Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков

Перевод с китайского, сост. Торопцев С. А.;

Научный консультант профессор

Гу Юй （谷羽）

Автор предисловия

Ван Мзн （王蒙）

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», оформление, 2022

© Торопцев С.А., перевод на русский язык, составление, послесловие, 2022

© Ван Мэн, предисловие, 2022 Все права защищены.

Благозвучные песнопения

Ван Мэн[1]

В 1984 году мне посчастливилось во главе делегации приехать в Советский Союз для участия в Ташкентском кинофестивале[2]. Путь лежал через Москву, где я и познакомился с китаеведом Сергеем Торопцевым. В ходе последовавших литературных контактов и взаимных визитов мы стали добрыми друзьями с ним и его дружелюбной и милой женой Ниной, тоже китаеведом. Он перевел на русский язык много моих работ, а также произведения Те Нин и других писателей, выступал с их серьезным и оригинальным анализом.

С конца 1990-х годов он сконцентрировал свое внимание на изучении и переводе произведений великого китайского поэта древности Ли Бо, способствуя популяризации его поэзии в России.

А не так давно, в 2019 году, навестив его в Иерусалиме, в Израиле, где он сейчас живет, я узнал, что он заинтересовался китайской поэзией жанра цы (эпоха Сун) и сто чудесных стихотворений должны выйти на русском языке в его переводе.

Поэзию эпохи Сун можно сравнить с очень сочным плодом, который созрел на могучем древе китайской литературы. В китайской поэзии существует две поэтические формы – ши и цы, которые, как принято считать, достигли своих вершин при династиях Тан и Сун, поэтому мы именуем их «танскими ши» и «сунскими цы».

Проще говоря, изначально цы использовались для пения, создавались на мелодию, были очень музыкальными и четко ритмичными, поэтому мы называем их «песенными цы». Они не похожи на ши, самое очевидное отличие от стандартизованных пятисловных и семисловных регулярных стихов ши заключается в том, что цы по форме состоят из строк разной длины, апеллируя такой изысканностью к чувствам.

«Мелодичные цы» или «песенные цы» – языковые структуры, созданные на множество мелодий с разными названиями и музыкальными формами, определенными правилами расположения длинных и коротких строк, к тому же еще и со специфической фонетической формой и рифменной структурой.

Они возникли в эпоху Тан (618–907), а в эпоху Сун (960–1279) превратились в яркий феномен. Уже сама изысканность названий «цы» волнует читателя. Например, мелодия «Маньцзянхун» («Реки крови»)[3], представленная в этом сборнике, взывает к эпичности; мелодия «Деляньхуа» («Бабочка любит цветок») пробуждает в душе неискоренимую нежность; мелодия «Пусамань» («Будда-иноземец»), как полагает известный переводчик Ян Сяньи[4], пришла в Китай во времена династии Тан из Бирмы, а при Сун заинтересовала поэтов; мелодия «Сумучжэ» появилась в западных краях[5], полюбилась императору династии Тан Сюань-цзуну (личное имя Ли Лунцзи, 712–756), который и дал ей это название, сохранившее ся до эпохи Сун.

Откроем этот сборник сунских цы и увидим его содержание: мелодии «Уети» («Ворон каркает в ночи»), «Сянцзяньхуань» («Отрада встреч»), «Юймэйжэнь» («Красотка Юй»[6]), «Юйлиньлин» («Дождь припустил»), «Ицунхуа» («Купа цветов»), «Тяньсяньцзы» («Небесная дива»), «Хуаньсиша» («Мою пряжу в ручье»), «Юйлоучунь» («Весна в хоромах яшмовых»), «Линьцзянсянь» («Святой у реки») … Поистине, россыпь самоцветов, отрада для очей. Эти волшебные, многокрасочные названия национальных мелодий Древнего Китая восхищают. Древнекитайская поэтика и тематика стихотворений предоставляют огромный выбор произведений.

В первый, Северный период (960–1127) династии Сун поэзия цы достигла значительных высот. Это связано как с дворцовой художественной школой, так и с народными увеселительными представлениями. Расцвет цы соотносится с художественными предпочтениями слушателей, вульгаризацией, площадной культурой, эстетизацией повседневности, а также с определенной частью духовных запросов. Чувственный лиричный стиль поэзии цы Лю Юна обрел широкую популярность, породив выражение «где пьют из колодца, там распевают цы Лю Юна».

Во второй, Южный период (1127–1279) династии Сун социальная жизнь в стране забурлила, появилась Школа порыва[7], представленная такими элегичными и патетичными поэтами, как Су Дунпо (Су Ши), Синь Цицзи, озабоченными судьбами страны и народа. Они продолжили традицию древних китайских мыслителей «в словах стиха выражать нравственный идеал» – краеугольный камень китайской поэзии, и по сей день вызывающий трепет читателей.

Я безумно люблю поэзию в жанре цы и как-то сказал, что, прочитав одни только цы Су Дунпо и Синь Цицзи, стоит и в следующей жизни вновь родиться китайцем. Не один старый интеллигент был растроган моими словами. Каждая мелодия цы своеобразна, обладает особой чувственностью и ярким колоритом, и песенные тексты китайских цы завораживают как формой, так и содержанием.

«Вы спрашиваете, почему китайцы любят свою страну? Потому что они наслаждаются китайской кухней, китайской поэзией ши и цы, – объяснил я слушателям в Китайско-американской ассоциации в Нью-Йорке. – Китайская еда – это сущность китайца, а поэзия ши и цы – его душа. Любовь китайца к своей стране – это любовь сердцем и всей душой».

Мне как китайцу приятно видеть электронный адрес Сергея Торопцева “litaibo” (то есть Ли Бо) и его никнейм «Се-гун» в мессенджере “WeChat” (так Ли Бо называл своего любимого поэта V века Се Тяо). А мне привычно именовать его «Стариной То».

Я уважаю Старину То, шаг за шагом он преодолевал земные перемены – Советского Союза, места жительства, образа жизни, – но его энтузиазм в китаистике, его тяготение к китайской поэзии не меняются, как не меняются цели и ориентиры.

От всей души поздравляю Старину То и его жену с предстоящей публикацией этого незаурядного сборника, осененного китайским «гением поэзии» Ли Бо и знаменитым поэтом-пейзажистом Се-гуном.

Ли Юй

(937–978)

Ночь ветреной, дождливою была

Мелодия «Уети»

Ночь ветреной, дождливою была,

как будто осень там, за шторой воет,

клепсидра стихла, свечка оплыла,

душа не ведает покоя.

В неумолчных потоках бытия

жизнь промелькнет, как сон, что долго длится.

Утишишься лишь в безднах пития —

ведь больше некуда сокрыться.

Молчаливо один поднимаюсь на дом

Мелодия «Сянцзяньхуань»

Молчаливо один поднимаюсь на дом,

виснет месяц крючком,

а в затихшем дворе по-осеннему зябнет платан.

Не избыть тяжких ран,

в смутных мыслях туман,

сердце гложет утрата,

и в с мятенье невнятном душа моя как-то зажата.

Луна осенняя, цветы весны

Мелодия «Юймэйжэнь»

Луна осенняя, цветы весны – доколе

напоминать мне будут о былом?

Пахнуло вновь весенним ветерком,

но под луной страны моей не вижу боле.

Резьба перил, ступеней яшма – все, как прежде,

но там теперь иные лица.

С кажи, как вынести ту скорбь, что сердце режет?

Она безмерна, как река, что на восток стремится.

Лю Юн

(984–1053)

На башню я взошел в томленье вешнем

Мелодия «Деляньхуа»

На башню я взошел в томленье вешнем,

ласкаемый пассатом,

тоска тянулась в край нездешний,

и травы затуманились закатом,

а некому открыть души мятежность.

Я жаждал страсть топить в безумном зелье

да песней заглушать,

но пресно понуждение к веселью.

Пусть я иссохну с утешеньем,

что ради милой можно пострадать.

Студёна ночь, цикада стонет[8]

Мелодия «Юйлиньлин»

Студёна ночь, цикада стонет

у путевого павильона[9],

внезапно ливень стих.

В шатре у врат не до вина,

нас ждет разлуки миг

с движением челна.

Рука в руке, в слезах глаза,

и сил нет что-нибудь сказать.

Уходит челн

сквозь пену волн

туда, где чуских туч ниспала пелена[10].

Для тонких душ разлука – вечной болью,

тем боле

в щемящий осени сезон.

Где хмеля испарится сон?

Под ивою прибрежной,

луной щербатой, ветром свежим?

За годом год пойдут года,

когда и день погожий – пустота.

