы, судебно-медицинский эксперт и психиатр из ИСПЭ, до сих пор ответить на него не можете…

– Не могу. Мне нужно больше времени, чтобы его изучить.

– Но тогда почему вы до сих пор не посадили его в палату и не изучили? Чего вы тянули время? Сколько он уже ходит на свободе? С начала декабря? И напомню, ответственность за него все еще на вас.

– Я этого не отрицаю.

– У вас же столько всяких приборов! Его можно было бы в конце концов проверить на них.

– Это всегда успеется. Но я придерживаюсь мнения, что на свободе человека понять проще. В застенках, в недружественных ему условиях пациент становится скованным, начинает выдавать большое разнообразие реакций на стресс. Стресс – это такое состояние человека, своеобразный ответ на обстоятельства. Его еще называют «бей-беги-замри». Открыли его недавно английские физиологи. Раньше мы не учитывали фактор стресса при освидетельствовании преступников, теперь учитываем. Именно эта реакция пациента может запутать нас еще больше. Достаточно того, что за ним следят. Какую характеристику вынесли ему ваши агенты?

– Одни считают, что он совершеннейший дурачок и заучка, другие уверены, что шпион. В институте зарекомендовал себя как усердный зубрила, только чудаковатый. На то, что он стоит на учете в психотерапевтической больнице, преподаватели смотрят сквозь пальцы. Да, его заставали за переодеванием, но никто не замечал, что он меняет личности так, как только что вы рассказали. Что меня тревожит – очень он осторожен. А может, он не так уж и болен, может, здесь что-то третье? Например, пустой фантазер. Ну разговаривает сам с собой, ну рядится, бывает, в женское… Я тоже, бывает, разговариваю сам с собой! В женское, правда, не ряжусь, но мысли свои вслух озвучиваю. Может, он просто пустышка? И мы зря тратим на него время?

Грених сузил глаза. Ему не понравилось, как вдруг заговорил Ягода. Не похоже, что человек с его профессиональным чутьем вдруг стал считать объект, который выслеживает уже три недели, пустышкой. Не собирался ли он его тихо убрать?

– Я уверяю вас, – возразил Константин Федорович, – бывает и так, что больной совершенно ничем не выдает свое психическое нездоровье и отлично владеет собой.

– Однако, – со своего места вставил Агранов, – он все же успешно служит в редакционном отделе «Правды», где о его «нездоровье» вообще никогда не слышали. Там о нем отзываются, как об активном деятеле газеты. И потом как-то же он обнаружил преступление медсестры в Кремлевской поликлинике – хватило ума! Страшно подумать, что еще ему удалось нарыть. И как ему это удалось, коли он вроде дурачок, зубрила, фантазер? Стало быть, не такой уж и дурачок.

Яков Саулович поддерживал версию «шпионства» Вольфа и больше всех желал его ареста. Ягода бросил на коллегу подозрительный взгляд, призадумался.

– Навязчивые идеи часто заставляют больных действовать очень организованно, – парировал Грених.

– Темните, профессор, ой, темните… – дернул уголком рта Ягода. – Он вам по какой-то иной причине нужен на свободе?

– Вы знаете эту причину. Я его рассматриваю в качестве свидетеля для Бейлинсон. И вы сами – не я – считаете его опасным элементом. – Грених посмотрел на Агранова. – Я же склоняюсь к тому, что он болен.

– Тогда в качестве больного свидетель он так себе, а уж если и в самом деле окажется шпионом – вряд ли его слова будут иметь какой-то вес в суде, – заметил Ягода.

– Увы, другого у меня нет. Только этот.

Ягода опять задумался.

– Не-ет, что-то вы мне недоговариваете, Грених. Что-то мне подсказывает, что вы хорошо знаете, врет этот человек или нет.

– У меня нет причины вас обманывать.

– Нет? Точно нет?

Грениха стало утомлять это долгое препирательство, он начал терять надежду, что удастся устроить ловушку Белову в вагоне. Он было подумал, что напрасно все это затеял.

– Мое дело предложить, – поднялся Константин Федорович.

– Тогда давайте вот как поступим, – остановил его Ягода. – Мы согласны участвовать в вашем эксперименте, но пусть тогда в нем участвует и ваша жена.

И зампред приподнял бровь.

Грених покачал головой, он еще не осознавал – или, точнее, не позволял себе сейчас допустить мысль о том, чем ему придется рискнуть в этой многоуровневой и опасной игре. Но, еще не дав своего согласия, он уже потерял всякое право голоса. Ловушка – а чекисты умели расставлять их мастерски – захлопнулась в тот момент, когда Грених пересек порог массивного здания бывшего Всероссийского страхового общества на Лубянской площади, или даже еще раньше – когда он начал сотрудничать с ОГПУ.

– Почему вы сразу отказываетесь? – змеиным тоном протянул Ягода, зная наверняка слабое место профессора. – Она ваш стажер, ассистирует вам в институте во время ваших практических курсов, помогает дурачить больных.

– Я не дурачу больных, – холодно парировал Грених. – Это часть психотерапии. И то, что я предложил вам, – тоже психотерапия. Если мы имеем дело с больным, то нам удастся помочь ему объединить обе его личности, если перед нами преступник – он выдаст себя. Одиннадцать часов в замкнутом пространстве в обществе десяти человек – никакой актер не способен сохранять бдительность в течение столь длительного времени. Он может обмануть приборы, он может подыграть во время сеанса гипноза, но сломается во время долгой поездки.

– Вы забываете, Грених, что вы не врач, который лечит, вы судебный медик, который дает справку. Я хочу, чтобы вы пригласили Агнию Павловну.

– Нет, это исключено. Еще месяца не прошло, как сняли швы.

– Но ей ведь там не придется поднимать гири или с кем-то сражаться. Она просто будет присутствовать. Для надежности.

– Для какой еще надежности? – слетело злое с языка Грениха.

– Что вы сумеете правильно поставить диагноз.

– В таком случае я умываю руки. Я предлагаю вам действенный способ разоблачить темную лошадку, проторчавшую незамеченной несколько месяцев в Прокуратуре. Вы же ставите мне неприменимые условия. Женой рисковать я не намерен, – отрезал Грених. – Я делаю свою работу, а не в игрушки играю.

– То есть вам не нравится, когда вас втягивают в игры? Сами-то вы мастак играть с другими.

– Еще раз подчеркиваю – я не играю, я либо лечу людей, либо принуждаю их к правде в рамках правосудия и закона.

