В обители грез. Японская классическая поэзия XVII – начала XIX века

Книга рекомендована к печати Ученым советом факультета МЭиМП НИУ Высшая школа экономики

© А. А. Долин, состав, перевод, статья, примечания, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Поэзия бренного мира

В эпоху сурового правления сёгунов династии Токугава после затяжных междоусобных распрей на Японские острова впервые пришел благословенный мир. Стремясь оградить чистоту национальной морали от пагубных влияний Запада, властители страны огнем и мечом искоренили христианство, изгнав испанских и португальских миссионеров, а заодно уничтожив несколько десятков тысяч японских прозелитов. На два с половиной столетия, с начала XVII по середину XIX в., Япония оказалась отрезана от внешнего мира.

Именно в этот период, известный в истории как эпоха Эдо, из сплава синтоизма, Дзэн-буддизма и неоконфуцианства рождается и достигает высочайшего развития культура больших городов, созданная стараниями купцов, ремесленников, самураев и многочисленного могущественного духовенства: драмы Тикамацу Мондзаэмона для театров Кабуки и Дзёрури, новеллы Ихара Сайкаку, приключенческие романы Бакина, поэзия хайку Басё, Буссона, Исса, обновленные танка Роана, Рёкана и Татибана Акэми, гравюра Хокусая, Хиросигэ и Утамаро. Пышным цветом расцветают в городах ремесла. В быт входят керамика и фарфор, златотканая парча, драгоценное оружие, изысканная утварь и предметы дамского туалета. Повсюду открываются художественные школы: живописи и рисунка тушью, икэбана и чайной церемонии, стихосложения, танца, игры на флейте-сякухати, на цитре-кото и на лютне-сямисэне. Их дополняют тысячи школ воинских искусств – фехтования, стрельбы из лука, борьбы, – сосредоточивших в себе мудрость вековых традиций.

В эту эпоху изначальная идея классического буддизма о бренности и иллюзорности земного мира приобретает на Японских островах новое, неожиданное звучание. Если ранее последователям учения Будды предписывались скромность, воздержание и умеренность, то в лоне эпикурейской городской культуры все эти принципы были вывернуты наизнанку. Жизнь кратка, эфемерна? Так что же! Значит, нужно стремиться заполнить наслаждением каждый миг между рождением и смертью, посвятив свой недолгий век созерцанию природы, любовным утехам, творчеству. Так возникла философия укиё – концепция изменчивого и обманчивого мира, таящего непреодолимые соблазны. То, что прежде почиталось в обществе пороками и излишествами, было возведено чуть ли не в ранг добродетели. Поэты, художники и актеры поспешили воздать дань культу плотских радостей.

Понятие укиё объединяло множество сложных, порой противоречивых представлений. Это была причудливая смесь пуристских догм буддизма сект Дзёдо, Нитирэн и Сингон с дзэнской терпимостью и вольнодумством, с языческой наивностью народных праздников и синтоистских обрядов. Укиё – «юдоль скорби». Старинное, привычное слово из церковных проповедей было переосмыслено в процессе становления городской культуры как «изменчивый, обманчивый, призрачный мир», как «плывущий, зыбкий мир». Можно истолковать укиё и так: быстролетная жизнь, полная эфемерных печалей и наслаждений, жизнь, подобная бегу облаков и току вод.

Разные грани понятия укиё породили такие несхожие феномены, как эротическая новелла и поэзия монашеской аскезы, цветная гравюра и художественная татуировка, утонченные суггестивные трехстишия хайку и массовый театр Кабуки, гигантские кварталы «свободной любви», давшие приют разношерстной богеме, и эзотерические школы живописи, икэбаны, боевых единоборств.

В эпоху относительной политической стабильности, отмеченную полицейским произволом и поголовной коррупцией чиновничества, благородное происхождение само по себе уже не являлось гарантией почета и преуспеяния в делах. В глазах ценителей из образованных горожан, которые формировали культурный социум эпохи, интеллектуальная элита бундзин заслуживала ничуть не меньшего уважения, чем наследственная родовая аристократия.

Заимствованный из Древнего Китая термин бундзин (кит. вэньжэнь – «человек Культуры») употреблялся в эпоху Эдо для обозначения «магистра искусств», нередко совмещавшего в одном лице таланты поэта, художника, каллиграфа, музыканта, а порой еще и фехтовальщика или стрелка из лука. Выходцы из разных сословий – самураи, купцы, ремесленники и люди вольных профессий – дружно пополняли ряды бундзин в Эдо, Киото, Осаке и многих других городах страны, в том числе в весьма отдаленных провинциях. Этому способствовало хорошо поставленное почти массовое образование, обеспечивавшее высокий уровень грамотности, особенно среди населения больших городов. Нередко в одной школе бок о бок слагали стихи или рисовали купцы, нищие и отпрыски княжеских семейств. Веяния времени сказывались не только в изменении отношений между художником и его аудиторией, но и в преобразовании самого процесса творчества, скованного на протяжении столетий нерушимыми цепями канона.

С деятельностью интеллектуалов-бундзин в эпоху Эдо связан огромный пласт литературы, в частности такие поэтические жанры и формы, как хайку (классические трехстишия), танка (классические пятистишия), рэнга («нанизанные строки», или поэтические цепочки), кёка («сумасбродные песни», шуточные и пародийные пятистишия), сэнрю (шуточные трехстишия), канси (поэзия на китайском языке).

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

Истоки поэзии хайку следует искать в разделах «несерьезных стихов» хайкай классических антологий вака, начиная с «Собрания старых и новых песен Японии» («Кокинсю», X в.). В этих странных «свитках», похожих скорее на приложения к основному корпусу памятника, были представлены стихотворения в форме танка, не соответствующие требованиям канона «чистой» лирики, – шуточные миниатюры, пародии, каламбуры. В XIV–XV вв., с развитием жанра «нанизанных строф» рэнга, требовавшего участия нескольких авторов в составлении одного стихотворения, вводная часть пятистишия хокку из трех строк с силлабическим рисунком 5–7–5 слогов стала отделяться от заключительных двух стихов (7–7 слогов), претендуя на самостоятельное существование. Спустя еще столетие неопределенное понятие хайкай, означавшее нечто вроде «юмористической смеси», постепенно оформилось в независимый поэтический жанр, чья связь с танка и рэнга уже не бросалась в глаза, хотя о создании серьезной лирики в этом жанре никто еще не задумывался.

Пионером поэзии хайкай, кстати впервые введшим в оборот сам термин хайку, был Мацунага Тэйтоку (1571–1653). Он не только создал собственную школу хайку с детально разработанными правилами и рекомендациями, но и сумел привить обывателю вкус к новинке. Уже в тридцатые годы XVII в. Тэйтоку с удовлетворением писал: «Кажется, сегодня стар и млад, в столице и в провинции – все ищут утешения в сем искусстве. Хайку тоже, в сущности, разновидность японской песни вака, и потому к ним не следует относиться с презрением… В наши нерадостные времена, когда пришло в упадок учение Будды, достоинства хайку, пожалуй, даже превосходят достоинства танка».

Сам Тэйтоку, создавший много тысяч хайку и исписавший горы бумаги в попытках обосновать поэтику нового жанра, снискав славу первопроходца, так и не добился признания потомков ни в качестве настоящего поэта, ни в качестве ценного теоретика. К концу жизни он подытожил свои усилия в большом трактате, который содержал удручающе нудные наставления и ограничения для поэтов хайку по части словоупотребления. Хотя Тэйтоку и не справился с задачей превращения литературной забавы в высокое искусство, его начинания не пропали даром. Бесчисленные ученики и последователи мастера обессмертили его имя количеством, выпустив около двухсот пятидесяти коллективных антологий хайку школы Тэймон.

Со смертью Тэйтоку среди его многочисленных «наследников» разгорелась упорная борьба за первенство, которая привела к скорой деградации зыбких основ «серьезных» хайку. После нескольких лет хаоса в поэтическом мире возобладала комическая школа Данрин, детище Нисияма Соина (1605–1682). Школа эта быстро завоевала популярность среди осакского купечества благодаря своей оригинальности, относительной доступности и неистощимому остроумию. Основу успеха составляли перифразы известных тем из пьес театра Но, аллюзии на злободневные события в городе и пародии на общеизвестные шедевры старинной классической лирики. Так, например, Соин спародировал знаменитую танка Сайгё из антологии «Новая Кокинсю»:

Чем дольше любуюсь,

тем сердцу милее они,

цветущие вишни!

Но вот опадают цветы,

печалью меня одарив…

В интерпретации Соина тема принимает неожиданный оборот:

Вот уж вдоволь-то

насмотрелся на цветы —

шеи не согнуть!

Мастерство пересмешника Соин ценил превыше всего: «Искусство хайкай ставит неистинность прежде истинности. Хайкай – всего лишь пародия в сравнении с вака… Самое лучшее – писать то, что тебе больше нравится. Это шутка, которая рождается из фантазии». Пикантные намеки на чьи-то похождения и знаменательные события, уснащенные двусмысленными каламбурами и приправленные литературными реминисценциями, настолько импонировали вкусам образованного обывателя, что вскоре число приверженцев школы Данрин уже измерялось многими тысячами. Центрами ранней поэзии хайку были в основном Осака и Киото, но вскоре увлечение хайку охватило и Восточную столицу, Эдо, достигнув самых отдаленных провинций на юге и на севере страны. Стиль Данрин, воцарившийся в литературном мире почти на десять лет начиная с 1675 г., хотя и не породил подлинных художественных ценностей, сыграл важную роль в подготовке вкуса читателей (и сочинителей) к восприятию эстетики хайкай, пусть даже в ее примитивном варианте. Кружки любителей хайку, местами перераставшие в школы, в недалеком будущем должны были составить аудиторию для трехстиший иного рода. Тот же Соин, носивший сан дзэнского священника, уже пытался внести в поэтику хайку медитативную ноту. Среди его легковесных развлекательных стишков порой встречаются вполне серьезные наблюдения. Не случайно Басё как-то заметил: «Если бы до нас не было Соина, мы бы и сейчас в хайкай подбирали объедки со стола старика Тэйтоку».

В семидесятые годы ученик Соина, а впоследствии прославленный новеллист Ихара Сайкаку привлек внимание публики своими эксцентричными экспериментами. Он сплотил вокруг себя около двухсот «неортодоксальных» поэтов хайку, завоевав авторитет плетением бесконечных гирлянд «нанизанных строф» хайкай. Сайкаку был непревзойденным мастером поэтического экспромта и постоянным чемпионом состязаний на быстроту сложения хайку – якадзу. Начал он свои достижения с того, что сочинил за десять часов тысячу строф, успев собственноручно их записать. Последний абсолютный рекорд был поставлен на турнире 1684 г. в осакском храме Сумиёси, где Сайкаку надиктовал за сутки 23 500 хайку. Для сравнения стоит заметить, что Басё за всю жизнь сочинил чуть более двух тысяч трехстиший. Такой скоростной метод, разумеется, не оставлял места для литературных красот. Залогом успеха служило соблюдение метрических правил при оформлении любого пришедшего на ум образа – то есть способность полностью перестроиться на видение мира под углом хайкай и мышление в образных рамках хайкай. Правда, подобное версифицирование само по себе особой ценности не представляло, но оно оттачивало поэтический инструментарий и формировало критерии оценки, столь необходимые для кристаллизации высокой лирики в этом жанре.

Хотя начало восьмидесятых годов XVII в. уже ознаменовано вступлением Басё в большую литературу, было бы неправомерно приписывать ему, и только ему, все заслуги по реформации жанра хайку. Очевидно, проблема перевода хайкай в категорию высокой лирики была настолько актуальна, что к этому одновременно стремились Ямагути Содо, Ито Синтоку, Кониси Райдзан, Уэдзима Оницура и многие другие талантливые поэты, сумевшие преодолеть барьер «развлекательности». Многие из них были лично едва знакомы с Басё или вообще с ним не знакомы, как Оницура. Иные, наоборот, состояли со Старцем в тесной дружбе и даже оказывали непосредственное влияние на формирование индивидуального стиля Басё – сёфу, – как Синтоку. Некоторые предвосхитили открытия Басё в области эстетики хайкай, хотя и не сумели подняться до должного уровня обобщения. Так, Оницура выдвинул требование предельной искренности (макото), утверждая, что хайку без макото нежизнеспособны. Гонсуй и Райдзан упорно настаивали на тщательности и корректности в отборе лексики, на недопустимости вульгаризмов. Так или иначе, знакомясь друг с другом по публикациям, все вместе эти авторы создавали питательную среду для произрастания принципиально нового стиха – поэзии искреннего чувства и глубокой мысли.

Однако золотой век хайку связан прежде всего с именами самого Мацуо Басё и поэтов его школы, которые почти на три столетия заняли господствующие позиции в японской поэзии. Имя это (точнее, псевдоним) стало производным от названия Банановой обители (Басё-ан) – хижины на окраине Эдо в районе Фукагава, где поэт поселился в 1680 г. Басё, возможно, единственный из японских поэтов, который не нуждается на Западе в специальной рекомендации. Это имя действительно широко известно в Европе и в Америке. Не является исключением и Россия, куда поэзия Басё впервые проникла полвека назад – правда, в довольно странной интерпретации. Как для самих японцев, так и для всей мировой цивилизации Басё в своем творчестве воплощает наиболее значимые отличительные особенности национальной художественной традиции: простоту и благородство духа при внешнем аскетизме, суггестивную глубину и философскую наполненность образа, дзэнское умение передать многое в немногом, великое в малом. Басё и сам отчетливо осознавал свое призвание художника, обеспечившее ему особое место в японской культуре.

В своем дневнике странствий «Рукопись из заплечного мешка» он писал: «В моей телесной оболочке обитает человеческое существо, которое назвал я как-то Фурабо – Священник Марля-на-ветру. В самом деле, вспомните, с какой легкостью ветер разрывает марлю. Существо это долгое время увлекалось сложением шуточных стихов и наконец решило посвятить им всю жизнь. Порой это занятие надоедало человеку, и он подумывал о том, чтобы все бросить, порой он делал большие успехи и мнил себя выше прочих поэтов. В сердце его зрело противоречие, и искусство лишило его покоя. Одно время человек хотел утвердиться на жизненном пути, но поэзия не позволила ему этого; одно время намеревался он заняться науками, дабы изгнать невежество из сердца, но по той же причине намерению его не суждено было осуществиться. В конце концов ему, неумелому и бесталанному, осталось в жизни одно – то, что присутствует в вака Сайгё, в рэнга Соги, в рисунках Сэссю, в чайной церемонии Рикю. Роднит все эти виды искусств следование Природе и умение сдружиться с четырьмя временами года. Ничего другого не видит художник, кроме цветов, ни о чем ином не думает он, кроме луны. Если человек видит не цветы, а что-то иное, он подобен варвару. Если в глубине души помышляет он не о луне, значит он ничем не лучше птиц и зверей. Говорю вам, очиститесь от варварства, отриньте натуру птиц и зверей; следуйте Природе, вернитесь к ней!»

Еще при жизни скромный «старец Басё» (вспомним, что прожил он всего пятьдесят лет, не достигнув, по современным понятиям, даже ранней старости) стал кумиром стихотворцев и любимцем читателей – всего образованного населения страны, которое насчитывало в ту пору несколько миллионов человек. В XIX в. Басё был официально канонизирован императорским указом, получив почетное звание «Божество летучих звуков». Кроме него, такой чести был удостоен лишь один бард, великий поэт VIII в. Какиномото Хитомаро.

О жизни и творчестве Басё за последние триста лет написаны сотни книг и тысячи статей. Сам поэт оставил немало дневников и около ста семидесяти писем, которые позволяют восстановить в деталях, чуть ли не по дням, всю его биографию. Культ его достиг таких масштабов, что мельчайшие пометки, сделанные рукой Басё, рассматриваются как сокровища. Все его устные изречения были записаны верными учениками и многократно прокомментированы адептами школы. Каждое его трехстишие обросло колоссальным научным аппаратом, что, впрочем, не снижает интереса к творчеству бессмертного классика в наши дни. Поистине, японские поэты, критики и литературоведы могли бы единогласно заявить: «Басё – это наше всё!» Авторитет прочих мастеров хайку, как бы он ни был высок, не идет ни в какое сравнение с мистическим почитанием Басё, выходящим за рамки рациональных объяснений и питающимся, безусловно, литературно-историческим мифом.

Жизнь Басё, проведенная в бедности, отрешении от мирских соблазнов, странствиях и неустанных литературных бдениях, послужила прекрасной основой для поэтической легенды об аскетичном Старце. Хотя Басё никогда не принимал пострига, все его деяния рассматривались как пример ревностного подвижничества во имя исполнения священной миссии по пропаганде хайку. Когда в тридцатых годах нашего века было высказано предположение, что у Старца имелась внебрачная подруга (монахиня!), с которой он прижил нескольких детей, эта гипотеза вызвала фурор среди басёведов, заставив их по-иному взглянуть на некоторые страницы жизни Мастера, переоценить аллюзивный фон его стихов.

Литературные пристрастия Басё, на которые впоследствии ориентировались почти все поэты хайку, не ограничивались традиционным комплектом конфуцианских сочинений и древнеяпонских антологий вака – «Манъёсю», «Кокинсю», «Синкокинсю». И атмосфера в семье, где отец зарабатывал на жизнь преподаванием каллиграфии, и занятия с учителями юного князя Тодо в замке Уэно – все это расширяло эрудицию будущего поэта, прививало ему вкус к словесности, воспитывало уважение к Знанию. Уроки Китамура Кигина, ученика Тэйтоку, преподававшего обоим подросткам принципы сложения хайку, навсегда остались для Басё важнейшим пособием по поэтике, хотя его уникальный стиль, окончательно оформившийся лишь в зрелые годы, складывался из взаимодействия различных влияний. Здесь можно упомянуть философские трактаты великих даосских мыслителей Лао-цзы и Чжуан-цзы, поэзию Ли Бо, Ду Фу, Бо Цзюйи, Ду Му, Ван Вэя и других китайских классиков эпохи Тан, замечательных поэтов японского Средневековья Сайгё (XII в.) и Соги (XV в.), «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу и другие произведения хэйанской прозы, рыцарские эпопеи гунки и драмы театра Но. В сферу его интересов входили имена авторов и названия произведений, отстоявших друг от друга на века, если не на тысячелетия. При тщательном рассмотрении в большинстве хайку Басё и многих его учеников можно выявить сложные литературные аллюзии и реминисценции, придающие поэзии глубокий дополнительный смысл – смысл, который остается недоступен современному неподготовленному читателю. Однако обилие аллюзий и скрытых цитат – отнюдь не главное в творчестве поэта, который любил повторять: «Не тщись следовать по стопам древних – ищи то же самое, что искали они».

Углубленное изучение дзэнских трактатов и практики Дзэн-буддизма под руководством монаха Бутё помогли Басё выработать особое миросозерцание, сопрягающее каждое мгновение земной жизни с извечной загадкой бытия:

Появился на свет

в самый день Успения Будды

маленький олененок…

Почти любое его стихотворение есть акт сатори, прозрения трансцендентного, бесконечного и необъятного в простом, обыденном и непритязательном факте, который становится кодом космической экзистенции. Отсюда и внутренняя сила, невероятная духовная наполненность наиболее известных его стихов – «Старый пруд» или «На голом суку…».

Долгие странствия, в которые влекла Басё его загадочная муза, обогатили поэта не только впечатлениями о разных городах и весях страны Ямато, но и уникальными навыками художника-пейзажиста: «В памяти моей живут картины самых разнообразных мест, и даже неприятные воспоминания о ночевке в заброшенной хижине в горах или в поле порой могут послужить пищей для беседы или сюжетом для стихотворения. Памятуя о том, записывал я подряд, не пытаясь даже привести наброски в какой-либо порядок, все незабываемые эпизоды моих странствий, чтобы затем объединить их в книгу». Его описания местности в стихах и прозе подкупают точностью деталей. Нередко их дополняют и картины поэта в жанре хайга, одним из создателей которого он по праву считается. Призывая «учиться сосне у сосны, бамбуку у бамбука», он зорко всматривается в окружающий мир, любовно выписывая крылышко бабочки, тень травинки или узор кленового листа. Не чурается Басё и грубой прозы, неприятных и низменных тем, в которых он видит лишь иную ипостась извечной поэзии жизни, как бы оборотную сторону красоты.

Каждое стихотворение Басё обрабатывал долго и тщательно, с филигранным мастерством шлифуя нюансы смысла и оттенки звучания, что в конце концов и превращало его хайку в бриллианты чистой воды. Тем самым он показывал пример литературной добросовестности ученикам, многие из которых склонны были относиться к своим творениям более легкомысленно. Именно Басё установил критерии истинного мастерства и обозначил отличия подлинной поэзии от мимолетного непритязательного экспромта.

Басё впервые превратил трехстишие из семнадцати слогов в инструмент воспроизведения тончайших движений души. Он ввел в поэтику хайку такие сущностные категории, как ваби (осознание бренности и одиночества человека во вселенной), саби (патина времени, ощущение изначально печальной причастности к всемирным метаморфозам), сибуми (терпкая горечь бытия), сиори (состояние духовной сосредоточенности, необходимое для постижения глубинного смысла явлений), хосоми (утонченность чувств), каруми (легкость, прозрачность и доступность), фуга-но макото (истинность прекрасного) и фуэки рюко (ощущение вечного в текущем).

Своим авторитетом Басё освятил сложившиеся к тому времени каноны составления сборников хайку по «сезонному» принципу с желательным распределением стихов по разделам: Весна, Лето, Осень и Зима (так, например, в нашей антологии представлено творчество Кобаяси Исса). Подобное деление требовало обязательного введения в трехстишие «сезонного слова» (киго), указывающего на время года: цветы сливы или сакуры, первые полевые травы, возвращение перелетных птиц – для весны; палящее солнце, птичьи трели, порхающие бабочки – для лета; багряные листья кленов, дожди, прохладный ветер, полная луна – для осени; снежное безмолвие, долгие холода, студеный вихрь – для зимы и т. п. «Сезонность» хайку указывала на извечную включенность человеческой жизни в чреду вселенских метаморфоз.

Помимо «сезонных слов» Басё придавал большое значение так называемым «отсекающим частицам» – кирэдзи, в число которых входили непереводимые восклицательные междометия типа я или кана. В его поэтике кирэдзи призваны были укрепить композицию и повысить эмоциональный настрой хайку.

Не без активного участия Басё в тот же период обозначились закономерности предметной классификации хайку по темам и разделам: растения, животные, насекомые, повседневные дела человеческие и т. п. Поскольку массовость хайку предполагала выпуск многочисленных коллективных антологий, именно сезон и тематика должны были определять место стихотворения в книге. Авторство же играло второстепенную роль и указывалось в конце лишь «для порядка». Оригинальная интерпретация известной темы оценивалась выше введения новой темы, верность канону – выше авторской индивидуальности. Впрочем, в произведениях большого мастера личность всегда проявлялась в полной мере.

В отличие от многих его современников, Басё полагал, что эстетика хайкай отнюдь не ограничивается принципами сложения трехстиший хайку. Все жанры его творчества – «нанизанные строфы» рэнку, рисунки хайга, дневниковая проза хайбун с вкрапленными стихами, наставления, письма и, в известном смысле, даже собственная биография – созданы в заданных им же параметрах новой эстетики, которая трудами его учеников и последователей успешно пережила три столетия.

Басё развил и приумножил традиции истинного демократизма в мире хайку, объединив в служении общему делу аристократов, воинов, купцов, ремесленников и представителей вольных профессий. Положение и репутация в этом кругу определялись не родовитостью, не богатством и даже не нравственной чистотой, но преимущественно талантом. Редчайший случай для Японии периода Токугава, когда все общество зиждилось на сословной иерархии и знатный самурай считал для себя зазорным якшаться с простолюдином. Кёрай, вращавшийся в кругах придворной знати, дружил с обедневшим врачом Бонтё, который даже угодил в тюрьму за контрабанду. Выйдя на свободу, Бонтё был снова принят в компанию поэтов, как и нищий попрошайка Роцу. Знатное происхождение не спасало поэта от суровой критики и не давало ровным счетом никаких привилегий.

Благородство сформулированных Басё принципов накладывало отпечаток строгой изысканности на поэзию его учеников, как бы поднимая этих людей, столь разных по происхождению, взглядам и занятиям, над мирской суетой и скверной. Как бы прозаичны и низменны ни были порой темы стихов, сами хайку всегда отражают завещанный Басё мудрый жизнеутверждающий взгляд на этот мир. Неудивительно, что ученики и последователи стремились следовать созерцательной философии жизни, явленной в личности Басё, и развивать стиль его поэзии сёфу, надолго определивший пути развития хайку.

Непосредственными преемниками Басё принято считать Кикаку, Рансэцу, Кёрай, Дзёсо, Бонтё, Кёрику, Сико, Яха, Хокуси, Эцудзина и Сампу (хотя правомерность такого отбора имен часто оспаривается, а некоторые ученики являются также и предшественниками Учителя, то есть в известной степени его учителями). Все они создали свои школы и стали истинными апостолами поэзии хайку, глубоко и искренне уверовав в гениальность Мастера. Несмотря на ожесточенную конкуренцию между «наследниками», благодаря их стараниям поэтика Басё проникла в плоть и кровь японской литературы, до наших дней продолжая оказывать влияние не только на хайку, но и на прочие жанры японской поэзии, включая модернистскую лирику гэндайси. Все последующее развитие хайку было в известном смысле «восхождением назад к Басё», поскольку даже для блестящих стихотворцев XVIII–XX вв. творчество Старца представлялось недосягаемой вершиной. Отсюда и родственное религиозному культу поклонение Басё, и бесчисленные паломничества «вослед Басё» по исхоженным им дорогам, и неиссякаемый поток комментариев к его шедеврам.

Ко времени кончины Басё в 1694 г. число его учеников по всей стране – в том числе учеников прямых учеников и далее до третьего колена – перевалило за две тысячи. Сама эта цифра уже говорит о размахе движения хайку, которое в годы Гэнроку стало поистине всенародным и охватило все образованные слои общества. Мукаи Кёрай, один из ближайших сподвижников Басё, заметил по этому поводу: «Я знаю, что многие и многие почитают Учителя. Некоторым нравится сам характер его стихов, их спокойная красота и искренность… Другие привлечены его славой великого поэта и готовы из уважения следовать за ним. Немало, без сомнения, и таких, кто испытывает оба чувства».

Не все ученики и поклонники Басё соблюдали заветы Старца и буквально выполняли его предписания. Например, Такараи Кикаку сознательно отвергал принцип каруми, предпочитая сложные аллюзивные образы прозрачности и безыскусности. Тонкий вкус и утонченная манера письма снискали ему прозвище «Ли Бо поэзии хайку», но время обесценило большинство его стихов, лишив читателей возможности улавливать подтекст и обертоны.

Кёрай, которого Басё высоко ценил, наоборот, стремился неукоснительно следовать духу и букве заповедей Мастера. Однако ценность его стихов, пожалуй, уступает ценности записанных им высказываний Басё и суждений других членов школы в книге «Беседы с Кёрай» («Кёрайсё»). Иные ученики на правах «наследника» пытались усовершенствовать поэтику Басё, добавляя к ней новые положения. Так, Кёрику выдвинул концепцию «кровной связи» с высокой поэзией (кэтимяку), то есть художественной интуиции, лежащей в основе любого таланта.

Сико, автор многочисленных статей и комментариев к стихам Басё, выступил в роли популяризатора и одновременно вульгаризатора творчества Учителя, стремясь донести его взгляды (в своей интерпретации) до самых широких кругов читателей. При этом он охотно спекулировал на своих личных контактах с Басё, и есть основания считать, что в его воспоминаниях о беседах с Учителем правда густо перемешана с вымыслом. К тем же приемам во имя повышения собственного престижа нередко прибегали и другие ученики. Однако даже много десятилетий спустя, когда традиции школы уже были изрядно размыты, «генеральную линию», намеченную Басё, все же удалось сохранить, а достижения поэзии хайку – преумножить.

В первой половине XVIII в. в мире хайкай наблюдался некоторый застой. Многие «внучатые ученики» Басё вновь обратились к развлекательной поэзии в духе школы Данрин, ставя во главу угла остроумие и острословие, подкрепленное литературными аллюзиями. В тот же период от хайку отпочковалось чисто юмористическое направление сэнрю, которое породило целый пласт комической «застольной» поэзии, построенной на изощренной игре слов, понятий и двусмысленных ассоциаций (и потому практически непереводимой). Однако параллельно с «низкими» хайку продолжала развиваться и высокая лирика, чему свидетельством появление новых блестящих имен на литературном горизонте.

Хотя поэзия эпохи Эдо богата незаурядными дарованиями, а многие лирические миниатюры учеников нисколько не уступают шедеврам Учителя, в один ряд с Басё, но как бы рангом ниже, литературная традиция помещает лишь Ёса Бусона. С этой условной «табелью о рангах» можно поспорить, что и пытался сделать в конце прошлого века известный критик и реформатор хайку Масаока Сики. Он упорно доказывал, что яркий, романтический стиль трехстиший Бусона интереснее и живее сурового стиля Басё с его приглушенными эмоциями и скупыми изобразительными средствами.

Если Басё всегда остро ощущал свою преемственность по отношению к великим теням прошлого и подчинял всю жизнь велению поэтического долга, то Бусон был чужд подобному аскетизму. Если Басё призывал учиться у самой природы, то Бусон был прежде всего апологетом эстетизма и артистизма, для которого природа служила лишь исходным материалом творчества. Свои воззрения он успешно реализовал в живописи, снискав славу одного из лучших художников эпохи. Его красочные пейзажи, как и монохромные рисунки тушью со стихотворными подписями, отличаются редкостным витализмом. Жизнь Бусона была полна треволнений и невзгод, но поэзия и живопись всегда оставались для него заповедной областью добра, красоты и душевного успокоения. Провозглашенный им лозунг «Отрицание всего вульгарного» звал прочь от неприглядной действительности, в мир высокого искусства.

Разумеется, поэзия Бусона взросла не на пустом месте – его взлет был подготовлен всем предшествующим развитием хайку. Учителем Бусона был Хаяно Хандзин, в прошлом ученик Кикаку и Рансэцу, отрицавший всякое искусственное версифицирование и жонглирование словами. В своих воспоминаниях Бусон высоко оценивает роль наставлений Хандзина: «Он говорил, что в искусстве хайкай не обязательно строго придерживаться предписаний. Нужно складывать стихотворение спонтанно, не размышляя, что вначале, а что потом, меняя и переставляя все лишь по мгновенному озарению».

Бусон не был глубоко религиозным мыслителем, как Басё, и потому не ставил перед собой задачи наполнить трехстишие философским содержанием. Для него сочинение хайку было скорее одной из мирских радостей, чем священной миссией. Дабы у критиков не оставалось сомнений, он сам зачастую акцентировал это различие: «Мои хайкай ни в коей мере не являются прямым уподоблением стилю Басё. Мне доставляет удовольствие изменять день ото дня поэтическую манеру, следуя причудам своей фантазии». Свобода в выборе темы, избыточность изобразительных средств и нарочитое небрежение к превратностям реальной жизни придавали лирике Бусона блеск и очарование, поднимали ее над серой повседневностью.

И все же, несмотря на отличия в мировоззрении, темпераменте и стиле жизни, Бусон оставался восторженным поклонником Басё. Он, в частности, оставил великолепные иллюстрации к собственноручно им же переписанным дневникам Мастера. Свою поэтическую манеру он считал всего лишь развитием заветов Басё – что в конечном счете недалеко от истины.

«Возврат к Басё» провозглашали и другие поэты второй половины XVIII в. – Тайги, Рёта, Хакусуй, Ранко, Тёра. Многие из них, как и Бусон, совершили поэтическое паломничество по местам странствий Басё в связи с пятидесятилетием кончины Старца, побудив к тому же сотни рядовых любителей хайку. Под лозунгом «возврата к Басё» было инициировано и движение за возрождение хайку, за избавление этого жанра от всего пошлого, низменного и наносного. Стремление вернуть профанированному жанру былую глубину и духовность не всегда воплощалось в достойные формы, но так или иначе все участники движения руководствовались благородными побуждениями и нередко достигали успеха.

Другое направление в интерпретации тех же заветов представляет эксцентричная лирика Кобаяси Исса, оставившего потомкам более двадцати тысяч трехстиший и огромное количество рисунков хайга. Поэт и философ, он всей своей жизнью и творчеством утверждал принцип «вечное в текущем», восходящий по прямой линии к Басё и далее к дзэнским патриархам Древнего Китая. Его стихи – это апология простоты, естественности, бедности, неприкаянности – словом, дзэнской экзистенции в ее идеальном воплощении.

Нарочитая упрощенность, умышленная лапидарность, вызывающая грубоватость большинства хайку Исса привели к появлению народной легенды о полуграмотном крестьянском поэте, возлюбившем природу и отринувшем блага цивилизации. Однако впечатление «простоты» здесь, как и в случае с другим известным чудаком, монахом Рёканом, весьма обманчиво. Ведь Исса был профессиональным наставником поэзии, главой школы хайку, каллиграфом и художником, то есть в полной мере принадлежал к славной плеяде бундзин – интеллектуалов, творивших культуру страны. Его нетривиальный стиль, который более всего уместно сравнить с современным западным примитивизмом, служил ему постоянной игровой маской, за которой скрывалась тонкая, чувствительная, ранимая натура.

В поэзии, как и в жизни, симпатии Исса были на стороне маленьких и слабых существ, с которыми он, возможно, как-то отождествлял себя. Хотя все поэты хайку в той или иной степени уделяют внимание «малым сим», Исса с особым восхищением, любовью и трогательной нежностью пишет даже о тех созданиях, которые обычно не вызывают у людей ничего, кроме гадливости: о пауках, мухах, слепнях, улитках, слизняках, червях, блохах, вшах… Своеобразный анимализм Исса тоже подчинен законам примитивистского искусства, как бы специально адаптированного для детской книги с картинками. Даже классические образы японской поэзии наподобие соловья или ласточки в его стихах чаще всего предстают увиденными в гротескном ракурсе. Соблюдая в основном правила поэтики хайку, Исса неизменно добивается эффекта «снижения патетики» за счет умелой стилизации под «удивленный взгляд ребенка» или под грубовато-непосредственный наив. Тем самым достигается дзэнская десакрализация образа, в котором не остается ничего, кроме слегка иронически воспринятой правды жизни. Вероятно, это качество его поэзии и заинтересовало Масаока Сики, который буквально воскресил Исса из небытия в конце XIX в. и создал ему репутацию «странного гения», что в свою очередь привело к ажиотажному спросу на его книги, длящемуся и по сей день.

В годы «заката сёгуната», предшествовавшие реставрации Мэйдзи, поэзия хайку сильно деградировала, став обителью великого множества заурядных эпигонов. Тем не менее там и сям на страницах индивидуальных сборников и коллективных антологий того времени можно встретить замечательные миниатюры Соро, Сокю или Байсицу. Как бы скромно ни выглядели эти авторы в сравнении с великими мастерами прошлого, без их участия едва ли хайку могли сохранить инерцию движения, необходимую для их коренного преобразования в преддверии XX в.

ПОЭЗИЯ ТАНКА

К началу эпохи Эдо классический жанр танка, или, в более точном обозначении, вака, пребывал в состоянии очевидного упадка. На смену великолепным антологиям раннего Средневековья – «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»), «Кокинвакасю» («Собрание старых и новых песен Японии»), «Синкокинсю» («Новое собрание старых и новых песен Японии») – пришли эпигонские сборники, призванные удовлетворять главным образом вкусы дворцовой знати. Условная, раз и навсегда запрограммированная поэтика вака зиждилась на омертвевших основах.

Что же вызвало новый подъем угасающего жанра в пору, когда его окончательное вырождение казалось неизбежным? В самом общем смысле первопричиной был, конечно, бурный расцвет демократической буржуазной городской культуры начиная с годов Гэнроку (1688–1703). Расцвет, знаменовавшийся появлением школы укиё-э в живописи и гравюре, становлением театра Кабуки и Дзёрури на базе первоклассной драматургии (Тикамацу, Ки-но, Кайон, Цуруя Намбоку), кристаллизацией бытовой новеллы и повести (Ихара Сайкаку) и, наконец, небывалым ростом всенародной популярности хайку.

Укрепление национального самосознания в едином мощном государстве привело в XVIII в. к развитию филологии и философии в русле так называемой «национальной школы» (кокугаку), которая выступила против засилья «китайских наук» – традиционного комплекса конфуцианских гуманитарных дисциплин. Грандиозные эксперименты по реконструкции, расшифровке и комментированию таких памятников, как «Манъёсю», «Кокинвакасю» и «Гэндзи-моногатари», стали связующим звеном между литературой раннего и позднего Средневековья. Они пробудили также интерес к вака. Лидеры «национальной школы» Камо Мабути и Мотоори Норинага видели в танка, самом представительном отечественном жанре поэзии, истоки истинно японского духа (ямато-дамасий). Изучение и сочинение танка стало для всех ревнителей японской самобытности священным долгом, хотя не всегда их творчество приносило достойные плоды.

Под влиянием идей кокугаку в борьбе против господствующего неоконфуцианства и усиливающихся прозападных настроений оформилось дидактическое направление гражданской поэзии вака, в котором отстаивались чистота родного языка, патриархальное благородство нравов, мистическая глубина и величие японского духа:

Напрасно дерзают

о сути вещей толковать

китайские старцы,

когда не дано им постичь

Неисповедимого суть!..

(Мотоори Норинага)

Нет ничего удивительного в том, что сами поэты и филологи «национальной школы» прониклись духом древних танка, находя в них великолепный пример для подражания. Наиболее талантливым из этой плеяды был, очевидно, Камо Мабути. Перводвигателем поэзии он провозгласил макото – истинность и искренность эстетического переживания. Мабути был страстным поклонником древней антологии «Манъёсю», этой книги книг японской литературы. Он считал, что куртуазная лирика хэйанских поэтов XI–XII вв. лишь извратила изначальную природу танка, которой присущи сдержанность эмоций и лаконизм изобразительных средств. Всю жизнь он посвятил воскрешению классических памятников, однако поэзия самого Мабути настолько чиста и прозрачна, что связь ее с текстами тысячелетней давности воспринимается весьма условно.

Немалую роль в формировании особенностей лирики вака Камо Мабути, Таясу Мунэтакэ, Рёкана, Кагава Кагэки, Татибана Акэми и Окума Котомити сыграла ее преемственность по отношению к хайку школы Басё, отрицавшей версифицирование по шаблону и требовавшей от поэта прежде всего подлинности чувства. Такие принципы поэтики Басё, как ваби, саби, сибуми, каруми, фуэки рюко высоко ценились поздними мастерами вака, хотя и никогда не интерпретировались в виде догмы.

Характер вака эпохи Эдо раскрывается в сочетании мощной древнеклассической традиции и влияния новой городской поэзии – хайку, шуточных трехстиший сэнрю, комических «сумасбродных песен» кёка. Безусловно, базой для возрождения вака послужила испытанная веками классическая поэтика с ее детализацией «сезонных» образов, рафинированной лексикой и разработанной системой стилистических приемов. Как и стихи их многочисленных предшественников, строфы Мабути, Роана или Кагэки изобилуют хорошо знакомой читателю символикой: аромат отцветающей сливы, шум сосен на ветру, тоскливый зов кукушки, пение соловья, заросшая плющом дверь в хижину отшельника… Часто можно встретить в качестве хонка, «изначальной песни», на которую проецируется образная фактура пятистишия, известные стихотворения из древних антологий. Порой поэт апеллирует непосредственно к любимым авторам прошлого, как, например, в стихотворении Рёкана, сложенном на могиле Сайгё, или в посвящении «Старцу Басё» Кагэки.

Творческое переосмысление традиции постепенно приводит к ослаблению канона. Очень редко в поздней лирике танка встречаются манерные, вычурные стихи, где ажурность формы заменяла бы глубину содержания и любование удачным тропом превращалось бы в самоцель. Наоборот, стилистические изыски, как правило, подчинены задаче создания весомого предметного образа, несущего вполне определенную эмоциональную и смысловую нагрузку. Традиционный набор поэтических приемов остается почти неизменным, но зато используется он подчас в совершенно неожиданном ключе. Так, Рёкан, нередко для контраста, вставляет архаичные тяжеловесные «постоянные эпитеты» макуракотоба в жизнерадостное пятистишие о деревенском празднике или в какой-нибудь дзэнский парадокс.