И сердце, тысячи страстей полно, —

кому тогда откроется оно?

Чжан Сянь

(990–1078)

Как эта высь, как эта даль

Мелодия «Ицунхуа»

Как эта высь, как эта даль, тоска

безмерно глубока,

боль нескончаема, как нить клубка,

как пух, летящий

над тропой.

Храп лошади затихнул в чаще,

пыль заклубилась вяще…

Где ж, милый, след найдется твой?

Спит пара уточек на озерке,

лодчонки чалят вдалеке.

Ночь пала на цветистый теремок,

в окне

повис луны крючок.

Так стало грустно мне!

Ведь даже лепестку

дано весной ласкаться к ветерку.

Прокуковала птица

Мелодия «Цяньцюсуй»

Прокуковала птица —

пора с весной проститься[11].

Тем паче грустно, что цветов уже не будет.

Под ветром буйным и дождем тоскливым

зазеленеть подходит время сливам,

лоянским ивам

пушинки белые кидать в безлюдье.

Забудь и думать о струне,

она печалью веет мне.

Как Небо не дряхлеет,

так и любви – не умереть,

опутала, что сеть

со множеством ячеек.

Ночь истекла, фитиль погас,

но не пришел рассветный час.

Под песнь ручья я пил

Мелодия «Тяньсяньцзы»

Под песнь ручья[12] я пил, и пил немало,

к полудню хмель исчез, тоска осталась.

Весна-весна, вернешься ли, уйдя?

Вечор я у зерцала

узрел – бегут года.

Ушедшее ушло. О чем мечтать?

Во тьме у пруда дремлет пара птах,

в луче луны цветок резвится с тенью,

не светят окна, штор прикрыты чернью,

народ затих,

а ветер лих,

и утром – тропы в алых лепестках.

Янь Шу

(991–1055)

За каждый новый стих – хмельную чашу

Мелодия «Хуаньсиша»

За каждый новый стих – хмельную чашу

в беседке той же, что в году угасшем.

Взойдет ли день, померкнувший к закату?

Цветы падут, и это неизбежно,

как возвращение касаток прежних.

А я один брожу по тропам сада.

Орхидеи в росе, на хрисанфах туман

Мелодия «Деляньхуа»

Орхидеи в росе, на хрисанфах туман,

и под пологом ложе не грето,

улетели касатки в заоблачность стран,

а луна, не заметив разлуки зияющих ран,

шлет лучи в мой притихший покой до рассвета.

Я в ночи, когда ветер срывает с деревьев листы,

выхожу на балкон – увидать

эту тропку, ушедшую в глушь темноты.

Так хотелось бы дальнему весточку сердца послать…

Но в какой стороне обретаешься ты?

Сун Ци

(998–1061)

Прелесть весны

Мелодия «Муланьхуа»

На озере милее и милее,

челны гуляк ласкает рябь волны,

в тумане раннем ива зеленеет,

и рдеет абрикос в пылу весны.

Скупа на радость жизнь и всё горчит.

Неужто злато вам дороже чар девичих?

Приветствуй чашей дне́вные лучи

и проводи с цветами каждый вечер.

Оуян Сю

(1007–1072)

Когда глаза над чашею скрестились

Мелодия «Дидицзинь»

Когда глаза над чашею скрестились,

сердца рванулись дрожью.

Шелка за ширмой в спальне были сброшены,

затрепетал светильник.

Краса моя насупилась устало,

в хмельном дурмане отвратившись слов.

Когда же к страсти нежной, одеяло,

ты призовешь нас вновь?

Я вот что на прощание скажу

Мелодия «Юйлоучунь»

Я вот что на прощание скажу,

тем омрачив прекрасной девы лик:

страсть и разлука – нашей жизни миг,

ни с ветром, ни с луной их не свяжу.

Не напевай мне грустных песен оных,

они прощальной боли не излечат.

Ведь даже и лоянские пионы

с весенней страстью расстаются легче[13].

Как необъятен непостижный двор

Мелодия «Деляньхуа»

Как необъятен непостижный двор!

Густы в нем ив навесы,

нет счета плотным занавескам.

Но где же резвый конник мой гуляет?

С балкона не узреть вертеп Чжантая[14].

Дожди, ветра в последнюю луну,

под ночь замкну затвор,

да тщетно удержать весну.

Остановитесь, лепестки, – молю, рыдая…

Они безмолвно на качель спадают.

Цикл стихотворений

Мелодия «Цайсянцзы»

1

В еслом влеком мой челн, Сиху прелестно,

струит лазурная вода,

трава на дамбе так чудесна,

а где-то жалостно поет дуда.

На глади вод глазурных челнока

скольжение неощутимо,

но зыбь воды, почти незрима,

вспугнула птиц с прибрежного песка.

5

Кто осознает, что Сиху прелестно

и неподвластно временам?

В карете мчать сюда любезно

и кубок жадно опрастать до дна.

Им ли понять, что я, склонясь к перилам,

слежу, как травы кроет ночь,

как дымка даль воды сокрыла

и цапля с плеса улетает прочь.

Су Ши

(1037–1101)

Ночью вернулся в Линьгао[15]

Мелодия «Линьцзянсянь»

Пил на Восточном склоне, протрезвел

и снова пил почти что до рассвета.

Услужник в доме так храпел,

что стук остался без ответа.

Под плеск волны стою с клюкой.

Мне грустно, что я жизнью жил чужой.

Доколе будет длиться суета?

Стих ветер, волн замолк круговорот.

В челне бы скрыться навсегда,

закончить дни в безбрежье вод.

Звуки цинь

Мелодия «Цзяньцзы муланьхуа»

В божественной истоме

все звуки неба и земли оцепенели.

Еще персты струны и не задели,

но дух уже музы́кой стонет.

Осенним ветром и разливом вод

мне цинь рисует вечность и бездонность.

А дома до рассвета ночь бессонна,

и рокот струн всё из ушей нейдет.

Написал в своем доме в Хуанчжоу у монастыря Созерцания и мудрости[16]

Мелодия «Бусуаньцзы»

Поздний месяц над платаном,

и часам, и людям спится.

Промелькнет, бывает, путник странный

бледной тенью сирой птицы.

Встрепенусь, всмотрюсь во тьму,

кто встревожил, не пойму.

В этой глухомани пригнездиться

не приятно никому.

Мичжоуская охота[17]

Мелодия «Цзянчэнцзы»

Не юн, но полон юных молодечеств,

ошую рыжий пес готов,

а одесную – ловчий кречет,

на мне соболья шапка и жакет.

На хо́лмах нас тут тысяча ловцов,

со мной все на охоту, горожане,

ваш воевода бравым Сунем[18] станет

и тигра самолично убиет.

Я, выпив, бесшабашен и могуч,

а до того, что сед, —

и дела нет.

Когда ж из высших туч[19]

мне спустят избавление от мук,

я натяну свой дивный лунный лук[20]

и на северо-западной границе

вмиг поражу Небесную Волчицу[21].

Певичка

Мелодия «Пусамань»

Та, что города чарует[22], вышла

из-за ширмы, взглядом обожгла,

песенка светла,

и томленьем бровки дышат.

Не смущай весенней грустью душу,

ведь она давно обожжена.

В чистом небе звуки кружат,

как жемчужинки, звеня.

Звень

Мелодия «Цзуйвэнцао»

Эту звень,

эту свежесть

эхо горное нежит.

Что за песнь?

Нет ответа.

Знал лишь Старец хмельной[23], как божественно это

в дуновении ветра, с росой, под луной,

и бессонно

уходил он с плетенкою к склонам,

этот истый мудрец с тонкой, нежной душой.

Старец песню напел

в тон журчащим ручьям

и покинул мирской предел,

вздох зари, трепет ночи – оставив все нам.

Полысеют, случается, маковки гор,

вспять, бывает, река потечет,

только память о нем – за границами лет,

он уже воспарил в занебесный простор,

а краса, о которой напел он слова,

и сегодня жива.

Янь Цзидао

(1038–1110)

Когда меня покинул сон хмельной

Мелодия «Линьцзянсянь»

Когда меня покинул сон хмельной,

мой дом был пуст, зашторено окно.

Весной ушедшей я стоял в томленье

у лепестков, закончивших цветенье,

а ласточки – всё парой надо мной.

Я вспомнил, как узрел малышку Пинь

с двумя сердечками на платье,

тогда и зазвучали струны цинь,

луна раскрылась в одночасье,

и облачком спустилось счастье.

Хуан Тинцзянь

(1045–1105)

Где ты теперь, весна?

Мелодия «Цинпинъюэ»

Где ты теперь, весна?