– Скользкий вы тип, Константин Федорович, прям не ухватиться за вас, – плотоядно улыбнулся Ягода. – Собираетесь рисковать мной, Яковом Сауловичем, артистами ГОСТИМа, людьми, которые будут ехать в том же составе, что и наш вагон. А женой рисковать не хотите.

– Все верно. Вам нужно поймать преступника, мне нужно понять, болен ли он. Артисты вольны отказаться, риски я от них утаивать не собираюсь. А поезд, я полагаю, будет в полной безопасности, поскольку в нем будут ехать двое представителей ОГПУ. Не вижу причины, зачем вам моя жена.

– Она будет с вами и нами в этом вагоне, – отрезал Ягода. – Иначе мы вас арестуем за пособничество шпиону, а жена ваша с дочерью отправятся в Алма-Ату или куда-нибудь подальше, например в Сибирь. Как вам такая перспектива?

Грених долго смотрел в глаза Ягоды – бесстрашно и прямо, пока тот не отвел взгляда.

– Вы стали бояться, что Вольф нарыл что-то против вас? – открыто спросил Константин Федорович. – Хотите, чтобы я вас прикрыл? Вовремя нарек его сумасшедшим?

– У вас нет выбора, Грених. Вы почти возглавляете ИСПЭ. Придется иногда пачкать ваш белый халат, выполняя и грязную работу тоже.

Глава 15. Месть

1 января 1929 года. Октябрьская железная дорога. Скорый поезд на Ленинград

Грених отбросил на спинку сиденья то, что осталось от венгерского шпиона, на след которого пыталось выйти всё ОГПУ уже три месяца как, и с укоризной строгого учителя посмотрел на Феликса. Больше всего его напугало то, что этот сумасшедший со своей зрительной агнозией мог перепутать и убить вместо Миклоша кого-то другого. Просто чудо, что этого не произошло. И как вообще у него вышло так ювелирно снять скальп? Удивительный, требующий тщательного обследования тип.

– Я следил за каждым вашим шагом, профессор, – сказал ему Феликс, впившись взглядом в его подбородок. – За ходом вашего расследования, читал дело Миклоша, выкрал железнодорожный билет у его помощника, а потом подбросил его с запиской следователям в Прокуратуре. Они так забавно раскудахтались! Я постоянно был в кабинете следователя, который занимался делом Миклоша, незримой тенью присутствовал при допросе свидетелей. Я всегда был рядом, входил и выходил в здание Прокуратуры беспрепятственно, в чем мне помогал костюм калеки-поломойки. Я был рядом, даже когда вы пальнули в Миклоша из окна дома на Баумановской, был, и когда неудачно пытался бежать его племянник.

– Как вам удалось его взять? – Грених следил за взглядом Феликса.

– Вам. Ключевое слово здесь – «вам». То есть нам. Мне и Вольфу. Сам бы я не справился, профессор… Переодетый таксистом Вольф привез Миклоша и дожидался моих распоряжений.

Грених сузил глаза, тотчас перевел для себя: «я, переодетый таксистом, привез Миклоша к дому на Баумановской, высадил его и стоял на углу, дожидаясь удобного случая».

– Миклош пронесся мимо меня, зажимая шею. Я пошел за ним следом к Ольховской улице. Милиция замешкала, я махнул Вольфу, сидящему за рулем таксомотора. Мы помогли ему забраться на заднее сиденье, пообещали отвезти в безопасное место.

– Вы помогли ему забраться на заднее сиденье?

– Да, он терял кровь, – продолжал Белов, – едва соображал и потому согласился быстро, особо не сопротивляясь. Милиция преследовала его, а мы с Вольфом как ни в чем не бывало увозили их добычу. Мы ведь пообещали ему безопасное место и отвезли, не соврали. Хотите знать, куда именно, профессор? Может быть, вы сами догадаетесь?

– Боюсь, я не смогу при всем желании.

– На пожарище заброшенной усадьбы, – улыбнулся Феликс. – Винный погреб особо не пострадал, кое-где его засыпало, конечно. То памятное место было целехонько. С Вольфом мы подвесили его за тот самый крюк, на котором были освежеваны на глазах моего товарища за два года человек сто, не меньше. Этот ублюдок содержал армию, умудряясь кормить ее людьми из своих же отрядов. Многие новенькие, которые поначалу говорили с Вольфом, поведали, что он так наказывал за нарушение дисциплины в своей анархо-коммунистической колонии. Вольф спустил ему из сонной артерии всю кровь точно так же, как это делал тот мясник. Вольф содрал с него кожу. Он запомнил каждое действие мясника. Ему в мозг впечаталось каждое его движение. – Феликс ударил себе пальцем по виску. – А с собой у меня были острейшие скальпели, ланцеты и бистури. Наверное, Вольф мог бы теперь разделать тушу с закрытыми глазами и так же профессионально, как тот человек с вдавленным черепом. Миклош и доселе должен висеть там, если волки не учуяли запаха мертвечины и не обглодали его костей. Вы же его все узнали? Узнали, профессор, а?

Профессор ничего не сказал. Он был, конечно, недоволен, что Феликс скрыл убийство Миклоша, но внутренний зверь Грениха, занимавший один из дальних углов его души, тот, который выбирался наружу в минуту опасности, этот зверь не мог не одобрить поступка Вольфа. Он имел моральное право на месть и должен был осуществить ее сам. Но Миклош не единственная его цель. Имелась еще одна. Грених успел догадаться, какая, хотя тоже о ней прежде не знал. Именно для этой – второй, не менее важной – цели Феликс и собрал людей в вагоне. Ему была нужна аудитория для самого последнего задуманного им акта.

Вольф убивал, а Феликс – уничтожал. Феликс выбрал себе оружие страшнее, чем пуля или нож. Он собирался разить словом.

Да, он не заметил подмены настоящих соучастников многочисленных преступлений Миклоша артистами театра, но ему, в сущности, было неважно, кто станет присутствовать при его феерическом разоблачении второго его самого смертельного врага.

– Ну что ж, – с тонкой улыбкой, делающей его светлоглазое и загорелое лицо насмешливым, проговорил Белов. Тон его был преувеличенно спокоен, он будто знал, что теперь его никто не посмеет прервать. – Давайте продолжим наш психоанализ? На чем мы остановились? Кажется, профессор, вы обещали вернуться к одному факту печальной биографии Семена Вольфа – отрезку времени его жизни в Нижнем Новгороде.