Острую полемику с придворными блюстителями традиций вака вел Одзава Роан. Он призывал отказаться от слепого следования заданным шаблонам и открыть сердце красоте окружающего мира: «Когда воспаришь мыслью над землей и небесами, когда проникнешь в горчичное зерно, постигнешь суть всех вещей, думы твои сами собой облекутся в стихи… В поэзии нет ни правил, ни учителей!» Тем не менее Роан вовсе не собирался отказываться от канона, видя идеал прекрасного в пятистишиях «Кокинвакасю» и стремясь очистить их от пыли схоластических комментариев.

Каждый из поэтов, отказавшись от буквалистского подражания древним, стремится найти свой угол художественного видения мира, хотя вглядываться в явления ему приходится через призму канона:

Старинные песни

я слышал об этом не раз —

и все же сегодня

как будто впервые любуюсь

на клены в осеннем убранстве…

(Таясу Мунэтакэ)

Сознание сопричастности тысячелетней традиции вака всякий раз придает строгость и благородство новому эмоциональному всплеску.

В лирике Мабути и Рёкана, Кагэки и Котомити, при всем различии их жизненных позиций, доминирует единый принцип макото – истинности и искренности воспроизведения реальных впечатлений. Уставная лексика, канонические тропы, реминисценции из древних памятников – все это служит лишь средствами живой поэтической экспрессии.

Восхищаясь безыскусной красотой «Манъёсю», утонченностью «Кокинвакасю» и «Синкокинсю», мастера позднего Средневековья стремились направить поэзию танка в новое русло, актуализировать, приблизить ее к современности. Переосмысливая понятия «высокого» и «низкого», «поэтического» и «не поэтического», они заимствовали все лучшее, что могли дать предшественники, но чурались всякого эпигонства.

Кагава Кагэки, уже в четырнадцать лет составивший комментарии к знаменитому изборнику «Хякунин иссю» («Сто стихотворений ста поэтов»), всю жизнь оставался восторженным поклонником хэйанской лирики. Антология «Кокинвакасю» была его настольной книгой, а любимым автором – Ки-но Цураюки. В поэзии золотого века Кагэки искал источник утонченной простоты, которая и составляет главную особенность его собственного стиля. Не случайно его «Ветвь из сада багряника» оказалась едва ли не самой читаемой поэтической книгой прошлого столетия. Поэты «национальной школы» враждебно относились к Кагэки и даже пытались убить удачливого соперника, однако все их интриги только укрепляли позиции школы Кагэки в литературном мире.

Основой основ поэзии Кагэки считал красоту формы, лирическую гармонию. В одном из трактатов он так формулирует свое кредо: «Пятистишие не измышляется искусственно, но выплескивается из сердца, как песня. Можно написать стихотворение, в котором вообще не будет смысла, но оно останется стихотворением. Между тем голая идея, не обличенная в совершенную поэтическую форму, никогда стихотворением не станет… Не стоит искать каких-то особых способов воздействия на читателя. Достаточно описывать подлинные свои чувства. Суть поэзии – в передаче чувства. Если вы потеряете ощущение неповторимого момента, то непременно утратите живость стиха. Большое заблуждение полагать, что изысканности стиля можно добиться, перенесясь духом в заоблачные дали и украсив пятистишие словесными узорами».

Мировосприятие бундзин эпохи Эдо диктовалось культом простоты и естественности. Впрочем, сами поэты вкладывали в одни и те же понятия различный смысл. Для родовитого аристократа Мунэтакэ, как и для баловня судьбы, кумира столичной молодежи Кагэки, досуг в горной хижине мог быть лишь временным отдохновением, если не умозрительной игрой. В то же время для Рёкана – как некогда для Сайгё или Басё – вся мудрость Дзэн воплощалась в фигуре нищего поэта-странника, бредущего по свету в поисках Пути.

Поэты хайку впервые соединили в неразрывное целое понятие естественности и красоты, возведя в ранг «поэтических» такие объекты, которые выглядели кощунственно в глазах придворных блюстителей традиций. И неудивительно, что лирика Рёкана, Акэми, Котомити тоже пестрит образами, почерпнутыми из гущи жизни. Творчеству этих поэтов, воспитывавшихся, как и все их современники, в суровом духе конфуцианского благочестия, присуще трогательное внимание к простым человеческим слабостям и привязанностям. Рёкан вдохновенно описывает свою дружбу с деревенскими ребятишками, которые приглашают его играть в мячик и собирать цветы на лугу. Котомити с умилением любуется и заплаканным младенцем-внуком, и несмышлеными цыплятами, и полевым мышонком. Как тут не вспомнить Кобаяси Исса и многих других мастеров хайку, воспевших в проникновенных строках пичуг, слепней, пауков, блох и прочих тварей земных, которые, как и мы, несут в себе крупицу «сущности Будды». Первозданная простота, завещанная дзэнскими патриархами, придает особый колорит стихам, оживляет городские и сельские жанровые зарисовки.

Тема ухода от мира, добровольного самоограничения и бедности – реальной или воображаемой – проходит через лирику всех представленных в нашем сборнике поэтов. Многие из них пронесли через всю жизнь идеал «поэтической аскезы». Наиболее ярким воплощением этого идеала может служить известная по апокрифам жизнь преподобного Рёкана, проведенная в скитаниях и отшельнической медитации. Рёкан, знаток китайской классики и поклонник антологии «Манъёсю», заслуживший в литературном мире прозвище Великий глупец, представляет идеальный тип дзэнского «просвещенного юродивого», существующего в гармонии с природой и самим собой, не признающего правил и условностей городской цивилизации.

Котомити, живший с семейством в нищете, окруженный немногочисленными преданными учениками, также искал утешения в творчестве китайских классиков, Сайгё и Басё, презревших низменные заботы повседневности. Он во всем стремился следовать велению сердца, отвергая шаблоны в жизни и в поэзии, презрительно отзываясь о современниках: «Существуют такие стихи, которые я называю марионеточными. В них нет души, они относятся к прошлому по форме и по содержанию, да хоть бы ты и написал десять тысяч таких стихов, – это все равно что черпать воду решетом. Полагаю, что поэт тем ближе к старым мастерам, чем менее он старается на них походить. И наоборот, чем больше он старается сознательно подражать древним, тем больше от них отходит».

Идеалы честной бедности и ничем не скованной творческой свободы оказались близки и наследнику богатого купеческого рода Татибана Акэми, который отказался от всех прав собственности и удалился с семьей в жалкую хижину, чтобы предаться там чтению древних памятников и сложению пятистиший. Расцвет опрощенной бытовой танка знаменуется появлением цикла Акэми «Песенки юлы, или Мои маленькие радости». В пятистишиях, перечисляющих немудреные радости человеческие в бренном мире, использована небезызвестная формула зачина «Как хорошо…», восходящая к «Запискам у изголовья» Сэй Сёнагон (X–XI вв.) и древнекитайским афоризмам «Цзацзуань»:

Как хорошо,

когда посетитель докучный,

только присев,

сразу вспомнит о важном деле

и начнет впопыхах прощаться…

Подобные стихи, где от канонической вака остается только ритмическая схема, наглядно показывают, как далеко ушли в своей эмансипации от безукоризненно изысканных поэтов прошлого мастера времен заката сёгуната. Однако ни Акэми, ни Котомити в общем не вписываются в сферу смеховой культуры сэнрю и кёка, где пародирование классики зачастую граничит с вульгарностью, литературным ёрничеством и шутовством. Их юмор – всего лишь мягкая усмешка интеллигента, принимающего жизнь такой, как она есть.

С наибольшей отчетливостью философские установки бундзин выявляются в медитативной лирике, содержащей размышления о добре и зле, о долге и призвании, о бедности и богатстве. Формы воплощения поэтических раздумий, не связанные уставными регламентациями, колеблются от напряженного внутреннего монолога до остроумных максим и витиеватых дзэнских парадоксов. Неизбежно в подобных миниатюрах умозрительная абстракция и закодированная аллюзия преобладают над привычной «вещностью» образа – как хотя бы в этом пятистишии, содержащем реминисценцию известной танка Сайгё:

Сердца порывы

тщетно стремятся к небу

вместе с клубами

благовонных курений —

словно дымок над Фудзи…

(Кагава Кагэки)

Исповедующие философию «бесприютного странника в юдоли мирской» бундзин, как правило, мало заботились не только о богатстве, но и о мирской славе, хотя, например, Камо Мабути, Таясу Мунэтакэ и Кагава Кагэки получили то и другое при жизни, Басё и многие его ученики – Роан, Рёкан и Акэми – влачили свои дни в бедности, а Котомити, кроме того, еще и был предан забвению после смерти. Его «реабилитировали» только в конце прошлого столетия благодаря стараниям выдающегося реформатора стиха Масаока Сики. Тем не менее истинный удел поэтов определила история, сохранившая их творения для благодарных потомков.

* * *

Суггестивная японская поэзия, рассчитанная на многозначность полутонов, играющая лунными бликами реминисценций и аллюзий, кодирующая гаммы переживаний в символике иероглифа и мельчайших лексических нюансах, в сущности, не может и не должна быть понята до конца. «Явленный путь не есть истинный путь», – учили древние. Каждый находит в стихотворении что-то свое, сугубо личное, либо не находит ничего. Если же образ трактуется всеми одинаково, значит он не удался, не стал нитью, связующей сердца поэта и читателя.

Западный художник (до наступления эры модернизма, а тем более – постмодернизма) всегда стремился создать законченное произведение искусства, которым можно наслаждаться как идеалом прекрасного. Между тем японские поэты и живописцы, каллиграфы и мастера чайной церемонии ставили перед собой совсем иные цели, нежели создание идеала. В их творчестве, дающем лишь намек на истинную красоту и мудрость бытия, содержится некий шифр мироздания. Ключом к шифру владеют посвященные, и чем выше степень посвящения, тем глубже проникновение в «печальное очарование вещей» (моно-но аварэ), в «сокровенную суть явлений» (югэн). Искушенный ценитель улавливает глубинное содержание образа в сложном переплетении вариаций подтекста, в напластовании оттенков смысла. Встречное движение мысли и чувства дают единственное, неповторимое впечатление момента, своего рода эстетическое прозрение. Из творческого взаимодействия сил, созидающей и воспринимающей, рождается «сверхчувствование» (ёдзё), которое и приоткрывает перед человеком тайну бытия.

ЭДОСКИЕ КАНСИ

Не менее важное, освященное традицией направление в поэзии эпохи Эдо представлено творчеством мастеров канси позднего Средневековья. Среди них можно найти ученых-конфуцианцев и буддийских монахов, людей состоятельных и бедняков, гедонистов и аскетов, государственных мужей и горных отшельников. Имена Исикавы Дзёдзана, Гиона Нанкая, Кан Садзана, Рая Санъё, Янагавы Сэйгана, также принадлежавших к кругу мастеров культуры бундзин, в свое время пользовались не меньшей известностью, чем такие, как Кёрику, Бусон или Тан Тайги. Всех их объединяет любовь к китайской литературе, преклонение перед китайской классикой и сознание ее неизбывной важности для создания поэзии масштабных форм, мощных образов. Эдоские канси продолжили традиции как пейзажной, так и гражданской лирики, которая всегда дополняла в Японии лирику малых форм. Серьезность этой мощной древней традиции оттеняет жанрово-стилистическую пестроту поэзии XVII–XIX вв., в которой бурлили и клокотали земные страсти.

Особую роль в литературе эпохи Эдо играли канси, сложенные буддийскими иерархами, рядовыми монахами, дзэнскими наставниками. Канси, не скованные каноническими ограничениями малых жанров – танка и хайку, – давали бесконечный простор творческому воображению. Наряду с красочными картинами природы среди таких стихов можно встретить и теологическую проповедь, и философские раздумья, и горькую исповедь старого отшельника, ведущего поэтический дневник своей одинокой трудной жизни в горной хижине. Медитативная лирика дзэнских мастеров является такой же неотъемлемой составляющей культуры эпохи Эдо, как и классические хайку или танка, как полные бурного витализма сэнрю и кёка или легкомысленные песни веселых кварталов.

ЮМОРИСТИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ

Жизнелюбивая эстетика укиё породила новые виды литературы и искусства, которые условно можно объединить понятием карнавально-смеховой культуры. Юмор и сатира стали неотъемлемой частью городской культуры. Небывалого расцвета достигла сатирическая проза. Пышным цветом расцвела рисованная карикатура.

В поэзии бурно развивались юмористические жанры сэнрю и кёка, дополненные отчасти комической разновидностью хайкай-но рэнга. Иногда жанр также именуется рэнку (связанные стансы) или касэн (поэтические бдения). Пика популярности хайкай-но рэнга достигли в XVI – начале XVIII в. после публикации в 1532 г. антологии «Ину Цукуба-сю» («Собачье собрание стихов с горы Цукуба»), составленной Ямадзаки Соканом. Шуточные рэнга надолго пережили серьезную разновидность этого жанра и сохраняли популярность вплоть до начала XVIII в. Почти все ведущие поэты рэнга и хайку отдали дань этой литературной забаве, которая составила важную часть литературного наследия японского Средневековья в его пародийно-сатирической ипостаси, развивавшейся параллельно с основными направлениями прозы и поэзии.

Оптимальным объемом для таких коллективных виршей считалось тридцать шесть строф. Немало хайкай-но рэнга было написано с участием самого Басё и лучших поэтов из его окружения, но громкие имена авторов нисколько не способствуют успеху их коллективного детища, которое – в основном, конечно, из-за незнания правил игры – выглядит странной мешаниной произвольно выбранных и малопривлекательных образов. Комментарии исследователей проясняют правила, но само сочинение явно не может в наши дни рассчитывать на успех. Это печальное заключение приложимо ко всем хайкай-но рэнга, которые фактически перешли в разряд отмерших жанров.

Однако другой пародийно-сатирический жанр, сэнрю (юмористические хайку), с некоторыми модификациями дожил до наших дней и до сих пор имеет немало поклонников в современной Японии. Сэнрю, пользовавшиеся невероятной популярностью в эпоху Эдо, строились либо на обыгрывании специфических бытовых реалий, либо на сатирической интерпретации отдельных эпизодов и сцен из классической прозы или драматургии, либо – особенно в поздний период – на смаковании обсценных деталей. Множество даровитых поэтов подвизались на поприще сэнрю, сочиняя сотни и тысячи забавных миниатюр.

Сэнрю берут начало от практики потешного стихоплетства дзаппай, в котором предусматривались две части: «зачин»-маэку из двух строк в размере 7–7 слогов и пристегнутый к нему неожиданный забавный финал-цукэку в размере 5–7–5. Постепенно надобность в зачине отпала, и читатели стали довольствоваться комическим эффектом трехстиший. Новый жанр, оформившийся ко второй половине XVIII в., был назван в честь популярного автора Караи Сэнрю и вскоре увлек широчайшие слои любителей фривольного юмора. По обилию остроумных и неожиданных образов, зачастую густо замешанных на непристойностях, большинство сэнрю можно уподобить разве что русской частушке.

Кёка, «шальные танка», представляли собой более сложный образчик интеллектуального литературного юмора, в котором упор делался на традиционные тропы наподобие слова-стержня с двойным значением (какэкотоба) или ассоциативной смысловой связи (энго). Комический эффект достигался главным образом за счет разительного несоответствия приземленных, а зачастую и обсценных образов строгой канонической форме в тридцать один слог и утонченной мелодике танка. Осмеянию подлежало все что угодно – от пейзажных шедевров Сайгё до репутации врача-шарлатана. Пародии составляли в общем объеме кёка весьма высокий процент.

Еще в начале эпохи Токугава отец-основатель жанра хайку Мацунага Тэйтоку выпустил сборник кёка, которые прижились и вскоре превратились в не менее популярный вид стихоплетства, чем сэнрю. В начале XVIII в. Нагата Тэйрю и некоторые другие профессионалы уже промышляли исключительно публикацией шуточных сборников кёка, а спустя несколько десятилетий имена сочинителей кёка Карагоромо Киссю и Ота Нампо уже гремели по всей Японии. Авторы кёка активно сотрудничали с художниками укиё-э в жанре комической гравюры с подписью суримоно. В конце XVIII в. на особо ретивых стихотворцев и художников, тяготевших к порнографии, обрушились суровые репрессии со стороны правительства, но задушить вольнодумные вирши токугавским властям так и не удалось.

И среди сэнрю, и среди кёка можно найти массу любопытных и смешных «куплетов», «эпиграмм», «пародийных максим», комических парадоксов и просто ритмизованных шуток. Однако понять такого рода юмор могли только читатели, причастные к данному конкретному окружению и конкретному культурному контексту. Кёка, построенные на пародировании или обыгрывании мелких эпизодов классических произведений японской и китайской литературы, как и на шаржировании известных политических персонажей своего времени, особенно трудны для расшифровки. В известном смысле здесь допустимо сравнение с традицией российского анекдота в советское и постсоветское время. В большинстве случаев юмор со всеми его обертонами остается за гранью понимания иностранца, не знакомого с реалиями быта, политическими традициями и культовыми героями советской литературы. В наши дни сэнрю и кёка эпохи Эдо практически недоступны японскому читателю и «законсервированы» в сериях литературных памятников. Хотя достойной замены им в Новое время найдено не было, традиция сочинения юмористических миниатюр осталась, перекочевав на страницы комиксов и в кружки сэнрю при районных домах культуры. Однако вместе с пародийно-сатирическими жанрами из поэзии и прозы почти полностью исчезло питавшее их тонкое чувство интеллектуального юмора, которое так оживляло и разнообразило культуру Эдо.

ПЕСНИ «ВЕСЕЛЫХ КВАРТАЛОВ»

Важным дополнением к высокой классике эпохи Эдо служит фольклор «веселых кварталов», и в первую очередь лирические песни-коута, сложенные жрицами продажной любви. Перелистав страницы новелл Ихара Сайкаку или «бытовых» драм Тикамацу Мондзаэмона, мы обнаружим любопытный факт: героини большинства этих признанных шедевров мировой литературы – гетерэ-юдзё, обитательницы «кварталов любви» Эдо, Киото или Осаки.

Институт гетер в Китае, Корее и Японии существовал с незапамятных времен. В Средние века каждый большой город мог похвалиться фешенебельными домами терпимости с «товаром» на любой вкус. В начале XVII в. правительство сёгуната, заботясь о нравственности подданных, повелело вынести «веселые кварталы» за границы городов. Так возникли мегаполисы «свободной любви» со своей обособленной жизнью – Ёсивара на окраине Эдо (в 1617 г.), Симабара близ Киото (в 1640 г.), Маруяма в Нагасаки и сходные кварталы в других городах.

Фольклор «веселых кварталов», плоть от плоти культуры укиё, вобрал в себя все достижения многовекового народного песенного и поэтического искусства. «Веселые кварталы» были не только обителью плотских удовольствий, но и прибежищем городской богемы, неофициальными центрами культуры своего времени. Профессиональные литераторы, часто посещавшие кварталы любви, записывали и обрабатывали сочинения неизвестных поэтесс. Художники, мастера гравюры укиё-э охотно делали иллюстрации к сборникам. Песни коута появлялись в новеллах и драмах, на листах гравюр, выходили уже в XVI в. отдельными изданиями. Они начали завоевывать популярность с публикации в 1600 г. книги «Рютацу коута» («Песенки Рютацу»), составленной, как это ни удивительно, монахом секты Нитирэн. В дальнейшем все произведения вольного городского фольклора стали именоваться в честь сборника Рютацу «песенками» – коута. Со временем к ним добавились сюжетные баллады, которые сливались с драматическими сказами дзёрури, составившими фольклорную основу многих пьес Тикамацу и его современников. В период Токугава было опубликовано много сборников коута: «Собрание песенок нашего мира» (1688–1703), «Сосновые иглы» (1703), «Песни птиц и сверчков, записанные в горной хижине» (1771), «Старинные „песенки-оленята“ из Ёсивары» (1819). Составители, боявшиеся обнаружить свою причастность к низменному жанру, лирике «цветов», сохраняли инкогнито.

Поэзия «веселых кварталов», подобно фривольной прозе и эротической гравюре сюнга, существовала как открытая оппозиция ханжеству официальной морали. В песнях, грустных и смешных, подчас слегка скабрезных, проступают отчетливые черты народного искусства укиё с его ненасытной жаждой наслаждений и скорбным сознанием иллюзорности, непрочности бытия (мудзё):

Пусть в ином перерожденье

Буду я иной,

А сейчас любовь земная

Властна надо мной.

Что мне проку от учений,

Данных на века,

Если жизнь моя – росинка

В чашечке вьюнка!..

В отличие от гравюр-сюнга, культивировавших в основном обсценную тематику, песни-коута были по-своему чисты и целомудренны, являя собой скорее идеальную, чем материальную сторону жизни «веселых кварталов». Конечно, в них присутствует эротический компонент, но нет и намека на непристойность. Это подлинная лирическая поэзия, достигающая порой необычайно высокого накала исповедальности, что вполне объяснимо, если вспомнить, из какой пучины унижения и страдания звучат голоса юных дзёро. Духовным стержнем коута стал утонченный эротизм, воплощенный в понятии ирокэ («чувственность»). Именно чувственность в широком смысле слова, включающая в себя и легкий словесный флирт, и жар любовных объятий, и тоску разлуки, придает этим небольшим песням удивительный колорит, которого напрочь лишены классические жанры японской поэзии. Слово ута (песня) в понятии коута звучит так же, как и в наименовании классических жанров (танка, тёка, рэнга), но записывается иероглифом «песенка», а не «стихотворение в жанре классической песни».

Хотя в языке и образности коута ощущается кровная связь с литературной традицией, канон не довлеет над стихом. В сравнении с хайку и вака народная песня допускает относительную свободу в выборе тем, лексики, композиции – и, соответственно, мелодии. Объем варьируется от четверостишия до многих десятков строк, причем встречаются устойчивые поэтические формы в восемь, двенадцать и шестнадцать стихов. Нередко композиционная стройность песен достигается при помощи тропов, заимствованных из поэтики танка – ассоциативных образов энго, омонимических метафор какэкотоба, введений дзё, – хотя все эти приемы вкрапливаются в совершенно иной, приземленный контекст.

В первой половине XVIII в. из коута произросли новые направления фольклорной песни: баллады нанива-буси и «длинные песни» нагаута, границы между которыми были весьма зыбки. Те и другие дали обильную пищу для пьес театров Кабуки и Дзёрури.

Как и всякая песенная лирика, коута тяготеют к насыщенной мелодике стиха, музыкальности, напевности. Японский язык лишен рифмы, но авторы песен знали о ней из китайской поэзии. И не случайны стихи с одинаковыми глагольными окончаниями, не случайно вводятся лексические повторы и ткань текста пронизана певучими ассонансами. Не выходя за рамки традиционной силлабической просодии (чередования интонационных групп 7–5, 7–7, а также иногда 8–7 и 8–8 слогов), безвестные авторы порой создавали оригинальные поэтические конструкции.

Поскольку коута всегда исполнялись под аккомпанемент трехструнного сямисэна, важную роль играло согласование музыки и вокальной партии. Часто мелодия только задавалась сямисэном, затем вступал голос, а музыка сводилась к нескольким эффектным аккордам, после чего следовал долгий проигрыш-финал. Ко всем песням существовали ноты, записанные в условной японской системе нотной грамоты при помощи азбуки катакана.

Коута завоевывали поклонников не только среди завсегдатаев «веселых кварталов», актеров, бродячих певцов и комедиантов. Под музыку сямисэна звучали песни в замках феодалов и на храмовых праздниках, в деревенских хижинах и тесных переулках городов, а также в «чайных домах» кварталов продажной любви, которые были упразднены всего несколько десятилетий назад. Не забыты коута и в наши дни. Они издаются небольшими сборниками и в многотомных сериях литературного наследия, а некоторые становятся шлягерами, переживая второе рождение в популярном жанре эстрадной песни энка. Разумеется, традиционные коута остаются в репертуаре современных гейш и танцовщиц-майко знаменитого района Гион в Киото.

Высокая, идущая «поверх барьеров» лирика интеллектуалов и легкомысленные, порой сентиментальные песни-коута – две, казалось бы, несовместимые области поэзии, расположенные на противоположных полюсах. Что ж, представим себе два извечных начала, созидающие искусство изменчивого мира, как инь и ян, из взаимодействия которых рождается движение жизни.

Александр Долин

Поэзия хайку

Мацуо Басё

«Хаги спать легли…»

Хаги спать легли —

не поднимут головы,

не кивнут в ответ…

«Так сияй же, луна…»

Так сияй же, луна!

Все мне кажется нынче ночью,

что живу я снова в столице…

«Иль от стаи отстав…»

Иль от стаи отстав,

друзей в облаках он оставил? —

Гуся клич прощальный…

«Под сливой в цвету…»

Под сливой в цвету

даже буйвол нынче, как видно,

запеть собрался…

«Ветер с Фудзи-горы…»

Ветер с Фудзи-горы

подхвачу на веер – доставлю

гостинец в Эдо!..

«Заглохший очаг…»

Заглохший очаг —

вдруг оттуда выходит с урчаньем

женушка кота…

«На голом суку…»

На голом суку

примостилась под вечер ворона —

кончается осень…[1]

«Вешние ливни…»

Вешние ливни —

будто ноги у журавля

стали короче…

«Снег на Фудзи-горе…»

Снег на Фудзи-горе.

Жизнь в отшельничестве порою

навевает грезы…

«Потихоньку в ночи…»

Потихоньку в ночи

под луной жучок прогрызает

скорлупу каштана…

«Снежное утро…»

Снежное утро.

В одиночестве я глодаю

вяленую кету…

«Банан посадил…»

Банан посадил —

и теперь противны мне стали

листья мисканта…

«Плеск весел, шум волн…»

Что чувствую я в Фукагава[2] зимней ночью

Плеск весел, шум волн.

До нутра мороз пробирает —

слезы на глазах…

«В мире вишни цветут…»

В мире вишни цветут —

а сакэ мое с мутью белой,

рис с примесью черной…

«Этот ветер с полей…»

Этот ветер с полей —

плоть и душу мою он студит

хладом мертвых тел…

«Брошенное дитя…»

Брошенное дитя.

Каково на ветру осеннем —

слушать визг обезьян!..

«Запах орхидей…»

Запах орхидей —

крылья бабочки он осеняет

пыльцой душистой…

««Кап-кап-кап» роса…»

«Кап-кап-кап» роса.

Если бы ею же попытаться

бренный мир отмыть!..

«Изголовье из трав…»

Изголовье из трав.

Под холодным дождем среди ночи

скулит собака…

«Снежное утро…»

Снежное утро —

и на вьючных лошадей

взглянуть приятно…

«Вот она, весна…»

Вот она, весна!

Над горою безымянной

утренняя дымка…

«На огороде…»

На огороде

сидит воробей – созерцает

вишни в цветенье…

«Запад или восток…»

Запад или восток —

печаль повсюду едина.

Ветер осенний…

«Коли выпью вина…»

Коли выпью вина,

верно, спать и вовсе не лягу —

ночной снегопад…

«Облака цветов…»

Облака цветов.

Колокол – в Уэно ли,

в Асакуса[3] ли?..

«Рано вышла луна…»

Рано вышла луна,

хоть кроны еще не просохли —

все в каплях от дождя…

«Ясная луна…»

Ясная луна —

всю ночь напролет гуляю

около пруда…

««Путешественник»…»

«Путешественник» —

так меня и назовут.

Первый зимний дождь…

«До самой столицы…»

До самой столицы

лишь полнеба открыто взору —

грозовые тучи…

«Зимний денек…»

Зимний денек.

Тень моя на коне леденеет

рядом со мною…

«Холодна вода…»

Холодна вода!

У берега до рассвета

не спится чайкам…

«Ведь бредет и сейчас…»

Ведь бредет и сейчас

кто-нибудь в Хаконэ[4] через горы.

Снегопад поутру…

«Поле под паром…»

Поле под паром —

пастушьей сумки ростки

выпалывают мужчины…

«Как много всего…»

Как много всего

она мне успела напомнить —

цветущая вишня!..

«Не знаю, увы…»

Не знаю, увы,

как зовется цветущее древо —

но что за аромат!..

«Притомившись в пути…»

Притомившись в пути,

бреду я к ночлегу и вижу —

глицинии цветы!..

«Вот я и узрел…»

Вот я и узрел

в цветке, распустившемся нынче,

светлый лик божества…

«Одиночества грусть…»

Одиночества грусть —

меж вишен в весеннем цветенье

возвышается дуб…

«Появился на свет…»

Появился на свет

в самый день Успения Будды[5]

маленький олененок…

«Далеко-далеко…»

Далеко-далеко —

там, где из виду скрылась кукушка,

островок маячит…

«Осьминог в горшке…»

Осьминог в горшке[6].

Преходящие сны под луною

весенней ночью…

«Уж и лето прошло…»

Уж и лето прошло —

а она все еще одинока —

случайная травинка…

«В здешних краях…»

В здешних краях

все вокруг, что открылось взору,

чисто и светло…

«Мост подвесной…»

Мост подвесной[7] —

жизнь свою ему доверяют

плющ и багряник…

«Воспоминания…»

Воспоминания!

В одиночестве плачет старуха[8] —

наперсница луны…

«Уходящая осень…»

Уходящая осень —

натяну поплотнее в постели

соломенное одеяло…

«Дождик весенний…»

Дождик весенний.

Ощетинилась жесткой полынью

тропинка меж трав…

«Уходит весна…»

Уходит весна —

плачут птицы, у рыб навернулись

слезы на глаза…

«Словно вешка вдали…»

Словно вешка вдали

человек, навьюченный сеном, —

летние луга…

«Горы и палисад…»

Горы и палисад

будто в гости ко мне заходят[9] —

комната летом…

«Даже дятел – и тот…»

Даже дятел – и тот

на лачугу мою не польстился.

Летняя роща…

«Едкий дух от камней…»

Едкий дух от камней,

порыжели летние травы,

роса нагрелась…

«В этом дальнем краю…»

В этом дальнем краю[10]

впервые услышал я песню

на посадке риса…

«Летние травы…»

Летние травы —

это все, что осталось от грез

воинов павших…[11]

«Приютом своим…»

Приютом своим

я избрал сегодня прохладу —

тихо нежусь в дреме…

«Тишина вокруг…»

Тишина вокруг,

только звоном пронизаны камни —

поют цикады…

«О прохлада…»

О прохлада!

Новорожденный месяц восходит

над горой Хагуро…[12]

«Вдруг распались вдали…»

Вдруг распались вдали

заоблачные вершины —

луна над горами…

«Солнце жаром палит…»

Солнце жаром палит,

как и прежде, – но уж налетает

осенний ветер…

«Бурное море…»

Бурное море.

Протянулась до острова Садо[13]

Небесная река…[14]

«Чистый-чистый звук…»

Чистый-чистый звук —

до Большой Медведицы, к звездам

стук валька[15] долетает…

«Вьется стрекоза…»

Вьется стрекоза —

не поймать ее, как ни бейся,

в траве луговой…

«Первый зимний дождь…»

Первый зимний дождь —

хорошо б и обезьянке

плащик из соломы!..

«Отовсюду летят…»

Отовсюду летят

лепестки отцветающих вишен —

озеро Бива…[16]

«Цветет мандарин…»

Цветет мандарин.

Долетает откуда-то с луга

песня кукушки…

«Не напомнит ничто…»

Не напомнит ничто

об их неизбежной кончине —

перезвон цикад…

«В лачуге моей…»

В лачуге моей

я одно достоинство вижу —

комары здесь малы…

«Ветер с реки…»

Ветер с реки

обдает вечерней прохладой

деревце хурмы…

«Не успев зачерпнуть…»

Не успев зачерпнуть,

холодок на зубах предвкушаю —

родник в кринице…

«Плохо вышел вьюнок…»

Плохо вышел вьюнок

на моем неумелом рисунке —

жаль его, право!..

«Полнолуние…»

Полнолуние —

меж собравшихся им любоваться

лиц красивых нет…

«Взгляни же с портрета…»

Взгляни же с портрета!

Мне тоже не радостно, друг.

Сумрак осенний…

«Вешняя ночь…»

Вешняя ночь —

заря чуть заметно брезжит

над цветами вишен…

«Долго-долго струит…»

Долго-долго струит

сиянье над вишней цветущей

луна в эту ночь…

«Песня кукушки…»

Песня кукушки.

Сквозь просвет в бамбуковой чаще

льется лунный свет…

«Летняя ночь…»

Летняя ночь.

В лунных бликах вдаль улетает

эхо моих шагов…

«Бамбука ростки…»

Бамбука ростки —

сколько в детстве их для забавы

рисовать довелось!..

«Вымолвлю слово…»

Вымолвлю слово —

и студит губы мои

осенний ветер…

«Друг, что риса принес…»

Друг, что риса принес,

сегодня будет со мною

луной любоваться…

«Дверь из соломы…»

Дверь из соломы.

Солнце садится и меркнет.

Вино из хризантем…

«Одиночества грусть…»

Одиночества грусть!

На гвозде в плетеной корзинке

верещит кузнечик…[17]

«Приутихли к утру…»

Приутихли к утру

любовные игрища кошек —

над ложем тускнеет луна…

«Вот уже и весна…»

Вот уже и весна

пейзаж на свой лад подправляет —

луна и слива…

«Цветы на вьюнке…»

Цветы на вьюнке!

Высунулся из окошка,

перепив вина…

«Закатилась луна…»

Закатилась луна,

но мерцающий отблеск остался

в уголке стола…

«Цветущий вьюнок…»

Цветущий вьюнок —

вот и он ведь тоже не хочет

стать моим другом…

«Заживо смерзлись…»

Заживо смерзлись

в бесформенный плотный комок —

бедные трепанги!..

«Угли в очаге…»

Угли в очаге —

на стене силуэт знакомый

сидящего гостя…

«Сборщицы чая…»

Сборщицы чая —

слышат ли и они сейчас

кукушку из рощи?..

«В рассветной росе…»

В рассветной росе

на бахче чумазые тыквы —

прохладная грязь…

«Поет соловей…»

Поет соловей

меж ростков молодого бамбука —

оплакивает старость…

«Вешние дожди…»

Вешние дожди —

шелковичным червям не сладко

на тутовых грядках…

«Близится осень…»

Близится осень.

Единенье сердец в каморке

на четыре татами…

«К прохладной стене…»

К прохладной стене

прижимаю босые подошвы —

полуденный сон…

«Что они там едят?..»

Что они там едят? —

Под сенью ивы осенней

маленький домик…

«Полнолуние…»

Полнолуние —

туман у подножья горы,

дымка над полями…

«Студеный ветер…»

Студеный ветер

задувает под стрехи домов —

кончается осень…

«Дорожная даль…»

Дорожная даль —

никого нет со мною рядом.

Сумрак осенний…

«Занемог в пути…»

Занемог в пути —

мечты мои кружатся, вьются

над оголенным лугом…

«И невзрачной вороне…»

И невзрачной вороне

это снежное утро к лицу —

ишь как похорошела!..

«Просыпаюсь ночью…»

Просыпаюсь ночью.

С треском лопнул кувшин на столе —

вода замерзла…

«Зимнее поле…»

Зимнее поле —

одноцветный, поблекший мир,

завыванье ветра…

«Где-то за очагом…»

Где-то за очагом

поет так самозабвенно

знакомый сверчок…

«За весь долгий день…»

За весь долгий день

еще не нащебетался —

ах, жаворонок!..

«Мышата пищат…»

Мышата пищат —

отвечают, должно быть, из норки

воробушкам в гнезде…

«Бабочка, не спи…»

Бабочка, не спи!

Ну, проснись же поскорее —

давай с тобой дружить!

«Ветер подует…»

Ветер подует —

и на новую ветку вспорхнет

бабочка на иве…

«Поле сурепки…»

Поле сурепки —

с умным видом снуют воробьи,

любуясь цветами…

«Под вишней сижу…»

Под вишней сижу.

Всюду – в супе и в рыбном салате

лепестки цветов…

«Тихо лошадь трусит…»

Тихо лошадь трусит.

Будто вижу себя на картине

средь летних полей…

«Прохладу листвы…»

Прохладу листвы

я перенес на картину —

в Сага[18] рисую бамбук…

«Крабик песчаный…»

Крабик песчаный

карабкается по ноге —

как вода прозрачна!..

«Дикие утки…»

Дикие утки, —

должно быть, лапкам тепло

в пуховых чулочках!..

«Сорвался с травинки…»

Сорвался с травинки

и в испуге прочь улетел

светлячок зеленый…

«Неужели она…»

Неужели она

вся как есть превратилась в песню? —

Скорлупка цикады…

«Молодая листва…»

Молодая листва —

как ярко блестит под солнцем

пышная зелень!..

«Рассвет настает…»

Рассвет настает —

отзвук колокола окутан

пеленой тумана…

«Ночью холодной…»

Ночью холодной

мне лохмотья одолжит свои

пугало в поле…

«Подал голос журавль…»

Подал голос журавль —

и от крика вот-вот разорвутся

листья банана…

«О стрекоза…»

О стрекоза!

С каким же трудом на былинке

ты примостилась…

«Деревенька в горах…»

Деревенька в горах —

непременно у каждого дома

дерево хурмы…

«Задремал в седле…»

Задремал в седле —

сквозь сон вдали брезжит месяц,

вьется дым очагов…

«Этот старый пруд…»

Этот старый пруд!

Ныряет в воду лягушка —

одинокий всплеск…

«Море во тьме…»

Море во тьме —

долетает белесым мерцаньем

перекличка уток…

У каждой вещи свое предназначение

Слепень на цветке —

подожди, не ешь его,

дружок-воробей!..

«Колосок ячменя…»

Колосок ячменя

сожму, опоры взыскуя, —

пришла разлука…

«Занедуживший гусь…»

Занедуживший гусь

опустился на сжатое поле —

холодный ночлег в пути…

«Отчего в эту осень…»

Отчего в эту осень

так годы дают себя знать?

Птицы под облаками…

Поэты школы Басё

Мукаи Кёрай

«Хоть и движется он…»

Хоть и движется он,

а кажется, что неподвижен, —

кто-то мотыжит поле…

«Коршуна перья…»

Коршуна перья

он пригладил, прижал —

первый зимний дождь…

«Вихрь студеный…»

Вихрь студеный —

он земли не дает коснуться

зимнему дождю…

«На ладони моей…»

На ладони моей

угас он так незаметно,

этот светлячок…

«Дыни, сбросив листву…»

Дыни, сбросив листву,

на бахче догола разделись —

какая жара!..

«Обходчик с гонгом…»

Обходчик с гонгом

нынче ночью меня не будил.

Луна в тумане…

Найто Дзёсо

«Море дремлет во мгле…»

Море дремлет во мгле —

вот туда и уходят, должно быть,

зимние дожди…

«В одежонке бумажной…»

В одежонке бумажной[19]

я подхожу к очагу —

углей мерцанье…

«Прибиты дождем…»

Прибиты дождем,

ячменя колосья склонились

над тропинкой в поле…

«Вишни в полном цвету…»

Вишни в полном цвету,

а дятел кружит над ними —

ищет трухлявый ствол…

«Вынырнул чирок…»

Вынырнул чирок

и плывет, озираясь так важно:

«Я на дне побывал!»

«Летняя гроза…»

Летняя гроза —

на землю спешат муравьишки

по стволу бамбука…

«Полнолуние…»

Полнолуние.

Старая сова ночует

в придорожном храме…

«Сбросив скорлупку…»

Сбросив скорлупку,

с нею рядом в осенний день

упала сама цикада…

«Холоднее, чем снег…»

Холоднее, чем снег,

на сединах моих серебрится

зимняя луна…

Нодзава Бонтё

«Зимний дождь идет…»

Зимний дождь идет —

в горной хижине лесоруба

светится окошко…

«Рыбник карпов принес…»

Рыбник карпов принес —

откликаюсь вслепую на голос

из туманной дымки…

«Прохладный рассвет…»

Прохладный рассвет —

прямо к двери моей лачуги

намело травы…

«В толчее базара…»

В толчее базара

ароматы снеди плывут.

Летняя луна…

«Кличет сорокопут…»

Кличет сорокопут.

Погружается в бор сосновый

закатное солнце…

«Все капли с ковша…»

Все капли с ковша

стекли – в тишине наступившей

запел кузнечик…

Морикава Кёрику

«Клецки на связке…»

Клецки на связке —

и те будто стали помельче.

Ветер осенний…

«Убрали ячмень…»

Убрали ячмень —

рис сажают на том же поле.

Поздние светляки…

«К пламени свечи…»

К пламени свечи

так доверчиво он склонился —

пион в горшочке…

«Любуясь вершиной…»

Любуясь вершиной,

под деревом долго лежу

в тени прохладной…

«Завидую им…»

Завидую им,

сам расстаться с милой не в силах, —

кошачья свадьба…

«Уголок Киото…»

Уголок Киото —

ночью дождь поливает остатки

дневного снега…

Оти Эцудзин

«Бумажный фонарь…»

Бумажный фонарь

совсем закоптился в дороге —

снежный вечер студён…

«Как спокойны они…»

Как спокойны они,

опадая в свой час урочный! —

Мака цветы…

«Завидно, право…»

Завидно, право!