Ни отзвука, ни следа, тишина.

Но если кто-то что-то услыхал о ней,

верни сюда ее, пожалуйста, скорей.

Да кто же знает, где весна сейчас?

Быть может, спросим иволгу о том?

Щебечет что-то непонятное для нас

и к розе улетает с ветерком.

Цинь Гуань

(1049–1100)

Грусть долга, как небосклон

Мелодия «Цзяньцзы муланьхуа»

Грусть долга, как небосклон,

сиро, стыло, кто услышит стон?

Глянь-ка, что со мною стало:

что дымок над тлеющим сандалом.

Хмуры брови-мотыльки,

вешним не разгладить их ветрам.

А взойду на башню, там —

гуси тают точками тоски.

О, этот легкий вешний трепет ивы

Мелодия «Цзянчэнцзы»

О, этот легкий вешний трепет ивы!

Печали нестерпимы,

и слезы неостановимы.

Мне всюду мнится милая, мой челн,

тот алый мост у зелени лугов.

А ныне – никого,

лишь сирость волн.

Тогда сияла счастьем юность наша.

А грусть без края

не затихает.

В час вянущих цветов взойду на башню.

Слезами реки заполняя,

я не могу

прервать тоску.

Как в мансарде сирой стало стыло

Мелодия «Хуаньсиша»

Как в мансарде сирой стало стыло,

утра, словно осенью, унылы,

и на ширме речка – в дымке душной.

Пух витает, невесом, как сон,

морось – грусти бесконечной стон.

А повесить шторку – недосужно.

Осень лежит на лазури воды

Мелодия «Маньтинфан»

Осень лежит на лазури воды,

к ночи сгущаются облака,

кроют ступени спадающие листы,

спальня тиха и темна,

тишью предутренней бродит луна.

Снова Чунъян[24] подошел, как и прежде,

стуки и стуки валька —

летнюю моют одежду.

Вдруг

вздрогнул под ветром бамбук,

мнится – вернулся друг.

Боль как была,

так и росла,

радости нет,

прошлого стерся след.

Вот хризантема желта у плетня,

а для кого расцвела?

Вздор, что растает печаль от вина,

выйдет угар,

а печаль – как и встарь.

У парапета продрог,

медленно сходит луна,

белыми росами кроется мох.

Подворье в чэньчжоу

Мелодия «Тасосин»

Дома скрываются во тьме,

в безлунье пристань мрачновата,

о, где ж ты, персиков моих отрада!

Несносно, стыло мне в глухой корчме

под горький плач кукушки близ заката.

От друга сливы лепесток

и «карпа»[25] тоненький листок

утяжелили груз моей тоски.

Ах, Чэнь-река, зачем же твой поток

скрывается в потоке Сян-реки?

Хэ Чжу

(1052–1125)

Пруд окаймляет зеленая ива

Мелодия «Тасосин»

Пруд окаймляет зеленая ива,

уточки нежатся в мареве волн.

Мшистая тина не пустит до лотоса челн,

нет уже сладкого духа, влекущего пчел,

горечь на сердце, и сброшено алое диво[26].

День проползает по водным покровам,

тучки дождливые снова и снова.

Лотос трепещет, как будто взывая к поэту:

«Ах, я тогда не ответил на вешние зовы,

знобкая осень теперь воздает мне за это».

Легкой поступью, пылинкой

Мелодия «Цинъюйань»

Легкой поступью, пылинкой – мимо, мимо

дуновеньем ветерка.

Лишь гляжу вдогон.

Как же ты весну проводишь с милым?

Под луной у цветника?

У резных окон?

Всё весна сокрыла.

Ввечеру неспешны облачка,

с кисти снова изливается тоска.

Столько на душе моей печали,

сколько мги на травах дальних,

сколько пуха с тополей,

сколько желтых сливовых дождей.

Я вновь у этих врат, но всё – пустое

Мелодия «Чжэгутянь»

Я вновь у этих врат, но всё – пустое!

Зачем – один? Нас раньше было двое.

Платан ни жив, ни мертв, заиндевел,

качур, утратив утку, поседел[27].

Зеленый сад

роса не нежит.

У дома старого могильник свежий.

Под стук дождя грущу на сиром ложе,

кто у свечи заштопает халат[28]?

Не верю, что весной пресытился старик

Мелодия «Хуаньсиша»

Не верю, что весной пресытился старик,

ему не так уж много весен и осталось.

Зачем же отвергать утех весенних миг?

Мне кубки, песни, дев улыбки так же милы.

И пусть бы все меня за это осудили,

но истина в вине, и се – всему начало.

Мао Пан

(1056 – ок. 1124)

Прощальные слова гетере Цюнфан, сочиненные в фуянской обители[29]

Мелодия «Сифэньфэй»

Ты в слезах, как цветок под осенней росой,

брови сдвинуты горькой тоской,

обуявшей обоих.

Лишь глядеть и глядеть, а слова – всё пустое.

Ни дождя и ни тучки[30], душа омертвела,

день за днем – в одинокой тиши.

Ночь провел я в гористой глуши,

а разбитое сердце к тебе улетело.

Пробудившись к полудню, вижу сосну за окном

Мелодия «Чжуин яохун»

Сколь дивна тень

сосны в окне в сей летний день!

Ряд гор на ширме в спальне долог,

туман осенний пал на полог.

А ветер, зашумев у ложа,

меня растряс легко,

но все же сон прогнать не может,

и продолжаю я

внимать журчанью хладного ручья

и возлежать под сенью облаков.

Новогодняя ночь в столице

Мелодия «Линьцзянсянь»

Ночь фонарей в Чанъане – это чудо,

коляски, говорят, – что тучки, всюду,

святым пэнлайским[31] духом город полн.

Отверз Владыка небосклон,

и мир сребристый темь берет в полон.

А нужен ли кому-то грустный странник?

Его к сей мишуре не тянет.

Я сир у ширмы, печка холодна,

лишь в сон хмельной зайдет весна,

да глянет сквозь окно луна.

Чжоу Банъянь

(1056–1121)

Здесь бинский нож

Мелодия «Шаонянью»

Здесь бинский нож – сверкает вяще,

там соль из У – белее снега[32],

и апельсин раскрыт перстом изящным.

Парчовый согревает полог,

дымок жаровни вьется, долог,

мы рядом – под моей свирели негу.

Она елейным шепотком:

«Ты в чей уходишь дом?

Давно уж заполночь, притом

затянуты дороги льдом.

Не паче ли остаться тут?

Ведь город, право, пуст».

Уж не взлетит намокший лепесток

Мелодия «Хуаньсиша»

У ж не взлетит намокший лепесток,

сквозь щель плетня закатный луч стремится,

уносят пчелы золотой медок.

Бамбук стучит в окно пустой светлицы,

алойный дух в жаровне день деньской.

О ком я грежу, тот придет весной.

Рай персиков не длится слишком долго

Мелодия «Юйлоучунь»

Рай персиков не длится слишком долго,

к зиме и лотос покидает мир.

Был алый мостик, а свиданий столько…

Сегодня в желтизне листов я сир.

Несчетность гор скрывает мгла под вечер,

гусиный клин исчез в закатной мгле.

Меня унес, как тучку в небе, ветер,

но страсть – что пух, приникнувший к земле.

К вечеру пролился дождик краткий

Мелодия «Юймэйжэнь»

К вечеру пролился дождик краткий,

стали бить по ряске капли,

под стрехою – две касатки,

сумрак нынче ранее, чем прежде, канет.

С пенистым ичэнским зельем[33]

шепчемся до ночи в келье.

Тучей грусть – пора идти скитальцу,

на окно ложатся тени двух страдальцев.

Грусть

Мелодия «Фэнлюцзы»

Листья пожухлые с кленов опали,

горные дали

странника грустного манят,

а из тумана

гусь потерявшийся кличет в печали,

и под луною осенней

бродят неровные тени.

Хмель мой умчал,

плачет слезами свеча,

занавесь ветер колышет.

Где-то стучат вальки,

сон разрывая в клочки,

шелковый дух твой не слышен

в муках растущей тоски.

Вот этот берег последней разлуки,

рук расцепившихся муки,

в горьких слезах мой дорожный халат.

Скорбь мою годы не завершат,

встретимся ль снова?

Если в письме передать свою грусть

слово за словом,

то разорвется грудь

болью несметной.

Как от тоски своей тяжкой спасусь?

Небу лишь ведомо это.

Чао Чунчжи

(1073–1126)

Потех бывало на пруду Златом

Мелодия «Линьцзянсянь»

Потех бывало на пруду Златом[34]

за годом год совсем не мало.