И выразительно посмотрел не на Грениха, а на Ягоду, который все еще сжимал браунинг. И от взгляда этого, смотрящего как будто сквозь, зампреду стало явно не по себе, как бывает, когда на тебя смотрит слепец.

– Вы попали в охранку лет так в пятнадцать. Вы не встречались с Семеном в Нижнем, хотя жили в городе в одно время. Я был удивлен, узнав, что вы оба прожили несколько лет чуть ли не на одной улице, а встретились только в Петербурге. Вольф ведать не ведал, что чернявый щеголевато одетый юноша, пришедший тогда к его отцу и принявшийся его шантажировать, склонять совершить подлог – это фальшивый анархист – человек, который участвует, организовывает фальшивые сходки, ведет фальшивую агитацию, притягивает неспокойные умы, а потом их безжалостно сдает. Вы пришли аккурат в тот день, когда Вольф вернулся к отцу в Питер. Вы будто две тени, следовавшие друг за другом по иронии злой судьбы. Поди даже ехали в одном поезде! Он тогда все сделал, как вы велели, подложил конверт в нужную вам квартиру, и что вышло?

Феликс чуть повысил голос, обращаясь ко всем:

– Как думаете, что вышло? – И сам продолжил: – Вольфа тут же арестовали, будто поджидали. И привели на Гороховую. Его – девятилетнего ребенка! И он слышал, как вы, Ягода, за стенкой уверяли жандарма, какой самородок сыскали, в чем он может пригодиться, что он мал и смышлен. А благодаря подлогам, которые он будет совершать, его отец, с умением гримировать, будет у вас на коротком поводке. Вы тогда занимались организацией ограбления какого-то банка, и вам был нужен специалист, способный превратить одно лицо в совершенно другое – известное. Которое потом было ложно обвинено и отправилось в ссылку, и было убито в пути или в какой-нибудь подворотне… Тогда у вас была русская фамилия Галушкин… Не обессудьте. Я пришел вас убивать… Но только не так, как вы думаете, а по-другому, по-английски. Буду убивать вашу должность, ваше высокое положение. И если у вас хватит духу – застрелите меня прямо сейчас. Но тогда вам придется перестрелять и весь вагон, чтобы не оставлять своему поступку свидетелей. Но, напомню, вы еще не получили таких полномочий – расстреливать всех подряд. Менжинский не позволил бы перебить труппу Мейерхольда, чтобы вы могли спасти свою шкуру. Ваш ход, Энох Гершенович.

Феликс смотрел на него снизу вверх, но совершенно не казался униженным в такой невыгодной позиции. Он был королевским шутом-горбуном, высмеивающим вороватого министра, насмешливо склонил голову набок, лукаво, плотоядно скалясь, улыбался, глаза-кинжалы его испускали искры. Он не боялся Ягоду. Он знал, что если тот выстрелит, то совершит свое собственное самоубийство.

– Вы психический пациент, – глухим голосом выдавил зампред ОГПУ. – Только что профессор Грених поставил вам диагноз. Вы переболели тифом, у вас шизофрения, и вы несете бред.

– Вам нужны вещественные доказательства? Что ж, и такие у меня найдутся. Откройте мой чемодан. Он тут, на верхней полке. Загляните же под подкладку, где кондуктор не удосужился проверить, пока искал у меня оружие и взрывчатку! Нет, там не будет содранной кожи Миклоша, но будет его личное дело, которое вы держали у себя дома в тайнике под полом.

Ягода скрипнул зубами так сильно, что, наверное, едва их не раскрошил.

– Вижу по вашему лицу, что я попал в яблочко. Как побелело и вытянулось ваше лицо! Вы не ожидали, что английская разведка побывает у вас дома? Энох Гершенович, теперь дела Миклоша у вас больше не-ет. Оно в моем чемодане, – кривился и строил рожи Феликс, лицо его начало багроветь, глаза темнели, тон из просто насмешливого стал язвительным. – Я выкрал его у вас. Я совершил кражу. Плохой поступок – кража, но тогда все ваше ОГПУ так и продолжало бы бегать по кругу, как табун дрессированных пони, ловить венгерского шпиона, который являлся всего лишь мелким агентом охранки, какими были мы с вами, Энох. И вы не могли вынуть это дело из своего тайника, потому что тогда бы вы разоблачили не только себя, но и…

Феликс сделал паузу и сотворил на лице страшную улыбку – стиснул зубы и раздвинул губы до самого предела, при этом еще ниже наклонил голову к плечу. Он, наверное, сознательно изображал сумасшедшего, чтобы подразнить Ягоду, чтобы у того оставалась надежда, что можно будет весь этот фарс свести на диагноз. Кто будет слушать сумасшедших? Но мир так устроен, что только их, похоже, и слушают.

– Больной несет чушь. Товарищ Грених, приказываю вам нейтрализовать его.

Грених и не двинулся.

– Сначала послушайте, чьи дела я прихватил с собой, – выровнялся Белов, перестав корчить рожу. – Зеленского Исаака Осиповича – бывшего управляющего делами председателя административно-территориальной комиссии Моссовета и Мосгубисполкома, секретаря ЦК ВКП(б), он ныне царствует в Ташкенте, секретарствует, заседая в Среднеазиатском бюро ЦК, возглавляет национально-государственное размежевание Средней Азии. В его честь назван город – Зеленск! Первая птичка.

– Он начитался газет… – Ягода от неожиданности даже опустил пистолет. Но тотчас опять поднял.

– Вам напомнить, чем этот Зеленский занимался? Я могу не утруждать ваш слух, откройте мой чемодан – там все дела. Насколько я знаю, вы участвовали в уничтожении архивов Петроградского охранного отделения, когда работали в Петроградской ЧК в восемнадцатом. Но эти папки вы не уничтожили, прихватили с собой – они вам требовались, чтобы держать некоторых нужных людей на коротких поводках. Вы держали на коротком поводке и Миклоша, покрывая все его преступления, махинации с немецкими контрабандистами. Тут, по-моему, всем предельно понятно, что вы работали в дуэте. А когда он исчез, предпочли назвать его венгерским шпионом, повздыхать о том, что он-де никак не может найтись. Ах ушел, гад, наверное, в Америку удрал. Давайте посадим его любовницу как пособницу и все благополучно забудем? Не забудем! – вдруг яростно выкрикнул Феликс и стукнул кулаком по скамейке, на которой сидел.