Всё на свете готовы забыть,

любятся кошки…

Ямамото Какэй

«Новый пакет…»

Новый пакет

припасенного загодя чая

в затворничестве зимой…

«На белом цветке…»

На белом цветке

прозрачной росы и не видно —

вьюнок поутру…

«Марево висит…»

Марево висит —

ничем не сдержать колыханья

над снежным полем…

Имубэ Роцу

«На гладких камнях…»

На гладких камнях

ты, верно, дремлешь сегодня —

горы в вешнем цвету…[20]

«Перед взором моим…»

Встречаю на берегу залива старца Бас ё[21]

Перед взором моим

синева безбрежного моря.

Северная осень…

«Что же будет теперь…»

Что же будет теперь

с поблекшей листвою банана?[22] —

Ветер осенний…

«Детвора из рыбачьей деревни…»

Детвора из рыбачьей деревни

под вечер пришла собирать

морскую капусту…

Каваи Сора

«Всю ночь напролет…»

Всю ночь напролет

внимаю осеннему ветру —

приют среди гор…[23]

Вернувшись в Ига

Как сердце щемит!

Этот дождь холодный, осенний

вблизи от Нара…[24]

«Звезды в пруду…»

Звезды в пруду.

Мелко-мелко дрожат отраженья —

зимний дождь идет…

«Плетень не чиню…»

Плетень не чиню —

пусть почаще в гости приходят

оленята из леса…

Сугияма Сампу

«Закатное солнце…»

Закатное солнце

расколото напополам

дождевою тучей…

«Вешние ливни…»

Вешние ливни —

прямо к двери лачуги моей

плывут лягушки…

«Поле хризантем…»

Поле хризантем —

посреди него задержался

клочок тумана…

Татибана Бокуси

«Сквозь опоры моста…»

Сквозь опоры моста

лучи закатного солнца —

вечерняя дымка…

«Журчанье реки…»

Журчанье реки.

Домик с дикою розой у входа

еще не проснулся…

«Холод ночной…»

Холод ночной.

Слышу, лодка на мелководье

скребет о песок…

У могилы Басё в храме Гитю-Дзи

С посохами стоим,

окружив этот холмик могильный.

Зимний дождь над селом…

Хиросэ Идзэн

«Вьются стрекозы…»

Вьются стрекозы,

солнце садится – в волнах

дикие утки…

«Чуть заметен, плывет…»

Чуть заметен, плывет

аромат благовонных курений —

снежок за окном…

«Разлука грядет…»

Разлука грядет —

вот так на холме и простимся,

кушая хурму…[25]

«Уж наверно они…»

В горах Кага принял наконец ванну

Уж наверно они

приобвыкли за долгое время —

вши мои да блохи…[26]

«Оклеил окно…»

Оклеил окно —

и вдруг через узкую щелку

сверчок вползает…

Кагами Сико

«Сумрак белесый…»

Сумрак белесый —

словно свой товар предлагает

продавец сакэ…

«Вот она, прохлада…»

Вот она, прохлада!

Из зелени летней с веранды

свешиваю ноги…

«Вороны лесные…»

Вороны лесные

разглядывают ростки

на рисовом поле…

«Промозглый денек…»

Промозглый денек —

лошаденка уши прижала.

Расцветают груши…

«Нарциссы в цвету…»

Нарциссы в цвету.

Выхожу за ворота ночью —

луна над рекой…

Сида Яха

«Прохладный сумрак…»

Прохладный сумрак.

На крутой утес я взошел —

стою над обрывом…

«Всходы риса в полях…»

Всходы риса в полях,

а меж ними следы зияют —

будто великаньи…

«Уши открою…»

Уши открою,

чуть-чуть одеяло стянув, —

шорохи ночные…

«Мацуяма…»

Мацуяма.

Угасающие светляки.

Утренняя буря…

«Фиалки цветок…»

Фиалки цветок

положил для верности в пачку

платков бумажных…

«Как же прохладно…»

Как же прохладно!

Прикоснулся горячим лбом

к новенькой циновке…

Ночлег в пути

Ливень вечерний.

Вот и кончили камни дробить

на соседнем подворье…

Ёса-но Бусон

«Белой сливы цветы…»

Белой сливы цветы —

поселился на время в корчме

близ храма Китано…[27]

«Алая слива…»

Алая слива.

В багровых закатных лучах

дубы и сосны…

«Лягушка плывет…»

Лягушка плывет —

так беспомощно лапки разводит,

так сиротливо!..

«Колокол в храме…»

Колокол в храме, —

пристроившись, дремлет на нем

бабочка-малютка…

«Молодая форель…»

Молодая форель.

Лист бамбука, кружась, с утеса

падает в воду…

«Уж и люди ушли…»

Уж и люди ушли,

а он все меж цветов распевает —

соловей на вишне…

«Над морем взойдя…»

Над морем взойдя,

заливает солнце сияньем

горную вишню…

Возле хижины Басё-ан

Пока я копал,

та туча, что в небе висела,

скрылась из виду…[28]

«Мотыжат поле…»

Мотыжат поле.

С вершины горы на закате

петушиный клич бонзы…

Песнь мечтаний

Вешние дожди.

Право, жаль мне себя в эту пору —

не пишется совсем…

«Вешние дожди…»

Вешние дожди —

и сегодня, как и вчера,

темнеет помаленьку…

«Сурепка цветет…»

Сурепка цветет.

Луна встает на востоке,

садится на западе солнце…

Вспоминаю былое

Сколько долгих дней

набралось, осело и стало

далеким прошлым!..

«Как бы и невзначай…»

Как бы и невзначай

аромат разливает в округе

весенний ветер…

«Весна уходит…»

Весна уходит.

Так хочется тяжесть лютни

ощутить в руках!..

«Короткая ночь…»

Короткая ночь.

На мохнатой гусенице мерцает

капелька росы…

«В огромном саду…»

В огромном саду

вдаль уходят ряды пионов

до горизонта…

«Облетел пион…»

Облетел пион, —

наслоившись, лежать остались

два-три лепестка…

«На земле Никко…»

На земле Никко[29]

тоже всплески ажурной резьбы —

цветут пионы…

Муравейник

Муравьиный дворец —

раскрывает пион багряный

парадные ворота…

«Горный муравей…»

Горный муравей —

так отчетливо он заметен

на белом пионе…

«Все сто летних дней…»

Все сто летних дней

я бы вовсе в руки не брал

ни кисти, ни туши!..[30]

«Отказавшись зайти…»

Двадцатого числа шестой луны в корчме «Бамбуковая расселина»

Отказавшись зайти,

сосед поделился форелью —

ворота в час ночной…

«Летучие муравьи…»

Летучие муравьи —

вьется рой над хижиной бедной

у подножья Фудзи…

«Посмотрел вблизи…»

Двенадцатого числа четвертой луны в полночный час нашел тему для трехстишия «Плоды на сакуре»

Посмотрел вблизи

и вижу – цветы нынче ночью

стали плодами…

«В думы погружен…»

В думы погружен,

я взошел на пригорок – и вижу

шиповник в цвету…

«Молодой бамбук…»

Молодой бамбук —

нынче он предстал воплощеньем

селенья Сага…

«О прохлада…»

О прохлада!

От колокола отделившись,

проплывает звон…

«Летняя гроза…»

Летняя гроза —

к траве испуганно жмется

стайка воробьев…

«Заглохший колодец…»

Заглохший колодец —

комары кружат, долетает

темный рыбий всплеск…[31]

«Слышен писк комара…»

Слышен писк комара —

всякий раз, когда опадает

с жимолости цветок…

«Под москитную сетку…»

Под москитную сетку

запустил к себе светлячков —

ну что за прелесть!..

«Дубрава в цвету…»

Высказываю то, что чувствую

Дубрава в цвету —

огрубеть душе не позволит

этот аромат…

«Зачерпнули вдвоем…»

Зачерпнули вдвоем —

и тотчас вода замутилась

в бочажке лесном…

«Четверых-пятерых…»

Четверых-пятерых,

что плясать еще не устали,

озаряет луна…

«Пускают фейерверк…»

Пускают фейерверк[32] —

а всего-то в порту, должно быть,

не больше ста домишек…

«Лунный отблеск в душе…»

Лунный отблеск в душе —

ночною порой миную

бедный городок…

«Над горами темно…»

Над горами темно,

а над лугом еще прозрачен

сумрак вечерний…

«Одинокий вьюнок…»

Одинокий вьюнок —

в глубине цветка затаился

цвет морских глубин…

Условное название «Гуси-письмена»

Вереница гусей

протянулась строкой над горами,

луна – печатка…

«Хризантемы взрастил…»

Хризантемы взрастил —

и сам же, того не заметив,

стал их рабом…

«Осень плоти моей…»

Осень плоти моей —

эту ночь пережить сумею,

но ведь будет и завтра…

Хижина Басё-ан к востоку от столицы[33]

Зима уж близка —

и упорно ползут отсюда

дождевые тучи…

«Зимние дожди…»

Зимние дожди.

Мышь проворно просеменила

по струнам кото…

«Вихрь осенний…»

Вихрь осенний.

Как живется-можется

в тех пяти домишках?..

Из цикла «Восемь песен о бедной хижине»

«Вскипятить лапши…»

Вскипятить лапши —

а для этого еще надо

хвороста наломать…

«В ствол вонзаю топор…»

В ствол вонзаю топор —

и тихо дивлюсь аромату.

Зимняя роща…

«Угли в очаге…»

Угли в очаге —

наконец, как видно, сварилась

моя похлебка…

«В долину спущусь…»

В долину спущусь,

приму у знакомого ванну!

Зонтик под снегом…

«Зимнее утро…»

Зимнее утро —

какая отрада увидеть

дым над отчим домом!..

«Стая уток вдали…»

Стая уток вдали.

Ополаскиваю мотыгу —

рябь по воде…

«Не забыть мне их лиц…»

Не забыть мне их лиц —

из коробки двух кукол достали

в пышных нарядах…[34]

«Змей бумажный висит…»

Змей бумажный висит —

снова в небе на том же месте,

где был и вчера…

«Гору Фудзи вдали…»

Гору Фудзи вдали

плащом зеленым укрыла

молодая листва…

«Дождик весенний…»

Дождик весенний.

Бредут, о чем-то болтая,

соломенный плащ и зонт…

«Поет соловей…»

Поет соловей —

заливается, разевая

маленький клювик…

«Возвращаются гуси…»

Возвращаются гуси

поздно ночью, когда над лугом

в тучах плывет луна…

«Днем: «Скорее бы ночь!»…»

Днем: «Скорее бы ночь!»

А ночью: «Скорее бы утро!» —

квакают лягушки…

«Лают собаки…»

Лают собаки —

коробейник в деревню пришел.

Персики в цвету.

«Заливное поле…»

Заливное поле.

Вишни в воду роняют цветы —

луна и звезды…

«Вешние ливни…»

Вешние ливни.

Две хижины приютились

на берегу реки…

«Со свечою в руке…»

Со свечою в руке

человек гуляет по саду —

провожает весну…

«Уходит весна…»

Уходит весна.

Сквозь щель в соседнем заборе

цветы белеют…

«Молнии блеск…»

Молнии блеск —

и слышно, как с листьев бамбука

роса стекает…

«Летнюю речку…»

Летнюю речку

так приятно вброд перейти —

сандалии в руке…

«Лисы играют…»

Лисы играют

меж нарциссов на летнем лугу

в сиянье лунном…

«Ветерок вечерний…»

Ветерок вечерний.

Важно моет ноги в ручье

серая цапля…

«Марево висит…»

Марево висит.

Мотылек над землей порхает —

крылышки прозрачны…

«Птиц редкие трели…»

Птиц редкие трели,

журчанье ручья вдалеке,

голос цикады…

«Вулкан Асама…»

Вулкан Асама[35] —

зеленеет сквозь дым по склонам

вешняя листва…

«Ни единый листок…»

Ни единый листок

в летней роще не шелохнется —

даже страшно чуть-чуть…

«Срезал пион…»

Срезал пион —

и себе настроенье испортил

на целый вечер…

«Ясная луна…»

Ясная луна —

ребятишки уселись и смотрят

с веранды храма…

«Собираю грибы…»

Собираю грибы.

Вдруг голову поднял и вижу —

месяц над горой…

«Того и гляди…»

Того и гляди

луна им на головы рухнет —

вот это пляска!..

«О тишина…»

О тишина!

Там, в глубинах озерных, белеют

облачные пики!..

«Вот я ухожу…»

Вот я ухожу,

а ты, мой друг, остаешься.

Своя у каждого осень…

«Печаль одиночества…»

Печаль одиночества —

есть своя прелесть и в ней.

Осенний вечер…

«Я мать и отца…»

Я мать и отца

вспоминаю сегодня весь вечер.

Кончается осень…

«В чаще лесной…»

В чаще лесной

то ударит топор дровосека,

то стукнет дятел…

«Заморозки…»

Заморозки.

Вдалеке журавля больного

вижу на поле…

«На бамбуковых кольях…»

На бамбуковых кольях

у заставы стрекозы сидят

в лучах заката…

«Крюк над очагом…»

Крюк над очагом,

а на нем сверчок примостился —

холод ночной…

«Листья хурмы…»

Листья хурмы

опустились на соевом поле —

издалека прилетели…

«Чая цветы…»

Чая цветы —

не пойму, каких все-таки больше,

желтых или белых?..

«Орхидея в ночи…»

Орхидея в ночи.

Душистая тьма сгустилась,

цветы белеют…

«Белая хризантема…»

Белая хризантема —

и ножницы вдруг перед ней

замерли на мгновенье…

«К твердыне Тоба…»

К твердыне Тоба[36]

полдюжины конных спешат.

Вихрь осенний…

«На закате во мгле…»

На закате во мгле

тоскливо квакает жаба.

Зимние дожди…

«В старом пруду…»

В старом пруду

сандалия из соломы.

Падает мокрый снег…

«До самых костей…»

До самых костей

пробирает холод в постели —

морозная ночь…

«Холодная ночь…»

Холодная ночь.

Все гремят котлами соседи —

назло мне, что ли?..

«Возится мышь…»

Возится мышь

в уголке на грязной тарелке.

Холод ночной…

«Подбирается мышь…»

Подбирается мышь

к светильнику у постели —

масло застыло…

«Сломанный зонтик…»

Сломанный зонтик —

вот славное вышло зимовье

для летучей мыши!..

«Ветер подул…»

Ветер подул —

и будто бы вдруг побелели

птицы на пруду…

«Зимняя буря…»

Зимняя буря.

Спотыкаясь, к дому бредет

моя лошадка…

«Зимою в доме…»

Зимою в доме

у светильника я один —

пишу, читаю…

Кобаяси Исса

«Новый год на дворе…»

Новый год на дворе —

вот она, долгожданная радость!

Голубое небо…

«Тявкай, тявкай, мой пес…»

Тявкай, тявкай, мой пес!

Ты ведь хочешь вместе со всеми

старый год проводить…

«Гостинцы принес…»

Гостинцы принес

в Новый год – малыш-несмышленыш

тоже тянет ручки…

«За праздничный стол…»

За праздничный стол

по-свойски уселась и кошка

старый год проводить…

«В талой воде…»

В талой воде

барахтается ворона —

знаменье весны…

««Все засыплю кругом!»…»

«Все засыплю кругом!» —

так и валит с небес, так и валит

снежок весенний…

«Стук-постук, стук-постук…»

Стук-постук, стук-постук —

это кто же в дымке весенней

подходит к дому?..

«Весенний ветер…»

Весенний ветер.

Жадно-жадно лакает мышь

из реки Сумида…[37]

«Замечательный змей…»

Замечательный змей

над лачугой нищего взвился

в синее небо…

«Весеннее марево…»

Весеннее марево.

Рыжих лисят порезвиться

вывела лиса.

«На мусорной куче…»

На мусорной куче

одинокий белый журавль —

берег бухты Вака…

«Совсем как люди…»

Совсем как люди,

бродят голуби и журавли

в часы отлива…

«Дождик весенний…»

Дождик весенний.

Учит киску свою танцевать

наша малышка…

«Мяукает кошка…»

Мяукает кошка —

ей рожицу строит в ответ

девочка с тэмари…

«Ну что ж, так и быть…»

Ну что ж, так и быть —

уступлю свой плетень на сегодня

соловью-запевале…

«Ведь вот соловей!..»

Ведь вот соловей! —

Он и пред сиятельным князем

поет все так же…

«Поет соловей…»

Поет соловей,

на ручку мотыги усевшись, —

хутор Маленькой сливы…

«Каков соловей…»

Каков соловей!

Обтирает грязные лапки

о цветы на сливе…

«Вот и над островком…»

Вот и над островком,

где поле мотыжит крестьянин,

песня жаворонка…

«Ну, с этого дня…»

Ну, с этого дня

все вы можете спать спокойно —

вы в Японии, гуси!

«Бедный мой воробей…»

Бедный мой воробей!

Измучился весь, исстрадался

в руках у мальчишек…

«Сиротка-воробей…»

Сиротка-воробей!

Ну, лети ко мне скорее —

поиграем вместе!..

«Так веселы, дружны…»

Так веселы, дружны…

Вот бы мне родиться опять

бабочкой над лугом…

«Рядышком сидят…»

Рядышком сидят —

все лягушки друг дружке подружки,

сестренки да братишки…

«Хочет подразнить…»

Хочет подразнить —

что за рожу скорчила,

противная лягушка!

«Верно, в гляделки…»

Верно, в гляделки

решила со мной поиграть —

что вылупилась, лягушка?!

«В калитку ко мне…»

В калитку ко мне,

и не постучав, и не квакнув,

шлепает лягушка…

«Вишь, как расселась…»

Вишь, как расселась —

небось заправи́ла в пруду

важная лягушка…

«Хорошо ты поёшь…»

Хорошо ты поёшь —

так спляши хоть разок, попробуй,

милая лягушка…

«Все деревья цветут…»

Все деревья цветут,

а она и не думает вовсе —

слива у дверей…

«У лачуги моей…»

У лачуги моей

зацвела наконец-то слива —

а куда ей деться!..

«Меж цветами сурепки…»

Меж цветами сурепки

виднеется тонкий дымок

над горой Асама…

«Дремлет щенок…»

Дремлет щенок,

крепко-крепко зажав зубами

веточку ивы…

«Застенчиво, робко…»

Застенчиво, робко

к боку Фудзи прильнула она,

маленькая ива…

«Малыш на качелях…»

Малыш на качелях!

Как он крепко в ручке зажал

ветвь цветущей вишни!..

«Услыхав голоса…»

Услыхав голоса,

чуть зарделись в лучах заката

цветы на вишне…

«Удивительно это…»

Удивительно это —

как ни в чем не бывало жить

под цветущей вишней!..

«Будто бы с неба…»

Будто бы с неба

летят на меня лепестки —

опадает вишня…

«Мне так полюбились…»

Мне так полюбились

на вишне близ дома цветы —

но вот их не стало…

«Лето в горах…»

Лето в горах.

Соловья, фазана, кукушку

отрадно слышать…

«Дорога в Синано…»

Дорога в Синано[38].

Рис сажают на горных полях —

слышится песня…

«Ничегошеньки нет…»

Ничегошеньки нет

в моем доме – только прохлада

и душевный покой…

«Прохладный денек…»

Прохладный денек.

Облака, будто горные пики, —

повыше, пониже…

«Эти рыбы в ведре…»

Эти рыбы в ведре

и не знают, куда попали…

Прохладный вечер.

«Стебли раздвинув…»

Стебли раздвинув,

жеребенок высунул нос —

ирисы в цвету…

«Лошадка-мама…»

Лошадка-мама —

как она стережет у ручья,

пока жеребенок пьет!..

«Жирная кошка…»

Жирная кошка,

растянувшись на веере, спит

сладко-пресладко…

«Лучше баклана…»

Лучше баклана

по-бакланьи мальчик кричит —

вот молодчина!..

«Кукушка поет…»

Кукушка поет.

Вы, мухи, букашки, жуки,

все слушайте хорошенько!..

«Как же долго я ждал…»

Как же долго я ждал,

пока запоет свою песню

кукушка в этом году!..

«Бедные блохи…»

Бедные блохи,

как быстро в лачуге моей

вы отощали!..

«И для вас, мои блохи…»

И для вас, мои блохи,

так тосклива, должно быть, ночь,

так бесконечна!..

«Так и быть, мои блохи…»

Так и быть, мои блохи,

Мацусиму[39] вам покажу —

а потом уж всех вон!..

«Моль спешит улететь…»

Моль спешит улететь —

а ведь есть среди этих букашек

мамы, папы и детвора…

«Какая радость…»

Какая радость —

вот он, первый укус комариный

в нынешнем году!..

«То туда, то сюда…»

То туда, то сюда

так и вьется веселый комарик —

старику на радость…

«Муха на веранде…»

Муха на веранде

терла-терла лапки – и вот

пришлось прихлопнуть…

«Один человек…»

Один человек

и одна случайная муха

сидят в гостиной…

«Жить бы получше…»

Жить бы получше —

и тебя позвал бы, мушка:

«Отведай риса!»

«Так уж заведено…»

Так уж заведено —

кто получше поет, кто похуже,

даже среди цикад…

«Цикады поют…»

Цикады поют.

Словно камень, затерянный в поле,

моя лачуга…

«Цикады поют…»

Цикады поют.

Этой щели в стене я не видел —

до нынешней ночи…

«Ваша милость, жаба…»

Ваша милость, жаба,

детки ваши плачут,

муженек заждался!..

«Кто пожаловал к нам…»

Кто пожаловал к нам!

Да ведь это сама Ее милость,

Лесная Жаба!..

«Все паучьи детки…»

Все паучьи детки

разбрелись по белу свету,

обзавелись хозяйством…

«Да когда ж ты успела…»

Да когда ж ты успела

к ногам моим подползти?

Ответь, улитка!..

«Вечерняя луна…»

Вечерняя луна.

Рядом, голая по пояс,

нежится улитка…

«На дверце плетеной…»

На дверце плетеной

повисла вместо замка

ракушка улитки…

«Вершина добра…»

Вершина добра,

красоты чистейшей вершина —

маковый цвет!..

««Вот такой большущий…»

«Вот такой большущий

на кусте у нас пион!» —

девочка руки разводит…

«Право, хорош…»

Право, хорош!

Видно, очень доволен жизнью

пион цветущий…

«Плачет, плачет малыш…»

Плачет, плачет малыш —

все просит поймать ему в небе

шарик луны…

«Красота какая…»

Красота какая!

Через дыры в стенке бумажной —

Небесная река…

«Руки-ноги раскинув…»

Руки-ноги раскинув,

в одиночестве мирно дремлю —

печаль, прохлада…

«Осенняя ночь…»

Осенняя ночь.

Неумело путник латает

худое платье…

«Что за люди у нас…»

Что за люди у нас,

если даже пугала в поле

стоят скривившись…

«Под такой-то луной…»

Под такой-то луной —

и стоит как ни в чем не бывало

пугало в поле!..

«Гусь, дикий гусь…»

Гусь, дикий гусь,

скажи, сколько лет ты летаешь

за леса, за море?..

«Осторожно, сверчок…»

Осторожно, сверчок!

Вот сейчас повернусь с боку на бок —

ну-ка брысь отсюда!..

«Пока меня нет…»

Пока меня нет,

смотри хорошенько за домом —

будь умницей, мой сверчок!..

«Ветер прохладный…»

Ветер прохладный.

Что есть мочи в саду у меня

поет кузнечик…

«Эх, жаль, не достать…»

Эх, жаль, не достать —

а каштан-то какой чудесный,

какой большущий!..

«Лущит каштаны…»

Лущит каштаны —

как ловко, ножки скрестив,

малыш уселся!..

«Лист опавший поймал…»

Лист опавший поймал

и лапкой прижал осторожно

смешной котенок…

«Никнет бурьян…»

Никнет бурьян —

низко-низко склонились метелки.

На глазах холодает…

«Месяц на небесах…»

Месяц на небесах

будто скорчился весь от мороза —

похолодало…

«Должно быть, отец…»

Должно быть, отец

вот такою же видел округу —

зимовье в горах…

«Ясное утро…»

Ясное утро —

уголь радуется в очаге,

«крак-крак-крак», – мурлычет…

«У жаровни сижу…»

У жаровни сижу

и гляжу, как под дождичком мокнет

на улице князь…

«Каменный Будда…»

Каменный Будда

одиноко стоит на лугу —

под носом сосулька…

Автопортрет

Снисходительно

созерцаю череп свой —

и то мороз по коже…

Поэты хайку других школ

Мацунага Тэйтоку

«Будто выплюнут…»

Будто выплюнут,

из горлышка вазы торчит

камелии бутон.

«Больше не сыскать…»

Больше не сыскать

таких мастеров вака —

лягушка с соловьем.

«Нам бы семена…»

Нам бы семена

сакуры, чтобы цвела

не сезон, а два!..

«И роса на них…»

И роса на них

с фиолетовым отливом —

фиалки в горшке…

Ихара Сайкаку

«Долгожданная…»

Долгожданная!

Вот тайком и уходит весна —

день перемены одежд…

«Затворился зимой…»

Затворился зимой —

и уж сам никому не пеняю,

что долго с утра не встают…

«Созерцая луну…»

Созерцая луну,

провел я два лишних года

бренной жизни земной…

Такараи Кикаку

«В закатных лучах…»

В закатных лучах

прошелся передо мною

одинокий журавль…

«Комариный рой…»

Комариный рой —

будто в воздухе протянулся

«грез плавучий мост»…

«Осеннее небо…»

Осеннее небо

над горным пиком парит —

выше криптомерий!..

«Снег на шляпе моей…»

Снег на шляпе моей.

Как подумаю, что не чужой он, —

сразу легче ноша!..

«На банановый лист…»

На банановый лист

забралась большая лягушка —

тихо курлычет…

«Тут и там, тут и там…»

Тут и там, тут и там

распевают в ночи лягушки,

звезды мерцают…

«Нищий бредет…»

Нищий бредет.

Вот оно, его летнее платье —

земля да небо…

«Как горюет сверчок!..»

Как горюет сверчок! —

Нынче кошке в лапы попалась

его подружка…

«Ясная луна…»

Ясная луна —

на циновке в доме темнеет

тень большой сосны…

«Подходит зима…»

Подходит зима.

Без опаски на пугалах в поле

сидят вороны…

Матабэ Рансэцу

«Бездетная женщина…»

Бездетная женщина

ласкает нарядную куклу —

как больно смотреть!..

«Желтая хризантема…»

Желтая хризантема

да белая хризантема —

к чему названья сортов?!

«Полнолуние…»

Полнолуние.

Над водою стелется, вьется

дымок очага…

«Борцы-силачи…»

Борцы-силачи

на параде в парчовых нарядах —

осенний денек…

«Будто дремлют вдали…»

Будто дремлют вдали,

натянув одеяло повыше,

Восточные горы…

«И в каждом цветке…»

И в каждом цветке,

и в каждом соцветье на сливе

разлито тепло…

«Вот и Новый год…»

Вот и Новый год!

Воробьи на солнышке

весело болтают…

«Вот один лепесток…»

Вот один лепесток

закружился, подхваченный ветром,

и еще, и еще…

Ямагути Содо

«Поют под дождем…»

Поют под дождем

так жалобно, так печально —

бедные лягушки!..

«К месяцу поближе…»

К месяцу поближе

все жмется и жмется она —

одинокая звездочка…

«Какая печаль…»

Какая печаль!

В пору зимних дождей читаю

«Горную хижину» Сайгё…[40]

«Летняя гроза…»

Летняя гроза —

под дождем остывает лава

из вулкана Асама…

«В хижине весна…»

В хижине весна —

и будто бы нет ничего в ней,

и всё вроде бы есть…

Ито Синтоку

«Виден замок вдали…»

Виден замок вдали.

Плащ бумажный давит на плечи.

Сумерки зимою…

Путешествие

Мимо Фудзи иду

и седьмого числа, и восьмого

в третью луну…

«Танцовщица днем…»

Танцовщица днем

обслуживает любезно

лысого клиента…

«Шестая луна…»

Шестая луна.

Бреду по ручью – под ногами

галька синеет…

«Дождливый денек…»

Дождливый денек.

Из соседних ворот выносят

лиловый ирис…

«Полнолуние…»

Полнолуние.

Ведь и нынче, должно быть, где-то

родятся дети…

Кониси Райдзан

«Прошел Новый год…»

Прошел Новый год —

и снова слышно журчанье

ручья лугового…

«На весеннем ветру…»

На весеннем ветру

вдали маячат меж сосен

белые цапли…

«Стайка рыбы-лапши…»

Стайка рыбы-лапши —

то душа водяной стихии

трепещет в глубине…

«На востоке заря…»

На востоке заря,

а на западе в сумраке лунном

летняя роса…

«Ночью голову поднял…»

Ночью голову поднял,

ложе свое оглядел —

какой же холод!..

«Слушай, ящерица…»

Слушай, ящерица!

Уж лучше сидела б под камнем,

чем пугать прохожих…

«Там, за рекою…»

Там, за рекою,

коровы протяжно мычат.

Весенний ветер…

«Ветер весенний…»

Ветер весенний.

Снежные цапли белеют

вдали меж сосен…

«Быть может, то осень…»

Быть может, то осень

сквозь ставни проникла ко мне? —

Качнулось пламя свечи…

Икэниси Гонсуй

«В коровьем хлеву…»

В коровьем хлеву

вижу днем, как над сеном вьется

стайка светляков…

«Камелий цветы…»

Камелий цветы.

Под вечер кличет протяжно

подсадная утка…

«Уцуги цветы…»

Уцуги цветы —

а там, в вышине, белеет

Небесная река…

«Рокот моря вдали…»

Рокот моря вдали —

там, куда, отшумев, умчалась

зимняя буря…

«Вдруг выпрыгнул карп…»

Вдруг выпрыгнул карп —

и вновь на реке все спокойно.

Голос кукушки…

Сииномото Саймаро

«Новорожденный месяц…»

Новорожденный месяц.

Темнеет зелень глубин

февральского моря…

«Распустив паруса…»

Распустив паруса,

стремительно вдаль несется

облачная круча…

«Над облачным гребнем…»

Над облачным гребнем

двухдневный месяц повис.

Птичьи силки…

Уэдзима Оницура

«Полакомились…»

Полакомились

хорошо пожаренной фугу —

а тут и снег пошел…

«Осенний ветер…»

Осенний ветер

неожиданно налетел —

лица прохожих!..

Вечерняя прохлада

Ну и жаркий был день!

От зноя глыбы исходят

каменной пылью…

«Дикая утка…»

Дикая утка —

такая тяжелая с виду,

а плавает легко!..

«Погожий денек…»

Погожий денек —

пригревает ласково солнце

в зимнюю стужу…

«И не знаю, куда…»

И не знаю, куда

нынче выплеснуть воду из чана, —

всюду цикады…

«Форель резвится…»

Форель резвится,

плывут облака в глубине —

горная речка…

«То к людям летит…»

То к людям летит,

то опять удирает в испуге

воробушек-малютка…

«Весенний денек…»

Весенний денек.

Воробьи во двор прилетели —

побарахтаться в песке…

«Весною поют…»

Весною поют,

а летом умеют лишь квакать

болотные лягушки…

Като Гёдай

«Ирисы цветут…»

Ирисы цветут —

сквозь дымку в рост человека

смутный аромат…

«Словно буруны…»

Словно буруны,

оторвавшиеся от волн,

осенние тучи…

«Осенние горы…»

Осенние горы —

там и сям струйки сизого дыма

тянутся в небо…

«Вот и зима…»

Вот и зима.

Дал впервые двухлетней дочурке

палочки для еды…

«Все ближе рассвет…»

Все ближе рассвет.

Долетел со студеного моря

трубный зов кита…

Тан Тайги

««Не ломай меня!»…»

«Не ломай меня!» —

но ветку сорвать разрешила

слива из сада…

«Чужая душа!..»

Чужая душа! —

Вновь и вновь человек у колодца

промывает фугу…

«Розы желтые…»

Розы желтые —

листья и цветы, листья

и цветы, листья…

«Рассветный туман…»

Рассветный туман.

Я к реке подвел свою лошадь —

вода плеснула…

«Упал из гнезда…»

Упал из гнезда

и пищит птенец желторотый —

вторит воробьихе…

«Перестанет скользить…»

Перестанет скользить —

и его унесет по теченью.

Жучок-водомер…

«В крынку с водой…»

В крынку с водой

бедная крыса свалилась!

Холодная ночь…

«Зимняя стужа…»

Зимняя стужа.

В бочке для дождевой воды

воробьи гуляют…

Кая Сирао

«Вечерний прилив…»

Вечерний прилив.

Рыбаки под раскидистой ивой

улов делить собрались…

«Дремлет сад ночной…»

Дремлет сад ночной.

Под покровом мрака бесшумно

расцветают пионы…

«Холодный рассвет…»

Холодный рассвет —

чуть прихваченная ледком,

вода белеет…

«Воробьи-драчуны…»

Воробьи-драчуны,

сцепившись, вместе упали

на мак цветущий…

«Ночь в цветущем саду…»

Ночь в цветущем саду —

тишиною мглистой объяты

кусты пионов…

«Осень идет…»

Осень идет —

к нам с вестью о том прилетела

красная стрекоза…

Хори Бакусуй

«К озерной глади…»

К озерной глади

клонится замок с горы —

вешняя дымка…

«Вишня в свежей листве…»

Вишня в свежей листве —

на скале иссиня-зеленой

зеленые тени…

«Из-под сени скалы…»

Из-под сени скалы

выбивается ключ прозрачный.

Цветущий мискант…

Такакува Ранко

«Вишен цветы…»

Снова пришел на гору Бурь – Араси

Вишен цветы

и сосны в ночи мерцают.

Ветер в вершинах…

«В рассветных лучах…»

В рассветных лучах

и в закатных лучах так прозрачны

белого мака цветы!..

«На осеннем ветру…»

На осеннем ветру

за гребни волн уцепились

белые чайки…

«Мискант потрепав…»

Мискант потрепав,

нежданно улегся ветер.

Сияет луна…

«Челнок на реке…»

Челнок на реке.

С песней жаворонки взмывают

слева и справа…

«Вешнее марево…»

Вешнее марево.

С каждым взмахом мотыги все гуще

пряный дух от земли…

Миура Тёра

«Никто не пришел…»

Никто не пришел

поклониться «Успенью Будды»[41]

в обители горной…

«Сквозь ветви взглянуть…»

Сквозь ветви взглянуть —

будто льнет к отдаленным звездам

грустная ива…

«Увяли в полях…»

Увяли в полях

осенние хаги – и ветер

принялся за людей…

«Лачуга моя…»

Лачуга моя —

с железного дерева листья

устлали дворик…

«Снега глубоки…»

Снега глубоки —

лишь колокол дальнего храма

звучит над полем…

«Деревушка в горах…»

Деревушка в горах.

Фазан пронзительно кличет

на крыше дома…

«Из самой середки…»

Из самой середки,

из раскрытого зева вьюнка

выползает хозяин…

«Хризантемы белеют…»

Хризантемы белеют —

и праздничной этой красой

полна округа…

«Ну пожалуйста, жаба…»

Ну пожалуйста, жаба,

дай же мне посадить бамбук —

отойди в сторонку!

Мацуока Сэйра

«Белая слива…»

Белая слива —

в порывах бури струится

тонкий аромат…

«Небесная река…»

Небесная река —

она угодила в запруду

зари рассветной…

«Рога приподняв…»

Рога приподняв,

глядит на прохожих корова —

летние луга…

«И куда ни взгляну…»

И куда ни взгляну,

повсюду море да море —

вечер осенний…

«Миновала весна…»

Миновала весна —

где-то в дальних полях ячменных

бесследно скрылась…

«Кончили сеять…»

Кончили сеять.

Над полем у самых ворот

месяц восходит…

Осима Рёта

«Белопенный прибой…»

Белопенный прибой

трав морских зеленую груду

вынес на берег…

«На роскошную ширму…»

На роскошную ширму

залетают брызги дождя —

вихрь осенний…

«Ночь все глубже, темней…»

Ночь все глубже, темней —

и потрескивает негромко

уголь в очаге…

«Какая печаль…»

Какая печаль!

Принесли малышу больному

светляков в корзинке…

«От ребят ускользнув…»

От ребят ускользнув,

в лунном свете они укрылись,

юркие светлячки…

«Вьются стрекозы…»

Вьются стрекозы

в игрушечном небе своем —

не выше носа…

«Не проронят ни слова…»

Не проронят ни слова —

и хозяин безмолвен, и гость,

и белая хризантема…

«Вешние дожди…»

Вешние дожди.

Ночью вдруг прокралась тихонько

луна меж сосен…

Тиё-ни

«Дождик весенний…»

Дождик весенний —

как же переменился мир,

как стал прекрасен!..

«Мерно капли стучат…»

Мерно капли стучат —

и вторит дождю издалека

перестук валька…

«Ветка сливы в цвету…»

Ветка сливы в цвету

того, кто сорвал ее нынче,

дарит ароматом…

«Серебристым лучом…»

Серебристым лучом

как будто касается лески

летняя луна…

«Что ни возьмешь…»

Что ни возьмешь —

все шевелится, все живое

в час отлива на берегу…

««Ку-ку да ку-ку…»

«Ку-ку да ку-ку,

ку-ку», – все пела кукушка —

и так до рассвета…

«Лозою вьюнка…»

Лозою вьюнка

оплетен колодезный ворот —

попрошу водицы!..

«Бабочка, скажи…»

Бабочка, скажи,

что за сон тебе приснился?

Крылышками машет…

«Какая луна…»

Какая луна!

Нынче ночью и птицы в гнездах

дверей не закрыли…

«Сотня побегов…»

Сотня побегов

от единой лозы плюща —

с душою единой…

«Свое отраженье…»

Свое отраженье

стрекоза увидала в ручье —

и ловит, ловит…

Ёсикава Гомэй

«Сурепки цветы…»

Сурепки цветы.

Вот чуть виднеется море

за горным склоном…

«С ветром посвист его…»

С ветром посвист его

несется над рисовым полем —

болотный пастушок…

«Уходящая осень…»

Уходящая осень —

там, в пойме реки, белеет

сухая полынь…

«Первый день в году…»

Первый день в году.

Я один – тоскливо листаю

новый календарь…

Ясуи Оэмару

«Цветущий пион…»

Цветущий пион —

солнца свет он приемлет со светом

запоздалой луны…

«Явленье весны…»

Явленье весны —

уж два дня белой дымкой увита

гора Икома…[42]

«Осень пришла…»

Осень пришла —

на глазах потолстели, набухли

стручки фасоли…

«Распустился вьюнок…»

Распустился вьюнок,

чтобы стать укромным жилищем

для паучихи…

Такаи Кито

«Кличет фазан…»

Кличет фазан

под радугою нависшей —

просвет меж ливней…

«Кукушка поет…»

Кукушка поет —

все вокруг как было когда-то

рассветной порой…

«Зимняя роща…»

Зимняя роща.

Блуждает луна в ночи

среди скелетов…

Ёсивакэ Тайро

«Поле вскопали…»

Поле вскопали —

вплоть до ветхих застрех скита,

где живет отшельник…

«Сердце щемит…»

Сердце щемит —

вспомнил вдруг, как отец рассердился,

когда я сорвал пион…

«Уж иные опали…»

Уж иные опали,

хоть пора их еще не пришла, —

кленовые листья…

Куроянаги Сёха

«Весенняя ночь…»

Весенняя ночь.

Перед сном обмываю ноги —

постоялый двор в Нара…

«Зимние дожди…»

Зимние дожди.

Сколько дней уж одним я занят —

режу по камню!..

«Колокол бьет…»

Колокол бьет —

один за другим удары

переходят в туман…

«На зонте у меня…»

На зонте у меня

лунной ночью блестки мерцают —

зимние дожди…

«Куплен воздушный змей…»

Куплен воздушный змей,

а малыш печальней, чем прежде, —

ведь идут дожди…

«Малыш озорной…»

Малыш озорной

по двору гоняет собаку.

Летняя луна…

«Как я рад, что опять…»

Как я рад, что опять

проснулся живым в этом мире!

Зимние дожди…

«Переменчивы…»

Переменчивы,

как месяц, что брезжит в тумане,

людские сердца…

Нацумэ Сэйби

«Холода весной…»

Холода весной —

сравню их разве что с терпкой

горечью подбела…

«Ишь как разросся!..»