Все кончилось, и письмецом

никто не помянёт о том,

что словно не существовало.

В ночной тиши, забывшись кратким сном,

с луной перенесусь в былое.

Что с кем произошло, и знать не стоит.

Кому с исходом дней весны

цветы пожухлые нужны?

Е Мэндэ

(1077–1148)

Выпив с гостем у озера, отправился домой

Мелодия «Линьцзянсянь»

Рыб-попрыгунчиков уже не стало,

когда я брел вдоль озера устало,

капель дождя по лотосам стучала,

из хладных туч

по зыби волн тянулся луч.

Лишь чаша сорговой[35], а я уже хмельной

и возвратился встрепанный домой.

Кто «Песней лотосов» унять печали сможет[36]?

Полулежу на ложе

под звездным морем над стрехой.

В год и-мао периода Шаосин поднялся к беседочке Цзюэдин на крутой вершине[37]

Мелодия «Дяньцзянчунь»

В туманной вышине, смеясь,

стою один над миром, умилен.

С кем разделить экстаз

пред бесконечной рябью волн?

Я стар, но дух мой неизменно

зовет за край земного далека.

Увы, бессилье и тоска.

О, юность, будь же дерзновенна,

не походи на старика.

Чжу Дуньжу

(1081–1159)

Мирской удел – лишь миг, весенний сон

Мелодия «Сицзянъюэ»

Мирской удел – лишь миг, весенний сон,

любовь скудна, как клок осенней тучи.

Не стоит заострять все то, что душу мучит,

твой путь давно судьбой определен.

Бывает, с чашей зелья подфартит

или цветок на тропке поджидает.

Лови улыбки краткий миг и легкий флирт,

а что наутро ждет – никто не знает.

Чэнь Кэ

(1081–1137)

Невыразимая печаль

Мелодия «Ецзиньмэнь»

Невыразимая печаль

за край земли влечет мой тяжкий взор,

туманные леса скрывают даль,

восстали пики гор.

На чахлых травах день еще лежит,

но тучи прячут миги сини,

слетевший лепесток не воспарит,

ведь ветр весны уже бессилен.

Ли Цинчжао

(1084–1155)

Дух лотоса иссяк, и одр мой стыл

Мелодия «Ицзяньмэй»

Дух лотоса иссяк, и одр мой стыл,

пора сменить одежды лета.

На ложе я опять одна[38],

письмо парчи[39] всё ждет ответа.

Гусиный клин меня забыл,

спустилась к дому лишь луна.

Порхают лепестки, журчит ручей,

а нас с тобой разлука

вдруг обрекла на муку.

Мы эту боль не в силах исчерпать.

Она сойдет с нахмуренных бровей,

но в сердце вторгнется опять.

Вечер пришел, а с ветрами дожди налетели

Мелодия «Чоунуэр»

Вечер пришел, а с ветрами дожди налетели,

вымыли летний зной.

Я наиграю тебе на свирели,

хочешь – и бровки подкрашу сурьмой.

Белое тело прикрою халатиком зыбко

и, фимиамом дыша:

«Милый, – шепну я с улыбкой, —

полог задерни, ночка сегодня свежа».

Хожу-ищу, брожу-ищу

Мелодия «Шэншэнмань»

Хожу-ищу, брожу-ищу,

так стало пусто, стало стыло,

тоска, тоска, мне ничего не мило,

то бросит в жар, то вновь дрожу,

а душу всё не отпущу.

Спасусь ли чарочкой-другой,

когда порой ночной

буран закрутит злой?

Ах, гуси, я давно вас знаю,

зачем вы бередите боль,

куда-то улетая?

Как хризантема, пав с куста,

пожухла и увяла,

я никому сегодня не нужна.

Встав у окна, устало

слежу, как входит ночи чернота,

ложится на платан дождя скудель,

и дотемна —

капель, капель…

Всё, что со мной,

довольно ли назвать «тоской»?

Всю ночь лил ливень, завывал ветрило

Мелодия «Жумэнлин»

Всю ночь лил ливень, завывал ветрило,

забылась сном, не распростившись с хмелем.

Там кто-то поднял полог, я спросила:

«Что яблонька?» – «Да вот, в цвету доселе».

Ты знаешь это?

Верно знаешь это?

Пора бы розовому пасть с зеленых веток[40]!

С балкона глядя

Мелодия «Ициньэ»

С балкона глядя,

я вижу хаос гор и дымку в падях.

И дымку в падях,

где в гнездах воронята,

рожок гудит к закату.

Свеча погасла, грустно, пуст бокал,

в закатном ветре лист с платана пал.

Уж лист с платана пал,

и осень все печальней,

и я одна в молчанье.

С земными смешались небесные волны

Мелодия «Юйцзяао»

С земными смешались небесные волны,

и звезды сместились, и мечутся чёлны.

Душа моя сблизилась с горним престолом,

и было мне Слово,

зачем, вопросил Он, вернулась ты снова?

Уж время заката, а путь еще долог,

я жажду найти небывалое слово

и Птицей[41] взметнуться к небесному свету…

О, буйные ветры,

мой челн унесите на Хо́лмы бессмертных[42]!

Люй Бэньчжун

(1084–1145)

Мне жаль, что ты – не ясная луна

Мелодия «Цайсанцзы»

Мне жаль, что ты – не ясная луна,

ведь где бы ни был я,

ведь где бы ни был я,

со мной не разлучается она.

И все же жаль, что ты, как та луна,

то так близка, то далека,

то так близка, то далека,

и жди, когда опять придет она.

Чжан Юаньгань

(1091–1170?)

На тихом озере встает волна

Мелодия «Хуаньсиша»

На тихом озере[43] встает волна,

гора покачивается, черна,

и башенки хрусталь уходит в ночь.

Луну приоткрывают туч клочки,

на лотосах – росинки-светлячки,

я сед, но до зари здесь быть не прочь.

Лу Ю

(1125–1210)

Я парус поставлю, мечтая о доме

Мелодия «Наньсянцзы»

Я парус поставлю, мечтая о доме,

причал за причалом миную – так путь мой огромен,

и челн у духмяной косы уже видится в дреме.

Закатный туман,

а там, за деревьями, вижу свой милый Учан.

Но иней тоски опушает виски,

парадное платье, дворцовый прием – это было,

да нет уже тех, с кем мы были близки,

так пусто, уныло.

Боюсь, что чужие места мне уж более милы.

Пою сливу

Мелодия «Бусуаньцзы»

На пустыре за ямом, где мостки,

она цветет в тиши вдали от взоров,

во мгле ночной одна, полна глухой тоски,

тем паче ветер гнет и мочит морось.

И в мыслях нет соперничать с другими,

завистливость пускай владеет ими.

Всем вянуть, падать в грязь ничтожным прахом,

а память сохранит лишь дивный запах.

О, этих тонких рук извив[44]

Мелодия «Чайтоуфэн»

О, этих тонких рук извив,

янтарный хмель бокала,

весенний парка дух и нежность ив…

Безумство шквала

усладу юных дней прервало,

душа моя упала в темь,

на годы сирой стала.

Зачем?! Зачем?! Зачем?!

И вот опять – весна…

Как ты измождена,

от слез платочек шелковый намок.

Увяла, как цветок,

в досужем доме у пруда.

Любовь – кремень, она еще тверда,

да выразить ее уж сложно.

И – поздно! Поздно! Поздно!

Луна ли, ветер, я – с удой

Мелодия «Цюэцяосянь»

Луна ли, ветер, я – с удой

сижу в накидке травяной,

домишко – от мостков невдалеке.

Но рыбку сбыть могу лишь на толчке

с его пустой мирскою суетой.

Придет вода – спущу свой челн,

швартуюсь при затишье волн,

спадет вода – уйду, веселья полн.

Меня тут почитают Янь Цзылином[45],

а я – лишь рыбачок неприхотливый.

В закатных облаках стоит моя лачуга

Мелодия «Чжэгутянь»

В закатных облаках стоит моя лачуга,

и с миром суетным общаться я не склонен.

С бокалом дивного «Юйсе»[46] на горном склоне

Канон о вечном[47] постигаю средь бамбуков.

О, мне бы в сем раздолье

и завершить свой век,

я был бы здесь и волен, и доволен…

Но я уж осознал: Творец – не человек

и лучших наделил обыденною долей.

Не в огороде у Восточных врат

Мелодия «Чжэгутянь»

Не в огороде у Восточных врат[48]

хочу я дни закончить, а с удой

у бережка, где ласточки парят

и чайки над закатною водой.

Я песенки мурлычу,

поскрипывает мой челнок,

к селедочке винцо – росы глоток.