Его лицо теперь побагровело совершенно отчетливо. Видно, непрошеным вылез Вольф. Но он закрыл глаза, грудь приподнялась от глубокого вдоха, тотчас лицо побелело и разгладилось – он умел их контролировать. Пациент владел обеими своими личностями!

– Уже не выйдет забыть, – выдохнул Белов, открыл глаза и заговорил так же спокойно, как прежде, – уже десять пар ушей слышали, как обстоят дела на самом деле. Уже труппа Мейерхольда узнала, что ответственный секретарь Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б) – бывший жандармский информатор, который состоял агентом самарского охранного отделения с одиннадцатого по тринадцатый год и который был завербован полковником Бетипажем, носил кличку Очкастый, до февраля месяца двенадцатого года получал оклад в размере двадцати, тридцати и сорока рублей, а потом ставка выросла до ста в благодарность за то, что давал сведения о работе социал-демократической партии и называл имена руководящих работников самарской организации. Ему было дано задание основать типографию, чтобы потом, воспользовавшись квитанциями членских взносов, произвести крупный арест нескольких десятков подпольщиков по статье 102.

– Замолчи, ты сам не понимаешь, что мелешь, ублюдина! – прорычал Ягода, кинув косой взгляд на Грениха, потом на Саушкина, у которого лицо было такое, будто ему на голову ведро воды вылили. – Еще слово, и вместо психотерапевтической больницы тебя будет ждать Бутырка.

– О, вы заговорили со мной, как с нормальным человеком. Я польщен – кажется, вы единственный, кто не считает меня здесь сумасшедшим, не так ли? А почему? Потому что все, что я говорю, – вырезано в вашей памяти кровавыми буквами. Вы знаете эти дела наизусть. Тогда вот вам вторая птичка – Владимир Иванович Иванов – первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана, работал в революционном комитете, с прошлого года второй секретарь Северо-Кавказского краевого комитета ВКП(б).

– Все это газеты, газеты, все ваши газеты, – нервно оборвал его Ягода, махнув браунингом. – Грених, сейчас же заткните его.

Но Грених стоял в стороне и продолжал упорно молчать. Он и пальцем бы не пошевелил, чтобы помешать Феликсу. Даже если бы ему угрожали смертью.

– Иначе что? – скривился Феликс и на его лбу опять выступила жила, в лице промелькнул Вольф. – Выстрелите через мою голову в свою? Чтобы никто не узнал, что нынешний второй секретарь Северо-Кавказского краевого комитета ВКП(б) носил кличку Самарин и имел почетный шпионский номер – сто шестьдесят три? Каково, а! Шпион № 163 – тогда учащийся 8-го класса тульской гимназии, шестнадцатилетний юноша, ныне уже второй секретарь Северо-Кавказского краевого комитета ВКП(б)!

– Прекратить паясничать! – Ягода схватил его за шиворот и встряхнул так сильно, что у щуплого Белова-Вольфа опасно дернулась голова.

– У вас нет больше комментариев, кроме силовых? – продолжал кривиться тот, хоть и полуповис между спинкой скамьи и разъяренным Ягодой.

Белов исчез, зубы скалил Вольф.

– Какой-то вы жалкий партнер по шахматам, что не по вам – бросаетесь фигурами. Этак нехорошо. Имейте каплю достоинства. Я перед вами весь голый стою, признался и в убийствах, и в доносах, и в том, что был каннибалом, имейте и вы выдержку. Где ваше огепеушное величие? Думаете, про вас никто ничего не знает, не понимает, дважды два сложить не может? Да все всё прекрасно знают, какова ваша роль была в революции, как вы переписали свою биографию, вычеркнув оттуда даже то, что состояли в кружке анархистов у своей сестры Розы. Вы сожгли свое дело. Но дело Иванова взяли, чтобы потом шантажировать его и крутить секретарем Северо-Кавказского краевого комитета ВКП(б) и так и эдак. А может, он потом еще кем станет, народным комиссаром чего-нибудь. Приятно знать про такого человека, что он провокатор и был засунут в Московский университет, впрочем, как и я в гимназию Видемана, чтобы писать доносы на студентов. Или вот вам еще: Зубарев – секретарь Курганского окружного комитета ВКП(б), у отца его в 1908 году была найдена куча нелегальной литературы. Его подставили, как и моего отца – классика, – вынудив выбирать – или каторга, или стать агентом полиции в Стерлитамаке, следить за настроениями ссыльных. Он имел сразу три клички: Палин, Василий и Прохор. Значит, работал на трех уровнях: следил, доносил, подставлял. У меня все – отчеты, квитанции, фото! Берите, сжигайте, уничтожайте и живите с этим!

Эти слова он не сказал, а плюнул в лицо Ягоде, оттолкнув его от себя, обнаружив при этом неожиданную силу.

– Кто бы мог подумать, что тот чернявый паренек в пиджачке с иголочки, таскавший за шиворот моего отца, что колотил его и вынуждал совершить подлог, станет начальником Секретно-оперативного управления и без пяти минут начальником ОГПУ… А кем стал я? Жалким сумасшедшим! Я бы мог с этим портфелем явиться к вам прямо на Лубянку и вытребовать себе должность посолиднее. Я бы тоже заседал в прокурорском кабинете, завел бы себе любовницу, урвал бы квартирку побогаче! Но Феликс открыл мне глаза… и мне стало противно все ваше сборище, которое воспользовалось светлыми идеями равенства и братства, именем Революции, чтобы, просто сменив маску, делать то же самое, что вы делали и до нее. Я все сказал. Считаю вас уничтоженным, придет время, и вас поставят к стене. Но я теперь не хочу сам в этом участвовать. Я истратил все силы. Стреляй, на!

Ягода прижал пистолет ко лбу зажмурившегося Вольфа, большим пальцем сдвинул предохранитель.

И тут произошло неожиданное даже для Грениха. Этот удивительный больной открыл глаза, выпрямился и, несмотря на приставленный к голове пистолет, скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу. Лицо его выражало абсолютное спокойствие и достоинство.

– Вам, Энох Гершенович, деваться больше некуда. Стрелять не советую. «Интеллидженс Сервис» за мой труп с вас десять потребует, – манерно проговорил Феликс, но вдруг глазные яблоки его дернулись, зрачки закатились под веки, он обмяк. Все думали – обморок. Но разве только долисекундный. Будто в небольшом приступе эпилепсии он дернулся, скользнул на пол, но тотчас, как если бы был змеей без костей, пересел на соседнюю скамейку через проход, на которой всегда появлялся Вольф. Ягода, не ожидавший такой выходки, развернулся, продолжая держать его на мушке и не зная, как себя повести. Грених думал, застрелит сейчас.