Ишь как разросся! —

До Ибуки-горы достает

молодой бамбук…

«В новолуние…»

В новолуние

осыпает на землю блики

осенний вихрь…

Ивама Оцуни

«Верхом на коне…»

Верхом на коне

я миную берег пустынный —

водоросли на песке…

«Рис водой размочу…»

Рис водой размочу,

а завтра снова в дорогу —

ночлег в шалаше…

«В трещинах все…»

В трещинах все —

от ветра уже не спасают

ветхие домишки…

Татэбэ Сотё

«Поставил котел…»

Поставил котел —

а вокруг вся земля покрыта

весенней травкой…

«Наклонился к земле…»

Наклонился к земле —

не услышу ли и улиток? —

Первые лягушки…

«Иду вдоль реки…»

Иду вдоль реки —

что ни дом, всюду женщины лепят

колобки-тимаки…

Иноуэ Сиро

«В пышном белом цвету…»

В пышном белом цвету

одинокая вешняя слива

посреди полей…

«Токайдоский тракт…»

Токайдоский тракт[43] —

на сто верст вдоль большой дороги

ряд зеленых ив…

«На запад гляжу…»

На запад гляжу —

до чего же высокие горы!..

Вечер осенний…

Курита Тёдо

«Что-то говорит?..»

Что-то говорит? —

Изо рта улитки, пузырясь,

выходит пена…

«На прозрачной росе…»

На прозрачной росе

поутру задержался немного

первый лучик солнца…

«Ветром принесло…»

Ветром принесло —

под луной на створке бумажной

черный контур чайки…

Поэзия танка

Камо Мабути

Слива во вторую луну

Чувства при виде опадающих цветов вишни в знакомых местах

Распустились в горах

цветы долгожданные сливы,

белизною ветвей

и струящимся ароматом

всей округе весну возвещая…

«Я увидеть хотел…»

Я увидеть хотел

горы Ёсино[44] в вешнем цветенье,

но увы, – на ветру

грустно кружат над водопадом

лепестки облетающей вишни…

«У прохожих в толпе…»

У прохожих в толпе

рукава кимоно розовеют

лепестками цветов —

будто залиты вешнею краской

распустившихся в городе вишен.

Цветущая вишня в Уэно[45]

В погожий денек

окутаны дымкой весенней

холмы вдалеке —

но давно аромат цветенья

возвестил о близости вишен…

Цветы у заставы Фува

На горной тропе

у заставы разрушенной Фува,

где стражей уж нет,

привлеченный цветеньем вишен,

останавливается путник…

Начало лета в горной хижине

Близ хижины горной

цветы уходящей весны

еще не увяли.

Но что это? Слышится голос

о лете поющей кукушки…

«В нашем горном краю…»

В нашем горном краю

уже начинается лето.

Как представить себе,

что цветущих дерев не увидят

те, кто мир покинул навеки?..

Конец лета

Высоко в небесах

проплывают случайные тучи.

Огоньки светляков…

Об осенней поре напомнил

налетевший в сумерках ветер.

Затяжные дожди

Мокнут под ливнем

прелые листья бамбука.

Мхом зарастает

к хижине горной тропинка —

в гости никто не приходит…

«Внемля плачу цикад…»

Дома сложил стихи о конце лета на горе Ооэ

Внемля плачу цикад,

по лесистому склону Ооэ

я бреду не спеша.

Над деревьями хмурое небо

вновь об осени напоминает…

В хижине посреди полей

Замерзает роса

под луной в предутренней дымке

на полях заливных…

Ночь за ночью по всей округе

перелетные гуси кличут.

Луна над горной хижиной

Ярко светит луна

безоблачной ночью осенней —

блики залили сад,

незаметно для глаз поравнявшись

с криптомерией у ограды.

Ветер над полем хаги

Поле хаги в цвету…

Сквозь неплотно прикрытую дверцу

незаметно скользнув,

из знакомых меня навещает

только первый осенний ветер…

С друзьями любуюсь луной

С чем сравнить этот час,

когда, обещанье исполнив,

все друзья собрались

у меня в саду на веранде

любоваться вместе луною!..

Снежный пейзаж

После вьюги ночной

созерцаю равнину Мусаси[46] —

и просторы полей

представляются продолженьем

белоснежных отрогов Фудзи…

«Ожиданьем весны…»

В нашем мире 42 года принято считать возрастом, когда наступает время сдерживать чувства

Ожиданьем весны

жить где-нибудь в хижине ветхой

предоставлю другим —

а моим уделом отныне

станет бремя прожитых весен…

«На глазах у меня…»

Это стихотворение сложил я в день окончания осени, увидев на рассвете тающие огоньки светляков и невольно уподобив их участи нашу жизнь

На глазах у меня

под порывом осеннего вихря

взмыли ввысь светляки,

растворяясь в далях небесных, —

так и мы уходим из мира…

«Ночью осенней…»

Ночью осенней

прозрачны глубины небес —

в лунном сиянье

мне прощальный привет посылают

перелетных гусей вереницы.

Книги

Снова в книгу гляжу,

проницая задумчивым взором

дольний суетный мир, —

чтенье книг старинных подобно

восхожденью в горние выси…

Таясу Мунэтакэ

«В этом горном краю…»

В этом горном краю,

где снега так долго не тают,

о приходе весны

подают мне весть на рассвете

соловьиные звонкие трели.

Начало первой луны

Прошлый год проводив,

подались ледяные покровы

на замерзшей реке

под касаньем весеннего ветра —

все светлее душа, все спокойней…

«До того безутешно…»

Сложил в знойный день, слушая пенье цикад

До того безутешно

причитают цикады в ветвях,

что от их верещанья

стала вовсе невыносимой

духота в этот летний полдень.

Лотосы

У пруда постоял,

где от лотосов свежестью веет…

Сам не знаю, когда

пропитались все складки платья

несказанным благоуханьем.

Начало зимы

Как будто проведав,

что нынче начало зимы,

макушки склоняют

и глухо гудят на ветру

деревья в окрестных горах…

Журавли

Светло на душе,

когда журавлиные стаи

осенней порой

опускаются на побережье

к белоснежным волнам Суминоэ…[47]

Цикады

Поздняя осень.

Осыпаются хаги в полях.

Как приглушенно

свисту ветра вечернего вторят

голоса цикад в полумраке!..

«Все равно им не жить!..»

Сложил эти стихи, увидев, какие дружные побеги дали ростки ивы, что посадил я в прошлом году

«Все равно им не жить!» —

думал я когда-то, втыкая

эти прутья в саду,

но настала весна, и дружно

в рост пошли молодые ивы…

Осенняя буря

Свирепая буря

срывает с деревьев листву —

сегодня впервые

я вспомнил с тоской запоздалой

о красках осеннего сада…

Снегирь

Из клетки постылой

упорхнул на свободу снегирь

и мирно резвится

на раскидистой старой сливе

в палисаднике подле дома…

«Сижу я сейчас…»

Сложил однажды вечером, когда во время снегопада, попивая сакэ, любовался садом

Сижу я сейчас

и с чаркой сакэ созерцаю

заснеженный сад —

а тем временем на дороге

увязает в сугробах путник…

«Старинные песни…»

Поднявшись на смотровую площадку для любования Фудзи, созерцаю одетые багрянцем деревья

Старинные песни

я слышал об этом не раз —

и все же сегодня

как будто впервые любуюсь

на клены в осеннем убранстве…

«Как же убоги…»

Слагаю стихи, жалея неучей

Как же убоги

те, что привыкли считать,

будто от бога

мудрость земная дается, —

и прозябают в безделье!

Одзава Роан

К картине в жанре «Горы и воды»

От мира вдали,

там, где отражает вершины

озерная гладь, —

исчезнет, я знаю, бесследно

вся скверна, осевшая в сердце…

Бамбуковый занавес

Хотя в этот вечер

я в гости не жду никого,

но дрогнуло сердце,

когда всколыхнулась под ветром

бамбуковая занавеска…

«Все тяготы мира…»

Все тяготы мира

на деле несут человеку

великое благо —

но как бы узнал я об этом,

когда бы на свете не пожил?..

Облака над горной хижиной

Здесь, в горной глуши,

друзья не заглянут ко мне —

одни облака

приходят, блуждая, к плетню

и снова куда-то плывут…

«Голосом сердца…»

Голосом сердца

служат простые слова

песен Ямато.

Что, кроме них, передаст

дум сокровенную суть?[48]

Богатства

Груды сокровищ

в суетной жизни мирской

блеском пленяют —

словно роса на траве,

что достается ветрам…

Карканье ворон

Наверно, вороны

ведут меж собой разговоры.

Ведь, право, недаром:

закаркает серая где-то —

другая ей тотчас же вторит…

Весенняя заря

«О если бы вечно

жила эта бренная плоть,

роса луговая!» —

сжимается сердце мое

при виде весенней зари…

Год за годом любуюсь цветами

Каждый год по весне

вместе с новым другом любуясь

вишней в полном цвету,

стал и я незаметно старцем

вопреки нелепой надежде…

Ветви старой вишни

Я и сам уже стар,

и вишня в саду постарела —

а все же юность живет

в ненасытном старческом сердце

и в душистых этих соцветьях…

Опадают цветы под луной

Если стану потом

вспоминать эту вешнюю ночь,

полумрак, полнолунье —

заскользят в предрассветных бликах

лепестки с деревьев отцветших…

«Должно быть, сегодня…»

Сложил стихи, когда, погружен в глубокую задумчивость, созерцал печальную картину сумерек и вдруг, очнувшись, понял, что наступил осенний вечер

Должно быть, сегодня

утоляют стихами печаль

простые крестьяне

в жалких хижинах под горою…

Опустился вечер осенний.

«Льется призрачный свет…»

Свет осенней луны проникает сквозь бамбуковую штору

Льется призрачный свет

сквозь бамбуковую занавеску —

и, по стенам скользя,

расползаются черные тени

силуэтами лап сосновых…

Рассветная луна в окошке

Окно приоткрою

так, чтобы виднелась луна

в светлеющем небе, —

и будто бы легче стало

коротать часы до рассвета…

Предрассветная луна, зацепившаяся за горный пик

Как будто за сосны

на самой далекой горе

луна зацепилась

и повисла, рассветный сумрак

наполняя тусклым мерцаньем…

В Удзумаса[49] холодной ночью скулит лисица

Безлунная ночь.

В старом храме слушаю молча,

как ветер свистит,

барабанит град по карнизам

да от стужи скулит лисица…

К вееру

От себя, от себя

мановением выверну веер,

отгоню ветерок —

пусть уносит недуг осенний,

стариковскую хворь и немощь!

Летний вечер

Праздно взметая

под старыми соснами пыль,

снова сегодня

на закате ветер повеял —

и пахнуло ночной прохладой.

Тлен

Копитесь, копитесь,

невзгоды и беды мои!

Недолго осталось —

все равно могильным бурьяном

прорастать этой плоти тленной…

Знойное марево

Вроде бы вот,

а вглядишься – исчезло куда-то…

Так, без следа,

словно знойное марево, тает

наша жизнь в неведомых далях.

Приглушенный шум потока в ущелье

Едва различим

за гулом бушующих сосен,

сквозь ветер и дождь

из теснины порой донесется

приглушенный рокот потока…

Горная хижина

Никто не тревожит

размеренной жизни моей

в пристанище горном —

как отрадны мне, чудаку,

одиночество и покой!

Облака над хижиной в горах

Я в безлюдных горах

живу, удалившись от мира,

и прошу облака,

что нависли над ветхой крышей:

«Мой приют надежней укройте!»

«Эту бренную плоть…»

Слагаю стихи на тему древних речений

Эту бренную плоть,

что росой на ветру испарится,

не оставив следа,

мы привыкли считать нетленной,

сотворенной на тысячелетья!..

«Убогая старость…»

Убогая старость —

отныне удел чудака

из хижины горной.

Ни на что уже не годится

слабосильное, хилое тело…

Странствия

Не сыщешь приюта

в просторах безлюдных полей,

в бамбуковых дебрях…

Неужели и нынче ночью

снова класть траву в изголовье?

Одинокий досуг под сенью леса

По склону спускаюсь,

кленовые листья топчу.

В лесу у подножья

прокричит случайная птица —

и опять безмолвие всюду.

«Тускло светит луна…»

Тускло светит луна.

Вспоминаю все ночи былые,

что с друзьями провел,

и в печали осенних раздумий

до рассвета часы коротаю…

«Ничего не свершив…»

Спрашиваю себя, сколько же лет отпущено человеку

Ничего не свершив,

не дождавшись «цветения вишен»,

прожил семьдесят пять

зим и весен на белом свете —

даже стыдно назвать свои годы…

Думы и чувства на рассвете

Гляжу на восток —

и все, чем отравлено сердце,

уносится прочь.

В небесах над розовой кромкой

блекнут месяца очертанья…

Мольба к Будде – дарителю отрады

От мучений стиха,

боли поисков нужного слова,

умоляю, избавь,

о всемилостивейший Будда,

бескорыстный Даритель отрады!

«Все ночи и дни…»

С горечью смотрю, как осыпаются цветы вишни у хижины

Все ночи и дни

я ждал: ну когда же, когда же

они зацветут?!

А соцветья желанные вишен

опадают, едва распустившись…

«Казалось, не в силах…»

Любуюсь изо дня в день и все не могу наглядеться

Казалось, не в силах

угасшее сердце прельстить

ничто в этом мире —

и опять как будто цепями

я прикован к вишням цветущим…

Вечер в горной хижине

Закатное солнце

тускнеет в просветах листвы,

за горы склоняясь.

Сквозь туман донесся чуть слышно

голос колокола из долины…

Сердце[50]

Все, что на языке,

исходит от нашего сердца,

но какая же речь

людям даст заветное слово,

чтобы сущность сердца поведать?..

«На западе – мрак…»

В думах о том, как праздно встречаю еще один рассвет

На западе – мрак,

на востоке брезжит сиянье…

О, если бы знать,

сколько раз еще в этом мире

для меня поднимется солнце!

Инок Рёкан

Вака

«Непостоянство…»

Непостоянство —

нашего мира основа.

Не потому ли

грустью исполнены песни

тех, чей удел – угасанье?..

«Ветер, веющий с гор…»

Ветер, веющий с гор,

нынче ночью умерь свою силу!

От жилья вдалеке

сном тревожным забылся странник,

постелив траву в изголовье…

«Приятно порой…»

Приятно порой

на солнце весеннем погреться —

к сельчанам подсесть

и мирно под старою ивой

с друзьями вести разговоры…

«Как незаметно…»

Как незаметно

день этот долгий прошел!

Вешняя дымка…

Я с детворой деревенской

в мячик на нитке играю.

«Ну вот наконец…»

Ну вот наконец

и пришла долгожданная осень —

повсюду в траве

сегодня вечерней порою

печально сверчки напевают…

«Ярко светит луна…»

Ярко светит луна.

Я в ночь выхожу – любоваться

ширью летних полей.

У подножья горы, в отдаленье

пролегла полоска тумана…

«Все глуше во тьме…»

Все глуше во тьме

последних цикад голоса,

и каждую ночь

все яростней ветер ревет

над кровлей лачуги моей…

«Вот и затишье…»

Вот и затишье.

Из дому я выхожу

полюбоваться —

как заблестела вдали

зелень омытых вершин!

Подпись к автопортрету

Хотя никогда

я жизни мирской не чурался,

но, правду сказать,

намного приятней в покое

вкушать одиночества прелесть…

«Есть ли на свете…»

Снова увидел родные края

Есть ли на свете

что-либо, чью красоту

время не точит?

Только цветущие вишни

вечно прекрасны весною…

«Так незаметно…»

Земляк обещал прийти ко мне полюбоваться цветами ямабуки, но напрасно ждал я его в пору цветенья – розы уже стали осыпаться…

Так незаметно

поблек и осыпался цвет

роз ямабуки —

а земляка из деревни,

верно, уже не дождаться…

Старец Басё[51]

Тяжко нам, смертным,

век вековать без бумаги,

кисти да туши —

нынче одолжишься в храме,

завтра врача потревожишь…

Надпись на веере[52]

Пусть неприметен

мой одинокий приют

в поле осеннем…

Слышишь, запели сверчки.

Жду тебя, друг, – приходи!

«Если и дальше…»

Если и дальше

будут дожди поливать,

скоро приют мой

станет окраской сродни

кленам в окрестных лесах…

«Ночью и днем…»

Ночью и днем

ветер осенний ярится —

знаю, ничто

в этом изменчивом мире

сердце мое не встревожит…

Шум сосен

Где-то в селенье,

должно быть, гремят барабаны,

флейты играют,

а в горах лишь одно услышишь —

заунывную песню сосен…

Соловьиные трели

Топор прихватив,

отправился я по дрова

в окрестные горы —

а там под каждым кустом

заливается соловей!..

Плошечка для подаянья[53]

У тропинки лесной,

собирая сегодня фиалки,

я оставил в траве

свою плошечку для подаянья,

свою мисочку там я забыл…

«Погреться хотел…»

Погреться хотел,

придвинувшись ближе к жаровне,

но только залег —

и будто мороз зимней ночи

сильней по нутру разошелся…

«В беззвездную ночь…»

В беззвездную ночь

не спят, беспокоятся утки,

стернею шурша

на соседнем рисовом поле, —

пронимает холод осенний!..

«Я в плошку свою…»

Я в плошку свою

пучок одуванчиков сунул,

фиалок набрал —

вот и славное будет нынче

Будде трех миров подношенье…[54]

«Солнце в небе…»

Солнце в небе

на запад давно склонилось.

Долог путь

через лес до хижины горной.

Тяжела на плече котомка…

«Следы его кисти…»

Глядя на надпись, сделанную отцом

Следы его кисти

сквозь слезы почти не видны.

Опять вспоминаю

те давно минувшие годы —

и черты отца предо мною…

«И посочинял бы…»

И посочинял бы,

и в мяч бы охотно сыграл,

и вышел бы в поле —

да никак изо всех занятий

не могу на одно решиться!..

Вака[55]

Из многих и многих

никчемных привычных вещей

в моем обиходе

для иных веков предназначен

только след, оставленный кистью…

«Стоит ли, право…»

Надпись на трехстворчатом складне

Стоит ли, право,

радоваться, что уйдешь,

с жизнью простившись,

в мир иной – пусть даже в обитель

самого пресветлого Будды?..

«Поистине, сердце…»

Поистине, сердце

себя же сбивает с Пути[56],

строптивое сердце…

Обуздай же лошадку-сердце!

Натяни покрепче поводья!

«Право, мне повезло…»

Право, мне повезло,

что таким вот, как есть, неказистым

появился на свет —

уповаю на исполненье

принесенного Буддой обета…[57]

«Приходи поскорей…»

Песня, написанная на веере, на тему о приходе друга

Приходи поскорей

любоваться бананом близ дома —

будет, право, так жаль,

если ветер осенний растреплет,

разорвет исполинские листья!..

«О сливовый цвет…»

О сливовый цвет,

хоть ты стариковскому сердцу

отраду верни!

Сколько лет, как на этом свете

у меня друзей не осталось…

«Не богаче иных…»

Сочинил, придя на могилу инока Сайгё и возложив цветы

Не богаче иных

окраской и благоуханьем

ветка вишни в цвету —

но тебе и того довольно,

чтоб постичь скорбящее сердце!..

«Вдруг, как никогда…»

Вдруг, как никогда,

уныньем повеяла осень —

сквозь плотную мглу

слышу, ливень нещадно хлещет

по зеленым росткам бамбука…

«Вишни ранней весной…»

Вишни ранней весной,

а осенью буйные травы —

вот услада моя,

и пускай хоть всю ночь гуляют,

веселятся в селе крестьяне!..

«Едва прояснилось…»

Едва прояснилось —

и снова темнеет от туч

осеннее небо…

Не так ли бывает с душою

в текучем, изменчивом мире?..

«Поглядев на цветы…»

Поглядев на цветы,

вспоминаешь: ничто в этом мире

не пребудет вовек —

и цветы, что позже раскрылись,

все равно опадут, увянут…

«Как суетна мысль…»

Как суетна мысль

изрекшего: «Я существую!» —

что можно сказать

о никчемной, призрачной плоти

в мире вечного наважденья?..

«Я оставил вчера…»

Я оставил вчера

свою плошечку для подаянья —

и никто не украл,

и никто на нее не польстился!

Видно, слишком уж неказиста…

««Ветер так свеж…»

«Ветер так свеж,

луна так светла на небе —

вот бы сейчас

поплясать с сельчанами вместе!»

Что-то блажь старика одолела…

«Если спросят меня…»

Если спросят меня,

презревшего пагубу плоти,

как на свете прожить, —

отвечаю: да будь что будет!

Дождь так дождь, ветер так ветер!

«Человеческий век…»

Человеческий век

подобен единому мигу,

дню цветенья вьюнка…

Ничего мне в жизни не надо,

кроме жизни – той, что имею!

«Все дела позабыв…»

Все дела позабыв,

высшей цели я должен достигнуть —

причаститься Пути!

Пусть всего лишь на день единый

после тысячи лет исканий…

«Помышляй лишь о том…»

Помышляй лишь о том,

что нынешний день уготовил,

настоящим живи,

ибо прошлое необратимо,

а грядущее непостижимо…

Завещание[58]

Что же после себя

я оставлю живущим на свете?

Только вишни весной,

летом – пение горной кукушки,

а по осени – алые клены…

Кагава Кагэки

«Должно быть, друзья…»

Должно быть, друзья

боятся, что снег не растаял,

зайти не спешат…

А слива у хижины горной

белеет не снегом – цветами![59]

Распускаются и опадают цветы

В эту горную глушь

любоваться цветением вишен

не заманишь друзей, —

распускаясь и отцветая,

облетят цветы сиротливо…

Все меньше цветов остается

Вишни в вешней красе,

но время цветенья не вечно —

и все меньше цветов

с каждой новой зарей остается

для меня в этом бренном мире…[60]

Вспоминаю друзей

Нынче ночью опять

в одиночестве я на веранде, —

не спросить ли луну,

где друзья, что со мною рядом

прошлой осенью здесь сидели?..

Кузнечики

На увядшем лугу

кузнечиков стрекот под вечер,

несмолкаемый хор —

как пронзительна и безнадежна

эта песня тоски осенней!

«Проснулся я ночью…»

Слышу сверчка у изголовья

Проснулся я ночью:

под ухом сверчок верещит,

хотя в изголовье —

не травы с окрестных лугов,

ночлег мой – не отдых в пути…

«Я решил, что луна…»

На рассвете показалась луна

Я решил, что луна

из-за туч наконец-то выходит,

но ошибка моя

все яснее с каждой минутой —

занимается день на востоке…

«Представляется мне…»

В одиночестве смотрю на луну

Представляется мне,

что один в целом мире любуюсь

светом полной луны, —

но, конечно, никто не в силах

пренебречь этим дивным сияньем…

Вешнее поле

Вешнее поле…

Полнится счастьем душа.

Стоило только

бабочку мне поманить —

и подлетела на зов!

«Мне казалось, в живых…»

В год, когда особо страдал от болезни, встречаю луну 13-го дня 9-го месяца

Мне казалось, в живых

недолго пребуду, и все же

снова осень пришла,

снова ночь напролет любуюсь

полнолунием в бренном мире…

Гуси над горной хижиной

За оградой, в горах

отцветают и блекнут хаги.

Вереница гусей

потянулась с криком протяжным —

вот и год уже на исходе…

Опавшие листья у хижины, где коротаю досуг

Возле самых ворот,

где нога человека, похоже,

не ступала с утра,

на опавшей листве павловний

росной влаги прозрачный отблеск…

Снег вокруг горной хижины

Все выше и выше

в горах оседающий снег —

все чаще и чаще

невольно припоминаю

о том, что год на исходе…

Досужие беседы у очага

Мы вечер проводим

вкруг жарких углей очага,

в тепле и уюте, —

даже лад старинных сказаний

по-весеннему благодушен…

Конец года

Беспечно и праздно

я месяц за месяцем жил,

но время приспело —

и задумался вместе со всеми

о делах минувшего года…

«Вчера и сегодня…»

Вчера и сегодня

под вишнями в вешнем цвету

печально гадаю:

неужели бесследно канут

дней моих весенние зори?..

«Опадают цветы…»

Опадают цветы

горных вишен по склонам отлогим —

неизвестно, зачем

существуют они в этом мире,

ничьего не радуя взора…

«Ночной ветерок…»

Ночной ветерок

по колосьям прошелся чуть слышно —

и словно в ответ

закружились, тускло мерцая,

светляки над пшеничным полем…

Утро

Открываю глаза —

и заветные думы ночные

улетучились вмиг.

Поутру так невыносима

пустоты беспредельность в сердце!..

«Значит, время пришло…»

Значит, время пришло:

уныло, по-зимнему сеет

нескончаемый дождь —

и былого очарованья

не вернуть оголенным кленам…

«Мне впервые дано…»

Мне впервые дано

оценить одиночества прелесть

этим утром – и вот

незапятнанной, первозданной

чистотою снега любуюсь…

«Разливается вширь…»

Разливается вширь

вечерний туман с Камогава —

и уже не понять,

где сейчас кварталы столицы,

где реки белесое ложе…

«Я-то думал в горах…»

Я-то думал в горах

от горестей бренного мира

избавленье найти —

но и здесь под игом сомнений

с каждым днем на глазах старею…

Горная хижина

Поселившись в горах,

проводил я дни в созерцанье —

и познал наконец

всю тщету быстротечной жизни,

облакам и водам подобной…

Осень в горной хижине

Истым жителем гор

мне давно уже стать подобает,

опроститься душой —

отчего же печальные думы

вновь навеял ветер осенний?..

«О, если бы мне…»

О, если бы мне

сердце вещее, чтобы сумело

без обыденных слов

объяснить друзьям, для чего же

здесь живу отшельником горным!..

Сны в обители отдохновения

Здесь, от мира вдали,

я пристанище выбрал по праву

среди горных лесов,

где соблазном земных влечений

даже сны не смущают душу…

Горную хижину редко навещают гости

Покрываются мхом

полусгнившие доски порога

в обветшалом жилье —

слишком редко бывают гости

здесь, под кровом хижины горной…

Светильник под окном

Отворяю окно,

чтоб луною полюбоваться, —

и мгновенно погас,

растворился во мраке светильник,

наделенный, как видно, душою…

Рассуждение

Вот такую-то жизнь

без забот, без тревог, без печалей,

в окружении гор —

и могу я назвать, пожалуй,

жизнью, не обделенной счастьем…

«Чем старей становлюсь…»

Рассуждаю о прошлом в связи со снами

Чем старей становлюсь,

тем отчетливей прошлого лики

в сновиденьях ночных —

засыпаю, чтобы душою

вновь и вновь устремиться в юность…

Непостоянство

«Все сущее – явь,

не-сущее – сон, наважденье!»

Так думаем мы,

забывая, что жизнь в этом мире

есть всего лишь жизнь в этом мире…

Старцу Басё

Знаю, я не постиг

сокровенных глубин, что таятся

в этом Старом пруду, —

но зато еще различаю

в тишине звучащие всплески…[61]

«Сердца порывы…»

Сижу с курильницей для благовоний в виде кошки, наподобие принадлежавшей Сайгё[62]

Сердца порывы

растают в просторах небес

так же, как тает

аромат благовонных курений

или дым над вершиной Фудзи…

К портрету Дарума на стене[63]

Как ни старайся

от праздных влечений уйти,

снова и снова

и к луне, и к вишням цветущим

обратишься ты в бренном мире…

«В мире горнем, ином…»

С тенью преподобного Сайгё беседую о его желании встретить смерть под весенней луной

В мире горнем, ином

сбываются ли твои грезы,

как сбылись на земле?

Ведь из жизни ушел ты весною

в полнолунье, под сенью вишен…[64]

«Голос издалека…»

Расстроенный, вспоминаю, как слушал пенье сверчка

Голос издалека…

Но был он и впрямь так мне близок,

тот сверчок на сосне!

А теперь и его на стало —

знаю, осень всему виною…

«Смотрю, как луна…»

Смотрю, как луна

восходит вдали над горами,

сиянье струя, —

и впервые в кромешном мраке

самого себя различаю…

«Я решил поутру…»

Снежным утром, после того как передали мне привет от Роана[65], посылаю ему ветвь сливы с еще не распустившимися цветами

Я решил поутру,

что цветы так украсили сливу,

а не выпавший снег, —

но, увы, поднес мне прислужник

ветку сплошь в набухших бутонах!..

Ива и уходящие годы

Пролетают года.

Люди старятся и умирают —

но весенней порой,

как всегда, на привычном месте

ждет меня зеленая ива…

Цветы у старого храма

Тот, кто пыль[66] городов

отринул и на гору Коя

от соблазнов ушел, —

ведь недаром в цветах опавших

видел он щемящую прелесть…

Опадающие цветы – словно дождь

Опадают цветы —

словно снежные хлопья кружатся,

а на Сага-горе[67]

буйным ливнем, хлынувшим с вишен,

разлились лепестки по склону…

Рассуждения во время поездки верхом

Верно, старость пришла.

Так мало осталось желаний!

И уже ни к чему

торопить, подстегивать плетью

сердца загнанную лошаденку…[68]

Горная хижина

Что ж, покину и я

суету нашей бренной юдоли —

ото всех вдалеке

заживу в пристанище горном

жизнью вольного дровосека!..

Татибана Акэми

Из сборника «Песенки юлы, или Мои маленькие радости»

* * *

Как хорошо,

когда, раздобыв у друзей

редкую книгу,

можешь потрепанный том

на первой странице открыть!

* * *

Как хорошо,

когда приготовишь, бывает,

тушь да бумагу,

и будто бы сами собой

с кисти польются слова!

* * *

Как хорошо,

когда уже месяца три

бьешься над строчкой —

и в какой-то заветный миг

оживут, заиграют стихи!

* * *

Как хорошо,

когда и жена, и детишки

рядом с тобою

дружно сидят за столом,

головы к чашкам склонив!

* * *

Как хорошо,

когда, на рассвете проснувшись,

выглянешь в сад —

и увидишь вдруг, что бутоны

превратились в цветы на вишне!

* * *

Как хорошо,

когда, на столе развернув

редкостный свиток,

чтенью предашься душой

и созерцанью картин!

* * *

Как хорошо,

когда разговоры ведешь

не с простофилей —

что про давние времена,

что про наш, сегодняшний день!

* * *

Как хорошо,

когда рыбы наваришь котел

на всю ораву

и ребятишки кричат:

«Ой, вкуснота, вкуснота!»

* * *

Как хорошо,

когда развернешь наугад

древнюю книгу —

и в сочетаниях слов

душу родную найдешь!

* * *

Как хорошо,

когда проникаешь один

в истинный смысл

книги, чью скрытую суть

прочим постичь не дано!

* * *

Как хорошо,

когда со старинным дружком,

всласть насмеявшись

и поболтав просто так,

душу хоть раз отведешь!

* * *

Как хорошо,

когда подливаешь чайку,

угли мешаешь

и степенно беседу ведешь,

рассуждая о том да о сем.

* * *

Как хорошо,

когда, при своей нищете,

чашки расставив,

можешь спокойно сказать:

«Ешьте и пейте, друзья!»

* * *

Как хорошо,

когда беспокойные гости

рано ушли

и никто тебе не мешает

с головой погрузиться в книгу!

* * *

Как хорошо,

когда угощают в гостях

лакомым блюдом —

например, подадут с пылу с жару

запеченный соевый творог!

* * *

Как хорошо,

когда новую славную кисть

где-нибудь купишь,

принесешь домой, прополощешь

и наконец попробуешь в деле!

* * *

Как хорошо,

когда после долгих трудов

книгу захлопнешь

и сидишь, любуясь громадой

переписанного трактата.

* * *

Как хорошо,

когда созерцаешь закат

в горном селенье

или в чистом поле близ храма,

где уж точно предложат: «Ночуйте!..»

Шуточные стихи[69]

«По лицу моему…»

По лицу моему

догадавшись, что вскоре родится

замечательный стих,

суетится на кухне хозяйка,

собирает торжественный ужин…

«В «барсучьей норе»…»

В «барсучьей норе»,

в убогой моей комнатенке

вплотную сидят

на обед приглашенные гости,

неуютно поджав колени…

«Всего лишь одну…»

Всего лишь одну

пустили мы чарку по кругу,

вино подогрев, —

и, увы, не видно довольных,

раскрасневшихся физиономий…

«Вот уж ночь на дворе…»

Вот уж ночь на дворе.

Гости, верно, не очень-то сыты.

На кого ни взгляну,

все нахмурились и надулись,

будто ждут еще угощений…

«И ватага гостей…»

И ватага гостей,

и сам злополучный хозяин

мнутся, сжавшись в комок, —

изо всех щелей поддувает

в обветшалом тесном домишке.

«В доме мороз…»

В доме мороз.

Съестное подъели до крошки.

Гости мои,

нещадно толкаясь локтями,

подбираются к самой жаровне…

««Вот стихия моя…»

«Вот стихия моя, —

твердит неизменно Акэми, —

ради низменных дел

не ударю палец о палец,

лишь стихами я пробавляюсь!»

«Как ласкает слух…»

Как ласкает слух

расчудесный этот звук:

«буль-буль-буль-буль-буль» —

из бутылки полилось

струйкой тоненькой сакэ…

Могила воителя Ёсисада[70]

На камне надгробном

я надпись скупую читаю:

«Здесь пал он в бою» —

как будто повеяло с поля

дыханьем осеннего вихря…

«Каких бы лишений…»

Каких бы лишений

тебе ни пришлось претерпеть

на благо отчизны —

о славе и чести своей

в бою не забудь, самурай!

«О судьбах отчизны…»

О судьбах отчизны

я ночью бессонной грущу,

и в отблеске лунном

рисует мороз на стекле

несущий спасение меч…

«В душевной борьбе…»

В душевной борьбе,

в тревоге о судьбах отчизны

на свете я жил,

одержим единым желаньем —

наболевшее выразить кистью…

«Друг мой далекий…»

Друг мой далекий!

В непроходимых горах

ты поселился —

не затем ли, чтобы стеречь

распустившиеся цветы?..

«Много весен назад…»

Много весен назад

перестало тоскою томиться

и грустить о былом

в этом горном уединенье

закаленное скорбью сердце…

«В неведомом мире…»

В неведомом мире

за гранью пристрастий земных

всегда и повсюду

буду я слагать пятистишья —

как привык в этой жизни бренной…

«Знаю, только в одном…»

Знаю, только в одном

отрада моя и награда —

в сочиненье стихов, —

где б я ни был и что бы ни делал,

на земле или там, на небе…

«После того…»

После того

как покину приют свой непрочный,

бренную плоть, —

не останется больше преграды

между мною и мирозданьем!..

В день, когда мне грустно

Немного мне нужно:

один понимающий друг

для умной беседы

да один пейзаж по соседству,

чтобы только им любоваться…

«Всего-то лишь друга…»

Всего-то лишь друга

да глазу приятный пейзаж…

Но если и это

мне заказано – принимаю

жизнь любую в своей Отчизне!

Окума Котомити

«Того и гляди…»

Того и гляди,

подхваченный ветром осенним,

с вершины сосны

умчится в ночные просторы

едва народившийся месяц…

«Дремоту прогнав…»

Дремоту прогнав,

на небо ночное гляжу —

взошла ли луна?

У самой подушки моей

о чем-то сверчок верещит…

Горная хижина

Только и слышу

от фанфаронов столичных:

«Вот хорошо бы

в здешних краях поселиться!»

Как же! Заманишь их в горы!..

Муравей

«Вот он, смотрите!» —

мне ребятишки кричат,

да уж куда там!

Как углядеть старику

эту букашку в траве?..

«Ночною порой…»

Ночною порой

из дома смотрю, как снежинки

над садом кружат,

мерцая и переливаясь

в проемах светящихся окон…

«Трудно, должно быть…»

Трудно, должно быть,

властвовать и управлять!

Стоит случайно

вырвать один волосок —

болью все тело пронзит…

«Старец столетний…»

Старец столетний,

от молодых услыхав,

что где-то в мире

снова случилась беда, —

только смеется в ответ…

«Вот и сегодня…»

Вот и сегодня

до дому еле дополз —

скоро уж, видно,

выйду из этих ворот,

чтобы назад не прийти…

В ожидании цветения сливы

При виде бутонов,

что утром раскрыться должны

на сливе близ дома,

сегодня сосед мой весь вечер

счастливую прячет улыбку…

«Вот ведь малышка…»

Вот ведь малышка!

Ножками ходит уже,

а маму просит,

чтоб понесла на спине, —

так-то приятней, поди!

«Думаю с грустью…»

Думаю с грустью:

как ни длинны вечера

порой весенней,

но ведь пройдут и они,

станут далеким «вчера»…

«Я светильник задул…»

Я светильник задул —

и не стало в то же мгновенье

всех привычных вещей.

Лишь одно у меня осталось —

сердце в дряхлом, немощном теле…

«Оттого-то как раз…»

Оттого-то как раз,

что сам не богат и не знатен, —

созерцая сей мир,

я цветы называю цветами,

а луну неизменно луною…[71]

«Лето настало…»

Лето настало,

но стоило только раскрыть

сложенный веер —

и в рисунке вновь оживают

очертанья дымки весенней…

Ворона

Птенцы-то в гнезде

совсем уже взрослыми стали,

а ей все одно —

покормить норовит из клюва

оперившееся потомство!..

«Ночью где-то в саду…»

Ночью где-то в саду

лист сухой, сорвавшийся с ветки,

тихо прошелестел,

а почудилось – он приземлился

возле самого изголовья…

«Облетели цветы…»

Облетели цветы,

и теперь уж ничто не украсит

старый, глохнущий пруд —

ни единого лепесточка

не осталось на темной глади…

«В эти долгие дни…»

В эти долгие дни

сколько раз, томимый бездельем,

праздно я наблюдал,

как неспешно проходит солнце

весь свой путь от восхода к закату…

«В пору цветенья…»

В пору цветенья

как будто бы даже шипы

стали помягче…

Наломал диких роз охапку,

а царапины – ни единой!

«На бок поворочусь…»

Смотрю на цветы с ложа болезни

На бок поворочусь,

чтобы лучше увидеть с постели

вишни там, за окном, —

и никак не могу надивиться,

что цветы на ветвях все те же…

«У закрытых ворот…»

У закрытых ворот

с рукою, протянутой к дому,

старый нищий застыл —

лепестки цветов подаяньем

на ладонь тихонько ложатся…

«Всего лишь на сун…»

Всего лишь на сун

дверь хижины приотворили

ночною порой —

и пахнуло в лицо из сада

ароматом цветущей сливы…

«Сквозь густой снегопад…»

Сквозь густой снегопад,

все дороги надежно укрывший,

вижу, как на мосту

встала перед сугробом лошадь,

отказавшись тащить телегу…

«Да ежели взять…»

Да ежели взять

хоть картофелины, к примеру, —

и у тех под землей

прижимаются ребятишки

поплотней к материнскому боку…

«Малютки еще…»

Малютки еще,

и сами таких же малюток

готовы пригреть! —

Подобранных птенчиков нянчат

деревенские ребятишки…

«На тропинке в полях…»

На тропинке в полях

я застигнут ливнем осенним.

Тотчас зонтик раскрыл —

и сверкнули крупные капли

в замутненном лунном сиянье…

«До чего же смешно…»

До чего же смешно

снова слышать собственный голос!

И кричат, и кричат,

и опять кричат ребятишки,

а в ответ раздается эхо…

«Невозможно смотреть…»

Невозможно смотреть,

как бабочка машет впустую

перебитым крылом! —

Побывав в руках у мальчишек,

снова хочет взлететь, бедняга!

Горная хижина

Прозрачной воды

зачерпнув из горной протоки,

в ладонях своих

вижу скверне мирской и тлену

недоступное отраженье…

«Пожил здесь – и опять…»

Пожил здесь – и опять

одиночество гложет ночами.

Неужели же нет

в этом мире гор, чтоб навеки

захотелось там поселиться?..

«До вчерашнего дня…»

До вчерашнего дня

под скорлупкой яичной сидела

вся цыплячья орда —

а сегодня пищат, толкутся,

корм клюют у меня с ладони!..

«Месяц больно хорош…»

В лунную ночь не могу раздобыть вина

Месяц больно хорош!

Спросил, не найдется ли выпить, —

а служанки в корчме

все хихикают без причины

и ни слова не отвечают…

«Дряхлой плоти моей…»

Дряхлой плоти моей,

я знаю, теперь уж недолго

землю обременять —

в дальний путь без конца и начала

скоро, скоро тронется странник…

««Пора уж вставать»…»

«Пора уж вставать», —

размышляю утром в постели,

да невмоготу!

Отодвину прочь изголовье —

и опять на ладонь прилягу…

«Одинокий олень…»

Одинокий олень

уходит все дальше и дальше.