Куда плывешь? – меня прохожий кличет,

а я смеюсь: мой челн – мое жилище.

Фань Чэнда

(1126–1193)

Слива

Мелодия «Шуантянь сяоцзюэ»

К исходу дня ни ветерка,

стал вешний утренник слабее,

мягчеет небо, лепестки смелее,

летят куда-то облачка,

и ветки словно бы в снежках.

Весна крепка,

как и тоска.

Но с кем поговорить о том?

Вон с тем гусиным косяком?

Я у перил одна,

над башенкой – луна.

Чжан Сяосян

(1132–1170)

Плывя по озеру Дунтин

Мелодия «Няньнуцзяо»

Дунтин в зеленом обрамленье[49],

и День Луны[50] уж скоро,

а ветерка ни дуновенья,

в необозримом яшмовом свеченье

мой челн стремится споро.

Искрятся лунные лучи

в отсветах звездного потока,

всё упокоилось в ночи.

Исполненные чувства неземного,

мы трепетно молчим.

По кручам сим бродил я прежде,

и в обезлюдевшей тиши

сиял кристалл моей души…

Пусть сед висок, обыденна одежда[51],

но так меня простор безбрежный манит!

Я уплыву Великою рекой[52],

небесный Ковш вином наполню,

и захмелеет тварный мир со мной.

Горланю песню, барабаню,

а что за день сейчас, не вспомню.

Озеро дунтин[53]

Мелодия «Хуаньсиша»

Уже в Дунтин выходит мой корабль,

под чуским небом – за горой гора,

недвижен вымпел, и смирна волна.

Зардел горе́ц у бухточки изгиба,

пал месяц в воду саблей белорыбы[54].

Меж звезд холодной ночи – тень челна.

Бровки – словно горы дальные

Мелодия «Шэнчацзы»

Бровки – словно горы дальные[55],

глазки – ивушки печальные.

не заходят зори в теремок,

и на ложе – вешний холодок.

В чаше нет вина, часы тягучи,

фитилек уже погаснет вскоре,

вдруг луна пробилась из-за тучи

и погнала тень цветов по шторе.

Приветствую вас, вешние брега

Мелодия «Сицзянъюэ»

Приветствую вас, вешние брега,

я не был здесь три долгих года,

влекомый волей ветерка,

мой челн минует ивовые своды.

Хотя дорога жизни так крута,

душа моя всегда открыта.

Небесной синью светится вода,

и стая чаек – у зенита.

Задержал меня ветер у Трехглавого пика[56]

Мелодия «Сицзянъюэ»

Мой челн, красой осенней полн,

бездонную одолевает хлябь,

замедлив бег челна, дух этих волн

к закату поднимает рябь.

К утру, быть может, станет тихо,

а спать под небосводом славно,

в хрустальном тереме[57] звучит музы́ка,

как будто на террасе Юэяна[58].

Чжу Шучжэнь

(ок. 1135–1180)

Весенняя печаль

Мелодия «Цзяньцзы муланьхуа»

Одинохонька, брожу я. И сижу,

напевая, выпивая. Одинохонько лежу.

Цепенея, одинохонько стою,

растревожил вешний холодок печаль мою.

Некому заметить эту грусть,

пудру слезы смоют, ну, и пусть.

Я давно уже больна. Тоской больна,

догорает фитилек, а ночь без сна.

Младую иву день предолгий нежил

Мелодия «Яньэрмэй»

Младую иву день предолгий нежил,

дышали тропы духом вешним.

Но вот Цинмин минёт,

кто это помянёт

под слоем черных туч безбрежным?

К полудню я с истомою весенней

очнулась вдруг под ориолы пенье.

Отколь? Из тополиной сени?

От яблоньки, растущей у беседки?

От абрикоса розоватой ветки?

Синь Цицзи

(1140–1207)

Написал на стене по пути к горе Бошань

Мелодия «Чоунуэр»

Я в юности не ведал вкус печали,

по лестницам взлетал отчаянно.

По лестницам взлетал отчаянно

и вирши про печаль писал с трудом.

А ныне я, изведав вкус печали,

ни слова скажу о том.

Ни слова не скажу о том —

а лишь о прелести осенней дали.

Написал на деревенской стене в уезде Дунлю

Мелодия «Няньнуцзяо»

Груша облетает,

время тает, тает,

вот уже Цинмин[59].

Ах, зачем тревожит сердце вешний ветер

в этот зябкий одинокий вечер!

Ива у речных куртин,

два бокала, конь стреножен —

так вот и прощались мы с тобой.

Понимает ласточка, быть может,

что теперь мой дом пустой.

Говорят, что в радужном квартале[60]

ножку твою нежную видали,

явленную из-под шторы.

Чувств весенних годы не прервали,

черной тучей грусть легла на горы.

Может быть, когда-то ясным днем

ты примстишься мне в чаду хмельном —

недоступна, как цветок в зерцале.

Мы друг друга испугаем —

отчего же седина такая?

Житье-бытье в деревне

Мелодия «Цинпинъюэ»

Хибара, крытая соломой,

приткнулась на лужке укромно,

и здешним говорком, как под хмельком,

болтает бабка со своим дедком.

За речкой полет грядки их старшой,

хлопочет у курятника меньшой,

а лотоса плоды у бережка —

забава для мальца-озорника.

Посылаю Чэнь Тунфу боевую оду, для него написанную

Мелодия «Почжэньцзы»

Был пьян, а меч блеснул в луче свечи,

и сон увел на плац, рожок звучит,

в степи бойцы свежуют у огня бычков,

им маршем дух вздымают трубачи,

и к смотру осенью боец готов[61].

Мчат кони, словно звездные Дилу[62],

громоподобен свист летящих стрел.

Небесный долг монарх свершить сумел[63],

мне – ныне, присно – воздадут хвалу…

Увы, уже давно я бел!

Ночью на песчаном большаке

Мелодия «Сицзянъюэ»

Вспугнув сорок, взошла луны громада,

полночный ветр приносит треск цикады.

Рис на полях душист – похоже, к урожаю,

лягушек вопль все звуки заглушает.

В просветах туч – посверкиванье звезд,

закапало слегка у гор подножья.

Был у кумирни кабачок когда-то здесь,

а вот и он у ручейка, быть может.

На башне, думалось мне, грусть растает

Мелодия «Чжэгутянь»

На башне, думалось мне, грусть растает,

а грусть на башню поднялась за мной.

Иными, вижу, горы, реки стали,

друзья давно покрылись сединой.

Пора мне на покой,

служение покину.

Коль не вельможа – ты не человек?

Плывет свободно тучка весь свой век,

хочу я так же быть себе причиной.

Чэнь Лян

(1143–1194)

Шелковый луч червонного заката

Мелодия «Сяочуншань»

Шелко́вый луч червонного заката

встревожил птиц, алкающих приюта,

густы тумана страты,

и на балконе стало неуютно.

Луна в тонах пастели,

в ветрах грустят свирели.

Все тщетно, что ни жаждал сделать я.

Душе святой не возвратиться

в имперскую столицу[64].

Я соберу в мешочек свои грусти[65]…

Но, видно, в дальние края

давно уж улетели мои гуси[66].

Цзян Куй

(1154–1221)

Стылый багрянец с клена срывает осень

Мелодия «Ивансунь»

Стылый багрянец с клена срывает осень,

тучкой бродячей лодка меня уносит,

к южному берегу вот уж прибился невольно.

Слиты мы узой любовной,

знаю, мой Феникс, как сирые ночи несносны.

Написал зимой года дин-вэй[67], проезжая через Усун[68]

Мелодия «Дяньцзянчунь»

Гуси, естеством влекомы,

озеро минуют вместе с тучей,

а под ними грустно кручи

ждут ночных дождей да громов.

Под мосточком у ключа

с Безыскусным[69] жить и жить бы рядом.

Где-то он сейчас?

О былом я вспомнил у ограды,

где трепало иву листопадом.

Ты возвратишься, дева вертограда

Мелодия «Дяньцзянчунь»

Ты возвратишься, дева вертограда[70],

склонятся долу ивы, запоют свирели,

и птиц неисчислимых трели

любовным разольются ладом.

Встают и сходят даже луны,

почтенный Лю не сохранился юным[71].

Ах, эти дивные края,

вернусь ли к вам когда-то я?

Иные травы в тех лугах проклюнут[72].

Стихи к подлунному ручью в саду семейства Цянь[73]

Мелодия «Мошаньси»

Слетел я чайкой в этот сад,

где травы моих песен звук хранят,

где ив тенистый ряд

почивший самолично высадил в дни оны.