– Выстрелите и убьете бедного больного, сумасшедшего, – негромко прошипел Вольф. Лицо его опять стало темным, на лбу выступила жила, черты заострились. – Застрелите невинного дурачка, который верит сказкам. Феликс – дурачок, святая простота, искренне считает, что он… ха-ха-ха… английский, чтоб его, контрразведчик!

Ягода отшагнул от него, как от прокаженного. Он уже видел за эту поездку сотни раз, как тот менял лица, голоса, изображая то одного своего персонажа, то другого, перескакивал со скамейки на скамейку. Но Ягода ему не верил, потому что сидел сзади и наблюдал преображение одной личности Вольфа в другую издалека, с галерки. Грених мог поклясться, что Ягода не всегда замечал, как меняется лицо Вольфа, пока слушал его обличительную тираду. Эти переходы от одной личности к другой до сей минуты казались малоубедительной актерской игрой, этаким моноспектаклем, иногда эти трансформации были вовсе незаметны, их можно было принять за проявление эмоций или посчитать за оговорки, бывало, Феликс звал себя Вольфом, а Вольф – Феликсом.

Но сейчас это случилось на глазах Ягоды. Преисполненное достоинства, лицо Феликса превратилось в низменное, принадлежащее убийце Вольфу. Зампред увидел, как расширяются его зрачки, как вваливаются щеки, багровеет кожа. Эти закатанные глаза, короткий, похожий на эпилептический, припадок и прыжок со скамьи на скамью произвели на Ягоду впечатление такое, будто он наяву увидел существо из потустороннего мира и тотчас в него уверовал. Грениху было любопытно наблюдать, как глава ОГПУ с непритворным изумлением взирает на шизофреника. Таких на своем веку видеть ему еще не доводилось. Такого и Грених видел впервые.

– Бесноватый, – вырвалось у Ягоды.

– Не бесноватый, нет, – шипел на онемевшего Ягоду больной. – Я такой же, как ты, агент охранки. Миклош уже заплатил. Теперь наша с тобой очередь… Что так смотришь? Не узнаешь, нет? А-а, совершенно выпустил из внимания шрам. Пулевой шрам… У Феликса его нет. А у меня есть. Феликс – сумасшедший!

– Грених, что происходит? – взорвался Ягода. – Ваш эксперимент вышел из-под контроля, черт возьми. Это вам так с рук не сойдет.

– Ну неужели не узнаешь мальчишку, которого притащил в охранку? – давил дальше Вольф с неподвижным лицом человека, которому нечего терять. – Только не трогай убогого, Феликс – невинное дитя, верните его доктору Зигель, у которой я его позаимствовал. Константин Федорович, я готов отправиться в суд и рассказать всю правду о Владе Миклоше! И о Зеленском, Иванове, Зубареве, даже Ягоде…[21] Я готов поведать миру обо всем, что знаю!

От переизбытка переживаний обе личности больного, кажется, окончательно перемешались.

– Да вы здесь сговорились все! – взъярился начальник Секретно-оперативного управления, разозленный тем, что все молчали. Он сделал шаг-другой назад и окинул взглядом вагон. Все замерли, точно в финальной сцене «Ревизора». – Марш все отсюда! Грених… Вольф – останьтесь. Устроили мне тут: я не я и лошадь не моя.

И в этот момент Вольф одним рывком бросился на прежнюю свою скамейку. Ягода выстрелил, но промазал и тотчас был сметен ударом головы в живот. Опрокинул Ягоду на Анну Вильямс уже Феликс и стремительно проскочил к двери, ведущей в тамбур, – Грених заметил, как перестало багроветь его ставшее сосредоточенным лицо.

Раздались несколько визжащих женских голосов, кондуктор стал рвать из руки Ягоды его пистолет, оба повалились на тюки и узлы. Артистка визжала. Борис Пильняк бросился спасать ее, Мейерхольд вскочил на скамью, не зная, как ему помочь, Ася схватила за руку Мейерхольда, понуждая режиссера спуститься. Началась куча-мала. Грених бросился вслед за беглецом по проходу, выхватил из-за пазухи свой браунинг и стал палить по нему. Раз выстрел – мимо, два выстрел – опять мимо. Визг, крики, толпа повалила к противоположным дверям, все хотели вырваться в тамбур, в соседний вагон.

– Прошу вас успокоиться, сейчас лучше всем успокоиться, – кондуктор навалился на Ягоду сверху, потерял свою фуражку, вцепился в ручку браунинга, находя в себе силы отводить дуло вверх. – Оружие на время изымаю, товарищ зампред. Стрельба в вагоне боевыми патронами запрещена!

И он выдернул браунинг, тотчас как ошпаренный отпрыгнув от Ягоды к соседней скамье, и судорожно стал поворачивать предохранитель на место.

– И вы тоже, – он махнул Грениху, – сдайте мне ваш браунинг!

– Не имеете права препятствовать работе ОГПУ, – сквозь зубы прошипел Ягода, поднимаясь с пола, он пошел на кондуктора, как потревоженный в спячке медведь. Опешивший от невиданной наглости человека, который взял на себя такую ответственность, как лишение начальника Секретно-оперативного управления его табельного оружия во время задержания преступника, Ягода на секунду потерял бдительность. Кондуктор отступал, залезая ногами на скамью и монотонно причитая: «Стрельба в вагоне боевыми патронами запрещена!»

Начальство за продырявленный вагон по головке его не погладит, а поскольку операция обернулась таким неожиданным финалом, скорее всего, попытаются все утаить, а порчу железнодорожного имущества спишут, конечно, на ответственного, каковым и был бедный кондуктор, и он заранее хотел обезопасить себя от недоразумений.

Пока происходила эта сутолока, пока одни рвали ручку двери на том конце вагона, пытаясь выбраться в соседний, пока схлестнулись в драке за браунинг кондуктор с Ягодой, Феликс на долю секунды обернулся, чтобы оценить обстановку, Грених выстрелил вновь, не давая ему мешкать. Пуля пробила деревянную обшивку вагона в дюйме от головы беглеца. Белов наконец понял – ну не похож профессор на того, кто промахивается с такого расстояния, выстрелы эти были сигналом к побегу.