Вот мелькнул меж стволов —

и, насколько хватает взора,

никого на горной тропинке…

«Не пойму я, зачем…»

Не пойму я, зачем

любоваться луною с друзьями?

Ведь луна-то одна

путешествует по небосводу —

вот один и любуйся ею!

«Не успел залатать…»

Не успел залатать —

и снова, глядишь, прохудился

мой истлевший наряд…

За такими-то вот делами

пролетели весна и осень.

«Право, нет у меня…»

Право, нет у меня

ничего своего в этом мире,

кроме этих вот гор

и морей, что собственноручно

на картинах изображаю…

«В тусклом свете луны…»

В тусклом свете луны

дверцу хижины приотворяю —

посмотрю-ка еще,

как под сенью осенней ночи

мелкий дождь без устали сеет…

«Когда за вином…»

Когда за вином

со старым знакомцем сойдешься

и пьешь без конца —

неизвестно, в чем больше хмеля:

то ли в чарках, то ли в беседе…

«Опавших цветов…»

Опавших цветов

давно уже нет и в помине,

но чудится мне —

до сих пор пропитана спальня

ароматом цветущей сливы…

«Соловьиная трель…»

Соловьиная трель

прозвучала под сводами леса, —

все дела позабыв

и дороги не разбирая,

наугад бреду по тропинке…

Канси XVII – начала XIX века

Исикава Дзёдзан

Раздумья

Ради жизни безгрешной я прах городов отринул.

Сколько лет, как хвала и хула меня не тревожат.

Тридцать весен ночами сидел я без сна с лампадой,

Вняв соблазну раздумий – не алых одежд придворных.

Гэнсэй

Мой новый дом

О новом доме моем пока не знает никто.

Один я забрел сюда, блуждая весной в горах.

Посуду хотел помыть – вода в ключе горяча.

Стал сутры читать, гляжу – а вечер еще далек.

Лишь дымка да облака приходят в гости ко мне.

Колышутся у дверей побеги душистых трав.

С сосною рядом бамбук нашел приют среди скал.

По склонам, в тени лесов медлительно тает снег.

Араи Хакусэки

«В полдень морозный по склону холма спускаюсь…»

На посещение могилы учителя Дзюнъана в зимний день

В полдень морозный по склону холма спускаюсь.

Болью в душе звучат надгробные строки.

Вижу, учитель, теперь над вашей могилой

Лишь облака белоснежной чредой проходят.

Гион Нанкай

РЫБАК[72]

В простой одежде, в соломенной шляпе,

с удочкою в руке —

Рыбак не носит шапки придворной,

не нужно ему карет.

Всю жизнь он проводит в утлой лодчонке,

плывет по волнам

сквозь мглу.

Его не страшат ни холодный ветер,

ни зимний снежный буран.

В товарищах числит снежную цаплю

да чаек береговых.

Меж водорослей белесых и бурых

к стремнине плывет ладья.

Немало опасностей поджидает

на глади озер и рек,

Но в странствии по излукам мира

заведомо больше их.

«В просторах ночных под ветром…»

В просторах ночных под ветром

прибрежный тростник вздыхает.

В сиянье луны осенней

кружит над землею фея.

Певучие струны лютни

манят гусей перелетных.

Мерцает призрачно иней

в холодном морском тумане.

Минагава Киэн

Прощание

В Эдо окончился ливень. У переправы южной

Мы конец привязали и поднялись в корчму.

Там, захмелев, позабыл я в Осака путь обратный,

И ты указал со смехом на Млечный Путь в небесах…

«Чарка в руке, любуюсь…»

Любуюсь отдаленным дождем с веранды, выходящей на берег Камо[73]

Чарка в руке, любуюсь

простором небес с веранды.

Прохладу дождя впитали

камышовые шторы.

Вот уж просветы в тучах

сумерки заполняют,

На десять ри над рекою

сиянье зари вечерней.

Рикунё

Морозное утро

Утром проснулся – а иней

уже сошел с изголовья.

Яркое солнце сквозь сёдзи

светит, слегка пригревает.

Лежа в постели, смотрю я,

как озябшие мухи

Ползают за окошком,

падают, вновь взлетают.

«Вьюнок, что рос у колодца…»

Вьюнок, что рос у колодца,

я пересадил подальше,

Но лозы ползли упрямо

опять на старое место.

И вот гляжу – захлестнули

колодезную веревку.

Что делать! Теперь к соседям

хожу с утра за водою[74].

Кан Садзан

«Вот уже двадцать с лишним дней…»

Вот уже двадцать с лишним дней

наше селенье обходит дождь.

На перекатах начала

пересыхать и мелеть река.

В полдень стрекочет что есть сил

в храмовой роще рой цикад.

Форель в тени домов продает

мальчик, пришедший

с окрестных гор.

«Над домом моим в селенье лесном…»

Над домом моим в селенье лесном

из звезд холодных блестящий нимб.

Случайное облачко зацепив,

к нему вершиной примерз кипарис.

В соседнем дворе суета и шум,

да вот непонятно – из-за чего?

Ах, это охотники принесли

оленя, подстреленного в горах!

«В южном зале светильник…»

В южном зале светильник

нарочно не зажигаю.

Льется в сумраке ночи

цикад безумолчный стрекот.

Вместе с гостем любуюсь:

вдали над горной грядою,

Кроны сосен объемля,

луна огромная всходит…

«Ленивый мальчик-слуга…»

Ленивый мальчик-слуга

еще не подмел у ворот.

Снег грушевых лепестков

вечерним ветром согрет.

Две бабочки взапуски

кружатся в танце хмельном.

То в южном зале они,

то в северный полетят…

«Ветер яростный тронул…»

Ветер яростный тронул

ветви цветущей сливы —

Лепестки опадают

прямо в кресло поэта.

Глядь – цветок возвратился

и уселся на ветку.

Присмотрелся получше —

да ведь бабочка это!

История, услышанная на дороге Биттю

Люди в деревне словно с ума посходили.

Только и слышно: «Чиновник с ревизией прибыл!»

Дня не проходит, как снова у старосты в доме

Ломится кухня от самой изысканной снеди.

Читаю зимней ночью

Снег на горную хижину лег.

Сгустились тени дерев.

Смолкли дальние колокола.

Ночь безмятежно тиха.

Книги неторопливо собрав,

в раздумье долго сижу.

В лампе синяя нить фитиля —

дум на тысячи лет.

Рай Санъё

«Встретил в пути корейцев…»

Встретил в пути корейцев,

потомков пленников давних,

Что ремеслом гончарным

кормят свою деревню.

Радостно, право, думать,

что из японской глины

Лепят они поныне

в форме корейской сосуды[75].

«На ярмарке повстречал я приезжих торговцев с Юга…»

На ярмарке повстречал я приезжих торговцев с Юга.

Они пополам с китайским на варварском говорили,

Но знали отлично цены имперским кистям и туши,

Потому что бывали дважды в самом Пекине.

Монголы идут

Вихрь над морем Цукуси мраком окутал небо.

Что за орды сокрыли гладь морскую от взора?

Это идут монголы! С севера надвигаясь,

На восток и на запад, ненасытные, рвутся.

Запугали, злодеи, вдову из семейства Чжао[76],

А теперь, укрепившись, Стране Мужей угрожают.

Словно в котле вскипает ярость Таро Сагами[77].

Воины, стражи моря, в бой как один готовы.

Это идут монголы! Мы не ведаем страха!

Лишь с Востока приказов, что гор превыше, страшимся.

Так вперед! Без пощады перережем проклятых,

Дружно мачты повалим, на корабли взобравшись,

В плен возьмем полководцев, грянем мы клич победный.

Но горе нам! Вихрь с Востока относит в море армаду —

Не даст он мечам японским омыться в крови шакалов.

Янагава Сэйган

«За пределом столицы, как море, бушует весна…»

За пределом столицы, как море, бушует весна…

Певчих птиц ты любил да цветы, а чинов не желал.

Но напрасно гордится возвышенным сердцем поэт —

В ветхом рубище, нищим, кто в силах по свету бродить?

Травы блекнут. В тумане твой дух к небесам воспарил.

Дождь над горною кручей. Как зябко в могиле костям!

Помню, скоро увяла под ветром глицинии ветвь,

Оплетавшая гроб, что был тоньше древесной коры.

Нагасаки

Горные пики полукольцом

пронзают простор небес.

Тучи над морем, деревья меж скал

в мареве голубом.

Сгрудились тесно, один к одному,

в жилых кварталах дома.

Храмы по склонам окрестных гор

выстроились чредой.

Вот на закате прогудел

в голландской фактории гонг.

Вьются под ветром вечерним флажки

на китайских судах.

Уж двести лет благоденствуем мы,

нашествий не страшась.

Варвары только заходят в порт,

чтобы уйти назад.

На смерть поэта Рай Санъё

В столице под вечер дождь моросил

и ветер осенний был студен.

Я перед отъездом сложил строку,

чтоб пару составить твоим стихам.

На желтых цветах от лампады блик —

все, все унеслось, как вчерашний сон…

Уже на Востоке услышал я,

что друга не стало, – и мир померк.

Премудрость истории никогда

никто не постигнет так, как ты.

Твой стих обнажен до самой кости.

Душа несравненная в нем живет.

А ныне от дел земных отошел…

О Янь Хуэй, кисть ему отдай!

Деяний бессмертных летопись

пусть ныне ведет в мире ином.

Поэзия буддийских мастеров и наставников

Фугай Экун

«Старый монах обитает в пустынных горах…»

Старый монах обитает в пустынных горах.

Ночью и днем тишина и покой вокруг.

Спустится в город – каждый зайти норовит.

Мир этот бренный – вместилище суеты.

«В горном гроте один тоскую по другу…»

В горном гроте один тоскую по другу

да внимаю посвисту вольных пташек.

Задувает ветер – и с ним в пещеру

долетает журчание струй потока.

Не во сне, наяву порой отшельник

улетает вдаль от земного мира.

Тишина и покой царят повсюду,

благодатью полнят дух мой и разум.

Хотэй[78] (подписи к рисункам)

«Он живет не в нищете…»

Он живет не в нищете —

богатств у него сверх меры.

Указует пальцем луну,

обретая Путь в созерцанье.

«Отчего сияет луна…»

Отчего сияет луна

и ветер мчит в поднебесье?

Жизнь его – созерцанье небес,

звучанье сутры.

«Отчего так радостно он смеется…»

Отчего так радостно он смеется?

Не от мира сего его улыбка.

Он живет в миру и в своей природе

находит радость.

«Кто возьмется судить об этом монахе…»

Кто возьмется судить об этом монахе?

Он дороден и светится благодатью.

Он смеется, старый шутник,

и бродит один по свету.

Бодхидхарма (подпись к портрету)

«Этот старый варвар, сидевший лицом к стене…»

Этот старый варвар[79], сидевший лицом к стене,

он привел в смятенье всех подвижников Дзэн.

Миновала тысяча лет, и десять тысяч пройдет —

но сумеет ли кто-то хоть что-то уразуметь?

Этот старый варвар, сидевший лицом к стене,

чьи глаза горели, как светильник в ночи, —

Он за много лет ни слова не проронил,

но Ученье его дошло до наших дней.

«В пустоте небес ястреб кружит на ветру…»

В пустоте небес ястреб кружит на ветру.

Воробьи внизу не скроются за плетнем.

Словно камень, ястреб падает с высоты —

И тогда пичуги трепещут пред ним.

Предсмертное стихотворение

Пусть на ветру шелестит листва,

не передать ее красоты.

В каменной ступе плоть моя —

над бренным миром посмеюсь.

Манъан Эйсю

Неприкаянный странствующий монах

Прохожу сквозь заставу Дзэн без ворот.

Не оставив за собою следа,

словно облако или речной поток,

И не знаю, на которой из гор

суждено найти пристанище мне.

Гэссю Соко

«Все в погоне за почестями, за наживой…»

Все в погоне за почестями, за наживой —

лишь о том и пекутся в суетной жизни,

Но есть ведь солнца жар, дуновенье ветра —

только в них отрада и обновленье.

Вот приходит весна, приглушенным светом

наполняя проснувшиеся долины.

Высоко в горах, в мирном безмолвье

предаюсь созерцанью в день весенний.

«Я под сенью дерев весну встречаю…»

Я под сенью дерев весну встречаю.

Все вокруг просыпается к новой жизни.

Странен вид монаха простому люду,

но и в Новом году Закон в его сердце.

Всюду, всюду, насколько хватает взора,

простираются горы в зелени вешней.

«Осуши бескрайнее море – найдешь Дракона…»

Осуши бескрайнее море – найдешь Дракона.

Сото-Дзэн[80] – ручей, стремящийся вверх по склону.

Пробудившись к жизни, дышу свободно.

Блаженный Хотэй

Перст его на луну указует,

Но ведь сам тот перст луной не станет.

Чтоб познать его дух, спроси луну в небе.

На земле он Хотэй, в небесах Майтрейя[81],

Задаю вопрос: един ли образ?

Подпись к свитку с портретом Бодхидхармы

Ничего Бодхидхарма не смыслил в Дзэн!

Веет свежий ветер, сияет в небе луна…

Подпись к свитку с портретом Бодхидхармы

Тот индийский монах не говорил по-китайски.

Девять лет сидел, отвернувшись к стене, в пещере,

Ничего там не делал, не промолвил ни слова —

И вот это люди назвали «Дзэн Бодхидхармы»!

К статуе Будды в Нара

Девять веков назад изваянье отлили в бронзе.

Дважды горели над ним деревянные своды храма.

Всем на свете явило оно могущество Всеблагого —

И вздымается к небесам золотистое тело Будды.

Байсао

«Городские кварталы – мое прибежище ныне…»

Городские кварталы – мое прибежище ныне.

Посреди суеты, в сердце торжища пребываю.

Мой единственный друг, поддержка мне и опора —

Крючковатый, крепкий и гладкий дорожный посох.

В вечном шуме улиц и толчее базаров

Я постиг суть вещей, проникся Путем безмолвья.

Принимаю жизнь повсюду такой, как вижу,

Где бы ни был я, ведь Истина неизменна.

«Я скитаюсь за пределами мирозданья…»

Я скитаюсь за пределами мирозданья,

Постигаю формы вещей себе на радость.

Бестолковый, никчемный, старенький простофиля,

Что едва наскребает на жизнь, торгуя чаем.

Прозябаю впроголодь – питаюсь ростком бамбука.

Обитаю в хижине с одним прорезным окошком.

Проезжают мимо повозки, проходят люди.

То царит тишина, то снова шум донесется.

«В комнатушке у очага гость и хозяин…»

В комнатушке у очага гость и хозяин.

Утлый мой приют под сенью высоких сосен

Рядом с храмом, где угнездились боги и будды.

Ветерок в вышине шуршит ветвями деревьев,

Выметая скверну жадности и тщеславия.

«Обучаю мудрости Дзэн…»

Обучаю мудрости Дзэн,

возрождая ученье древних,

Занимаясь в жизни притом

всего лишь продажей чая.

Не волнуют нисколько меня

ни позор, ни слава,

Но монеты в полый бамбук

на черный день отсыпаю…

«Громко булькает над очагом…»

Громко булькает над очагом

чайник с чистой водой ключевой.

Шляпа в дырах, ветхий халат,

копоть чайная на лице.

Но не думайте, что старик

почаевничать вас позвал,

Ибо хочет он одного —

пробудить вас, смертных, от сна.

«Нынче утром я перебрался…»

Нынче утром я перебрался

в средостение старой столицы.

Окунаюсь в скверну мирскую,

но от пагубных уз свободен.

Постираю платье, помою

миску в чистом потоке Камо,

Наблюдая, как в мелкой зыби

образ полной луны дробится…

Три стихотворения о торговле чаем

«Не буддийский монах, не даосский…»

Не буддийский монах, не даосский,

не ученый-конфуцианец —

Загорелый жилистый старец

с убеленными волосами.

Все считают, я праздно слоняюсь,

помаленьку торгую чаем,

Им неведомо, что мирозданье

в этой чайнице уместилось.

«В десять лет я покинул родимый дом…»

В десять лет я покинул родимый дом

и презрел соблазны жизни мирской,

А сегодня, беден, немощен, стар,

вновь в миру доживаю недолгий век.

Сам смеюсь, что похож на летучую мышь, —

загорел на солнце и весь иссох,

Ничего не попишешь, какой уж есть!

Старый чаеторговец – вот кто я!

«Семьдесят лет изученья Дзэн…»

Семьдесят лет изученья Дзэн

ничему научить меня не смогли.

Я расстался с рясой, бросил в чулан —

и теперь она пылится в углу.

Ни священнодействий, ни дел мирских

я теперь и близко знать не хочу.

Кипячу на огне чаек для гостей,

чтобы голод хоть чуток заглушить.

«Нищета и недуги, недуги и нищета…»

Нищета и недуги, недуги и нищета —

В жизни больше нет ничего – Пустота повсюду.

Только свет холодной луны за окошком в ночи

На пути к прозренью мой дух озаряет.

«Этот подслеповатый старик с большой чудинкой…»

Дзэнский монах Кио сменил имя на Мудзи Дарю и сложил это стихотворение в ознаменование открывшегося перед ним Пути

Этот подслеповатый старик с большой чудинкой.

Рано он постригся в монахи и принял схиму.

Исходил он сотни дорог – искал прозренья.

Поносили его порой, палками били.

Он скитался в снег и мороз, да мало толку.

Голова как тыква, морщинистый, почерневший,

Он на старости лет придурковат, как прежде.

Пропитанье себе добывает, торгуя чаем.

«Сосны встают до небес…»

Сосны встают до небес,

их вершины тучи пронзают.

Хаги кусты в росе

колышет осенний ветер.

Чистой студеной воды

зачерпну из речной протоки.

Шествует белый журавль

передо мной на тропинке.

«Нынче запад, завтра восток – забавно, право…»

Нынче запад, завтра восток – забавно, право!

Да ведь как еще, коли мир стал твоим домом?

Если спросит кто из друзей, где этот старец,

Знайте: вниз по реке ушел к мосту Фусими.

Хакуин Экаку

«Отраженье луны ловит, ловит в воде обезьяна…»

Отраженье луны ловит, ловит в воде обезьяна.

Только смерть ее остановит в этом стремленье.

А когда наконец рухнет с ветки, в пруду исчезнет,

Озарится мир лучезарным чистейшим светом.

«Пустота пустот – войти в нее так непросто…»

Пустота пустот – войти в нее так непросто!

Наша плоть и наш дух в ней равно должны растаять.

Рай и ад для нее – соломинки мирозданья.

Царство Будды – ничто, и царство демонов тоже.

Внемли: песнь соловья раздается в снежной пустыне.

Зри: черепаха с мечом вскарабкалась на светильник.

Чтоб покой обрести, радей до седьмого пота!

«В прошлом, и в настоящем, и в будущем…»

В прошлом, и в настоящем, и в будущем все непросто,

Но зато надо мною безоблачно нынче небо.

Ночью сижу в раздумье – донимает промозглый холод,

Лунный отблеск в окошке, аромат цветения сливы…

Песнь дзэнского созерцания

Все живые твари – не что иное, как Будда.

Так вода, замерзая, неизбежно заледенеет.

Без самой воды и льда никогда не будет.

Невдомек живущим, что истина рядом с ними.

В дальних далях ищут ее, множа печали, —

Ну ни дать ни взять словно те, что, забравшись в воду,

Изнывают от жажды там, просят напиться.

Будто блудный сын богача, уйдя из дома,

Затерялся средь бедняков, забыв дорогу обратно.

На Шести стезях бытия исток всех бедствий —

Тьма невежества в вечном таинстве превращений.

Разве те, кто из тьмы переходит во мрак кромешный,

Смогут быть свободны от уз рожденья и смерти?!

Суть Закона сокрыта в ученье Большой колесницы.

Всех достоинств его не описать словами.

Шесть путей добродетели в нем: Благодеянье,

Соблюденье правил, Благодаренье Будде,

Покаяние, Очищенье духа и важнейшее – Раденье Закона ради.

Ведь одно раденье, только ночь в созерцанье

Искупает все те грехи, что свершил доселе.

Так воспойте хвалу и ступайте на путь Закона —

Будет вам за то благодать в награду и радость.

Но еще важнее себя самого постигнуть,

Заглянуть в свое естество, в свою природу,

Ибо нет природы своей – все наважденье.

Так откройте врата: все едино в нашей природе.

Путь един – он нигде не двоится и не троится.

А когда в бесформенном вы обретете форму,

Поразмыслите, что приездом считать и что отъездом,

И когда поймете, что мысль – производное от бездумья,

Что лишь глас Закона ваши песни и пляски, —

Как бескрайни будут небеса Просветленья!

Воссияет луна четверичной мудрости в небе.

Что еще и желать?! Мудрость сфер пред вами открыта.

Высшей истины смысл проявится непреложно.

В землю Лотоса путь отныне лежит пред вами.

Обретет ваша плоть могущество в теле Будды.

Гэнро Орю

Из поэтических комментариев к коанам

«Все былые друзья моего детства…»

Все былые друзья моего детства

Нынче стали известны и знамениты.

Кто вникает в премудрость древних учений,

Кто строчит один за другим трактаты.

Я же стар становлюсь, ни на что не годен.

Из друзей остался лишь дождь вечерний.

Возжигаю под вечер куренья в келье —

Только ветер шуршит бамбуковой шторой…

«Ступали они по острым клинкам мечей…»

Монах спросил: «Чего достигали великие мастера прошлого, когда обретали Последнюю степень прозрения? Ведь они походят на воров, что проникли в пустующий дом»

ГЭНРО:

Ступали они по острым клинкам мечей,

По тонкому льду едва замерзшей реки,

Входили они и в тот пустующий дом,

Отнюдь не лелея мыслей о воровстве.

Вернувшись затем в свой ветхий земной приют,

Встречали они, как и все, восход поутру,

А ночью луна и звезды светили им.

Бродили они по улицам городов,

И ветер странствий их овевал в пути,

А под конец, открыв заветную дверь,

Они вступали в сокровищницу свою,

Не зная страха, сомнений и смутных грез, —

Ведь изначально их выбор туда и вел.

«Весь огромный мир – мой сад вовеки…»

Монах спросил: «Какими глазами смотрят те, кто прошел путь перевоплощений во всех пяти мирах?»

ГЭНРО:

Весь огромный мир – мой сад вовеки.

Распевают птицы в нем мои песни.

Дуют ветры – и это мое дыханье.

Это я танцую с обезьянами на деревьях.

Это я свободен, как вольная рыба в море.

В тысяче озер отражен вечерний месяц,

И ничто не затмит его ясный образ.

Дорог мне и каждый цветок весенний,

И багряный лист осенней порою.

Вот в чем таинство перевоплощений!

Инок Рёкан

«Словно лист банана под ветром…»

Словно лист банана под ветром,

на полоски жизнь моя рвется.

Собираю для пропитанья

близ тропинки коренья, травы,

Приношу бамбук и солому,

чтоб чинить дырявую кровлю.

Под луной всю ночь до рассвета

в созерцанье сижу, в раздумье —

Снова, залюбовавшись цветами,

позабыл домой возвратиться.

Вот к такой бестолковой жизни

я пришел, сам того не заметив,

С той поры, как познал впервые

дух Ученья в буддийской общине.

«Прошлое миновало…»

Прошлое миновало,

грядущее не наступило,

А того, что меж ними, —

настоящего – не существует.

Все меняется в мире,

ни в чем не найти опоры.

Столько имен, названий

рождается произвольно.

Что же в праздном безделье

растрачивать годы жизни?

Нет резона держаться

за обветшавшие догмы,

Нет нужды поклоняться

новомодным причудам.

Сердцем правды взыскуя,

сердце стремись постигнуть.

Поиск и размышленье,

размышленье и поиск.

Лишь пройдя до предела

все дороги исканий,

Ты поймешь, как неверно,

скверно пожил на свете…

«Откуда берется жизнь, куда исчезает…»

Откуда берется жизнь, куда исчезает?

Одиноко сижу в тиши, предавшись раздумьям.

Все гадаю, куда и как, зачем и откуда.

Вот и в бренной жизни моей череда изменений —

Отражение Пустоты в зеркале кармы.

Дни и годы летят, летят – что делать с ними?

Я, покорен карме, во всем нахожу отраду…

«К двери моей намело…»

К двери моей намело

лепестки с вишневых деревьев.

Опадают цветы

под птичий немолчный щебет.

Рассвело – за окном

восходит вешнее солнце.

Струйкой тянется дым

от палочки благовоний.

«На исходе весна…»

На исходе весна,

подросли душистые травы.

Лепестки плывут по реке —

отцветает персик.

Я в житейских делах

никогда ничего не смыслил —

Но вот этой красе

не устаю дивиться…

Поднявшись с ложа болезни

Занедужил – и вот,

не в силах подняться с ложа,

Столько дней лишь в мечтах

уносился к далям заветным,

Но сегодня с утра

все же встал и дошел до речки —

По теченью плывет

цвет персика облетевший…

«Хижина моя…»

Хижина моя

под названием «Мерка риса»[82]

Колокол большой

напоминает с виду

И стоит в лесу

под сводами криптомерий.

Стены изнутри

испещрены стихами.

Котелок порой

покрывается слоем пыли.

Дым над очагом

зачастую не вьется вовсе.

Одинокий гость —

старик с восточного склона —

В полнолуние

изредка постучится…

Все не мог я заснуть

погожей ночью осенней —

Встал и вышел во мглу,

прихватив неизменный посох.

Верещали сверчки

под осколками черепицы,

И шуршала листва,

облетая с дрожащих веток.

Из далеких лощин

доносилось ручьев журчанье.

Не спешила луна

подниматься над горной кручей.

Будто все так сошлось,

чтоб повергнуть меня в раздумье.

Миновали часы —

пропиталось платье росою…

«Нынче просил подаянья…»

Нынче просил подаянья —

как вдруг разразился ливень.

Переждать непогоду

случилось в маленьком храме.

Принимаю с улыбкой

плошку риса, чашку с водою.

Что в горах, что в деревне —

покой, простота и бедность…

«Одиноко блуждая по горным склонам…»

Одиноко блуждая по горным склонам,

Я набрел на покинутую лачугу:

Покосились стены. Зайцы да лисы —

Лишь они навещают былую пустынь.

Подле купы бамбука – сухой колодец.

Том стихов под окошком весь в паутине.

В доме пол покрыт нетронутой пылью,

И порог зарос лебедой, бурьяном.

Причитают цикады – я их встревожил.

Созерцаю закат, объят тоскою…

«Все превратности мира…»

Все превратности мира —

что облака в небе.

Пять десятков лет жизни,

как долгий сон, промелькнули.

Редкий дождик ночной

поливает мою лачугу.

Молча в рясе сижу,

смотрю в пустоту окошка.

«С отрочества презрев…»

С отрочества презрев

убогость мирской науки,

Посвятил я себя

ученью благого Будды.

Лишь баклага с водой

да плошка для подаянья —

Так весну за весной

бродил я нищим монахом.

А теперь мой приют

в горах, под сенью утеса.

Стала домом моим

лачуга с соломенной кровлей.

Краше музыки мне

пичуг веселые трели,

Облака в небесах —

мои друзья и соседи.

У подножья ручей

течет из светлой криницы.

Я порой прихожу

в ручье постирать одежды.

По утесам вокруг

вековые кедры да сосны —

И в поленнице дров

всегда у меня в достатке.

В простоте живу,

бесхитростно, на приволье.

И текут мои дни,

один за другим проходят…

«День за днем, день за днем…»

День за днем, день за днем

по-прежнему любо

С детворою играть

старому монаху.

Запасу для ребят

мячики на нитке

Да выпью вволю вина

в благости весенней!

«Впереди, позади…»

Впереди, позади —

зеленеют горные склоны.

Белые облака

плывут на восток, на запад.

Если встретится мне

в пути такой же скиталец,

Что поведать ему?

Ведь ничто не ново на свете…

«Затерялся мой скит…»

Затерялся мой скит

в дремучем лесу, в чащобе.

С каждым годом все гуще плющ,

все длинней лианы.

О делах мирских

сюда не доходят вести.

Только изредка

долетит напев дровосека.

Я при солнечном свете

сижу и латаю рясу,

А как выйдет луна —

твержу буддийские вирши.

Что сказать вам, друзья?

Коль суть хотите постигнуть,

Не гонитесь за многим,

не суетитесь втуне…

«Жаль мне тех достойных мужей…»

Жаль мне тех достойных мужей,

что самозабвенно

Изнуряют себя,

строча китайские вирши.

Подражают древним поэтам

ханьским и вэйским

И позднейших поэтов танских[83]

перепевают.

Что ни строчка,

то высокопарный образ,

Что ни стих,

то словесные выкрутасы.

Но напрасны старанья, —

сколько б ни накропали,

Не дано им излить в стихах

полноты душевной.

«Я сижу в тишине…»

Я сижу в тишине,

внимая шороху листьев.

Одинокий приют

отринувшего соблазны.

Образы давних лет

давно уж в памяти стерлись.

Орошаю рукав

нечаянными слезами.

«Возвращаюсь домой…»

Возвращаюсь домой —

весь день просил подаянья.

Двери хижины

заросли буйным бурьяном.

Растопил очаг,

подбросил опавших листьев.

В тишине со свечой

читаю стихи Хань Шаня[84].

Дождь шуршит в тростнике,

задувает ветер осенний.

На циновке прилег,

ногами к огню поближе.

Не о чем размышлять.

К чему и в чем сомневаться?..

«Ночь холодна…»

Ночь холодна.

В убогой хижине пусто.

Только и есть в ней

что палочка благовоний.

Там, за стеной,

деревья бамбука в роще.

Рядом, на ложе, —

книги древних поэтов.

Светит луна

сквозь маленькое окошко.

Тихо вокруг —

лишь сверчок ведет свою песню.

Молча гляжу —

и ощущаю такое,

Что не передать,

не описать словами.

«После ночного ливня…»

После ночного ливня

на дороге остались лужи.

Поутру так прохладна

трава у моей лачуги.

Вдалеке за окошком

зеленеют яшмою горы,

Словно шелк, серебрятся,

искрятся волны речные.

Слух от скверны очистит

звон ручья под скалою.

На деревьях цикады

об осени распевают.

Для прогулки готовы

ряса, дорожный посох,

Но прелесть мирной округи

дом не дает покинуть.

«Многих людей грызут…»

Многих людей грызут

алчность и своекорыстье.

Копошатся, кишат —

как шелковичные черви,

Вечно в думах о том,

на чем бы еще нажиться,

И не знают они

ни роздыха, ни покоя.

Каждый год им несет

недуги, недомоганья,

С каждым годом растут

тщеславные их заботы.

Но однажды с утра

смерть явится их проведать —

Распростятся с добром,

не потратив и половины.

Все оставят они

другим, таким же, на радость,

А хозяев былых

имена позабудут скоро.

Право, жалко мне их —

напрасно живут на свете.

«Бритоголовый монах…»

Бритоголовый монах,

много лет я один в дороге —

Продираюсь меж трав

навстречу порывам ветра.

Но куда ни приду,

все несут бумагу да кисти:

«Напиши что-нибудь!

Оставь нам стихотворенье!»

«В хижине я один…»

В хижине я один

внимаю ночному ливню.

В чем он, Великий Путь? —

Цветы вплетаю в тэмари[85].

Если спросят меня,

что будущее готовит,

Мой ответ будет прост —

покой в скиту одиноком…

«Этой ночью воздух свеж и прохладен…»

Этой ночью воздух свеж и прохладен.

Выхожу за калитку, сжимая посох.

Вдоль тропы вьются лозы плюща, глициний.

Кличет где-то выпь, кричат обезьяны.

С горной кручи вижу огни деревни.

Мерный звук стихов в кронах старых сосен.

Захотелось пить – к роднику склонился.

Ветерок. Луна в вышине сияет.

Дом заброшенный. Я, вперившись в небо,

Представляю себя журавлем в тех тучах…

«Сам не помню, как долго живу…»

Сам не помню, как долго живу

в хижине этой.

Сколько лет прошло с той поры,

как здесь поселился?

Коль устану – прилягу,

вольготно вытяну ноги.

Если сил достанет,

пойду прогуляться в горы.

Не тревожат меня

ни хула, ни хвала мирская.

Я покорен судьбе,

благодарен смертному телу,

Что досталось мне

от родителей в жизни бренной.

«На растопку несу домой…»

На растопку несу домой

из лесу хворост.

По неровной тропе

средь зелени гор шагаю.

Под высокой сосной отдохну,

посижу тихонько

Да послушаю птиц,

что поют весенние песни.

Постоялый двор на дорожной станции Тамагава

Ветер и ливень унылы

порой осенней.

В тяжком пути непрестанны

странствия духа.

Грезы мои вдаль стремятся

от изголовья,

Но будит меня то ли дождь,

то ли шум потока…

«Подле храма Каннон…»

Подле храма Каннон[86]

нашел я приют на время.

Я один, но вокруг

немало друзей зеленых —

На ветвях что ни лист,

то стихотворенье, право.

Иногда по утрам

в монашеской черной рясе

Отправляюсь в село —

просить в миру подаянья…

«За окошком щебет пичуг – опять весна наступает…»

За окошком щебет пичуг – опять весна наступает.

В созерцанье сижу, но душа не знает покоя.

Что ж, возьму, коли так, посох, плошку для подаянья,

Беззаботно пойду опять бродить по дорогам.

«Вот и в этот дом пришел просить подаянья…»

Вот и в этот дом пришел просить подаянья.

Холодок пробирает – скоро настанет осень.

В палисаднике скорлупки спелых каштанов.

Голоса цикад в прохладном воздухе стынут.

Отрешенный дух свободен от уз соблазна.

И в деяньях моих, и в помыслах безмятежность.

Сутру Лотоса[87] при случае повторяю:

Разверну, прочту и опять сверну восемь свитков,

Что всегда со мной, куда бы ни шел я, странник.

«В хижине моей одни лишь голые стены…»

В хижине моей одни лишь голые стены.

Доживаю век милостями людскими.

Только иногда заглянет друг ненадолго —

И сидим вдвоем, внимаем звону цикады…

«Мой приют в глухой деревушке горной…»

Мой приют в глухой деревушке горной.

Ничего в нем нет – лишь голые стены.

Я ведь раньше был бродячим монахом —

не задерживался нигде подолгу.

Как же радостно было мне когда-то

в дальний путь паломником

тправляться…

«Целый день в селе просил подаянья…»

Целый день в селе просил подаянья,

А теперь сижу в холодке под утесом.

Я один – при мне лишь ряса да плошка.

Ну не чудно ли быть дзэнским монахом!

Пустая плошка

Клич гусей перелетных

оглашает зимнее небо.

Оголенные горы.

Листва шуршит под ногами.

Возвращаюсь под вечер

в свой скит по тропинке горной.

Ничего нет сегодня

в плошке для подаянья.

«Днем и ночью студеный ветер…»

Днем и ночью студеный ветер

продувает ветхую рясу.

Обнажились в лесу деревья —

лишь сухая листва по склонам,

И нигде уже не увидишь

запоздалых белых ромашек.

Мой приют стоит одиноко

близ большой бамбуковой рощи.

Лишь бамбук по-прежнему зелен —

ждет, когда вернусь восвояси.

«Зря просил подаянья вчера…»

Зря просил подаянья вчера,

насквозь пройдя всю деревню.

Отощал вконец – сколько дней

не бывало в достатке риса…

Толстым слоем иней покрыл

худую ветхую рясу.

И куда подевались они,

знакомцы, друзья былые?

Ни души нигде не видать —

во дворах пусто, безлюдно.

Возвращаюсь опять ни с чем.

Бреду к хижине горной.

Только вихрь осенний шумит

в сосновом бору, в дубраве…

«Рис, что в плошке моей…»

Рис, что в плошке моей, —

подаянье со всей деревни.

Ряса тонка на мне,

зато в ней телу свободно.

Славно перекусил —

чего же еще мне надо?

Буду мирно стареть,

вкушая покой и волю.

«Ночью видел я сон…»

Ночью видел я сон,

и было то наважденье.

Не могу рассказать,

что именно мне приснилось.

Помню лишь, что во сне

узрел всю Истину мира,

А проснувшись, гадал:

быть может, сон еще длится?..

«Об одном мои думы…»

Об одном мои думы —

о юности незабвенной.

Я в пустующем храме

сижу и читаю книгу.

Иногда подливаю

немного масла в светильник

И не слишком печалюсь

о том, что ночь будет долгой.

«Я по узкой тропе…»

Я по узкой тропе

к подножью горы добрался,

Где на кладбище старом

могильных камней без счета.

Окружают погост

вековые дубы да сосны.

День подходит к концу,

налетает вечерний ветер.

Имена на камнях

давно уж поблекли, стерлись.

Даже родичам невдомек,

кто тут похоронен.

Подступают слезы к глазам.

Слова бессильны.

Опираясь на посох,

шагаю обратно к дому…

«Минуло двадцать лет…»

Минуло двадцать лет.

Я вернулся в края родные.

Ни родных, ни друзей —

кто умер, а кто уехал.

В храме колокол бьет.

К рассвету в смятенье думы.

Пусто, темно вокруг —

ни огонька, ни тени…

Далекому другу

Вешней ночью не спится —

гуляю около дома.

Кроны сосен и кедров

белеют клочьями снега.

Ярко сияет месяц

над дальней темной вершиной.

Сколько рек, сколько гор

сейчас, мой друг, между нами!

Сколько дум! Сколько чувств!

Всего не выразить кистью.

«Небосвод надо мной, а внизу…»

Небосвод надо мной, а внизу —

вокруг только горы.

Трапеза – жидкий чай

да отвар из протертой сои.

Целый год не встречал

умудренного высшим знаньем —

Лишь крестьяне порой

за хворостом в лес приходят.

«Долго я по тропам бродил и вышел к храму…»

Долго я по тропам бродил и вышел к храму.

За вершины западных гор садится солнце.

Листья ивы устлали двор и палисадник.

Стебли лотосов на пруду в воде студеной.

Надо мной каштаны, хурма с ветвей свисают.

Близ бамбукового плетня сверчка напевы.

А вокруг в закатных лучах дубы да сосны.

Так, обличье переменив, уходит лето.

«Кто отринул желанья…»

Кто отринул желанья,

тот всем на свете доволен.

Кто взыскует богатства,

повсюду встретит препоны.

Трав, кореньев достанет,

чтоб утолить наш голод.

Право, рубища хватит,

чтоб прикрыть наше тело.

Я брожу одиноко:

то оленя встречаю,

То пою во весь голос

с детворой деревенской.

Слух очистит от скверны

рокот потока в скалах.

Сердцу несет отраду

шум сосен на кручах горных.

«Одинокий ночлег…»

Одинокий ночлег.

То дождь, то снова затишье.

Догорает свеча.

Одолевает дремота.

Вот опять за стеной

стучат размеренно капли,

И чернеет в углу

сучковатый дорожный посох.

Не согреет очаг —

для гостей угля не осталось.

Что ж, за книгу возьмусь —

согрею себя стихами.

Этой ночью стихи

проникают в самое сердце,

Да смогу ли себе

объяснить наутро такое?..

«Право, кому я нужен…»

Право, кому я нужен

в этой суетной жизни?

Обитаю в лачуге

подле вершины горной,

А тропа зарастает

лебедой да бурьяном.

На плетне одиноко

маячит тыква-горлянка.

Слышатся за рекою

топоры дровосеков.

Я любуюсь рассветом

с жесткого изголовья,

Птичьим трелям внимаю,

в них находя отраду.

«Вот и этот год окончится скоро…»

Вот и этот год окончится скоро.

Небеса послали холодную зиму.

Склон горы весь устлан палой листвою.

Нет и тени путников на тропинке.

В очаге догорают листья и хворост.

Долгой ночью дождик стучит по крыше.

Сквозь дремоту я вспоминаю былое,

но дурные сны затмевают память…

«Заболел и лежу в своей лачуге…»

Заболел и лежу в своей лачуге —

никто не придет проведать.

На стене висит потертая плошка —

давно не просил подаянья.

В палисаднике под окном завяли,

облетели глицинии грозди.

Лишь недужные сны мои всё витают

над горами и над полями,

А душой я вновь и вновь возвращаюсь

в ту соседнюю деревушку,

Где давно меня играть поджидает

детворы веселая стайка.

«Посох мой пережил, видать…»

Посох мой пережил, видать,

немало прежних владельцев.

Лакировка сошла, а под ней —

прочнейшая древесина.

Этим посохом глубину

измерял я на переправах.

Он со мной повсюду делил

опасности и невзгоды,

А теперь у восточной стены

давно уж стоит без дела —

Год за годом время течет,

уходит время…

«Солнце заходит, и шум в лесу затихает…»

Солнце заходит, и шум в лесу затихает.

Я притворяю калитку в мой палисадник.

Где-то сверчки заводят напев вечерний.