В осиротевшем павильоне

сгустилась горькая тоска,

и лотосов поникла крона,

заледенели облака,

зажаты радугою небосклона.

А я не тот уж ныне,

тех дивных строк нет и в помине.

Сей сад чарующе прелестен,

но полон грустных поминальных песен.

Все, что переполняет душу,

лишь парапет и сможет слушать.

Уж песен нет,

в пустом челне

раздумий грусть вверяю лишь луне.

Цветка прелестного лишился обожатель

Мелодия «Гэси мэйлин»

Эту аллегорию я написал зимой года бин-чэнь[74], покинув Уси[75].

Цветка прелестного лишился обожатель,

блестит поток,

и, мнится, рвет его ветрило, беспощаден.

Найду ли снова я тот перл-цветок?

Лишь в дреме сладостной под плеск весла

ты в челн сошла…

Ах, нет уже цветов на сиром склоне,

и птица синяя по вёснам стонет.

И был мне сон под Новый год

Мелодия «Чжэгутянь»

Теченью Фэй-реки[76] предел не ведом,

я должен был понять: любовь – неволит.

Уж не такой, как с давнего портрета,

вошла ты в сон, разбитый птичьим воплем.

Земля еще гола,

а голова бела.

Долга разлука, даже боль ушла.

Но чьей-то волей в праздничной тиши

летят друг к другу наши две души.

Ши Дацзу

(1163–1220?)

Мы когда-то бродили по саду

Мелодия «Цзепэйлин»

Мы когда-то бродили по саду,

обволокнуты духом цветов,

строфам новых стихов

по весне я всегда была рада.

Что ж ты медлишь сейчас?

Ведь касаток услада

все еще не покинула нас.

Притулясь за жемчужной гардиной, я

повторяю стихи твои дивные.

Стоит вспомнить все это,

как душа моя плачет,

наипаче

эти нежные речи в отсутствии света.

Лишь над грушей восходит луна,

улетаю я маревом сна

к тропам, где расцветала весна.

На халате той давней весны

непросохшие слезы видны.

Янь Жуй

(1182 —?)

Без радости я пала в грязь

Мелодия «Бусуаньцзы»

Без радости я пала в грязь[77],

да, видно, такова судьбина.

Цветут и жухнут лепестки в свой час

едино волей Властелина.

Уйти? Уйду! Настанет день такой.

Вот так и стану жить потом:

воткну за ушко цветик полевой

и возвращусь в родимый дом.

То не груша белеет? О, нет

Мелодия «Жумэнлин»

То не груша белеет? О, нет!

То не слива краснеет? О, нет!

Бело-розовый нежный отсвет,

словно ласковый вешний привет.

Это было же, было,

я ведь помню, что было,

когда диво улинское нас опьянило[78]…

У Вэньин

(ок. 1200–1260)

Боль разлуки

Мелодия «Тандолин»

Как складывается тоска?

С разлукой в сердце входит осень[79]

дождем в бананах, шумом ветерка.

И пусть бы даже вечер будет ясен,

да нет желанья

вкусить луны сиянье[80].

Уж и не грежу о былом,

плывя в тумане жухнущим листком.

Касатки, те вернутся в дом,

а странник так и бродит по чужбине.

Что ж, ива, ты меня не удержала

и привязала

мой челн к стремнине?

Задремал я в цветах, и душа улетела в былое

Мелодия «Хуаньсиша»

Задремал я в цветах, и душа улетела в былое,

где закатное солнце и птицы меня наделили тоскою

по душистым, по тонким рукам, опускающим штору.

Как слезинки, пушинки порхают по вешним просторам,

облачков на луну набегают стыдливые тени,

стало в сумерках зябко, как будто в порыве осеннем.

Фонарь коптит, унылый дождь несносен

Мелодия «Лантаоша»

Фонарь коптит, унылый дождь несносен,

и странника тоска гнетет.

Весной ушла ты, а теперь туман и осень,

но сердце помнит беспечальность вёсен

за годом год, за годом год.

Былое увлажнив слезой печали,

я не хожу в тот сад, где мы бывали.

Зеленым мхом давно зарос твой легкий след,

не знаешь ты, что вёсен больше нет,

твои качели замолчали.

Распогодилось под Новый год

Мелодия «Дяньцзянчунь»

Иссякли тучи грозовые,

и освеженная луна выходит феей.

По тропам, где уж пыль не взвеет,

плывут изящно девы молодые.

Я вновь в столице,

фонарики как будто мне знакомы,

и нежность ручейком струится.

Дурманит ложе прежнею истомой,

а чья-то флейта веет вешней дремой.

Цинмин прошел под стук дождя и ветра вой

Мелодия «Фэнжусун»

Цинмин прошел под стук дождя и ветра вой,

элегию цветам я полнил сожаленьем.

Вот здесь, у ив, простились мы с тобой,

и эти плети

еще теплом согреты.

В ознобе вешнем я забылся в хмеле,

а пробудили ориолы трели.

Беседку в парке подметаю искони,

чтоб встретить утро, как в былые дни.

Летят к качелям пчелы тучей,

хранят они

дух тонких ручек…

Грущу, что башмачков твоих уж нет,

и на ступенях мхом сокрыт их след.

Сочинил в монастыре Хуаду[81]

Мелодия «Чжэгутянь»

Со мной – лишь лотос розоватый у балкона,

закат на крыльях унесла с собой ворона,

низвергнувшийся ливень оголил утуны,

луна льет хладный свет, и опахало втуне.

Прервался сон о доме,

а небеса бездонны.

Хребты в окошке – что твоих бровей изломы.

О, гусь сучжоуский, снеси мольбы и стоны

к вратам Небесным[82] – в дом меж тополей зеленых.

Чжао Чанцин

(ок. 1224 —?)

Поздняя весна

Мелодия «Линьцзянсянь»

Гуся дальние дали влекут, а касатку стреха,

но из дома вестей не приносит она,

пожалейте меня – угнетает весна.

Помню ночи домашние без очага[83]

и блаженство в цветах с чашей, полной вина.

Говорят, высока на Цяньтане[84] весною волна,

и по ней поплывет мой возвратный челнок

тем путем, что когда-то осилил сполна,

ливни юга прольются на мой парусок,

и в тумане возникнет горбатый мосток.

Чжоу Ми

(1232–1298 / 1308)

Под ночь взгрустнулось ориоле

Мелодия «Цинпинюэ»

Под ночь взгрустнулось ориоле,

двор заливает лунный свет,

снежинкой алой персиковый цвет

слетел, напомнив милого до боли.

Смотрю с тоской на этот свежий луг,

мой путник так и не вернулся к дому,

он бродит в крае незнакомом,

как стылый тополиный пух.

Неба лазурь с водой

Мелодия «Вэньцюэси»

Неба лазурь с водой

слились в осеннюю тихую гладь.

Гороподобный дракон собирается встать

грозной приливной стеной[85].

В дымке зеленые капли вершин,

влажный закат – словно шелка кудель,

белая птица уходит над парусом в синь,

а за рекою – ночная свирель.

Лю Чэньвэн

(1232–1297)

Ночь фонарей

Мелодия «Ициньэ»

Ночь фонарей[86],

в столичный град пути заметены.

Пути заметены,

вершины, реки – как в былые дни,

а на дорогах нет людей.

Мелькнула радостей и бед година,

лишь неизменною луна была.

Луна была,

в ее лучах свеча плыла

и множились седины.

Вот таким был день весны

Мелодия «Хуаньсиша»

Далеко-далече пчелка, и не вспомнит дом,

грай вороний в свежих ивах, что стоят рядком,

я задумался о давнем – где-то на краю небес.

Но свернул, как старый свиток, сон тревожный свой,

ласточки опять вернулись, только без словес,

а цветочки в малой вазе ветр обтряс ночной.

Любуюсь яблонькой под дождем

Мелодия «Тасосин»

Ах, бедная красотка,

тебя ли не любить?

Т ы расцветаешь, а душа болит,

в сё дождь да ветер – нет иной погодки,

и розовыми слезками плетень совсем залит.

Еще не вспыхнули цветки,

а вспыхнут – не приду,

закроюсь в доме в хладные деньки,

уж лучше вёдренности подожду…

О, как растрепана ты, к моему стыду!

Цзян Цзе

(ок. 1245–1305)

Голос осени

Мелодия «Шэншэнмань»

Хрисанфа желтизной,

багрянцем клена

нам что-то шепчет осень, загрустя,

постукиванием дождя

и ветра завыванием студеным.

Все двадцать пять ударов день деньской[87]

сквозь расписные двери

заходят в терем.