Наконец оба, точно по команде, вцепились в дверь, распахнули ее и вывалились в тамбур. Тотчас оглушило свистом метели, из всех щелей дуло, шипело, выло, грохотали колеса. Грених выстрелил вновь, держа дуло в сторону, и захлопнул дверь.

– Вот адрес. Отец будет ждать вас там до 2-го. – Он сунул в руку Феликса клочок бумажки, а потом быстро снял с себя пальто и ткнул им ему в грудь. – Как и договаривались. Я взял записку Ольги, взамен отдаю вам другую.

– Вы меня… что, отпустите? – выпучил глаза Белов на пальто.

Грених взглядом указал на дверь.

– Спасибо! – выдохнул пациент и начал торопливо просовывать руки в рукава. – Простите, что не сказал раньше… про Миклоша… за то, что позволил Вольфу сделать с ним… Я боялся, что вы не позволите довести все до конца. А бумага – она ведь была абсолютно бесполезна без всего остального…

– Прыгай давай, – нахмурился Грених. – А не то передумаю.

– А что будет с Вольфом?

Константин Федорович прикрыл глаза, вздохнул. Когда он увидел, что характеры Белова и Вольфа и их истории стали вдруг как будто мешаться, он поначалу решил, что вот оно, доказательство того, что этот человек играет, – он начал путаться и противоречить себе. В тех источниках, где Грених читал о множественных личностях, авторы утверждали, что каждая – это отдельное государство. А у Белова-Вольфа, казалось, к концу такая в душе мешанина произошла…

Но нет, напротив, последнее преображение – яркое и искреннее, случившееся на глазах у Ягоды, стало прямым свидетельством его болезни. Он совершенно не путался и не противоречил себе, и продолжал четко держать грань между двумя своими личностями – тот слепой канатоходец над пропастью. Просто переходы у него осуществлялись столь быстро, что порой не мог уследить и Грених. Противоречие в восприятии себя, возведенное в немыслимые степени, по сути, и стало причиной его раздвоения. Для него оставалось важным пребывать в очищенной от скверны оболочке. Он хотел жить, но с наивностью больного стремился начать с чистого листа. Вольфа он отторгал… отторгал собственное «я»! Да, это было анормальным, это надо было исправить. Но…

– Вольф останется здесь, – нехотя ответил Грених. – Забудь о нем.

И, не дав Феликсу опомниться, Грених открыл за его спиной боковую дверь и выпихнул из едущего на полном ходу поезда, прямо в белоснежную мглу.

Эпилог

Подъезжали к городу, вдали горели огни, поезд стал замедлять скорость. Грених всматривался в белоснежное полотно под ночным небом, желая убедиться, что молодой человек не разбился, удачно спрыгнул. Ничего, успеет добежать до ближайших домов. Опасный он был, разумеется, – больной ведь, которому требовалось лечение и которого Грених – психиатр – только что отпустил на волю. И сделал это, конечно, не без труда.

Угрызения совести то и дело выпускали когти. Эх, такой редкий, малоизученный экземпляр, который, быть может, положил бы начало новым исследованиям больных с расщеплением личности… Все, что смог профессор успеть в рамках отведенного ему времени, он сделал: попытался пациенту растолковать его собственные чувства, которых он не понимал сам, рассказав ему его же историю, попытался вызвать сострадание к людям, которых он обвинял, дал ему возможность почувствовать поддержку… Не было понятно, насколько успешно прошел такой короткий эксперимент. Конечно, чтобы полностью излечить больного, требовалось больше времени, а еще нужны были стационарные условия и отсутствие таких страшных его врагов, как опозоренные чекисты.

Нет, другого морального выбора у Константина Федоровича не имелось, нельзя было оставлять его Ягоде на растерзание. Оставил бы у себя в ИСПЭ – на следующий день нашел бы убитым.

«Выпустил на волю сумасшедшего, наемного убийцу…» – сокрушался Грених, но в то же время верил, что после своего спасения из полыхающей усадьбы Вольф не совершил ни одного убийства, исключая Миклоша, конечно. Чувство ответственности у него было не до конца атрофировано, раз расщепил свою личность на темную и светлую сторону, он не был лишен благородства и чувства долга – он мстил не только за себя, он пытался помочь невинной жертве обстоятельств, Ольге…

– Довольно оправдывать себя и его! Что сделано, то сделано, – тихо сам себе прорычал Грених и, собрав на лбу морщину, наконец шагнул из тамбура в вагон, где его встретил разгневанный, бледный, со сверкающими глазами Генрих Григорьевич.

Ягода широко расставил ноги и упер кулаки в бока. Браунинг свой у кондуктора отвоевал. Никто не смог открыть вторую дверь, железка погнулась и будто намертво приросла к ручке. Все по-прежнему оставались в вагоне, сочувственно поглядывая на Грениха из-за спины зампреда ОГПУ, верно, теперь сочтя профессора без пяти минут трупом, которого прямо сейчас и растерзают на глазах у всех без всякого суда и следствия. Рука Ягоды, сжимающая браунинг, нервно подрагивала.

И тут Грених, оглядев лица артистов, вдруг понял, что эти благородные люди, а с ними и кондуктор единодушно приняли сторону Феликса. Они до последнего, как и сам Грених, не знали, кто он и какую роль сыграл во всем этом цирке, но почувствовали исходящую от него особенную энергию человека, за которым правда, – ангела карающего, ангела возмездия и справедливости с окровавленными крыльями. Они устремились в едином порыве спасти оклеветанного, затравленного, превращенного в больного от печальной участи тех, кто попадал в лапы ОГПУ.

Грених понял, что они из сочувствия устроили переполох нарочно, о, дети Мельпомены, кондуктор и даже уполномоченный Саушкин – они помогли побегу Вольфа…

– Вы дали ему бежать! – разъяренно вскричал наконец Ягода.

– Вы же слышали, я пытался его остановить, – равнодушно пожал плечами Грених и показал пустой браунинг. – Выпустил в него весь магазин.

Он хотел было сказать, что подстрелил, что труп Вольфа теперь потерян где-то в снегах под Ленинградом, но решил не доставлять такого удовольствия зампреду. И не разочаровывать своих невольных помощников. В глазах их, казалось, горел один вопрос: «Ушел? Успел?»

– Эх, знал же, что вы чертов лицедей, знал, что вы что-то такое затеяли. Спланировали, да? – лицо Ягоды перекосило от нервической усмешки. – Однако, Грених, вы окончательно обнаглели в этом своем ИСПЭ.