Краски травы и листвы постепенно блекнут.

Я зажигаю палочку благовоний.

Ночью осенней сижу в дза-дзэн, в созерцанье.

Коли озябну, наброшу еще накидку.

Истина Дзэн сокрыта в вечном раденье.

Время летит, а мы и не замечаем…

«Дряхлая плоть моя…»

Дряхлая плоть моя

уже ни на что не годна.

Много весен в скиту

встречал я пору цветенья.

Вот и в этом году,

коль доживу, весною

Вновь проведать тебя

приду, приду непременно —

И услышишь тогда,

как стучит в калитку мой посох.

«Нынче вор украл у меня…»

Нынче вор украл у меня

тюфяк и подстилку дзафу[88].

Что ему убогий мой дом,

где двери всегда открыты?

На исходе ночь – я во тьме

сижу один у окошка.

Редкий дождь тихонько стучит

по листьям бамбука в роще.

«В это зимнее утро…»

В это зимнее утро

я оказался в храме.

То ли в цвету деревья,

то ли покрыты снегом.

С детворой деревенской

развлекаюсь беспечно —

И с оравой мальчишек

рьяно в снежки играю.

«В этот зимний день я один…»

В этот зимний день я один.

Было ясно, да помрачнело.

Собирался пойти гулять,

да, вишь, не собрался.

Старый друг заглянул —

принес вина и закуски.

Вот и славно! А я

достану тушь и бумагу.

«Свиток с сутрой порой…»

Свиток с сутрой порой

из рук моих выпадает.

Голова клонится на грудь

в забытьи дремотном.

На подстилке сижу

перед книгою патриарха[89].

То вблизи, то вдали

беспрерывно поют лягушки.

За бамбуковой шторкой

свеча – колышется пламя.

Просьба о подаянии

Одинокий приют —

всего-то на три циновки[90].

Постаревшее, ветхое,

жалкое мое тело.

Я в лачуге своей

встречаю долгую зиму,

И мученья мои

не описать словами.

Ночью холод терплю,

питаюсь кашицей жидкой.

До прихода весны

недели и дни считаю.

Побираться хожу —

без суточной мерки риса

До весны не дожить,

а добыть ее ох как трудно!

Что тут думать-гадать!

Как видно, конец приходит.

Вот сижу и пишу

об этом стихотворенье.

Как закончу писать,

отправлю старому другу…

«Этот год, увы…»

Этот год, увы,

не похож на годы былые.

Все как будто бы то же,

да только уже иное.

Нет уж старых друзей —

куда они подевались?!

И от новых друзей

все реже приходят вести.

В эту пору, когда

опадает листва с деревьев,

В эту пору, когда

так угрюмы горы и воды

И нигде не найти

отрады взору поэта,

Безнадежной тоской

все вокруг наполняет душу.

Вечер

В этот вечер весь мир

вкушает прелесть покоя.

Ветви сливы в цвету

осенили кровлю веранды.

Высоко в небесах

повис полукругом месяц.

Приготовлено все

в гостиной для нашей встречи.

Кисть и тушь под рукой,

мы сидим, стихи сочиняем.

Много лет я плыву,

как во сне, отдавшись потоку,

А сегодня – вино

и песни в доме у друга.

Но коль хочешь спросить,

что день грядущий готовит,

Я отвечу: опять

пойду просить подаянья…

«Старая ряса моя – на латке латка…»

Старая ряса моя – на латке латка.

Латка на латке – все так у меня и в жизни.

Тем и кормлюсь, что выпрошу в подаянье.

Дом мой зарос бурьяном и лебедою.

Ночью осенней стихи под луной читаю.

К вешним цветам ухожу, позабыв вернуться.

Был я когда-то монахом в буддийском храме.

Кто я теперь? Заезженный старый мерин…

«Я постригся в монахи…»

Я постригся в монахи,

стремясь уйти из юдоли,

Удалиться в пределы

туманов и зыбкой дымки.

То часы коротаю

с дровосеками, рыбаками,

То с детьми поиграю

в их немудреные игры.

Что мне бренная слава

владык в этом бренном мире?

Что мне богов бессмертье? —

И в нем не найти отрады.

Где бы ни оказался,

повсюду буду я дома —

Так обрел в Шаолине

свой новый дом Бодхидхарма[91].

Не страшны перемены,

что день грядущий готовит,

Если идти сквозь годы,

вкушая покой и волю.

Из юмористической поэзии XVII – начала XIX века

Хайкай-но рэнга

Мацуо Басё, Мукаи Кёрай, Нодзава Бонтё

Городской квартал

(юмористическая хайкай-но рэнга)

1

Бонтё

Городской квартал.

Запахи со всех сторон.

Летняя луна.

2

Басё

«Жарко! Жарко!» – голоса

от двора к двору летят.

3

Кёрай

Поле прополоть

не успели еще раз —

уж колосится рис.

4

Бонтё

Второпях стряхнул золу,

чтоб рыбешку поглодать.

5

Басё

В здешних-то краях

и не видали серебра —

вот какой конфуз!

6

Кёрай

Так напыжился – и вдруг

меч за поясом застрял…

7

Бонтё

Из травы густой

страшная лягушка – прыг!

Вечер настает.

8

Басё

За подбелом собралась —

фонарь качнулся и погас.

9

Кёрай

Благодать Пути!

Из бутонов на ветвях

распустятся цветы.

10

Бонтё

Да, в Нанао, что в Ното,

Тяжеленько жить зимой…

11

Басё

Рыбью косточку сосать

подобает старику.

12

Кёрай

Ключ в воротах повернув,

пропустил слуга дружка…

13

Бонтё

А служанки-то

все на ширму налегли —

и опрокинули.

14

Басё

Как купальня здесь бедна!

Лишь рогожки на полу.

15

Кёрай

Фенхеля плоды

осыпаются с ветвей —

лют вечерний вихрь.

16

Бонтё

И монах уже замерз —

возвращаться в храм пора.

17

Басё

По свету бредет

с обезьянкою циркач —

осенняя луна.

18

Кёрай

Полагается ему

заплатить раз в год налог.

19

Бонтё

Пять-шесть бревнышек

прямо в лужу положить —

вот вам и мосток!

20

Басё

Перепачкались носки

в этой уличной грязи.

21

Кёрай

Меченосец-то

быстрей господского коня

впереди рысит.

22

Бонтё

А теперь и водонос

воду из ведра пролил.

23

Басё

На окошках и дверях

занавески из рогожи —

продается дом.

24

Кёрай

Перцы – «стражи потолка» —

красным цветом налились.

25

Бонтё

Только шорх да шорх —

плетут обувь из соломы

ночью под луной.

26

Басё

Встала, вытряхнула блох…

Осень только началась.

27

Кёрай

Никого в ней нет —

мышеловка на боку,

перевернута…

28

Бонтё

Уж не запихнуть в пазы

крышку старого ларя.

29

Басё

В шалаш на лугу

удалиться, там пожить —

и назад прийти.

30

Бонтё

Как же радостно узнать,

что выбрали твои стихи!

31

Бонтё

О, кому сказать,

сколько мук я перенес

от причуд любви!

32

Басё

В бренном мире всем дано,

как Комати, опочить…

33

Кёрай

Отчего это?

Кашу нравится хлебать —

и при этом слезы лить?

34

Бонтё

Без хозяина, поди,

в кухне попросторнее.

35

Басё

На ладонь возьму —

пусть поползает и вошь

под вишнями в цвету!

36

Кёрай

Замерла недвижно дымка.

Тянет спать после обеда.

Сэнрю

Неизвестные поэты

«Скучно гостю в веселом доме…»

Скучно гостю в веселом доме,

подавляет с трудом зевоту,

не слагает стихов —

тупо пялится, будто незрячий,

на луну в Сума…

«По лицу ничего не скажешь…»

По лицу ничего не скажешь,

Благочинно лежит на ложе.

С перепою подох —

а послушать врача, выходит,

от тяжкой хвори…

«Миновала весна…»

Миновала весна —

одеяла в ломбард заложили,

выкупив москитные сетки…

«На рассветной заре…»

На рассветной заре

он увидел, как безобразна

была девица…

«Места, право же, всем хватает…»

Места, право же, всем хватает!

Места, право же, всем хватает! —

Я мочусь в ручеек,

а чуть поодаль кто-то свершает

обряд омовенья…

«До чего у нас оживленно…»

До чего у нас оживленно!

Как же празднично и оживленно!

Кто бы ни завернул,

все по поводу новобрачных

отпускают шутки…

Из антологии «Янагидару»[92]

«Темнота и неразбериха…»

Темнота и неразбериха!

Темнота и неразбериха!

Я пошел посмотреть

и еле вылез, как дегтем обмазан, —

распродажа в лавке…

«Вот ведь как оно оказалось…»

Вот ведь как оно оказалось!

Вот ведь как оно оказалось!

Трубочист умыт —

оказалось на поверку,

знаю я его!

«Сколько времени не был дома…»

Сколько времени не был дома!

Сколько времени не был дома!

Из далеких краев

воротился, взглянул на младенца —

спасибо соседу!..

«До чего же он притомился…»

До чего же он притомился!

До чего же он притомился!

Замечательный врач,

да вот только никто в округе

к нему не ходит…

«Два напарника повстречались…»

Два напарника повстречались!

Два напарника повстречались!

Священник и врач

улыбнулись хитро друг другу

и пошли себе дальше…

«А ведь так и есть, в самом деле…»

А ведь так и есть, в самом деле!

А ведь так и есть, в самом деле!

Ведь из десятерых

превратятся со временем девять

в мерзких старушек…

««На ночь дверь запри!»…»

«На ночь дверь запри!» —

вор женушку предупреждает,

идя на дело…

«На невестке свекровь…»

На невестке свекровь

вымещает все, что скопила,

пока была невесткой…

«О дороге спросишь…»

О дороге спросишь

крестьянина, что рушит рис, —

он пот сперва утрет…

«Мать расщедрилась…»

Мать расщедрилась,

как пригрозил уехать

на службу в глухомань.

«Врач Киёмори…»

Врач Киёмори[93]

голым приблизился к ложу,

чтоб пульс послушать.

«Чиновника сынок…»

Чиновника сынок

преотлично научился

ручкой делать «цап»…

«Бабке в деревню…»

Бабке в деревню

письмо о рождении внука пришло —

будто бы качает младенца…

«А в Маруяма…»

А в Маруяма

бывает, что родятся

без пяток детки![94]

Разные занятия

«Хороша работка…»

Хороша работка:

у хозяина в ноздрях

считает волоски!

«Лекари сошлись…»

Лекари сошлись:

и судачат, как мила

будет вдовушка…

«На всякий случай…»

На всякий случай

лекарь объявляет вслух:

«Что-то плох больной…»

«Прачки кормятся…»

Прачки кормятся

тем, что им перепадает

от соседей грязь…

«Чемпион сумо…»

Чемпион сумо —

сгрудились болельщики

у его сосков…

«Его послушать…»

Его послушать —

ясно же, что нужно все

делить пополам!

«Ученье – что лестница…»

Ученье – что лестница:

чуть ступеньку пропустил —

и дальше никак…

«По картинкам судя…»

По картинкам судя,

в аду куда интересней,

чем в наших краях…

«Ох, и долго же…»

Ох, и долго же

женский пояс кимоно

разматывать в постели!

«Вот так похвала…»

Вот так похвала!

«А вы, милочка, и впрямь

завидная вдова!»

«Жена в отъезде…»

Жена в отъезде:

целый день он что-то ищет —

не знает, где лежит…

«Наняла в служанки…»

Наняла в служанки

вместо девушки старуху —

сюрприз для муженька…

«Для всей округи…»

Для всей округи

это больше не секрет —

только для мужа…

«Молодой хозяин…»

Молодой хозяин:

днем служанку отругает,

а ночью похвалит…

«Боится жены…»

Боится жены —

знать, не шляется по девкам:

денежки целее…

«Завела ребенка…»

Завела ребенка —

и теперь по кличкам знает

всех собак вокруг…

«Веселый квартал» Ёсивара[95]

«Умудренностью…»

Умудренностью

нынче мы пренебрежем —

идем в Ёсивару!

«Наступает ночь…»

Наступает ночь,

но зато светло, как днем,

в веселых домах…

«И улыбочку…»

И улыбочку

тщательно рисует гримом

девица-гейша…

«Ну не странно ли…»

Ну не странно ли!

Нарихира[96] обошелся

Без дурной болезни…

«Присев на ступу…»

Присев на ступу,

Преспокойно давит вшей —

Ну дошла, Комати![97]

««Что? Еще письмо…»

«Что? Еще письмо?

Да бросай его туда!» —

Умаялся Гэндзи…

«На обочине…»

БАСЁ:

На обочине

съеден лошадью моей

цветок мукугэ.

ПАРОДИЯ:

Подпорку плетня

возле корчмы придорожной

лошадь обгрызла.

Кёка

Хэдзуцу Тосаку

«Там, над горной грядой…»

Там, над горной грядой,

облака ли, цветы ли белеют?

Облака ли, цветы?..

Так себя изводил я нещадно,

еле-еле дождавшись рассвета…[98]

«Вот что мне по душе…»

Вот что мне по душе:

солений из бочки поболе,

вволю риса в котле

и бочонок сакэ впридачу —

небольшой, но зато бездонный!

Акэра-но Канко

«Хорошо бы долги…»

Хорошо бы долги

поглубже в фундоси запрятать,

да не выйдет, увы!

До исподнего платье все в дырах

накануне Нового года…

«Сколько раз детвора…»

Сколько раз детвора

Достать их напрасно старалась!

А сегодня, глядишь,

так и сыплются в пыль под ветром

огорошенные каштаны…

Нагата Тэйрю

«Этот вишенный цвет…»

Этот вишенный цвет

оттого мы так рьяно и хвалим,

что вот-вот опадет.

Может, так и надо, конечно,

только все-таки это как-то…

Карагоромо Киссю

«И самый бездушный…»

САЙГЁ

И самый бездушный

печальному очарованью

не чужд в этот вечер —

бекас пролетел над болотом.

Сгущается сумрак осенний…

ПАРОДИЯ:

Столу без закуски

печальное очарованье

придаст баклажанчик,

поджаренный вместо бекаса.

Сгущается сумрак осенний…

«И не знаю, что выше…»

И не знаю, что выше:

нота в песне кукушки лесной

или новые цены,

что за свежий бонит выставляют

перекупщики в рыбной лавке?

Ки-но Садамару

«Пустишь ветры тайком…»

Пустишь ветры тайком —

и подумаешь: так же бесследно,

незаметно для всех

наша бренная жизнь проходит!

О, сколь кратки радости плоти!..

Ота Нампо (Ёмо-но Акара)

«В жизни я не слыхал…»

В жизни я не слыхал

надоедливее жужжанья!

Ведь что ночью, что днем

«бум-бу», «бум-бу» – гудят повсюду,

не дадут и вздремнуть спокойно…[99]

«Вот и вечер грядет…»

ФУДЗИВАРА СЮНДЗЭЙ

Вот и вечер грядет.

Ветер осени в поле пустынном

так сегодня студен —

и кричат в траве перепелки

близ Деревни Трав – Фукакуса…

ПАРОДИЯ:

Изловил я одну,

и еще, и еще к ней добавил,

всех изжарил и съел —

вот и нету теперь перепелок

в разнотравье близ Фукакуса…

«В бренном мире земном…»

В бренном мире земном

бесконечно луной любоваться,

рисом пузо набив, —

что еще и желать нам, смертным?

Разве только деньжат вдобавок…

«Поживу хоть чуток…»

Поживу хоть чуток,

вкусив долгожданную праздность,

не пленяясь ничем, —

сколько можно вишней цветущей

восторгаться в подлунном мире?!

Ядоя-но Мэсимори

«Право, лучше б поэт…»

Право, лучше б поэт

писал без особого пыла —

если небо с землей

от словес его всколыхнутся,

что же с нами, бедными, будет?![100]

Неизвестные авторы

«Говорят, что у нас…»

Говорят, что у нас

два главных врага в этом мире —

это пьянство и блуд.

Не пристало врагов бояться!

Эх, сойтись бы с ними скорее!

«Вот ведь возраст какой…»

Вот ведь возраст какой!

Кого из знакомых ни встретишь,

все гундосят одно:

«Вы нисколько не изменились,

право, с виду так моложавы!»

Кёси

Домяку сэнсэй (Мастер Жила)

Наставник Хмель

Званый гость в веселом квартале священник.

Средь таковских бонз особо славится Дзуйгу.

А меня в «чайном доме» не жалуют – и понятно:

Неоплаченные счета – их тьма за мною.

Удовольствий моих цена – попреки, пени.

Собирают семейный совет – меня песочить.

Ну а я что ни ночь, все равно всегда в борделе

И домой даже к завтраку не поспеваю.

Вот когда меня наконец лишат наследства,

Загуляю в Восточной столице напропалую.

Ведь не зря в сумасбродстве я добился успеха

И не зря свел знакомство с самим наставником Хмелем!

Из народной поэзии XVII – начала XIX века

Песни «веселых кварталов» (коута)

Под луною в юго-восточном квартале любви

В квартале Фукагава

Крепки любви тенета.

Была любовь забавой,

Становится заботой…

Могло ли быть иначе?

Мы встретились в Накачё,

И все, чем одарить могла,

Ему я отдала.

Вдали от любопытных,

От взоров ненасытных

Мы в комнатке укромной

За ширмою вдвоем.

Наносит милый ловко

Иглой татуировку —

По ней друг друга мы найдем

В рождении ином.

Горная тропинка

Иду извилистой тропой

Вдоль речки Ёсино[101].

Свиданья нежного с тобой

Ждала я так давно!

Пускай печалятся в горах

Шиповника цветы,

Любви моей неведом страх —

Ведь у меня есть ты.

Пусть опадет с ветвей листва

Под ветром и дождем,

Я сохраню любви слова

На веере своем.

Легла тумана пелена —

Не сбиться бы с пути!

Нет, нет, нельзя! Ведь я должна

До вечера дойти…

Светает

Любовь вкушая вновь и вновь,

Я не заметила рассвет.

Близка разлука – слезы лью,

И рукава влажны.

Мне говорил он про любовь —

Да правда это или нет?

Случайно ль вымолвил «Люблю»,

Иль я ему милей жены?

Ах, сердце некому открыть.

Хоть ты с собою позови —

О как же грустно вечно жить

В квартале проданной любви!

Дикие гуси

Стая гусей меж туч видна.

В небе ярко сияет луна.

Ах, луна высока!

Лунный луч сквозь плетенку штор

В спальню мою прокрался, как вор.

В сердце прокралась тоска.

Я повернулась к дружку спиной,

Тихо сказала: «Раз ты не мой,

Лучше иди домой».

Записки из спальни

Осенняя ночь холодна,

За тучами скрылась луна,

И ветер дышит зимой,

А милого нет со мной.

Рядом, рядом, возле подушки,

Лютня моя.

Струны, струны, мои игрушки,

Трогаю я.

Гуси с севера прилетели,

Мне привет принесли,

Будто песню о нем пропели

Где-то в ночной дали.

Письмо

Если бы зимою лютой

Месяц укрылся в тучах —

В снежных неясных бликах

Я бы его читала.

Если бы летом жарким

Месяц укрылся в тучах,

Мне б светлячков мерцанье

Свет его заменяло.

Если бы месяц скрылся

И не было ночи снежной,

Я бы во тьме кромешной

Сердцем письмо читала.

Едва проснусь…

Едва проснусь – ищу его,

И спать ложусь – ищу его,

И жду его, и жду его —

Но нету никого!

Одна под пологом ночным…

Горит светильник, вьется дым.

Горит любовь в груди моей.

Ах, если б милый знал о ней!

Холодная луна

Ушел, ушел мой милый,

И сердце защемило.

Блестит в ночи луна,

Бесстрастна, холодна.

Ах, только б, верен слову,

Пришел он завтра снова…

Душа тревогою полна —

Как холодна луна!

Короткая летняя ночь

Мы ночи краткие часы

В раздорах провели,

Но капли утренней росы

На рукава легли,

И я забыла обо всем

В объятиях его,

И в целом мире – мы вдвоем,

А больше никого…

Но все равно, ведь где-то там

Ждут милого дела.

Ах, если б хоть по вечерам

Лишь я его ждала!

Милый ушел домой

Простился милый поутру.

Ушел к себе домой,

А я осталась на ветру —

Как холодно одной!

Не знаю, плакать ли о нем

Цикадою навзрыд,

Гореть ли молча тем огнем,

Что светлячок горит?

Ну что ж, пускай на край земли

Ведут его пути —

Ведь в этом мире мы могли

Друг друга не найти…

Мир грез

Как от росы на рассвете влажны

Травы лесные и ветви сосны,

Как шелестят на ветру!

Что я? – Былинка под каплей росы.

Милого жду, считаю часы,

А может быть, скоро умру…

Ах, этот мир облетающих роз,

Мир обещаний, несбыточных грез,

В холод сулящий жару!

Вишня в цвету

Больше пей да громче пой!

Чем нас встретит мир иной?

Нынче будем веселиться

под вишнями в цвету.

Зеркало-луна

Далеко любовь моя.

Как ее увидеть мне?

«Стань же зеркалом!» – прошу

полную луну…

Ветер в соснах

Говоришь: «Приду, приду!» —

людям на смех, мне на стыд.

Ветер в соснах прошуршал

и умчался прочь…

Цикада на дереве

Станешь стройным деревцем —

я цикадой обернусь.

Крепко к деревцу прильну,

плача от любви…

Ключик к сердцу

На замок закрыла я

сердце нежное свое.

Ключик к этому замку

у тебя в груди.

Горный шиповник

На крутой тропе в горах

не дает мне куст пройти.

Отпусти, колючий куст, —

вечер настает!

Луна за тучами

Помогает нам луна —

не выходит из-за туч.

Где же ты? Скорей, я жду

в сумраке ночном!

Воспоминания

Вспоминаем что-то мы,

лишь о чем-то позабыв.

Нет, не надо вспоминать —

ты не забывай!

Верное сердце

Не пышные прически,

не модные заколки —

всего прекрасней сердце,

что верность сохранит!

Облака

Посмотри на облака:

видишь, врозь они плывут —

им разлука суждена,

как и нам с тобой…

Раскрывшиеся цветы

Дела нет цветам весны,

чуть раскрывшим лепестки,

что когда-нибудь они

тоже опадут…

Ураган

О, могучий ураган,

пташку слабую умчи!

Все равно, куда лететь, —

только бы с тобой…

Духи

Приходи, я буду ждать!

Ничего, что ночь темна, —

аромат духов знакомых

к милой приведет.

«Где бы мне найти цветы…»

Где бы мне найти цветы,

чтоб не вянули вовек,

где б мужчину отыскать,

чтоб не изменял!..

«Бренный мир – всего лишь сон…»

Бренный мир – всего лишь сон,

и, увы, растает он,

миг один – и растворится,

сгинет без следа…

«В сливе важен аромат…»

В сливе важен аромат,

а не ветки да листва, —

в человеке важно сердце,

а не стать да спесь!

«Жить, цветами наслаждаясь…»

Жить, цветами наслаждаясь,

радуясь луне…

Несравненное творенье

этот бренный мир!

«Хороши соцветья вишни…»

Хороши соцветья вишни —

тучи лепестков!

А у меня одно лишь сердце —

цветик полевой…

«Как на прочих погляжу…»

Как на прочих погляжу,

на бесчувственных мужчин —

станет на душе светло

от твоей любви!

«Нынче свяжет нас вино…»

Нынче свяжет нас вино

клятвой роковой —

за любовь в грядущем мире

чарку подниму!

«Позвала меня под вечер…»

Позвала меня под вечер

горная кукушка —

нам для песен не хватило

даже ночи лунной…

«Чем иных перерождений…»

Чем иных перерождений

в бренном мире ждать,

лучше милого при жизни

до смерти любить!

«Слышу шепот в темноте…»

Слышу шепот в темноте,

а лица не различить —

ты мой маленький сверчок

в расселине скалы!

«Опадут цветы весной…»

Опадут цветы весной,

чтобы вновь цвести, —

а у нас пора цветенья

в жизни только раз!

«Я плотвичка-невеличка…»

Я плотвичка-невеличка

в тинистом пруду —

сом противный, сом усатый,

отпусти меня!

«Для цветов всего страшнее…»

Для цветов всего страшнее

снег и ветер с гор,

а меня одно пугает —

твой холодный взгляд!

«Об одном молю я Будду…»

Об одном молю я Будду

ночи напролет:

пусть в рождении грядущем

нас соединит!

«Что страшнее – ожиданье…»

Что страшнее – ожиданье

или миг разлуки?

Сладко милого дождаться,

да горько расставаться…

«Я б хотела стать луною…»

Я б хотела стать луною,

чтобы по ночам

сквозь прозрачный полог в спальне

милому светить…

«Милый – удочка над речкой…»

Милый – удочка над речкой,

а я – форель в протоке.

Как бы на крючок пойматься —

не могу дождаться!..

«В ночь любви под ветром гнется…»

В ночь любви под ветром гнется

ива у застрехи —

сладко виться-выгибаться

под таким напором!..

«Коли ты и вправду любишь…»

Коли ты и вправду любишь,

будь со мною, милый!

Трех основ круговращенье[102]

вместе одолеем…

Времена года[103]

Кто же, кто ступил впервые

на Тропу любви?

Столько душ по ней блуждает,

потеряв покой!

Долог путь от лета к лету,

от зимы к зиме.

Четырех сезонов звенья

составляют год.

По весне цветами вишни

Ёсино манит,

будоражит ожиданьем

первых лепестков.

Прилетел к Душистой Сливе

в гости соловей.

Раздается в Первой Трели

радостный призыв.

По теченью разметались,

к мягкой пряди прядь,

волосы Плакучей Ивы

в быстролетном сне.

На Прохладные Одежды

вешний цвет сменив,

Ёсино благоухает

летнею порой.

Хорошо у горной речки

помечтать в тиши.

Как не выбрать Аисомэ,

Первый Миг Любви!

В ясном зеркале потока

отраженье грез.

Чуть безоблачное небо

осенью дохнет —

одевается багрянцем

горная гряда.

В дни, когда осенний ветер

рвет с дерев листву,

всех прекраснее Такао

из окрестных гор.

А потом – то снег, то слякоть,

ливни по ночам.

Ах, тоскливо, одиноко

зимнею порой!

Видом Фудзи из Суруга

славится зима…

Стать мне, что ли, Белым Снегом —

пусть растает плоть!

Может, это и зазорно,

да терпеть невмочь —

о желанье сокровенном

в песне расскажу:

ласки я давно не знаю,

чахну без любви, —

кто утешит, приголубит,

утолит печаль?..

Конец осени

Ветер над увядшим лугом

навевает грусть.

Льется в сумраке осеннем

тихий перезвон —

это поздние цикады

голос подают.

Вот затеял перекличку

со сверчком сверчок,

и с кузнечиком кузнечик

разговор ведет.

Верещанье узорчатки

слышится в траве.

Отвечает судзумуси:

«Тири-тири-рин» —

будто листья, опадая,

в воздухе шуршат.

Будто ива и багряник

стонут на ветру:

«Тири-тири-тири-титтэ», —

сетуют они.

Скоро, скоро зимней стужей

сменятся дожди.

Отпоют в листве цикады

и сверчки в полях.

Лишь печаль поры осенней

в сердце будет жить.

Тропинка в горах

Вдоль реки Ёсиногава

горная тропинка.

Грустно над рекой склонились

розы ямабуки,

будто дум тяжелых бремя

ветки их пригнуло.

Вот уже благоухает

дикий померанец.

Раскрываются бутоны

на кустах уцуги.

Нотой звонкою кукушка

возвещает лето.

Я бреду в чаду любовном

через мост Навета.

Пояс-оби повязала[104],

что любви длиннее.

Соткан пояс мой в Хитати[105],

в стороне восточной…

Листья желтые с павловний

ветер обрывает,

над Мияги завывает,

осень накликает.

В сумерках туман холодный

над лугами бродит.

Нелегка Любви дорога —

вечная тревога.

На зиму и дуб могучий

с листвой расстается —

милый больше не вернется,

больше не вернется…

Осенний дождь

Хвоя с сосен облетает.

Вечер наступает.

В полутьме за дымкой скрылся

склон горы Мацути[106].

Будто в иней превратился

на ветру осеннем

над дорогою Хигата

крик утиной стаи.

За холмом Эмон ударил

колокол в часовне.

Ясная луна восходит

в небе над полями.

Разум от тоски мутится.

Как слезам не литься!

В зарослях поблекших хаги

злобный вихрь ярится,

буйствует в хмельном задоре,

клены оголяет,

то утихнет, то взметнется —

покоя не знает.

В рукавах озябли руки,

промокают ноги.

Я с фонариком зажженным

бреду по дороге.

Мне места эти знакомы.

Все-то здесь я знаю.

Песенку о бедной дзёро

тихо напеваю:

«Хороши порой осенней

пурпурные склоны,

где сквозь дымку на закате

проступают клены.

Радуга мостом прозрачным

тянется за горы,

и спешит к мосту добраться

молодая дзёро».

Поздние побеги риса

полегли под градом.

Сотрясают ураганы

мыс Касивадзаки…

Долго ль тешиться сравненьем

цветов запоздалых?

Долго ли с Восточным краем[107]

сравнивать столицу?

Я в скитаньях бесконечных

до смерти устала.

Ах, куда бы мне прибиться,

где остановиться?

Та, что украшеньем Тика[108]

столько лет считалась,

ныне странствует по свету

перекати-полем,

позабыта, одинока, —

как судьба жестока!

Вот бреду неверным шагом

к придорожной чайной.

«Эй, ворота отворите,

странницу впустите!

На минутку подойдите,

в оконце взгляните!..»

Прибежал на зов хозяин,

халат поправляет.

Видит, что явилась дзёро —

сразу уговоры…

С ним ли на ночлег остаться,

с жизнью ли расстаться?

Может, лучше заколоться,

чем ему отдаться?

Ах, не знаю, то ль заплакать,

то ли рассмеяться…

Песня, открывающая путь грёз[109]

Плоть не вечна в этом мире.

Наша жизнь – роса.

Без следа в земле истлеет

пышная краса.

Ту, что прелестью пленяла,

услаждала взор,

обратит во прах бездушный

рока приговор.

Кости, брошенные в поле,

ливнем окропит,

выбелит студеным ветром,

зноем опалит…

Мы к горнилу преисподней

вместе побредем

под осенним хмурым небом,

под косым дождем.

Не роса порой вечерней

увлажняет путь —

грешных слез поток струится,

стон стесняет грудь.

Знаменье нам предвещает

муки в двух мирах[110]:

боль, обиды, холод, голод,

нищету и страх.

Суждено все сферы ада[111]

нам пройти с тобой —

стала нам любви отрада

смертною тропой…

«Ты прохлады захотел…»

Ты прохлады захотел —

Ветерок прошелестел

И на наше изголовье

Свежестью дохнул.

В спальне, где забылись мы

Под покровом летней тьмы,

Ветерок повеял нежный,

Свежестью дохнул.

«Ах, как долго длится ночь…»

Ах, как долго длится ночь!

Злой тоски не превозмочь.

Плачет, плачет надо мною

Горная кукушка.

В изголовье рукава

Просушила я едва —

Больше слезы лить не станем,

Горная кукушка!

Утренний колокол

Вот и колокол рассветный

Говорит: «Пора!»

Все равно не будет завтра

Лучше, чем вчера.

Так учил великий Будда:

Жизнь – всего лишь сон.

Прозвучал удар последний,

А первый – был ли он?..

Росинка

Пусть в ином перерожденье

Буду я иной,

А сейчас любовь земная

Властна надо мной.

Что мне проку от учений,

Данных на века,

Если жизнь моя – росинка

В чашечке вьюнка!..

Рассвет

И в счастливые минуты

Мне покоя нет.

Вместе горше почему-то

Ожидать рассвет.

Вот в полях запели птицы.

Манит зелень трав.

Жемчуг на шелку искрится,

Увлажнив рукав.

Пусть на твой вопрос ответом

Будет: «Блеск росы!»[112] —

Так и жизни в мире этом

Сочтены часы.

Река тацута[113]

В водах Тацуты кружится

Палая листва.

Вспоминаю милых лица,

Нежные слова.

Предрассветною луною

Берег озарен.

Над излучиной речною

Рдеет старый клен.

Много ль проку в укоризне,

Если все равно

От любви к любви по жизни

Плыть мне суждено…

«А луна всю ночь светила…»

А луна всю ночь светила

Сквозь покров тумана…

Все, что между нами было,

Было так нежданно.

Аромат душистой сливы

С ветром долетает.

Сон об участи счастливой

До зари растает.

На плече твоем вздремну я

Вместо изголовья —

Пусть хулит любовь земную

Черное злословье!

«В мире бренном ты живешь…»

В мире бренном ты живешь.

Пей-гуляй в гостях!

Завтра вспомнишь и вздохнешь

О минувших днях.

Разве кто-то на века

Жизнью овладел?

Вроде смертного пока

Ждет иной удел…

Я потешиться не прочь —

Заходи любой!

Всю сегодняшнюю ночь

Проведу с тобой.

Ничего, что допоздна

Ждет тебя жена, —

Пей вино, пока в бутыли

Не увидишь дна!

Бренный мир

В бренном мире мы живем,

В мире суеты.

В меру курим, много пьем,

Нюхаем цветы.

В жизни все возьмем сполна,

Чтоб в урочный час

Закатиться, как луна…

И не станет нас.

Жизнь

Жизнь – всего лишь наважденье,

Но ведь хороша!..

Станет плоть бесплотной тенью,

Отлетит душа.

Наслаждайся же покуда,

Балуй естество:

Пей да пой, да веруй в чудо —

Больше ничего!

«В предрассветный час унылый…»

В предрассветный час унылый

Вижу я во сне,

Как, целуя, шепчет милый

Обещанья мне.

Ах, проснуться – окунуться

В горести опять.

О превратном, невозвратном

Слезы проливать!..

«Барабанит дождь вечерний…»

Барабанит дождь вечерний

В дверь и в окна дома.

Капель шум глухой и мерный,

Легкая истома…

Как печально где-то в соснах

Ветер напевает —

Будто об ушедших веснах

Мне напоминает.

Сведения об авторах

ПОЭЗИЯ КАНСИ

МАЦУО БАСЁ (1644–1694). Басё (настоящие имена, которые он последовательно носил, – Дзинитиро, Синитиро и Тюэмон) родился в городке Уэно, в провинции Ига, в семье небогатого служилого самурая. В девятилетнем возрасте он стал пажом при дворе Тодо Ёситада, сына властителя замка Уэно, и пробыл в этой должности до двадцати двух лет. Вместе с юным князем он усердно овладевал классической японской и китайской литературой, изучал основы сложения хайку. После безвременной смерти сюзерена Басё оставил службу. К этому времени относится его единственный предполагаемый роман с женщиной по имени Дзютэй, от которого, возможно, были и дети.

Из Ига Басё перебрался в Киото, где продолжил изучение хайку, а затем в Эдо, где основал собственную школу, взяв псевдоним Тосэй. Первую антологию собственных трехстиший и произведений своих учеников Басё опубликовал, когда ему было тридцать шесть лет. В Эдо он поселился в квартале Фукагава, где один из учеников, Сампу, построил для него хижину. Свое жилище поэт назвал Басё-ан (Банановая обитель) и в этой связи принял новый псевдоним – Басё. Период жизни в Фукагава отмечен появлением новой индивидуальной тональности в его творчестве, которая впоследствии получила название «стиля Басё» (сёфу). Именно тогда поэт приступает к углубленному изучению Дзэн-буддизма, зачитывается лирикой Ли Бо, Ду Фу, Ду Му и Ван Вэя. В те же годы он формулирует принципиально новые положения поэтики хайку: саби, ваби, сибуми, каруми, сиори, хосоми и др.

Последние десять лет жизни Басё провел большей частью в странствиях. Пешком он обошел всю центральную и северо-восточную часть основного японского острова Хонсю, повсюду осматривая достопримечательности, знакомясь с людьми, принимая участие в поэтических вечерах. Дневники путешествий, написанные Басё, представляют собой сочетание великолепной, отточенной прозы с высокой поэзией. Многие из ныне знаменитых трехстиший Басё впервые увидели свет в его дневниках «Записки странника в полях» («Нодзараси кико»), «Записки о путешествии в Касима» («Касима кико»), «Рукопись из заплечного мешка» («Ои-но кобуми»), «Записки о путешествии в Сарасина» («Сарасина кико»), «По тропинкам Севера» («Оку-но хосомити»). Смерть застигла поэта в Осака, в доме одного из учеников.

Басё оказал огромное влияние как на современный ему поэтический мир, так и на многие последующие поколения поэтов различных жанров, определив классический канон хайку. Его творчеству посвящено колоссальное количество литературоведческих трудов в Японии и за ее пределами. Вероятно, Басё можно назвать единственным японским поэтом, широко известным в странах Запада и в России.

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

МУКАИ КЁРАЙ (1651–1704). Сын врача, ученого-конфуцианца из Нагасаки, Кёрай с детства изучал воинские искусства, занимался живописью и поэзией. Однако его поэтическая карьера началась лишь после того, как Кёрай в возрасте тридцати шести лет поступил в ученики к Басё. Ему было доверено составление важнейших антологий школы. Долгие годы Кёрай провел в уединенной хижине Ракусися (Обитель опавших плодов хурмы) в Киото, где у него гостил Басё. После смерти Учителя Кёрай отдал все силы пропаганде его взглядов.

НАЙТО ДЗЁСО (1662–1704). Отпрыск старинного самурайского рода, Дзёсо до двадцати шести лет оставался на военной службе. Уйдя в отставку, он принял буддийский постриг и жил в уединении на окраине Киото, слагая стихи. Пять лет, проведенных в школе Басё, стали переломными для Дзёсо. После кончины Учителя он навсегда удалился от мира, писал хайку в отшельничестве и вскоре умер от застарелого недуга. Его поздние хайку отмечены глубоким проникновением в суть учения Басё.

НОДЗАВА БОНТЁ (?–1714). Врач из Киото, Бонтё начинал как типичный дилетант в хайку, но за короткий срок добился необычайных успехов, получив признание в Западной Японии. В антологии школы Басё «Соломенный плащ для обезьянки» ему принадлежит более сорока хайку, что является абсолютным личным рекордом. Басё высоко ценил способности Бонтё. Однако после смерти Мастера Бонтё нарушил его заветы, предавшись пустому украшательству, и вскоре утратил былую славу. Закат его литературной карьеры совпал с арестом за контрабанду, хотя в дальнейшем, выйдя на свободу, Бонтё продолжал понемногу писать.

МОРИКАВА КЁРИКУ (1656–1715). Потомок самурайского рода, Кёрику отдал немало лет воинской службе. Пройдя через увлечение легкомысленной поэзией школы Данрин, он пришел к постижению идей Басё и был принят в ученики за два года до смерти Учителя. Талантливый художник, он делился с Басё секретами своего мастерства.

Большой интерес представляют литературоведческие труды Кёрику по истории и теории хайку, а также блестящие эссе в излюбленном стиле эдоских интеллектуалов хайбун, перемежающиеся стихами.

ОТИ ЭЦУДЗИН (1656–1739). Выходец из бедной провинциальной мещанской семьи, Эцудзин в молодости обучался ремеслу красильщика, но вскоре увлекся поэзией хайку и вошел в число ближайших друзей и учеников Басё. Он сопровождал Мастера в некоторых путешествиях и одно время считался наиболее выдающимся представителем «стиля Басё» (сёфу).

Однако Эцудзин отказался принять эстетические нововведения, предложенные Басё в последние годы жизни, постепенно отдалился от Учителя и до конца сохранял верность своим убеждениям.

ЯМАМОТО КАКЭЙ (1647–1716). Уроженец Нагоя, Какэй по профессии был врачом, но с молодости страстно увлекся хайку и стал одним из ведущих поэтов школы Басё. Он пользовался уважением и доверием Учителя, который поручал ему составление и редактуру коллективных сборников. Впоследствии, после смерти Басё, Какэй оставил занятия хайку ради другого поэтического жанра – «нанизанных строф» (рэнку).

ИМУБЭ РОЦУ (1650–1739). Роцу с ранних лет отправился бродить по городам и весям Японии, слагая трехстишия обо всем, что видел в пути. Судьба поэта-странника свела его однажды на постоялом дворе с Басё, и вскоре Роцу был принят в ученики. Хотя он искренне стремился следовать заветам Мастера, репутация бродячего стихотворца мешала ему занять достойное положение в школе. Роцу оставил любопытные записки о Басё и поэтах его круга.