Далёко милый друг,

но чьих подвесок слышу звук[88]?

Гремок под крышей звякнул вдруг.

Лишь месяц пал, как звук рожка

поднял бивак,

ему ответил дудок бряк.

В окне соседском свет,

размерный стук валька,

и до зари просвета нет.

Унылый цвирк сверчка

тоской гнетет.

В сей миг

издалека

с ним слился гуся крик.

Коробейник

Мелодия «Чжаоцзюньюань»

Короб мал-малёк, да в нем – весна,

чудо, как бела да как красна!

Коробейник носится туда

и сюда.

За окном вопят на все лады,

и бежит чернавка торопливо:

что купить-то – персика цветы

или сливы?

Осень сама по себе не печальна

Мелодия «Маньцзянхун»

Осень сама по себе не печальна,

только пришлец

как-то осенне уныл.

Стар я и хил,

гулок, как жбан поминальный,

гальки не сдвину, хитрец.

Скрылось все то, чем я был озабочен,

только осталась убогая грусть.

Лишь улыбнусь,

слыша, как в небе гогочет

к югу летящий гусь.

Заперты двери,

светильник умерен,

книги – на полке,

цитра примолкла.

Есть ли такое в приюте мирском?

Темь и покой за окном.

Слышу – прибой закрутил тростника карусель,

редкие капли стучат по листочкам утуна…

Смутно,

как сон из былого уюта, —

чья-то свирель.

Слышу дождь

Мелодия «Юймэйжэнь»

В юности дожди я слышал в кабаке,

где горели свечи томно.

Повзрослев – уже на утлом челноке

на чужой реке,

сирый гусь кричал из тучи темной.

А сейчас я слышу дождь в монашьей келье,

мои пряди поседели.

К вывертам судьбы я равнодушен,

даже если стук капели

до рассвета буду слушать.

В златом чертоге призрачного сна

Мелодия «Хэсиньлан»

В златом чертоге призрачного сна

грустит струна,

колки́ – гусиный клин —

давно в пыли.

Ты возвратишься ль нежной птицей,

узнав былые занавески?

Дождик редкий

по вишенкам струится.

Вы поняли, что не унять тоски?

На гранях шахматной доски

фигуры все смешались,

и тень моя устало

на сирую свечу ложится.

Хмельные чаши и приют услад…

Вернешь ли их назад?

Одни осколки,

не отыскать ни яшмовой заколки,

ни облачных бровей разлета,

остались лишь портреты.

Да ныне мода —

иной породы.

Все те же веера и плектр,

да нет уж тех,

кто слышал прелесть давних звуков.

Смахну слезинку с век

и прислонюсь к бамбуку.

Метавселенная «цы»

Китайское стихотворение лучше раскрывается не в книге с ее ровными рядами типографских иероглифов – серыми фигурками стражей во тьме темницы, а на свитке, сотворенном кистью искусного каллиграфа. На свитке эти знаки, созданные необузданными размашистыми мазками, рвутся за его грань или тонкими волосяными нитями сплетаются в нескончаемую вязь, являя свою страсть и уже всем видом своим возбуждая чувство не только художественное, но почти физиологическое. Вот тогда и возникает желание разрушить темницу, выпустить спеленутые там мысль, чувство, скованное движение. Не иероглифом единым сильна китайская поэзия, он – лишь плоть, под которой таится дерзновенный дух.

Вот строка из стихотворения поэта XI века Чжан Сяня на мелодию «Тяньсяньцзы», поразившая современников необыкновенным изяществом. Читаем слово за словом: «юнь по юэ лай хуа лун ин». Подставляем словарные значения: «тучи разорвались луна появилась цветы играют [с] тенями». Переведем с пословного на более-менее литературный: «в разрыве туч луна явилась, цветы с тенями заиграли».

В иноязычных переводах эта строка звучит с такими вариациями:

– Месяц раздвинул тучи, / Игры теней меж кустами.

– В облачные прорывы вдруг выплывает луна […] / Полог зеленый опущен. Тень легла от цветов.

– The moon breaks through clouds as flowers sway to shadows play.

– Тhe flowers were flirting their shadows unrest in the moonlight.

– The clouds cast their shade to the blooms to creep.

Это ли написал китайский поэт? Написал-то он именно то, что написал, но это ли слышит в стихотворении читатель-носитель китайского языка и китайской культуры?

Прежде, чем сопоставлять китайский и иноязычный тексты, необходимо вспомнить, что полушария человеческого мозга у представителей разных культур функционируют не идентично. Язык как инструмент коммуникации в европейской культуре инструментализируется левым полушарием, а в дальневосточной – правым. Левое полушарие – это логика, точность, последовательность обработки информации, а правое – зримость, пространственность, образность, эмоциональность. Так что оригинал логично отражать не зеркально, а с применением неких подсобных инструментов трансформации форм видения, слушания, чувствования.

В разных комментаторских переложениях рассматриваемой нами строки на современный китайский язык всюду стоит множественное число, но в одном случае – радующее исключение: «сиротливая тень цветка под лучом луны ропщет на судьбу».

Обдумаем эту подсказку. Слово в китайском языке само по себе не обладает категориями единичности или множественности, но поэты мыслят не обобщенно, а конкретно, единичными категориями, возводя их в образ, поэтому, вероятно, поэт увидел все же не цветущий луг, а один, особо выразительный цветок, покачивавшийся в одном ритме со своей тенью.

Цветок становится смысловым, образным, чувственным центром строки.

В ней постепенно образуются три группы, внутри которых устанавливаются взаимные связи: тучи – луна, луна – цветок, цветок – тень. Строка оживает, тем более, что три глагола придают ей движение в пространстве и времени. И все они намекают на возникновение ветра, который к концу стихотворения появится уже в самом тексте, срывая лепестки с цветов.

Совершенно очевидно, что за внешней оболочкой видимого китайского текста скрывается некая глубина, и погружение в нее создает эмоциональное слияние с текстом. Каждый элемент текста является свое образным ключом входа в метавселенную произведения, в его постоянно, вне зависимости от соприкосновения с эмоциями читателя, существующую иную реальность, созданную поэтом, но не познаваемую нами до тех пор, пока мы не найдем пути входа в нее. В этой метавселенной наши действия инициируются уже не нами, а энергетикой самого сформированного пространства в тех параметрах, которые заложены поэтом. Это облако невозможно ощутить извне, в него надо войти из видимого текста, преобразовав кажущуюся реальность в некую инореальность, отряхнувшую зыбкость нестабильности. Читатель, в том числе и переводчик, воспринимает себя как бы существующим и действующим в этой метавселенной стихотворения цы. Отсутствие «облака» обедняет стихотворение, сводит его до лаконичной информации о событии, лишенной эмоционального подтекста. И вот где мы оказываемся:

«Вечереет, опускается темь, скрывая пару птах, задремавших у пруда. Небосклон беспросветно затянут тучами, не оставляя миру, погруженному во мрак, никаких надежд. Одинокий цветок в бессилии кланяется поднимающемуся ветру, умоляя его не губить весеннее цветение. Как вдруг, разрывая черноту туч, из разом озарившейся выси вырывается лунный луч, и уже забываешь про мрак, завороженно глядя на воспрявший цветок, заигравший с шаловливой тенью. О, мгновение, задержись! Но тучи вновь прячут светило, миг счастья недолог, мир объяла тьма, и даже окна в домах, прикрытые плотными шторами, не светят. Очнувшимся к рассвету людям открываются пожухшие лепестки на тропах – погубленное весеннее цветение».

А когда ты объят этой обволокнувщей тебя новой реальностью и начинаешь чувствовать себя в ней легко и свободно, тогда в тебе и зарождается процесс уподобления. Гибнущий во тьме цветок – это Я, это на меня ниспадает луч света, а рядом возникает нежное создание, согласное со мной во всех моих движениях.

Вы полагаете, что слезы, которых так много в китайских поэтических строках, – «глицериновые»? О, нет, и персонажи реально плачут, и у поэтов сердца разрываются от сочувствия к своим героям. Они едины в своих эмоциях. Именно на них нужно ориентироваться при переводе дальневосточной лирики.

И все же как поступить переводчику? Остановиться на внешних слоях, которые могут быть в той или иной степени охранительно документированы текстом, или решиться на дерзкое создание виртуального адеквата, несомненно подверженного воздействию индивидуальности переводчика и открытого для внешней критики? Солидаризироваться с догматом Станиславского «я так вижу»?

Вот два перевода стихотворения Лу Ю на мелодию «Чайтоуфэн»:

Нежные руки когда-то

Это вино мне налили…

Ивы по-прежнему свежи,

Стены дворца затенили.