– Вы сами дали добро на операцию. Я действовал по вашему приказу и с вами сообща.

– Я дал добро, чтобы вы правду выудили из душевнобольного.

– Кажется, это я и сделал, – продолжал открыто смотреть на него Грених, но поймал взгляд Аси, и крылья, которые на миг выросли за его спиной, подарив эфемерное бесстрашие, стали опускаться. Он забыл, что давно не один, что если своей жизнью не дорожит, то у него теперь жена и дочь.

– Послушайте, Генрих Григорьевич, – просто сказал он, протянув руку Ягоде, – вы сами прекрасно знаете, почему мы вынуждены были пойти на этот цирк. Я вам все объяснил заранее. Мы не знали окончательно, тот ли он человек, его ли историю мы здесь услышали. Вы сами не смогли опознать его, хотя, как оказалось, были знакомы. Это была игра втемную.

– Не смейте мне тут рожи строить, профессор, тоже мне, – зашипел Ягода, наступая.

– Но зато теперь мы знаем все, – развел руками Грених. – У нас есть признание Вольфа или Белова – зовите его, как хотите. У нас есть его чемодан с украденными у вас документами и записка, доказывающая невиновность Бейлинсон.

– А сам он на свободе!

– Придется довольствоваться тем, что осталось, увы.

– Куда это вы клоните? – сузил глаза Ягода, не понимая, почему Грених говорит с ним таким простецким тоном, будто ничего не случилось, но в то же время открыто заявляет, что он-де теперь «знает все».

От злости зампред ОГПУ не мог собраться с мыслями.

Грених решил помочь. И обратился к нему еще мягче и доверительней, почти как к пациенту.

– Нам ведь не нужен шум, правда? Сейчас я вам поясню свою мысль. Будьте любезны, на пару слов. – И он чуть посторонился, открыл дверь в пустующий тамбур и сделал приглашающий жест. В вагон хлынул поток холодного воздуха.

Ягода готов был рвать и метать, крылья его носа трепетали, как у быка на арене корриды.

– Есть разговор. Уверен, вам он будет интересен, – настаивал Грених. – Ну не при всех же.

С каменным лицом и тяжелой неохотой опуская железный кулак, в котором был зажат пистолет, Ягода все же прошел в тамбур. Хотел толкнуть Грениха внутрь, но тот успел дать ему место для маневра, удар прошел вхолостую. Покачнувшись, Ягода захлопнул за собой дверь. В ушах звенел морозный ветер. Боковая дверь, через которую ускользнул Феликс, была открыта. Поезд все еще двигался, и лицо разом будто атаковали тысячи ядовитых ос – снаружи стояли крепкие минус пятнадцать, не меньше, вновь поднялась было успокоившаяся метель. Грених, оставшийся в одном пиджаке, почувствовал освежающую прохладу.

– Вы отпустили его, сумасшедшего, наемного убийцу, – процедил Ягода, в точности повторив все сетования самого Грениха. Ветер приглушил слова, но Константин Федорович обладал отличным слухом и почти умел читать по губам. – Вы помогли ему бежать! Да еще пальто свое отдали!

– Вы и сами понимаете, что это было единственно верное решение.

– Расстрел – вот единственно верное решение.

– Что-то мне подсказывает, вы устали от расстрелов. Вы и сами бы хотели отпустить этого волчонка на свободу. Он вам… – Грених сделал паузу, – понравился. Ну, сознайтесь, он вам симпатичен.

Ягода откинул голову назад, собираясь, видимо, рассмеяться, но лишь угрюмо хмыкнул – Грених смел говорить с ним, как с больным из отделения для буйных, будто гипнотизировал.

– Да не станет он использовать все, что нарыл против вас. Ему это неинтересно. Он был здесь ради Ольги и собственной мести. Он хотел уверенности в том, что невинную женщину, которой он обязан жизнью, отпустят из-под ареста. И отомстить Владу Миклошу.

– Благородный мститель, хотите сказать? – презрительно плюнул Генрих Григорьевич. – Никакой он не мститель, и уж тем более не благородный. Он клеветник, изменник родины! И лицедей! В его шизофрению я не верю.

– Перестаньте, – скривился Грених. – Приберегите эти ваши громкие заявления для партийных собраний, съездов и прочих сходок. Их здесь слышит только ветер. Мы оба знаем, как и артисты Мейерхольда, что Белов собрал весьма любопытный материал, вы бы не хотели его обнародовать. Но только тому, что он наговорил, никогда никто не поверит. А чемодана своего он не взял. Он ваш.

Ягода сдвинул свои черные кустистые брови на переносицу. В глазах промелькнуло удивление пополам с осмысленностью.

– Говорите прямо, чего хотите?

– Ему не поверят, потому что он сумасшедший. А я это, будет надобность, подтвержу.

– То есть вы готовы объявить его психически нездоровым? – На скулах Ягоды появились два алых пятна, порожденных не морозом и не неукротимыми порывами метели, а интересом и страхом. Он боялся за свою шкуру, которая теперь принадлежала Грениху, почти как шагреневая кожа в новелле Бальзака.

– Только разве что для успокоения вашей души. Но это ведь не потребуется, верно? Его все равно уже с нами нет. Позвольте, я объясню. – Грених достал из внутреннего кармана пиджака отобранную у Белова записку с чертежом усадьбы Ольги. – Мы упомянем о нем только то, что касается дела Бейлинсон. И вы, Генрих Григорьевич, будете горячо способствовать ее освобождению, а также снятию всех обвинений с ее семьи, поможете им получить немецкие визы. Я слышал, вы такое устраивали кому-то – как раз ее сыну потребуется реабилитационное лечение на водах после неудачного падения из окна. Вы проводите их до границы, позволив взять с собой все свое движимое имущество.

– Эко вы разошлись.

– А я, в свою очередь, забуду о том, что вы первый имели сношение с Владом Миклошем и, когда вся страна его искала, делали вид, что тоже ищете. Как вам такая перспектива?

Лицо Ягоды расплылось в недоброй улыбке, он понял, что Грених бьет его карту. Причем крупным козырем.

– Шантаж?

– А как вы хотели? Сами ведь принудили меня к участию. Теперь мой черед ставить условия. Похоже, вам не по вкусу, когда играют по тем же правилам, что и вы. Но придется пойти на уступку.

Ягода не ответил. Но хоть во взгляде его все еще и искрилась ярость, молчание было знаком его смирения.