КАВАИ СОРА (1648–1710). Сора вошел в историю литературы прежде всего как ближайший сподвижник Басё, его сосед по эдоскому кварталу Фукагава и верный спутник в путешествиях «по тропинкам Севера». Помимо хороших стихов, Сора известен также как автор интереснейших путевых дневников, проливающих свет на определенные стороны личности Басё и уточняющих его эстетические воззрения.

СУГИЯМА САМПУ (1646–1732). Типичный эдоский интеллектуал-бундзин, изучавший дзэнскую живопись, чайную церемонию и икэбана, Сампу торговал рыбой, что давало ему неплохие средства на жизнь. Начав с увлечения легкомысленной школой хайку Данрин, он впоследствии поступил в ученики к Басё и свято хранил верность заветам Учителя. Он также помогал Учителю материально, устраивал его переезд в хижину Басё-ан в Фукагава и вообще играл роль опекуна. Среди учеников Басё пользовался большим авторитетом.

ТАТИБАНА БОКУСИ (ум. в 1718). Оружейник по профессии, Бокуси вместе со старшим братом был приверженцем школы хайку Данрин. Знакомство с Басё, состоявшееся за несколько лет перед смертью Мастера, изменило представления Бокуси о поэзии. Хотя личные его встречи с Басё были немногочисленны и фрагментарны, он оставил две книги записей этих поэтических бесед. Стихи самого Бокуси носят следы прямого влияния Басё.

ХИРОСЭ ИДЗЭН (1651–1711). Вступив в школу Басё незадолго до кончины Учителя, Идзэн вскоре сделался одним из любимейших учеников. Он широко пропагандировал идеи Басё во всех концах страны, но после смерти Учителя несколько отдалился от школы, провозгласив принцип сложения хайку на разговорном языке и отказ от канона.

КАГАМИ СИКО (1664–1731). Поздно примкнувший к школе Басё, Сико посвятил всю жизнь пропаганде новой поэтики. Он был не только талантливым стихотворцем, но и выдающимся теоретиком хайку, развивавшим учение о ваби, саби и каруми.

СИДА ЯХА (1662–1740). Не самый талантливый из учеников Басё, Яха оказался самым рьяным пропагандистом среди всех своих собратьев. Его школа хайку в Осака насчитывала свыше тысячи учеников всех возрастов и сословий.

ЁСА-НО БУСОН (1716–1783). Художник и поэт, известный как Ёса (или Танигути) Бусон, родился в деревне Кэма неподалеку от Осака в семье зажиточного земледельца, который сумел дать сыну классическое образование. Прожив в провинции более двадцати лет и довольствуясь занятиями живописью в качестве хобби, Бусон неожиданно для всех вдруг оставил родной очаг и отправился странствовать. После долгих скитаний он на время поселился в Эдо, где усиленно занялся изучением хайку по школе Басё. После безвременной кончины наставника Бусон провел несколько месяцев в доме друга в окрестностях Эдо, а затем отправился в путешествие «по тропинкам Севера», повторяя маршрут Басё. В дальнейшем Бусон собственноручно переписал знаменитый дневник Басё, снабдив его великолепными иллюстрациями.

На несколько лет пристанищем художника становится городок Уцуномия под Эдо, но в возрасте тридцати пяти лет он вновь неожиданно снимается с места и уходит на запад, чтобы осесть в селенье Ёса в окрестностях Киото.

Вскоре популярность Бусона-поэта почти сравнялась со славой Бусона-художника, который считался едва ли не лучшим живописцем эпохи, основателем интеллектуального стиля нанга. Под его руководством в Киото складывается кружок хайку, в который вошли Тайги, Сёха и многие другие талантливые поэты. Лучшие трехстишия Бусона, отмеченные блеском и романтической яркостью образа, как и лучшие его картины, увидели свет в последнее десятилетие жизни художника. Провозгласив лозунг «Вернуться к Басё!» и тем самым задав тональность движению возрождения хайку, сам он пошел во многом дальше своего кумира. В творчестве Бусона жизненная правда и глубина соединились с утонченным, рафинированным артистизмом.

КОБАЯСИ ИССА (1763–1827). Исса (настоящее имя Нобуюки, которое затем он сменил на Ятаро) родился в семье зажиточного крестьянина Кобаяси Ягохэя из горного края Синано. Мать умерла, когда мальчику было два года, что определило дальнейшую судьбу Исса. Едва достигнув четырнадцати лет, стараниями злой мачехи он был отправлен «в люди» в Эдо, где прошел суровую трудовую школу, но так и не стал ни купцом, ни ремесленником.

Уже в зрелом возрасте Исса заинтересовался сложением хайку и поступил в школу Нирокуана Тикуа, главою которой и был провозглашен после смерти учителя. Однако вскоре поэт оставил насиженное место и отправился в многолетние странствия по Западной Японии – включая острова Кюсю и Сикоку. По возвращении в Киото он опубликовал свой первый авторский сборник хайку. В тридцать пять лет Исса решил перебраться в Восточную столицу. Около пятнадцати лет он провел в Эдо и его окрестностях – главным образом в городках, селеньях и храмах полуострова Босо. Именно в эту пору окончательно оформляется своеобразная «неопримитивистская» художественная манера Исса, отмеченная повышенным вниманием к курьезным мелочам. Пустячные с виду детали бытия поэт рассматривает сквозь призму дзэнского мировосприятия. Тот же подход проявляется и в его рисунках стиля хайга.

В связи с болезнью и смертью отца Исса должен был наведаться в Синано, где был создан «Дневник последних дней отца». Происки мачехи и сводного брата лишили его законной доли наследства и вынудили по возвращении в Эдо начать судебную тяжбу, которая растянулась на долгие годы. Только в пятьдесят лет Исса впервые стал владельцем собственного дома, обосновался в деревне и женился. Он стал отцом четверых детей, но в течение нескольких лет все дети и жена скоропостижно скончались, а Исса женился вновь – только затем, чтобы немедленно развестись. В возрасте шестидесяти двух лет Исса, жаждавший спокойной старости, рискнул жениться в третий раз. Однако несчастья преследовали поэта: его дом сгорел, и сам он, не выдержав потрясений, вскоре умер, оставив беременную жену.

Обширное творческое наследие Исса включает более двадцати тысяч хайку и записки, перемежающиеся стихами, под названием «Моя весна».

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

МАЦУНАГА ТЭЙТОКУ (1571–1653). Тэйтоку считается отцом-основателем жанра хайку в его современном понимании. Он был автором десятков тысяч трехстиший и возглавил школу Тэймон, к которой примкнуло более двух тысяч поэтов. Он читал лекции по теории хайку и активно пропагандировал свои концепции, но популярности как поэт так и не обрел. Тем не менее ученики и последователи Тэйтоку составили благодарную аудиторию для последующих поэтических экспериментов.

ИХАРА САЙКАКУ (1642–1692). Сайкаку, бывший достаточно оригинальным и необычайно плодовитым поэтом хайку, вошел в историю литературы прежде всего как великий новеллист эпохи Эдо. Однако к прозе он обратился лишь в возрасте сорока лет, а до этого не уставал удивлять публику эксцентрическими выходками на поприще поэзии. Самым грандиозным достижением Сайкаку считается решительная победа в «марафоне» хайку 1677 г., а затем в аналогичном турнире 1680 г., когда ему удалось в течение двадцати четырех часов сложить четыре тысячи (!) трехстиший. Легенда (плохо согласующаяся с реальностью) гласит, что спустя еще шесть лет Сайкаку довел свой рекорд до фантастического числа 23 500 хайку за тот же отрезок времени.

ТАКАРАИ КИКАКУ (1661–1707). Сын известного эдоского врача, Кикаку уже в четырнадцать лет стал учеником Басё. Одновременно он изучал медицину и живопись, конфуцианство и китайскую поэзию. Посвятив жизнь хайку, Кикаку оставался среди ближайших учеников и спутников Басё. Он развивал идеи Мастера в трактатах и пытался воплотить их в собственных стихах, однако темперамент и жизненные устремления Кикаку диктовали ему иную, более наигранную манеру письма. После смерти Басё Кикаку отошел от заветов Учителя, основав собственную независимую школу Эдо-дза, которая пользовалась огромной популярностью в Киото и Осака.

МАТАБЭ РАНСЭЦУ (1654–1707). Будучи современником Басё, Рансэцу вошел в число «десяти мудрецов», прямых учеников Мастера, и считался одним из столпов школы. Ради поэзии он пренебрег карьерой служилого самурая, погрузившись в разгульную жизнь столичной богемы, и недаром привлекал Басё своей одержимостью. Творческое наследие Рансэцу невелико, но влияние его поэзии и литературных воззрений было поистине огромно.

ЯМАГУТИ СОДО (1692–1767). В возрасте двадцати лет Содо, приехавший в Эдо из глухой провинции, приступил к изучению наук. В кратчайшее время он овладел премудростями каллиграфии, сложения танка, китайской философии и литературы, став признанным авторитетом в области толкования конфуцианской классики. Увлекшись хайку, примкнул сначала к школе Данрин, а затем стал ревностным приверженцем поэтики Басё.

ИТО СИНТОКУ (1632–1698). Сын богатого купца из Киото, Синтоку обучался сложению хайку в школе Данрин и вскоре обратил на себя внимание критиков тем, что привнес в трехстишия явственный колорит китайской лирики. Он был близок к кругу Басё, хотя и не вполне разделял воззрения Мастера.

КОНИСИ РАЙДЗАН (1652–1716). Уроженец Осака, Райдзан начал овладевать искусством сложения хайку с семи лет и уже в юности снискал славу выдающегося стихотворца. Он ревностно изучал Дзэн-буддизм и со временем принял монашеский постриг, не оставляя своих литературных занятий до самой смерти.

ИКЭНИСИ ГОНСУЙ (1649–1722). В шестнадцать лет получив признание в мире хайку, Гонсуй стал профессиональным поэтом и критиком. Он много странствовал по Японии, познакомившись и сблизившись с Басё за время жизни в Эдо. В дальнейшем Гонсуй перебрался в Киото, где стал одним из наиболее уважаемых арбитров и открыл собственную школу хайку.

СИИНОМОТО САЙМАРО (1655–1738). Выходец из обедневшего самурайского рода, Саймаро предпочел воинской службе поэзию. Он обучался стихосложению у Ихара Сайкаку, в Эдо был дружен с Гонсуем и хорошо знаком с Басё. В поздние годы обосновался в Осака.

УЭДЗИМА ОНИЦУРА (1661–1738). Родившись в глухом провинциальном городке Итами, Оницура занялся сложением хайку в раннем детстве. В двенадцать лет он уже участвовал в поэтических турнирах, а в шестнадцать опубликовал свой первый сборник. Он подвизался при дворах нескольких владетельных князей-даймё в качестве учителя изящной словесности, а в старости постригся в монахи. Оницура впервые выдвинул требование: «Нет хайку без правдивости (макото)!» Не сумев сравняться с Басё в постижении глубинной сущности поэзии и не создав собственной школы, он тем не менее сыграл весьма важную роль в литературной жизни эпохи Эдо.

КАТО ГЁДАЙ (1732–1792). Уроженец Нагоя, Гёдай обучался сложению хайку у местных светил и лишь в зрелые годы отдал дань традициям Басё. Решающее значение для его творчества имело знакомство с Бусоном, чье влияние отчетливо проявляется в лучших романтических трехстишиях Гёдая.

ТАН ТАЙГИ (1709–1772). Получив классическое образование и приобщившись к сложению хайку в Эдо, Тайги переехал в Киото, где принял буддийский постриг в крупнейшем монастыре Дайтокудзи. Однако к старости он покинул монастырь и доживал свои дни в «веселом квартале» Киото, в Симабара. Сильное влияние на колоритный стиль Тайги оказало общение с Бусоном.

КАЯ СИРАО (1738–1791). Завоевав в юности репутацию одного из лучших поэтов Эдо, Сирао отправился в многолетние странствия. Исходив Японию с востока на запад и с севера на юг, он наконец вернулся в Эдо, где поселился в уединенной хижине Весны-Осени (Сюнсю-ан). Своим многочисленным ученикам Сирао внушал принцип полного слияния с природой.

ХОРИ БАКУСУЙ (1718–1783). Начав свой путь в поэзии с легкомысленных бытовых хайку, Бакусуй вскоре увлекся сочинениями Басё. В ряде трактатов он обосновал неоспоримые преимущества стиля Басё, призывая применять его в новом, современном контексте.

ТАКАКУВА РАНКО (1726–1798). Наследник богатого купеческого дома, Ранко пренебрег торговлей ради своего поэтического призвания. Он много странствовал по Японии, пока не осел в Киото, где открыл школу хайку. Его кредо было «возврат к Басё».

МИУРА ТЁРА (1729–1780). Выходец из провинции Исэ, богатой древними поэтическими традициями, Тёра видел в поэтике Басё продолжение классической лирики танка. В своей школе он пропагандировал слияние обоих течений национальной поэзии.

МАЦУОКА СЭЙРА (1739–1791). Служилый самурай клана Химэдзи, Сэйра потерял службу, долго странствовал по Японии и наконец поселился в уединенной хижине, где жил отшельником, слагая хайку.

ОСИМА РЁТА (1717–1787). С детства увлекшийся поэзией хайку, Рёта рано завоевал известность в литературном мире Эдо. Его оригинальный стиль, отличавшийся необычайной остротой и предметностью художественного видения мира, привлекал читателей. Число непосредственных учеников Рёта к концу его жизни перевалило за две тысячи.

ТИЁ-НИ (1703–1775). Легендарная поэтесса Тиё, всю жизнь не покидавшая отдаленной горной провинции Кага, пленяла современников самобытностью таланта и удивительной свежестью образов. Приняв постриг после смерти мужа и ребенка, она полностью посвятила себя поискам Прозрения в творчестве, добиваясь предельной прозрачности и глубины стиха.

ЁСИКАВА ГОМЭЙ (1730–1803). Выходец из северо-восточного края Акита, Гомэй отдал дань модным течениям в хайку, чтобы затем в конце концов вернуться к традициям Басё. Личное знакомство с Бусоном оказало заметное влияние на становление его экспрессивной поэтической манеры.

ЯСУИ ОЭМАРУ (1721–1805). Принадлежность к богатому роду осакских купцов определила стиль жизни Оэмару, который не жалел денег на пиршества. Хлебосольство вкупе с незаурядным талантом поэта и каллиграфа обеспечило ему в кругу творческой богемы репутацию популярнейшего автора своей эпохи.

ТАКАИ КИТО (1740–1789). Лучший и преданнейший ученик Бусона, Кито приложил немало сил для издания и толкования трудов Учителя, продолжив его традиции в собственных поэтических сборниках.

ЁСИВАКЭ ТАЙРО (1728–1778). Оставив самурайскую службу, Тайро стал профессиональным поэтом хайку. Он учился у Бусона и после многолетних блужданий по Западной Японии окончил свои дни в Киото.

КУРОЯНАГИ СЁХА (?–1771). Поэт круга Бусона, Сёха известен прежде всего как активнейший пропагандист наследия Мастера и ревностный его последователь.

НАЦУМЭ СЭЙБИ (1800–1868). Коренной эдокко (уроженец Эдо), владелец мастерской по изготовлению бирок и этикеток в районе Асакуса, Сэйби унаследовал от отца страсть к хайку и добился широкой известности в литературном мире периода «заката сёгуната».

ИВАМА ОЦУНИ (1745–1823). Как и Сэйби, Оцуни перенял увлечение хайку у отца и стал признанным авторитетом в мире поэзии, создав разветвленную школу.

ТАТЭБЭ СОТЁ (1760–1814). Сын книгоиздателя, Сотё успешно подкреплял свой поэтический талант роскошным оформлением авторских сборников и входил в число крупнейших мастеров хайку своего времени.

ИНОУЭ СИРО (1741–1812). Преуспевающий врач из Нагоя, Сиро прославился как знаток китайской классики и японской старины, художник, поэт и музыкант. Во все свои увлечения он привносил подлинный артистизм и утонченность эстета-бундзин.

КУРИТА ТЁДО (1748–1814). Получивший широкую известность в кругу поэтов хайку, Тёдо не создал собственной школы. На склоне лет он удалился от мира и окончил жизнь в хижине отшельника.

ПОЭЗИЯ ТАНКА

КАМО МАБУТИ (1697–1769). Сын священника синтоистского храма, Мабути провел юные годы в провинции Тоотоми. Под руководством известного ученого Ватанабэ Моана он изучал классическую китайскую философию и литературу, обращая особое внимание на поэзию. Уже в зрелые годы, познакомившись с выдающимся теоретиком «отечественной школы» кокугаку Када Адзумамаро и проникшись его идеями, Мабути решил посвятить жизнь делу возрождения благородной древности.

В ранней лирике Мабути ощущается влияние антологии «Синкокинсю», в то время как более поздние вака ближе по духу к «Манъёсю». Его поэзия зиждется на трех основополагающих принципах: макото (искренность), сирабэ (мелодичность) и масаобури (благородная мужественность).

ТАЯСУ МУНЭТАКЭ (1715–1771). Мунэтакэ, второй сын сёгуна Токугава Ёсимунэ, с детства проявлял способности в области воинских искусств, литературы и музыки. Наставником изящной словесности при дворе сёгуна был знаменитый деятель движения кокугаку Када Аримаро. Впоследствии его место перешло к поэту и ученому Камо Мабути.

Из древних антологий Мунэтакэ всем прочим предпочитал «Манъёсю». Легкость, раскованность, виртуозное владение богатейшим арсеналом тропов, умение одним штрихом передать глубину образа характеризуют лирику его сборника «Речения, ниспосланные небом» («Аморигото»).

ОДЗАВА РОАН (1725–1803). Отпрыск знатного самурайского рода, Роан (настоящее имя Одзава Харунака) унаследовал почетную должность при княжеском дворе в Киото. Получив обычное по тем временам образование, он долгое время и не помышлял о литературной карьере, зато проявлял недюжинные способности в области фехтования и игры на флейте.

В 1765 г. Роан ушел со службы, чтобы в дальнейшем зарабатывать на жизнь литературным трудом. Он слагал вака, писал трактаты по поэтике, читал лекции. После большого пожара 1788 г. в Киото Роан переселился за пределы города, в горное урочище Удзумаса, где и прожил пять лет при небольшом дзэнском храме. Глубоким старцем он вернулся в Киото и там вскоре умер. Вака Роана вышли в сборнике «Тайна скверны мирской» («Тири хидзи»).

Поэтическое кредо Роана засвидетельствовано в его эссе и манифестах. Опираясь на опыт «Кокинсю», он выдвинул идею о сочетании в поэзии «извечных чувств человеческих» (додзё) и «новых чувств» (синдзё), порожденных единственным и неповторимым данным моментом.

ИНОК РЁКАН (1758–1831). Рёкан (настоящее имя Ямамото Эйдзо) был старшим сыном деревенского старосты и настоятеля синтоистского храма в отдаленной северо-западной провинции Этиго. Семнадцати лет от роду юноша принял постриг, вступив в буддийскую секту Дзэн школы Сото, и поселился в небольшом дзэнском монастыре. Там ему удалось пополнить полученное в детстве классическое образование. Позже Рёкан провел несколько лет в стенах дзэнского храма Энцу-дзи. Затем скитался по стране, собирая подаяние и слагая стихи. В сорок два года Рёкан вернулся на родину и обосновался в обители Гого-ан на горе Куками, где прожил безвыездно до самой смерти. Собрание его сочинений вышло под названием «Роса на лотосе» («Хатису-но цую»).

Литературные пристрастия Рёкана определялись главным образом изучением «Манъёсю» и творчества китайского дзэнского поэта Хань Шаня. В исторической легенде Рёкан предстает эксцентричным чудаком, чурающимся благ цивилизации, хотя в действительности его стремление к простоте и умение улыбкой встречать тяготы земного бытия было плодом глубокой философской мысли.

КАГАВА КАГЭКИ (1768–1843). Выходец из обедневшей самурайской семьи, Кагэки обязан своей фамилией приемному отцу, Кагава Кагэмото, одному из ведущих киотоских поэтов, к которому девятнадцатилетний юноша поступил в ученики. Большое влияние на поэтическую индивидуальность Кагэки оказало знакомство с Одзава Роаном. В то же время после выхода в свет его основного сборника «Ветвь из сада багряника» («Кэйэн исси») в 1828 г. Кагэки, возглавивший столичную школу вака, подвергся нападкам со стороны поэтов кокугаку, учеников Камо Мабути и Мотоори Норинага.

Требуя спонтанного творчества и выступая против сознательной ориентации на поэтику классических антологий, Кагэки отстаивал приоритет сирабэ – методики тональности стихотворения. В его лирике следование канону и безупречное изящество формы сочетаются с естественностью и глубиной содержания.

ТАТИБАНА АКЭМИ (1812–1868). Акэми (настоящее имя Идэ Госабуро), сын богатого купца из провинции Этидзэн, принял фамилию Татибана в честь своего легендарного аристократического предка. Рано оставшись сиротой, он стал послушником буддийского храма секты Нитирэн, где получил фундаментальное классическое образование. Позже под руководством одного из учеников Мотоори Норинага он познакомился с доктриной кокугаку.

В возрасте тридцати пяти лет Акэми передал все дела торгового дома сводному брату, отказался от своей доли наследства и переселился с семьей в уединенный приют, который он назвал Соломенная хижина (Варая). Там, слагая вака, любуясь цветами и принимая изредка гостей, он прожил до конца дней своих.

По убеждениям Акэми был сторонником реставрации императорской власти, приветствовал ее, но не дожил десяти дней до провозглашения эры Мэйдзи.

При жизни Акэми увидели свет его сборники «Пеленки» («Муцугуса»), «Песни Соломенной хижины» («Варая эйсо») и «Стихи Синобуя» («Синобуя касю»).

ОКУМА КОТОМИТИ (1798–1868). Котомити (настоящее имя Окума Киёхара) был наследником богатого купеческого дома в Фукуока на о. Кюсю. В юности он изучал искусство сложения вака и каллиграфию у известного ученого Хиросэ Тансо. Самостоятельно читал и комментировал «Манъёсю», «Кокинсю», стихи Сайгё и Басё. В возрасте тридцати восьми лет Котомити передал коммерческие дела брату и удалился в скромную хижину на окраине города.

В 1857 г. Котомити переехал в Осака, где вскоре опубликовал свое основное сочинение – сборник «Тропинка меж трав» («Сокэйсю»). Книга прошла незамеченной и была открыта только в конце XIX в., вызвав настоящую сенсацию в поэтическом мире. Стихи Котомити отличает острое чувство предметности бытия и необычайно тонкое понимание дзэнского принципа «вечное в текущем».

КАНСИ XVIII – НАЧАЛА XIX ВЕКА

ИСИКАВА ДЗЁДЗАН (1583–1672). Выходец из среды служилого самурайства, Дзёдзан в возрасте тридцати двух лет постригся в монахи и занялся сочинением канси. Он боготворил китайских классиков и старался быть их верным учеником.

ГЭНСЭЙ (1623–1668). Высокопоставленный иерарх буддийской секты Нитирэн, Гэнсэй был близким другом известного китайского иммигранта, царедворца Чэнь Юань-юня, вместе с которым совершенствовал свой поэтический дар.

АРАИ ХАКУСЭКИ (1657–1725). Настоящее имя Араи Кимми. Ученый-неоконфуцианец, историк, этнограф, литературовед и поэт. Выходец из семьи служилого самурая, Араи с юности увлекался конфуцианской философией. Завоевав известность как историк и теософ, был приглашен советником к сёгуну и впоследствии пожалован высоким титулом хатамото. Оставил множество трудов по истории самурайских кланов, по этнографии регионов, населенных айнами и племенами рюкю, а также объемистое «Собрание стихов Хакусэки» («Хакусэки сисо»).

ГИОН НАНКАЙ (1677–1751). Ученый-конфуцианец и талантливый поэт, Нанкай прославился также как художник и каллиграф. Его любимым автором был Ли Бо, которому Нанкай стремился подражать.

МИНАГАВА КИЭН (1734–1807). Один из популярных поэтов канси, Киэн прославился как певец вина и приверженец плотских радостей, бросавший вызов конфуцианским моральным заповедям.

РИКУНЁ (1734–1801). Монах секты эзотерического буддизма Тэндай, Рикунё завоевал популярность благодаря своему реалистическому бытописательскому стилю.

КАН САДЗАН (1747–1827). Выходец из зажиточной крестьянской семьи, Садзан сумел получить прекрасное образование. Он создал свою поэтическую школу канси на основе следования идеалам творчества поэтов сунского Китая.

РАЙ САНЪЁ (1780–1832). Санъё, сын известного сочинителя канси, воспитывался в поэтической среде. Вместе с двумя братьями он рано начал писать стихи и уже в молодости был известен как лучший поэт канси своего времени. В его творчестве отчетливо проявляются политические интересы и нередко звучат патриотические темы.

ЯНАГАВА СЭЙГАН (1759–1858). Последний выдающийся поэт канси эпохи Эдо, Сэйган много путешествовал и вел разгульную жизнь. Он оставил множество пространных описаний японских городов, в том числе «веселых кварталов», а на склоне лет занялся сочинением гражданской лирики.

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

ФУГАЙ ЭКУН (1568–1654). Дзэнский монах-эксцентрик, художник, каллиграф и поэт. Рано оставив пост настоятеля храма, Фугай много лет провел в строгом отшельничестве в горном гроте. Подражая Бодхидхарме, который, согласно легенде, девять лет провел сидя лицом к стене, Фугай месяцами не выходил из пещеры. Он рисовал портреты Бодхидхармы, Бу Дая (яп. Хотэй – один из семи богов счастья) и других популярных персонажей, выменивая свои произведения на пропитание у крестьян. Окончил жизнь в уединенной хижине близ селенья Манадзуру, благословляя свое отшельничество.

МАНЪАН ЭЙСЮ (1591–1654). Дзэнский философ и поэт. Настоятель храма Урин-ин дзэнской школы Сото.

ГЭССЮ СОКО (1618–1696). Дзэнский наставник и поэт, призывавший к реформации секты Сото, одной из двух крупнейших деноминаций Дзэн-буддизма.

БАЙСАО (1675–1763). Философ и поэт дзэнской школы Обаку. В раннем возрасте постригся в монахи и под именем Гэккай Гэнсё до тридцати двух лет изучал Дзэн, а затем стал настоятелем храма Рюсин-дзи в Хасуиикэ. В старости покинул храм, принял новое имя Ко Югай, открыл чайную лавку в Киото, которая стала пользоваться популярностью среди писателей прозаиков и поэтов.

ХАКУИН ЭКАКУ (1686–1768). Знаменитый дзэнский философ, художник и каллиграф. Монах школы Риндзай.

ГЭНРО ОРЮ (1720–1813). Дзэнский философ и поэт. Автор сборника классических коанов «Железная флейта, в которую дуют не с той стороны» («Тэттэки тосуй») с собственными поэтическими комментариями.

ЮМОРИСТИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ

ХЭДЗУЦУ ТОСАКУ (1726–1789). Популярный поэт жанра кёка.

АКЭРА-НО КАНКО (1740–1800). Популярный поэт жанра кёка.

НАГАТА ТЭЙРЮ (1654–1734). Популярный поэт жанра кёка.

КАРАГОРОМО КИССЮ (1749–1789). Популярный поэт жанра кёка.

КИ-НО САДАМАРУ (XVIII в.). Поэт жанра кёка.

ОТА НАМПО (ЁМО-НО АКАРА) (1749–1823). Популярный поэт жанров кёка и кёси.

ЯДОЯ-НО МЭСИМОРИ (конец XVIII – нач. XIX в.) Популярный поэт жанра кёка.

ДОМЯКУ СЭНСЭЙ (Мастер Жила) (конец XVIII – нач. XIX в.). Популярный поэт жанра кёси.

Глоссарий

ВАКА (букв. «японская песня») – название классического направления японской лирики в противоположность поэзии на китайском (си). По формальным признакам вака разделялись на короткие песни – танка и длинные – тёка. Встречались также промежуточные формы, например шестистишия сэдока, однако к периоду позднего Средневековья понятие вака закрепилось преимущественно за танка.

КАГУРА (букв. «месяц синтоистских мистерий») – поэтическое название одиннадцатого месяца лунного календаря.

КЁСИ – юмористические стихи на китайском.

КИСАРАГИ (букв. «месяц перемены одежд») – поэтическое название второго месяца лунного календаря, пора прихода весны в Японии.

КОТО – японская цитра, большой струнный инструмент.

МИСО – паста из перебродивших соевых бобов.

МОТИ – рисовые лепешки.

НЕЦКЕ (нэцукэ) – резные миниатюрные украшения из кости или камня, которые часто использовались в быту как пряжки, подвески, заколки, оправы и т. п.

ОБИ – длинный и широкий декоративный кушак, которым подпоясывается женское кимоно.

ОГИ – мискант сахароцветный (Miscanthus sacchariflorus).

ОМИНАЭСИ – патриния (Patrinia scabiosaefolia). Часто обыгрывается в японской поэзии благодаря своему прозвищу «цветок-девица».

РИ – мера длины, 3,927 км.

САКЭ – общее название различных видов рисового вина и водки. Часто употребляется в подогретом виде.

СЁДЗИ – переборки из промасленной бумаги, образующие обычно часть внешней стены традиционного японского дома.

СУДЗУМУСИ – японский сверчок (Homocogryllus japonicus).

СУН – мера длины, 3,03 см.

ТАНКА – см. ута.

ТАТАМИ – толстые соломенные циновки, которыми застилается пол в японском доме. Служат также мерой площади – несколько больше 1,5 кв. м.

ТИДОРИ – собирательное название морских птиц семейства куликов.

ТИМАКИ – рисовые колобки в бамбуковых листьях.

ТЭМАРИ – мячик на нитке.

УТА (иначе танка) – традиционный жанр японской поэзии, силлабическое пятистишие в размере 5–7–5–7–7 слогов.

УЦУГИ – дейция зубчатая (Deuzia crenata).

ФУГУ – собирательное название ряда морских рыб (мафугу, хакофугу и др.), содержащих в теле ядовитые части. Требуют особо тщательной промывки и обработки.

ФУНДОСИ – набедренная повязка.

ХАЙКАЙ – стиль поэзии и прозы в эпоху Эдо, характеризующийся лаконизмом и вниманием к деталям.

ХАЙКУ (иначе хокку, хайкай) – поэтический жанр времен позднего Средневековья. Силлабическое трехстишие, обычно написанное в размере 5–7–5.

ХЭРА – деревянная кухонная лопаточка.

ЦУВАБУКИ – Ligularia tissilaginea Makino, трава с оранжевыми соцветиями.

ЭНОКИ – железное дерево китайское (Celtis japonica).

ЯМАБУКИ – Kerria Japonica, кустарник с желтыми цветами, напоминающими дикие розы. Популярный образ классической поэзии.

О переводчике

Александр Аркадьевич Долин (р. 1949).

Профессор японской литературы Школы востоковедения НИУ «Высшая школа экономики». Заслуженный профессор Международного университета Акита (Япония). Лауреат премии «Выдающийся вклад в культуру» Всеяпонской ассоциации художественного перевода. После двадцати лет работы в Институте востоковедения РАН более четверти века преподавал японскую литературу и сравнительную культурологию в японских вузах. Десятки сборников классической и современной японской поэзии в его переводах, выходивших наряду с исследовательскими монографиями начиная с восьмидесятых годов прошлого столетия в нашей стране и за рубежом, представили читателю обширную панораму поэтического мира Страны восходящего солнца.

Примечания

1

Известнейшее трехстишие Басё, которое поддается различным толкованиям. Сам поэт, в частности, использовал его как подпись к двум своим разным картинам: на одной изображен одинокий ворон на суку, на другой – стая ворон над оголенной веткой большого дерева. Тема подсказана классической китайской поэзией.

2

Приют поэта, хижина Басё-ан, находился в Эдо (совр. Токио) в районе Фукагава.

3

Уэно и Асакуса – районы Эдо.

4

Хаконэ – живописная горная гряда к западу от Эдо.

5

Различные исторические источники обозначают год смерти Будды с разницей в несколько веков (так называемая длинная хронология 544–543 гг. до н. э.; короткая хронология – 487–485 гг. до н. э.; короткая хронология – 386 г. до н. э. Дата Успения, по одной версии, приходится на 15-е число второго лунного месяца. По более официальной версии, в наши дни буддийский праздник Рождения, Прозрения и Нисхождения Будды в нирвану отмечается по солнечному календарю 17 мая.

6

Осьминог в горшке. – Осьминог в сыром, жареном и тушеном виде является одним из любимых блюд японцев. В хайку изображается еще живой пойманный осьминог, который ждет своей участи в горшке.

7

Мост подвесной… – В хайку речь идет о знаменитом подвесном мосте на тракте Кисо между селеньями Агэмацу и Фукусима.

8

Воспоминания! // В одиночестве плачет старуха… – В хайку обыгрывается распространенный сюжет «брошенная старуха на горе в Сарасина». Согласно легенде, некий бессердечный сын, дабы избавиться от обузы, отнес свою мать-старушку на гору и там бросил (обычай, достаточно широко распространенный среди беднейших крестьян в Средние века). Однако, смягчившись при созерцании полной луны, злодей в конце концов раскаялся и забрал мать домой.

9

Горы и палисад // будто в гости ко мне заходят… – В хайку изображается типичная японская «гостиная», внешняя стена которой представляет собой раздвижные створки из промасленной бумаги (мёдзи), открывающиеся прямо в сад.

10

В этом дальнем краю… – Хайку (из дневника «По тропинкам Севера») Басё сложил, миновав почтовую станцию Сугагава и заставу Сиракава.

11

Летние травы – // это все, что осталось от грез… – Хайку из дневника «По тропинкам Севера», сложенное в местности Хираидзуми, навеяно известными строками великого китайского поэта Ду Фу: «Царство погибло, а горы и реки остались. // Замок в пору весны // зеленеет густою травою…»

12

Хагуро – одна из «священных гор» горного массива Дэва в северо-западной части острова Хонсю, где расположены храмы и монастыри монашеского ордена ямабуси, ответвления буддийской секты Сингон.

13

Садо – большой остров в Японском море у побережья Хонсю.

14

Небесная река – японское и китайское обозначение Млечного Пути.

15

Стук валька. – Имеется в виду валек для отбивки белья при стирке, традиционный образ японской и китайской поэзии.

16

Бива – воспетое в классической поэзии озеро Бива (иносказательное название Нио-но уми), большое озеро в Западной Японии неподалеку от Киото. Хайку сложено в павильоне Сюраку-до на берегу.

17

В Японии принято было держать «певчих» насекомых в плетеных корзиночках-клетках.

18

Сага – здесь: селенье неподалеку от Киото.

19

В одежонке бумажной… – Одежда из плотной бумаги служила беднякам для защиты от холода.

20

Хайку посвящено Басё, ушедшему в свои странствия «по тропинкам Севера».

21

Хайку сложено на берегу залива Цуруга, куда Роцу отправился поджидать учителя и друга, Басё, возвращающегося из странствий по северо-востоку.

22

Листва банана, которая рвется на полосы под порывами ветра, – популярный образ классической поэзии, символизирующий трепетность сердца.

23

Хайку сложено в храме Дзэнсё-дзи во время странствий по северо-востоку вместе с Басё.

24

Нара – древняя столица Японии (VII–VIII вв.), расположена недалеко от Киото.

25

Хайку посвящено Басё.

26

Хайку навеяно известным трехстишием Басё: «Блохи да вши, // лошадь мочится неторопливо // у изголовья…» Горы Кага находятся в современной префектуре Исикава на о. Хонсю.

27

Храм Китано – Китано Тэммангу, храм в северо-западной части Киото, посвященный Сугавара Митидзанэ, обожествленному покровителю изящной словесности и науки. Славится великолепным сливовым садом.

28

Пока я копал… – Хайку сложено при посещении Банановой обители, сохранившегося в Эдо жилища Басё.

29

Никко – природный парк и храмовый комплекс к северо-востоку от Эдо. Главный храм комплекса, Тосёгу, посвященный памяти сёгуна Токугава Иэясу, славится ажурной резьбой по дереву.

30

Все сто летних дней… – Согласно трактовке японских комментаторов, хайку написано от лица монаха, взявшего на себя схиму – переписку сутр. Допустимо, однако, и более непосредственное толкование.

31

Темный рыбий всплеск – пример заимствованного у Басё художественного приема, синестезии (замещение функций цвета и звука в образе).

32

Пускают фейерверк… – Обычай устраивать летом праздники фейерверков существует во всех городах Японии, но особенно пышно проводятся такие праздники в приморских селеньях.

33

Написано при посещении священного для поэтов хайку места былого жилища Басё – в Эдо.

34

Имеются в виду нарядные декоративные куклы хина, которые извлекаются из шкафов и выставляются на всеобщее обозрение только раз в году, к Празднику девочек (или Празднику кукол) 3-го числа 3-го месяца.

35

Асама – вулкан в центральной части о. Хонсю, к северу от Эдо.

36

Тоба – замковый город в префектуре Миэ на о. Хонсю.

37

Сумида – река в восточной части Эдо.

38

Синано – провинция в центральной гористой части о. Хонсю (ныне префектура Нагано).

39

Мацусима – бухта с лесистыми островками близ г. Сэндай, на северо-востоке о. Хонсю, одно из красивейших мест в Японии.

40

«Горная хижина» – сборник танка великого поэта XII в. Сайгё.

41

В хайку говорится о картине «Успение Будды» в заброшенном горном храме, куда никто не пришел в день Успения.

42

Икома – гора неподалеку от г. Нара на о. Хонсю.

43

Почтовый тракт, соединявший Эдо с Киото и Осакой.

44

Ёсино – воспетая в поэзии невысокая горная гряда неподалеку от Киото. Славилась цветением вишен. Традиционное место отдыха императоров.

45

Уэно – район Эдо, славившийся вишневыми деревьями. В наши дни – токийский парк.

46

Равнина Мусаси – обширная равнина к западу от Эдо.

47

Суминоэ – бухта и побережье неподалеку от Осаки.

48

Голосом сердца… – Аллюзия на знаменитое предисловие Ки-но Цураюки к «Кокинсю», которое начинается словами: «Песни Ямато! Вы произрастаете из семени сердца…» Вака отражает увлечение поэта отечественной классикой в противовес китайской.

49

Удзумаса – горное лесное урочище в окрестностях старого Киото, где Роан жил долгие годы. Ныне часть города.

50

В традиционной синтоистской философии, частично смыкающейся с буддизмом, перводвигателем человеческой жизни является кокоро – сердце (в широком смысле слова оно же «душа» или «духовная основа»). Неисповедимые свойства кокоро постоянно служили объектом размышлений поэтов и философов.

51

Для Рёкана и его современников характерно обращение к «теням» близких им по духу поэтов прошлого.

52

В средневековой Японии, так же как и в Китае, стихотворные надписи нередко делались на ширмах, шкатулках, веерах и прочих предметах обихода.

53

Плошечка для подаянья (хатиноко) – род пиалы или миски, в которую буддийские монахи собирали подаяние (рисом, овощами или мелкими монетами). Своей плошечке Рёкан посвятил немало прочувствованных стихов.

54

…Будде трех миров… – в буддизме распространено представление о трех мирах: низший – мир влечений, который подразделяется на бренный земной мир человека и небеса с небожителями; средний – мир форм; и высший – мир бесстрастия, свободный от форм. Возможно и более простое истолкование: мир прошлого, настоящего и будущего.

55

Вака. – Рёкан иногда умышленно именовал так свои стихи с целью подчеркнуть их исконную национальную природу.

56

Поистине, сердце… – В стихотворении обыгрывается чрезвычайно сложная и многозначная семантика слова кокоро (сердце), о котором в «Лотосовой сутре» сказано: «Кроме сердца, ничто не даст закона и наставления…» Кроме того, здесь содержится аллюзия на стихотворение правителя Японии и поэта XIII в. Ходзё Токиёри: «Именно сердце // сбивает с толку сердце, // не позволяй же сердцу // быть бессердечным к самому сердцу».

57

Согласно основной доктрине буддизма амидаистского толка, Будда, давший обет спасти человечество, рано или поздно это сделает, независимо от усилий самих людей. Человек же в пассивном ожидании должен призывать имя Будды Амида в сакраментальной формуле: «Наму-Амида-Буцу!»

58

Аллюзия на стихотворение дзэнского патриарха Догэна (1200–1253): «Слива – весной, // летом голос // кукушки, // холодный белый снег // зимой…»

59

В стихотворении развивается классическое сравнение цветов сливы со снегом. Слива в Японии зацветает раньше прочих фруктовых деревьев, в начале февраля, когда еще порой не успевает растаять снег.

60

Стихотворение содержит аллюзию на вака неизвестного автора из «Кокинсю»: «Что ж, о вишня! // Минует пора цветения, // и я исчезну, подобно лепесткам, // чтобы плачевным зрелищем // не огорчать ничьих взоров…»

61

Стихотворение содержит прозрачную аллюзию на знаменитое хокку Басё:

Этот старый пруд!

Ныряет в воду лягушка —

одинокий всплеск…

62

Сижу с курильницей… – По преданию, сёгун Минамото Ёритимо подарил Сайгё отлитую из серебра курильницу в виде кошки, а поэт демонстративно бросил ее играющим детям. Стихотворение содержит аллюзию на танка Сайгё:

Дым над Фудзи-горой

умчался, подхваченный ветром,

в поднебесную даль,

чтобы там растаять бесследно, —

о, не так ли с моей душою?!

63

Дарума (Бодхидхарма, V–VI вв.) – 28-й буддийский патриарх, основатель секты чань (дзэн) в Китае, выходец из Южной Индии. По преданию, проявляя свойственную йогачарам страсть к подвижничеству, Дарума девять лет провел в созерцании стены монастыря, медитируя, – после чего у него отнялись ноги. На портретах изображается как человек с волевым лицом и магнетическим взглядом.

64

Стихотворение содержит аллюзию на танка Сайгё:

Как хотелось бы мне

из мира уйти в полнолунье,

чтобы вишенный цвет

вешним месяцем «кисараги»

надо мною струил сиянье!..

Желание Сайгё исполнилось – он умер в 16-й день 2-й луны, на следующий день после дня Успения Будды (см. выше прим. 5).

65

Несмотря на большую разницу в возрасте, Кагэки поддерживал тесные дружеские отношения с поэтом Одзавой Роаном и обменивался с ним стихами.

66

Пыль – буддийская аллегория мирской скверны. Стихотворение обращено к Сайгё, который воспевал опавшие цветы вишен.

67

Сага – здесь: старое название невысокой горы в окрестностях Киото (ныне Араси-яма).

68

В стихотворении использована редкая для поэзии вака метафора, основанная на игре слов кокоро-но кома – буквально «конь сердца», в переносном смысле «пылкое желание». Поэт разбивает идиому, создавая новый экспрессивный образ «клячи сердца» (кокоро-но осокома).

69

Этот раздел творчества Акэми, как и некоторые его пятистишия из цикла «Мои маленькие радости», обнаруживает следы влияния городской комической поэзии кёка, но при этом все же кёка не является.

70

Воитель Ёсисада – Нитта Ёсисада, прославленный воин XIV в., сражался на стороне императора Годайго против мятежных родов Асикага и Ходзё. Его могила находилась в провинции Этидзэн.

71

Стихотворение передает свойственное Котомити стремление к естественности (сидзэн), которая для него, ревностного адепта дзэн, составляла основу миропорядка.

72

Рыбак – типичный образ дзэнской поэзии и живописи, символизирующий естественность и незамутненность духа.

73

Камо – река в Киото.

74

Парафраз хайку Кага-но Тиё-дзё:

Лозою вьюнка

обвит колодезный ворот —

попрошу водицы…

75

Имеются в виду потомки корейских ремесленников, вывезенных в Японию как пленники во время двух завоевательных походов Тоётоми Хидэёси на Корею в конце XVI в.

76

Вдова из семейства Чжао – вдовствующая императрица Янь Тай-хоу, правившая вместо последнего несовершеннолетнего сунского императора.

77

Таро Сагами – юношеское имя регента Японии Ходзё Токимунэ (1251–1284), организовавшего отпор монгольскому нашествию.

78

Хотэй (кит. Бу Дай) – популярный фольклорный персонаж, олицетворяющий вечный оптимизм. Изображается обычно в облике веселого дородного буддийского монаха с мешком подарков, которые он раздает нуждающимся.

79

Старый варвар – «западный варвар» – шутливое прозвище основателя Чань Бодхидхармы, который был родом из Индии, данное ему в Китае.

80

Сото – одна из трех основных деноминаций Дзэн-буддизма.

81

Майтрейя (яп. Мироку) – бодхисатва «грядущего мира» в буддийском пантеоне.

82

Название хижины Рёкана Гого-ан на горе Кугами переводится как Мерка риса (точнее, Пять малых мерок риса, символизирующих пропитание на день).

83

Период правления китайской династии Хань – 206 г. до н. э. – 220 г. н. э.; династии Вэй – 220–265 гг.; династии Тан – 618–907 гг.

84

Хань Шань (в яп. чтении Кандзан; предположительно 712–793) – легендарный китайский чаньский (дзэнский) поэт эпохи Тан, один из любимых авторов Рёкана. Обычно рядом с именем Хань Шаня упоминается имя его друга, поэта Ши Дэ (в яп. чтении Сутоку). В историю литературы Хань Шань вошел не только как поэт, но и как дзэнский мастер-эксцентрик, во многом напоминающий по стилю поведения самого Рёкана.

85

Тэмари – нитяной ручной мячик.

86

Каннон (Авалокитешвара) – бодхисатва, дарующая милость людям.

87

Сутра Лотоса Благого Закона – одна из магистральных буддийских сутр, содержащая основы учения.

88

Дзафу – тонкая подушечка для дзэнской медитации.

89

Имеется в виду труд одного из дзэнских патриархов.

90

Плотная многослойная циновка из рисовой соломы, татами, стандартного размера, несколько больше 1,65 кв. м, служит также мерой площади в Японии.

91

Бодхидхарма, основатель секты Дзэн Чань в Китае, был выходцем из Индии. В Китае его обителью стал монастырь Шаолинь.

92

Большая антология сэнрю «Янагидару» вышла в 1765 г.

93

Обыгрывается известный эпизод из «Повести о доме Тайра», когда Тайра Киёмори на смертном ложе мучается от страшного жара.

94

Намек на «веселый квартал» Маруяма, куда захаживали голландцы. Поскольку они носили туфли и ботфорты на каблуках, японцы считали, что у иностранцев нет пяток.

95

Ёсивара – «веселый квартал» в Эдо.

96

Аривара-но Нарихира – легендарный поэт IX в., прославившийся как дамский угодник.

97

Оно-но Комати – поэтесса IX в., славившаяся своей красотой и утонченной любовной лирикой. Согласно легенде, она окончила жизнь в нищете и убожестве.

98

Пародия на классическую стереотипную тему вака: поэт пребывает в смятении, не зная, как отличить облака по склонам гор от цветущей сакуры.

99

Пародируется навязчиво пропагандируемый токугавскими властями принцип «сочетания двух начал» – «учености и воинского духа» (бум-бу).

100

Аллюзия на знаменитые строки из предисловия Ки-но Цураюки к «Кокинвакасю» о том, что слово поэта «может всколыхнуть небо и землю».

101

Речка Ёсино – река в горном массиве Ёсино, в западной части о. Хонсю.

102

Трех основ круговращенье… – подразумевается санрин – извечная причинно-следственная связь кармы: вожделение—деяние—страдание.

103

В песне, содержащей сезонную «символику настроения», зашифровано описание красавиц Ёсивары, чьи имена (Ёсино, Первая Трель, Осенний Ветер, Фудзи и др.) должны были бросаться в глаза осведомленному читателю. Для посетителей «веселых кварталов» нередко составлялся перечень основных достоинств и цены обитательниц «чайного дома» в виде буклета.

104

Пояс-оби повязала… – Повязывая пояс-оби, героиня по ассоциации вспоминает об узах любви и с горечью отмечает, что пояс (а оби иногда бывали длиной свыше 5 м) оказался «длиннее» недолговечной любовной связи.

105

Хитати – провинция на востоке о. Хонсю, входившая в понятие Восточного края (Адзума).

106

Мацути – гора неподалеку от г. Нара на берегу реки Ёсино. В этих местах и разворачивается митиюки.

107

Восточный край (Адзума) – в данном случае восточные провинции и г. Эдо.

108

Тика – один из «чайных домов» «веселого квартала» Симабара, в Киото.

109

Песня, открывающая путь грез – характерный образчик митиюки, в котором влюбленные направляются к месту самоубийства. Трупы совершивших синдзю обычно не хоронили, а выбрасывали на свалку, ибо подобная смерть рассматривалась как греховная. Отсюда и мрачная символика стихотворения.

110

…муки в двух мирах… – то есть в настоящем и будущем.

111

…все сферы ада… – В буддийском аду существовали три основные сферы (огня, голодных демонов и низменных тварей) со множеством подразделений.

112

В последних строках стихотворения содержится аллюзия на историю вака из классического памятника «Повести из Исэ» («Исэ моногатари», X в.):

Вопрошает она:

«То не жемчуг ли светлый сияет?»

Я отвечу: «О нет!

Это отблеск росы рассветной» —

И с росою вместе исчезну…

113

Тацута – река в окрестностях г. Нара. В «поэтической географии» славилась красотой плывущих по течению кленовых листьев.

Content

В обители грез. Японская классическая поэзия XVII – начала XIX века

Поэзия бренного мира

Поэзия хайку

Мацуо Басё

«Хаги спать легли…»

«Так сияй же, луна…»

«Иль от стаи отстав…»

«Под сливой в цвету…»

«Ветер с Фудзи-горы…»

«Заглохший очаг…»

«На голом суку…»

«Вешние ливни…»

«Снег на Фудзи-горе…»

«Потихоньку в ночи…»

«Снежное утро…»

«Банан посадил…»

«Плеск весел, шум волн…»

«В мире вишни цветут…»

«Этот ветер с полей…»

«Брошенное дитя…»

«Запах орхидей…»

««Кап-кап-кап» роса…»

«Изголовье из трав…»

«Снежное утро…»

«Вот она, весна…»

«На огороде…»

«Запад или восток…»

«Коли выпью вина…»

«Облака цветов…»

«Рано вышла луна…»

«Ясная луна…»

««Путешественник»…»

«До самой столицы…»

«Зимний денек…»

«Холодна вода…»

«Ведь бредет и сейчас…»

«Поле под паром…»

«Как много всего…»

«Не знаю, увы…»

«Притомившись в пути…»

«Вот я и узрел…»

«Одиночества грусть…»

«Появился на свет…»

«Далеко-далеко…»

«Осьминог в горшке…»

«Уж и лето прошло…»

«В здешних краях…»

«Мост подвесной…»

«Воспоминания…»

«Уходящая осень…»

«Дождик весенний…»

«Уходит весна…»

«Словно вешка вдали…»

«Горы и палисад…»

«Даже дятел – и тот…»

«Едкий дух от камней…»

«В этом дальнем краю…»

«Летние травы…»

«Приютом своим…»

«Тишина вокруг…»

«О прохлада…»

«Вдруг распались вдали…»

«Солнце жаром палит…»

«Бурное море…»

«Чистый-чистый звук…»

«Вьется стрекоза…»

«Первый зимний дождь…»

«Отовсюду летят…»

«Цветет мандарин…»

«Не напомнит ничто…»

«В лачуге моей…»

«Ветер с реки…»

«Не успев зачерпнуть…»

«Плохо вышел вьюнок…»

«Полнолуние…»

«Взгляни же с портрета…»

«Вешняя ночь…»

«Долго-долго струит…»

«Песня кукушки…»

«Летняя ночь…»

«Бамбука ростки…»

«Вымолвлю слово…»

«Друг, что риса принес…»

«Дверь из соломы…»

«Одиночества грусть…»

«Приутихли к утру…»

«Вот уже и весна…»

«Цветы на вьюнке…»

«Закатилась луна…»

«Цветущий вьюнок…»

«Заживо смерзлись…»

«Угли в очаге…»

«Сборщицы чая…»

«В рассветной росе…»

«Поет соловей…»

«Вешние дожди…»

«Близится осень…»

«К прохладной стене…»

«Что они там едят?..»

«Полнолуние…»

«Студеный ветер…»

«Дорожная даль…»

«Занемог в пути…»

«И невзрачной вороне…»

«Просыпаюсь ночью…»

«Зимнее поле…»

«Где-то за очагом…»

«За весь долгий день…»

«Мышата пищат…»

«Бабочка, не спи…»

«Ветер подует…»

«Поле сурепки…»

«Под вишней сижу…»

«Тихо лошадь трусит…»

«Прохладу листвы…»

«Крабик песчаный…»

«Дикие утки…»

«Сорвался с травинки…»

«Неужели она…»

«Молодая листва…»

«Рассвет настает…»

«Ночью холодной…»

«Подал голос журавль…»

«О стрекоза…»

«Деревенька в горах…»

«Задремал в седле…»

«Этот старый пруд…»

«Море во тьме…»

У каждой вещи свое предназначение

«Колосок ячменя…»

«Занедуживший гусь…»

«Отчего в эту осень…»

Поэты школы Басё

Мукаи Кёрай

«Хоть и движется он…»

«Коршуна перья…»

«Вихрь студеный…»

«На ладони моей…»

«Дыни, сбросив листву…»

«Обходчик с гонгом…»

Найто Дзёсо

«Море дремлет во мгле…»

«В одежонке бумажной…»

«Прибиты дождем…»

«Вишни в полном цвету…»

«Вынырнул чирок…»

«Летняя гроза…»

«Полнолуние…»

«Сбросив скорлупку…»

«Холоднее, чем снег…»

Нодзава Бонтё

«Зимний дождь идет…»

«Рыбник карпов принес…»

«Прохладный рассвет…»

«В толчее базара…»

«Кличет сорокопут…»

«Все капли с ковша…»

Морикава Кёрику

«Клецки на связке…»

«Убрали ячмень…»

«К пламени свечи…»

«Любуясь вершиной…»

«Завидую им…»

«Уголок Киото…»

Оти Эцудзин

«Бумажный фонарь…»

«Как спокойны они…»

«Завидно, право…»

Ямамото Какэй

«Новый пакет…»

«На белом цветке…»

«Марево висит…»

Имубэ Роцу

«На гладких камнях…»

«Перед взором моим…»

«Что же будет теперь…»

«Детвора из рыбачьей деревни…»

Каваи Сора

«Всю ночь напролет…»

Вернувшись в Ига

«Звезды в пруду…»

«Плетень не чиню…»

Сугияма Сампу

«Закатное солнце…»

«Вешние ливни…»

«Поле хризантем…»

Татибана Бокуси

«Сквозь опоры моста…»

«Журчанье реки…»

«Холод ночной…»

У могилы Басё в храме Гитю-Дзи

Хиросэ Идзэн

«Вьются стрекозы…»

«Чуть заметен, плывет…»

«Разлука грядет…»

«Уж наверно они…»

«Оклеил окно…»

Кагами Сико

«Сумрак белесый…»

«Вот она, прохлада…»

«Вороны лесные…»

«Промозглый денек…»

«Нарциссы в цвету…»

Сида Яха

«Прохладный сумрак…»

«Всходы риса в полях…»

«Уши открою…»

«Мацуяма…»

«Фиалки цветок…»

«Как же прохладно…»

Ночлег в пути

Ёса-но Бусон

«Белой сливы цветы…»

«Алая слива…»

«Лягушка плывет…»

«Колокол в храме…»

«Молодая форель…»

«Уж и люди ушли…»

«Над морем взойдя…»

Возле хижины Басё-ан

«Мотыжат поле…»

Песнь мечтаний

«Вешние дожди…»

«Сурепка цветет…»

Вспоминаю былое

«Как бы и невзначай…»

«Весна уходит…»

«Короткая ночь…»

«В огромном саду…»

«Облетел пион…»

«На земле Никко…»

Муравейник

«Горный муравей…»

«Все сто летних дней…»

«Отказавшись зайти…»

«Летучие муравьи…»

«Посмотрел вблизи…»

«В думы погружен…»

«Молодой бамбук…»

«О прохлада…»

«Летняя гроза…»

«Заглохший колодец…»

«Слышен писк комара…»

«Под москитную сетку…»

«Дубрава в цвету…»

«Зачерпнули вдвоем…»

«Четверых-пятерых…»

«Пускают фейерверк…»

«Лунный отблеск в душе…»

«Над горами темно…»

«Одинокий вьюнок…»

Условное название «Гуси-письмена»

«Хризантемы взрастил…»

«Осень плоти моей…»

Хижина Басё-ан к востоку от столицы

«Зимние дожди…»

«Вихрь осенний…»

Из цикла «Восемь песен о бедной хижине»

«Вскипятить лапши…»

«В ствол вонзаю топор…»

«Угли в очаге…»

«В долину спущусь…»

«Зимнее утро…»

«Стая уток вдали…»

«Не забыть мне их лиц…»

«Змей бумажный висит…»

«Гору Фудзи вдали…»

«Дождик весенний…»

«Поет соловей…»

«Возвращаются гуси…»

«Днем: «Скорее бы ночь!»…»

«Лают собаки…»

«Заливное поле…»

«Вешние ливни…»

«Со свечою в руке…»

«Уходит весна…»

«Молнии блеск…»

«Летнюю речку…»

«Лисы играют…»

«Ветерок вечерний…»

«Марево висит…»

«Птиц редкие трели…»

«Вулкан Асама…»

«Ни единый листок…»

«Срезал пион…»

«Ясная луна…»

«Собираю грибы…»

«Того и гляди…»

«О тишина…»

«Вот я ухожу…»

«Печаль одиночества…»

«Я мать и отца…»

«В чаще лесной…»

«Заморозки…»

«На бамбуковых кольях…»

«Крюк над очагом…»

«Листья хурмы…»

«Чая цветы…»

«Орхидея в ночи…»

«Белая хризантема…»

«К твердыне Тоба…»

«На закате во мгле…»

«В старом пруду…»

«До самых костей…»

«Холодная ночь…»

«Возится мышь…»

«Подбирается мышь…»

«Сломанный зонтик…»

«Ветер подул…»

«Зимняя буря…»

«Зимою в доме…»

Кобаяси Исса

«Новый год на дворе…»

«Тявкай, тявкай, мой пес…»

«Гостинцы принес…»

«За праздничный стол…»

«В талой воде…»

««Все засыплю кругом!»…»

«Стук-постук, стук-постук…»

«Весенний ветер…»

«Замечательный змей…»

«Весеннее марево…»

«На мусорной куче…»

«Совсем как люди…»

«Дождик весенний…»

«Мяукает кошка…»

«Ну что ж, так и быть…»

«Ведь вот соловей!..»

«Поет соловей…»

«Каков соловей…»

«Вот и над островком…»

«Ну, с этого дня…»

«Бедный мой воробей…»

«Сиротка-воробей…»

«Так веселы, дружны…»

«Рядышком сидят…»

«Хочет подразнить…»

«Верно, в гляделки…»

«В калитку ко мне…»

«Вишь, как расселась…»

«Хорошо ты поёшь…»

«Все деревья цветут…»

«У лачуги моей…»

«Меж цветами сурепки…»

«Дремлет щенок…»

«Застенчиво, робко…»

«Малыш на качелях…»

«Услыхав голоса…»

«Удивительно это…»

«Будто бы с неба…»

«Мне так полюбились…»

«Лето в горах…»

«Дорога в Синано…»

«Ничегошеньки нет…»

«Прохладный денек…»

«Эти рыбы в ведре…»

«Стебли раздвинув…»

«Лошадка-мама…»

«Жирная кошка…»

«Лучше баклана…»

«Кукушка поет…»

«Как же долго я ждал…»

«Бедные блохи…»

«И для вас, мои блохи…»

«Так и быть, мои блохи…»

«Моль спешит улететь…»

«Какая радость…»

«То туда, то сюда…»

«Муха на веранде…»

«Один человек…»

«Жить бы получше…»

«Так уж заведено…»

«Цикады поют…»

«Цикады поют…»

«Ваша милость, жаба…»

«Кто пожаловал к нам…»

«Все паучьи детки…»

«Да когда ж ты успела…»

«Вечерняя луна…»

«На дверце плетеной…»

«Вершина добра…»

««Вот такой большущий…»

«Право, хорош…»

«Плачет, плачет малыш…»

«Красота какая…»

«Руки-ноги раскинув…»

«Осенняя ночь…»

«Что за люди у нас…»

«Под такой-то луной…»

«Гусь, дикий гусь…»

«Осторожно, сверчок…»

«Пока меня нет…»

«Ветер прохладный…»

«Эх, жаль, не достать…»

«Лущит каштаны…»

«Лист опавший поймал…»

«Никнет бурьян…»

«Месяц на небесах…»

«Должно быть, отец…»

«Ясное утро…»

«У жаровни сижу…»

«Каменный Будда…»

Автопортрет

Поэты хайку других школ

Мацунага Тэйтоку

«Будто выплюнут…»

«Больше не сыскать…»

«Нам бы семена…»

«И роса на них…»

Ихара Сайкаку

«Долгожданная…»

«Затворился зимой…»

«Созерцая луну…»

Такараи Кикаку

«В закатных лучах…»

«Комариный рой…»

«Осеннее небо…»

«Снег на шляпе моей…»

«На банановый лист…»

«Тут и там, тут и там…»

«Нищий бредет…»

«Как горюет сверчок!..»

«Ясная луна…»

«Подходит зима…»

Матабэ Рансэцу

«Бездетная женщина…»

«Желтая хризантема…»

«Полнолуние…»

«Борцы-силачи…»

«Будто дремлют вдали…»

«И в каждом цветке…»

«Вот и Новый год…»

«Вот один лепесток…»

Ямагути Содо

«Поют под дождем…»

«К месяцу поближе…»

«Какая печаль…»

«Летняя гроза…»

«В хижине весна…»

Ито Синтоку

«Виден замок вдали…»

Путешествие

«Танцовщица днем…»

«Шестая луна…»

«Дождливый денек…»

«Полнолуние…»

Кониси Райдзан

«Прошел Новый год…»

«На весеннем ветру…»

«Стайка рыбы-лапши…»

«На востоке заря…»

«Ночью голову поднял…»

«Слушай, ящерица…»

«Там, за рекою…»

«Ветер весенний…»

«Быть может, то осень…»

Икэниси Гонсуй

«В коровьем хлеву…»

«Камелий цветы…»

«Уцуги цветы…»

«Рокот моря вдали…»

«Вдруг выпрыгнул карп…»

Сииномото Саймаро

«Новорожденный месяц…»

«Распустив паруса…»

«Над облачным гребнем…»

Уэдзима Оницура

«Полакомились…»

«Осенний ветер…»

Вечерняя прохлада

«Дикая утка…»

«Погожий денек…»

«И не знаю, куда…»

«Форель резвится…»

«То к людям летит…»

«Весенний денек…»

«Весною поют…»

Като Гёдай

«Ирисы цветут…»

«Словно буруны…»

«Осенние горы…»

«Вот и зима…»

«Все ближе рассвет…»

Тан Тайги

««Не ломай меня!»…»

«Чужая душа!..»

«Розы желтые…»

«Рассветный туман…»

«Упал из гнезда…»

«Перестанет скользить…»

«В крынку с водой…»

«Зимняя стужа…»

Кая Сирао

«Вечерний прилив…»

«Дремлет сад ночной…»

«Холодный рассвет…»

«Воробьи-драчуны…»

«Ночь в цветущем саду…»

«Осень идет…»

Хори Бакусуй

«К озерной глади…»

«Вишня в свежей листве…»

«Из-под сени скалы…»

Такакува Ранко

«Вишен цветы…»

«В рассветных лучах…»

«На осеннем ветру…»

«Мискант потрепав…»

«Челнок на реке…»

«Вешнее марево…»

Миура Тёра

«Никто не пришел…»

«Сквозь ветви взглянуть…»

«Увяли в полях…»

«Лачуга моя…»

«Снега глубоки…»

«Деревушка в горах…»

«Из самой середки…»

«Хризантемы белеют…»

«Ну пожалуйста, жаба…»

Мацуока Сэйра

«Белая слива…»

«Небесная река…»

«Рога приподняв…»

«И куда ни взгляну…»

«Миновала весна…»

«Кончили сеять…»

Осима Рёта

«Белопенный прибой…»

«На роскошную ширму…»

«Ночь все глубже, темней…»

«Какая печаль…»

«От ребят ускользнув…»

«Вьются стрекозы…»

«Не проронят ни слова…»

«Вешние дожди…»

Тиё-ни

«Дождик весенний…»

«Мерно капли стучат…»

«Ветка сливы в цвету…»

«Серебристым лучом…»

«Что ни возьмешь…»

««Ку-ку да ку-ку…»

«Лозою вьюнка…»

«Бабочка, скажи…»

«Какая луна…»

«Сотня побегов…»

«Свое отраженье…»

Ёсикава Гомэй

«Сурепки цветы…»

«С ветром посвист его…»

«Уходящая осень…»

«Первый день в году…»

Ясуи Оэмару

«Цветущий пион…»

«Явленье весны…»

«Осень пришла…»

«Распустился вьюнок…»

Такаи Кито

«Кличет фазан…»

«Кукушка поет…»

«Зимняя роща…»

Ёсивакэ Тайро

«Поле вскопали…»

«Сердце щемит…»

«Уж иные опали…»

Куроянаги Сёха

«Весенняя ночь…»

«Зимние дожди…»

«Колокол бьет…»

«На зонте у меня…»

«Куплен воздушный змей…»

«Малыш озорной…»

«Как я рад, что опять…»

«Переменчивы…»

Нацумэ Сэйби

«Холода весной…»

«Ишь как разросся!..»

«В новолуние…»

Ивама Оцуни

«Верхом на коне…»

«Рис водой размочу…»

«В трещинах все…»

Татэбэ Сотё

«Поставил котел…»

«Наклонился к земле…»

«Иду вдоль реки…»

Иноуэ Сиро

«В пышном белом цвету…»

«Токайдоский тракт…»

«На запад гляжу…»

Курита Тёдо

«Что-то говорит?..»

«На прозрачной росе…»

«Ветром принесло…»

Поэзия танка

Камо Мабути

Слива во вторую луну

«Я увидеть хотел…»

«У прохожих в толпе…»

Цветущая вишня в Уэно

Цветы у заставы Фува

Начало лета в горной хижине

«В нашем горном краю…»

Конец лета

Затяжные дожди

«Внемля плачу цикад…»

В хижине посреди полей

Луна над горной хижиной

Ветер над полем хаги

С друзьями любуюсь луной

Снежный пейзаж

«Ожиданьем весны…»

«На глазах у меня…»

«Ночью осенней…»

Книги

Таясу Мунэтакэ

«В этом горном краю…»

Начало первой луны

«До того безутешно…»

Лотосы

Начало зимы

Журавли

Цикады

«Все равно им не жить!..»

Осенняя буря

Снегирь

«Сижу я сейчас…»

«Старинные песни…»

«Как же убоги…»

Одзава Роан

К картине в жанре «Горы и воды»

Бамбуковый занавес

«Все тяготы мира…»

Облака над горной хижиной

«Голосом сердца…»

Богатства

Карканье ворон

Весенняя заря

Год за годом любуюсь цветами

Ветви старой вишни

Опадают цветы под луной

«Должно быть, сегодня…»

«Льется призрачный свет…»

Рассветная луна в окошке

Предрассветная луна, зацепившаяся за горный пик

В Удзумаса холодной ночью скулит лисица

К вееру

Летний вечер

Тлен

Знойное марево

Приглушенный шум потока в ущелье

Горная хижина

Облака над хижиной в горах

«Эту бренную плоть…»

«Убогая старость…»

Странствия

Одинокий досуг под сенью леса

«Тускло светит луна…»

«Ничего не свершив…»

Думы и чувства на рассвете

Мольба к Будде – дарителю отрады

«Все ночи и дни…»

«Казалось, не в силах…»

Вечер в горной хижине

Сердце

«На западе – мрак…»

Инок Рёкан

Вака

«Непостоянство…»

«Ветер, веющий с гор…»

«Приятно порой…»

«Как незаметно…»

«Ну вот наконец…»

«Ярко светит луна…»

«Все глуше во тьме…»

«Вот и затишье…»

Подпись к автопортрету

«Есть ли на свете…»

«Так незаметно…»

Старец Басё

Надпись на веере

«Если и дальше…»

«Ночью и днем…»

Шум сосен

Соловьиные трели

Плошечка для подаянья

«Погреться хотел…»

«В беззвездную ночь…»

«Я в плошку свою…»

«Солнце в небе…»

«Следы его кисти…»

«И посочинял бы…»

Вака

«Стоит ли, право…»

«Поистине, сердце…»

«Право, мне повезло…»

«Приходи поскорей…»

«О сливовый цвет…»

«Не богаче иных…»

«Вдруг, как никогда…»

«Вишни ранней весной…»

«Едва прояснилось…»

«Поглядев на цветы…»

«Как суетна мысль…»

«Я оставил вчера…»

««Ветер так свеж…»

«Если спросят меня…»

«Человеческий век…»

«Все дела позабыв…»

«Помышляй лишь о том…»

Завещание

Кагава Кагэки

«Должно быть, друзья…»

Распускаются и опадают цветы

Все меньше цветов остается

Вспоминаю друзей

Кузнечики

«Проснулся я ночью…»

«Я решил, что луна…»

«Представляется мне…»

Вешнее поле

«Мне казалось, в живых…»

Гуси над горной хижиной

Опавшие листья у хижины, где коротаю досуг

Снег вокруг горной хижины

Досужие беседы у очага

Конец года

«Вчера и сегодня…»

«Опадают цветы…»

«Ночной ветерок…»

Утро

«Значит, время пришло…»

«Мне впервые дано…»

«Разливается вширь…»

«Я-то думал в горах…»

Горная хижина

Осень в горной хижине

«О, если бы мне…»

Сны в обители отдохновения

Горную хижину редко навещают гости

Светильник под окном

Рассуждение

«Чем старей становлюсь…»

Непостоянство

Старцу Басё

«Сердца порывы…»

К портрету Дарума на стене

«В мире горнем, ином…»

«Голос издалека…»

«Смотрю, как луна…»

«Я решил поутру…»

Ива и уходящие годы

Цветы у старого храма

Опадающие цветы – словно дождь

Рассуждения во время поездки верхом

Горная хижина

Татибана Акэми

Из сборника «Песенки юлы, или Мои маленькие радости»

Шуточные стихи

«По лицу моему…»

«В «барсучьей норе»…»

«Всего лишь одну…»

«Вот уж ночь на дворе…»

«И ватага гостей…»

«В доме мороз…»

««Вот стихия моя…»

«Как ласкает слух…»

Могила воителя Ёсисада

«Каких бы лишений…»

«О судьбах отчизны…»

«В душевной борьбе…»

«Друг мой далекий…»

«Много весен назад…»

«В неведомом мире…»

«Знаю, только в одном…»

«После того…»

В день, когда мне грустно

«Всего-то лишь друга…»

Окума Котомити

«Того и гляди…»

«Дремоту прогнав…»

Горная хижина

Муравей

«Ночною порой…»

«Трудно, должно быть…»

«Старец столетний…»

«Вот и сегодня…»

В ожидании цветения сливы

«Вот ведь малышка…»

«Думаю с грустью…»

«Я светильник задул…»

«Оттого-то как раз…»

«Лето настало…»

Ворона

«Ночью где-то в саду…»

«Облетели цветы…»

«В эти долгие дни…»

«В пору цветенья…»

«На бок поворочусь…»

«У закрытых ворот…»

«Всего лишь на сун…»

«Сквозь густой снегопад…»

«Да ежели взять…»

«Малютки еще…»

«На тропинке в полях…»

«До чего же смешно…»

«Невозможно смотреть…»

Горная хижина

«Пожил здесь – и опять…»

«До вчерашнего дня…»

«Месяц больно хорош…»

«Дряхлой плоти моей…»

««Пора уж вставать»…»

«Одинокий олень…»

«Не пойму я, зачем…»

«Не успел залатать…»

«Право, нет у меня…»

«В тусклом свете луны…»

«Когда за вином…»

«Опавших цветов…»

«Соловьиная трель…»

Канси XVII – начала XIX века

Исикава Дзёдзан

Раздумья

Гэнсэй

Мой новый дом

Араи Хакусэки

«В полдень морозный по склону холма спускаюсь…»

Гион Нанкай

РЫБАК

«В просторах ночных под ветром…»

Минагава Киэн

Прощание

«Чарка в руке, любуюсь…»

Рикунё

Морозное утро

«Вьюнок, что рос у колодца…»

Кан Садзан

«Вот уже двадцать с лишним дней…»

«Над домом моим в селенье лесном…»

«В южном зале светильник…»

«Ленивый мальчик-слуга…»

«Ветер яростный тронул…»

История, услышанная на дороге Биттю

Читаю зимней ночью

Рай Санъё

«Встретил в пути корейцев…»

«На ярмарке повстречал я приезжих торговцев с Юга…»

Монголы идут

Янагава Сэйган

«За пределом столицы, как море, бушует весна…»

Нагасаки

На смерть поэта Рай Санъё

Поэзия буддийских мастеров и наставников

Фугай Экун

«Старый монах обитает в пустынных горах…»

«В горном гроте один тоскую по другу…»

Хотэй (подписи к рисункам)

«Он живет не в нищете…»

«Отчего сияет луна…»

«Отчего так радостно он смеется…»

«Кто возьмется судить об этом монахе…»

Бодхидхарма (подпись к портрету)

«Этот старый варвар, сидевший лицом к стене…»

«В пустоте небес ястреб кружит на ветру…»

Предсмертное стихотворение

Манъан Эйсю

Неприкаянный странствующий монах

Гэссю Соко

«Все в погоне за почестями, за наживой…»

«Я под сенью дерев весну встречаю…»

«Осуши бескрайнее море – найдешь Дракона…»

Блаженный Хотэй

Подпись к свитку с портретом Бодхидхармы

Подпись к свитку с портретом Бодхидхармы

К статуе Будды в Нара

Байсао

«Городские кварталы – мое прибежище ныне…»

«Я скитаюсь за пределами мирозданья…»

«В комнатушке у очага гость и хозяин…»

«Обучаю мудрости Дзэн…»

«Громко булькает над очагом…»

«Нынче утром я перебрался…»

Три стихотворения о торговле чаем

«Не буддийский монах, не даосский…»

«В десять лет я покинул родимый дом…»

«Семьдесят лет изученья Дзэн…»

«Нищета и недуги, недуги и нищета…»

«Этот подслеповатый старик с большой чудинкой…»

«Сосны встают до небес…»

«Нынче запад, завтра восток – забавно, право…»

Хакуин Экаку

«Отраженье луны ловит, ловит в воде обезьяна…»

«Пустота пустот – войти в нее так непросто…»

«В прошлом, и в настоящем, и в будущем…»

Песнь дзэнского созерцания

Гэнро Орю

Из поэтических комментариев к коанам

«Все былые друзья моего детства…»

«Ступали они по острым клинкам мечей…»

«Весь огромный мир – мой сад вовеки…»

Инок Рёкан

«Словно лист банана под ветром…»

«Прошлое миновало…»

«Откуда берется жизнь, куда исчезает…»

«К двери моей намело…»

«На исходе весна…»

Поднявшись с ложа болезни

«Хижина моя…»

«Нынче просил подаянья…»

«Одиноко блуждая по горным склонам…»

«Все превратности мира…»

«С отрочества презрев…»

«День за днем, день за днем…»

«Впереди, позади…»

«Затерялся мой скит…»

«Жаль мне тех достойных мужей…»

«Я сижу в тишине…»

«Возвращаюсь домой…»

«Ночь холодна…»

«После ночного ливня…»

«Многих людей грызут…»

«Бритоголовый монах…»

«В хижине я один…»

«Этой ночью воздух свеж и прохладен…»

«Сам не помню, как долго живу…»

«На растопку несу домой…»

Постоялый двор на дорожной станции Тамагава

«Подле храма Каннон…»

«За окошком щебет пичуг – опять весна наступает…»

«Вот и в этот дом пришел просить подаянья…»

«В хижине моей одни лишь голые стены…»

«Мой приют в глухой деревушке горной…»

«Целый день в селе просил подаянья…»

Пустая плошка

«Днем и ночью студеный ветер…»

«Зря просил подаянья вчера…»

«Рис, что в плошке моей…»

«Ночью видел я сон…»

«Об одном мои думы…»

«Я по узкой тропе…»

«Минуло двадцать лет…»

Далекому другу

«Небосвод надо мной, а внизу…»

«Долго я по тропам бродил и вышел к храму…»

«Кто отринул желанья…»

«Одинокий ночлег…»

«Право, кому я нужен…»

«Вот и этот год окончится скоро…»

«Заболел и лежу в своей лачуге…»

«Посох мой пережил, видать…»

«Солнце заходит, и шум в лесу затихает…»

«Дряхлая плоть моя…»

«Нынче вор украл у меня…»

«В это зимнее утро…»

«В этот зимний день я один…»

«Свиток с сутрой порой…»

Просьба о подаянии

«Этот год, увы…»

Вечер

«Старая ряса моя – на латке латка…»

«Я постригся в монахи…»

Из юмористической поэзии XVII – начала XIX века

Хайкай-но рэнга

Мацуо Басё, Мукаи Кёрай, Нодзава Бонтё

Городской квартал (юмористическая хайкай-но рэнга)

Сэнрю

Неизвестные поэты

«Скучно гостю в веселом доме…»

«По лицу ничего не скажешь…»

«Миновала весна…»

«На рассветной заре…»

«Места, право же, всем хватает…»

«До чего у нас оживленно…»

Из антологии «Янагидару»

«Темнота и неразбериха…»

«Вот ведь как оно оказалось…»

«Сколько времени не был дома…»

«До чего же он притомился…»

«Два напарника повстречались…»

«А ведь так и есть, в самом деле…»

««На ночь дверь запри!»…»

«На невестке свекровь…»

«О дороге спросишь…»

«Мать расщедрилась…»

«Врач Киёмори…»

«Чиновника сынок…»

«Бабке в деревню…»

«А в Маруяма…»

Разные занятия

«Хороша работка…»

«Лекари сошлись…»

«На всякий случай…»

«Прачки кормятся…»

«Чемпион сумо…»

«Его послушать…»

«Ученье – что лестница…»

«По картинкам судя…»

«Ох, и долго же…»

«Вот так похвала…»

«Жена в отъезде…»

«Наняла в служанки…»

«Для всей округи…»

«Молодой хозяин…»

«Боится жены…»

«Завела ребенка…»

«Веселый квартал» Ёсивара

«Умудренностью…»

«Наступает ночь…»

«И улыбочку…»

«Ну не странно ли…»

«Присев на ступу…»

««Что? Еще письмо…»

«На обочине…»

Кёка

Хэдзуцу Тосаку

«Там, над горной грядой…»

«Вот что мне по душе…»

Акэра-но Канко

«Хорошо бы долги…»

«Сколько раз детвора…»

Нагата Тэйрю

«Этот вишенный цвет…»

Карагоромо Киссю

«И самый бездушный…»

«И не знаю, что выше…»

Ки-но Садамару

«Пустишь ветры тайком…»

Ота Нампо (Ёмо-но Акара)

«В жизни я не слыхал…»

«Вот и вечер грядет…»

«В бренном мире земном…»

«Поживу хоть чуток…»

Ядоя-но Мэсимори

«Право, лучше б поэт…»

Неизвестные авторы

«Говорят, что у нас…»

«Вот ведь возраст какой…»

Кёси

Домяку сэнсэй (Мастер Жила)

Наставник Хмель

Из народной поэзии XVII – начала XIX века Песни «веселых кварталов» (коута)

Под луною в юго-восточном квартале любви

Горная тропинка

Светает

Дикие гуси

Записки из спальни

Письмо

Едва проснусь…

Холодная луна

Короткая летняя ночь

Милый ушел домой

Мир грез

Вишня в цвету

Зеркало-луна

Ветер в соснах

Цикада на дереве

Ключик к сердцу

Горный шиповник

Луна за тучами

Воспоминания

Верное сердце

Облака

Раскрывшиеся цветы

Ураган

Духи

«Где бы мне найти цветы…»

«Бренный мир – всего лишь сон…»

«В сливе важен аромат…»

«Жить, цветами наслаждаясь…»

«Хороши соцветья вишни…»

«Как на прочих погляжу…»

«Нынче свяжет нас вино…»

«Позвала меня под вечер…»

«Чем иных перерождений…»

«Слышу шепот в темноте…»

«Опадут цветы весной…»

«Я плотвичка-невеличка…»

«Для цветов всего страшнее…»

«Об одном молю я Будду…»

«Что страшнее – ожиданье…»

«Я б хотела стать луною…»

«Милый – удочка над речкой…»

«В ночь любви под ветром гнется…»

«Коли ты и вправду любишь…»

Времена года

Конец осени

Тропинка в горах

Осенний дождь

Песня, открывающая путь грёз

«Ты прохлады захотел…»

«Ах, как долго длится ночь…»

Утренний колокол

Росинка

Рассвет

Река тацута

«А луна всю ночь светила…»

«В мире бренном ты живешь…»

Бренный мир

Жизнь

«В предрассветный час унылый…»

«Барабанит дождь вечерний…»

Сведения об авторах

Глоссарий

О переводчике

Примечания