– Только не пытайтесь меня уверить, что вы не знали, что было в чемодане, – с усмешкой проронил он.

– Я в него даже не заглядывал.

– А я вам не верю! Вы отпустили опасного преступника на свободу.

– Такие же преступники сейчас не только свободно разгуливают по стране, но и управляют ею. Я повторяю, мне он был нужен только в качестве свидетеля для Ольги. Но самого его на суде я бы видеть не хотел, он бы действительно все испортил. Представьте, что он начал бы кричать прямо посреди зала заседаний, что ответственный секретарь Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б) – бывший жандармский информатор и провокатор, а фактический без пяти минут председатель ОГПУ выкрал из архива его дело и дела нескольких таких же провокаторов, держал папки у себя на квартире…

Яростно прорычав, Ягода засадил кулаком по железной двери в вагон.

– Все, все, довольно! Заткнись уже, тошно слушать.

Грених гипнотизировал его неподвижным взглядом, удар его нисколько не смутил.

– Сделаю, как просишь. Но смотри, – оскалил зубы Ягода, подходя к Грениху так близко, что соприкоснулись их лбы, – ты у меня теперь на особом счету. И жена твоя, и дочь. Понятно?

– Вы меня просили поставить ему диагноз. Я это делаю. Я заявляю – он сумасшедший, – с фальшивой покорностью ответил Грених, отшагивая, и поднял руки, точно сдается, но при этом насмешливо улыбался. – Вы закрываете дело Ольги. И мы в расчете.

– Да понял-понял. Весьма сожалею, что не расстрелял вас обоих пятью минутами назад.

– Меня нельзя расстреливать. Генсек будет негодовать, оставшись без своего факира, который одинокими вечерами развлекает его партийное величество гипнотическими сеансами. Вы не хотите вернуться в теплый вагон и заняться чемоданом Вольфа?

Поезд, визжа колесами по рельсам, начал останавливаться, мелькали огни города – подъезжали к Московскому вокзалу в Ленинграде.

Нескольких минут Ягоде хватило, чтобы по возвращении в вагон бегло просмотреть, что Феликс прятал в своем чемодане. Он выбросил несколько рубашек, целую тонну исписанных этим сумасшедшим тетрадей, потом вспорол клеенчатую подкладку и наконец вынул с десяток толстых папок с дореволюционным оформлением, с буквами, которых ныне не существовало, под грифом «секретно». Глаза его горели: оказалось, кроме украденных документов в чемодане лежали еще и пачки фотографических снимков, просматривая которые Ягода внезапно оттаял лицом и, обращаясь к помогающему ему Саушкину, несколько раз произнес фамилию «Егоров». Наверное, Вольф нарыл что-то и про ленинградскую милицию… С этой минуты жизнь московского ОГПУ потекла прежним чередом.

На перроне их встретили несколько человек, крепко укутанных по самые глаза в шинели, с винтовками прикладами вниз.

– Здравствуйте, товарищи! – раздался бравый голос из густых клубов снежной крошки – страшно мело. – Рады видеть! С наступившим, так сказать… Ждем ваших распоряжений. Взяли опасного шпиона?

– С наступившим 1929-м новым годом, товарищ Егоров, – из-за спины Грениха, как черт в «Братьях Карамазовых», выглянул Ягода и шагнул к начальнику ленинградской милиции. – Вы арестованы![22]

Примечания

1

Васильевский остров, один из районов Ленинграда.

2

Хосе Рауль Капабланка-и-Граупера (1888–1942) – кубинский шахматист, чемпион мира.

3

Русский романс «Дорогой длинною», 1926 год.

4

Жорж Жак Данто́н – французский революционер. Казнён во время «революционного террора».

5

Жордания Ной Николаевич (1869–1953 гг.) – лидер грузинских меньшевиков. В 1893–1898 гг. один из организаторов социал-демократической партии Грузии, глава Национального правительства Грузии в изгнании.

6

Организация «Прометей» была создана в 1926 году с целью поддержки националистических движений за независимость нерусских народов, живших в пределах СССР.

7

Кайхосро Чолокашвили (1888–1930) – грузинский князь, военный деятель.

8

Николай (Карло) Семенович Чхеидзе (1864–1926) – председатель Закавказского сейма и Учредительного собрания Грузии, член Социал-демократической партии Грузии. После советской оккупации Грузии эмигрировал во Францию.

9

Ублюдок (грузин.).

10

Послушная и скромная ученица. От французского parfait – «совершенный».

11

Читайте об этом в предыдущем романе Юлии Ли «Дом на Баумановской» (издательство «ЭКСМО»).

12

Предатель, враг народа. Убийца! (грузин.)

13

Читайте об этом в романе Юлии Ли «Синдром Гоголя» (издательство «Эксмо»).

14

Ежемесячный литературно-художественный журнал. Издаётся в Москве с 1925 года.

15

Мария Бочкарева – одна из первых русских женщин-офицеров, была инициатором организации «женского батальона смерти» в 1917 году.

16

Надежда Дурова – русская кавалеристка, участница Отечественной войны 1812 года.

17

Миттельшпиль (от нем. Mittelspiel – середина игры) – следующая за дебютом стадия шахматной партии, в которой развиваются основные события в шахматной борьбе.

18

Анна Вильямс (1902–1988) – советская актриса.

19

Ремизова Варвара Фёдоровна (1882–1951) – советская драматическая актриса.

20

Борис Бельский (род. 1901 г.) – заслуженный артист РСФСР.

21

Расстреляны 15 марта 1938 г., Коммунарка, Московская область.

22

По мотивам материалов судебного отчета по делу антисоветского правотроцкистского блока.

Content

Юлия Ли
Поезд на Ленинград

Пролог

Глава 1. Последний вагон скорого поезда № 2

Глава 2. Дебют. Уполномоченный МУРа начинает следствие

Глава 3. Дары волхвов

Глава 4. На березу села галка, две вороны, воробей…

Глава 5, в которой вообще ничего не понятно

Глава 6. «Повесть непогашенной луны»

Глава 7. Миттельшпиль. Грених берет расследование в свои руки

Глава 8. В ресторане «Донон»

Глава 9. Атака белого слона

Глава 10. Эндшпиль. Маски сорваны

Глава 11. Занавес

Глава 12. История командира рязанского ревотряда

Глава 13. Странный агент «Интеллидженс Сервис»

Глава 14. Договор

Глава 15. Месть

Эпилог

Примечания