Все полонили в округе,

Вызвали думы о друге.

Ветер с востока – жестокий,

Чувство – непрочно и зыбко.

Скорбь на душе беспредельна —

Я столько лет одинокий…

Ошибка! Ошибка! Ошибка!

Снова весна, как и прежде,

А человек угасает!..

Льются из глаз моих слезы,

След румян на одежде.

Слезы ручьями стекают

И сквозь шелка проникают.

Персика цвет пал на листья

В пруд за беседкой пустою…

Или письмо мне направить

Той, с кем в любви клялись мы?

Не стоит! Не стоит! Не стоит!

М. Басманов

О, бледные, бледные,

Чуть розовые ладони,

Вина и цветов

На прощанье мне принесли вы,

Весь город весной упоен,

Лишь у вашего дома

Тоскливы

Плакучие ивы…

Печальные ивы…

Разлучницы ивы…

О, ветер восточный!

Не ведает он сожаленья!

Угасла любовь, —

И остались пустые сомненья,

В разлуке с женою

Прошло уже несколько лет, —

И вот оказалось,

Мечты – заблужденье,

Любовь – заблужденье,

И все – заблужденье…

Весна – как и прежде —

Но я одинок и бессилен,

И жгучие слезы

Парчовый халат оросили,

И персика цвет

Уронил на листву лепестки,

Ночные огни —

Их еще не гасили —

Озерную рябь осветили…

Вы рядом,

Вы близко,

Но песня моя безответна,

И все бесполезно —

И тщетно,

И тщетно,

И тщетно!..

И. Голубев

Перевод М. Басманова ближе к иероглифическому тексту, но он «повествователен» и не столь эмоционален, как китайский текст. А И. Голубев погрузился гораздо глубже текста, ощутил трагическую интонацию оригинала, взрыв чувств, бессилие и безнадежность. Его отход от текста компенсируется эмоциональным созвучием. Это то, что в китайской культурной традиции именуется «чжи-инь» – «познать звук», слиться душами.

Звук как средство мелодической и чувственной окраски слова в китайской поэзии органично сплавлен со словом как материализацией мысли. Китайское классическое стихотворение если не пели, то декламировали, и звучание стиха – не дополнительный, а один из основных художественных элементов поэтической конструкции. Китайский язык тонален, то есть каждый иероглиф / морфема имеет свою мелодику – тон произнесения, модуляцию голосом, который то повышается, то понижается. От тона зависит смысл слова, от сочетания тонов – интонация фразы или поэтической строки. Тональная структура китайского языка уже на чисто лингвистическом уровне формирует в речи ярко выраженные мелодические интонации. В плане поэтической просодии тоны не самодостаточны, а в совокупности складываются в интонацию строки. Тональный рисунок определен поэтом, автором стихотворения, а не диктуется абстрактным нормативом. Так что вслед за прочтением слова мы можем – если сумеем – и услышать его в хоре с соседними.

Звук в поэзии значительней слова, ибо он есть земной резонанс космических колебаний, переданных поэту как шаману, жрецу в тот миг, когда «требует поэта к священной жертве Аполлон» (А. Пушкин. О схожем писал в Китае на рубеже IX–X вв. поэт и ученый Сыкун Ту).

Поэзия как вид литературы обозначается словом «ши» (信寺) или «шигэ» (信寺哥欠), где «гэ» со словарным значением «песня» как раз и добавляет к «ши» эту музыкальную составляющую. Тем более, что и буддизм с его акцентом на «звучащей речи» увеличил звуком весомость слова. Да ведь и сам иероглиф 言寺 (ши, «поэзия») обладает музыкальной окраской. Он возник в рамках древнего молитвенного действа в сращении двух графем «речь» (言) и «святилище, храм, молельное место» (寺). То есть это сакральные песнопения, обращенные к высшим силам, в результате которых верующие получают ожидаемый небесный резонанс. Первый сборник народных поэтических текстов, который, согласно легенде, составил Конфуций, именовался «Ши цзин» («Канон поэзии»), где «ши» обозначает народную песню как поэзию, а «цзин» – канон, то есть песня как пра-поэзия обретала космическую сопричастность. Этим же иероглифом «ши» именуется жанр, взошедший на свою вершину в период правления династии Тан (618–907). А в последующую эпоху Сун (960–1279) ему в дополнение, и с не меньшим резонансом, пришел жанр цы (詞)[89]. Основное значение иероглифа «цы» – «слово». Графически он состоит из двух идеографических объектов «речь» (言) и «управление, управлять» (司), возникнув в древних казенных учреждениях как обозначение начальственного повеления. А у китайских лингвистов есть еще и такая версия, что этот иероглиф является вариантом иероглифа «хоу» (后), который в словаре толкуется как наречие «после», в свою очередь восходящее к понятию «властитель после властителя», то есть «наследник престола». Вот так и цы как поэтический жанр оборачивается на поэтическом престоле наследником жанра ши. При этом еще весомее, чем предшественник, обозначив музыкальную составляющую поэзии. Стихотворения в жанре цы писались для определенных мелодий, давних, уже обретших популярность, или новых. Таким образом, «слово» в музыкально-поэтическом жанре цы обретает полную весомость именно в связи с музыкой, а будучи лишенным этой связи, не может претендовать на адекват мысли и, главное, чувства автора.

Слова стихотворения – это озвученная мыслеформа, но еще не стихотворение, это провода, по которым передаются и мысль, и чувство. Хотя слово, конечно, игнорировать нельзя. Следует, однако помнить, что слово в стихотворении – не словарное слово, а художественное. Если технический термин однозначен, поскольку обозначает строгую структуру, то уже в словаре слово расплывается в палитре значений. А в художественном тексте их бесконечное множество, и на то единственное, точное, созвучное произведению в целом, влияют соседние слова и строки, ситуация, а также культурный фундамент, традиция, общая энергетика стиха.

Художественное произведение – гипертекст со множеством гиперссылок для интеллекта и эмоций, и эти ссылки надо не только уметь, но и хотеть прочитать и прочувствовать. Они – неотъемлемая часть художественного текста, то есть их необходимо включать именно в него, а не только в постраничные примечания.

Но как все это вместить в стихотворение? Сразу бросается в глаза чисто техническая трудность – несовместимость китайского лаконизма с долгими русскими слова- ми. Однослог «юнь» оригинала превращается в двуслог «тучи» – это уже двукратное увеличение. В результате утрачивается упругость китайской строки, избегающей лишнее, ее минимализм. Что драматичнее – потеря лаконизма или одного-двух слов, кажущихся второстепенными? Лаконизм стиха – одна из фундаментальных опор китайской поэтики. Чем-то приходится жертвовать, и тут тональная интонация как раз и подсказывает, что «несущими конструкциями» в композиции строки являются луна и цветок, а тучи вторичны. Всякая интерпретация индивидуальна. Поэт индивидуально интерпретирует мир окрест, переводчик индивидуально интерпретирует мир его стиха. И тот, и другой предварительно вживаются в эти миры, видят их в целом и в деталях, ощущают себя в мире. Телепортация из объективного мира в субъективный не может обойтись без некоторых искажений. Важна тональность, колорит, поскольку именно они показывают, что хотел сказать поэт / переводчик.

Слово, звук, эмоция, ощущение, сопричастность – это последовательные этапы погружения в китайское стихотворение от плоскости текста в трехмерность его метавселенной. Лишь в конце этого тернистого пути и может возникнуть перевод на русский язык, художественно созвучный оригиналу и не диссонирующий с мелодикой русской поэзии.

С. А. Торопцев, доктор исторических наук,

иностранный член Китайского общества изучения Ли Бо

Оригинальные названия стихотворений

李煜8

乌夜啼·昨夜风兼雨9

相见欢·无言独上西楼10

虞美人·春花秋月何时了 11

柳永12

蝶恋花·伫倚危楼风细细13

雨霖铃·寒蝉凄切14

张先15

一丛花·伤高怀远几时穷16

千秋岁·数声关舄17

天仙子·时为嘉禾小倬18

晏殊19

浣溪沙·一曲新词酒一杯20

蝶恋花·槛菊愁烟兰泣露21

宋祁22

木兰花·春景23

鞭修24

滴滴金·尊前一把横波溜25

玉楼春·尊前拟把归期说26

蝶恋花·庭院深深深几许27

采桑子十首其一,五28

Ш 29

临江仙,夜归临皋30

减字木兰花·琴31

卜算子·黄州定慧院寓居作32

江城子密州出猎33

菩萨蛮·歌妓34

醉翁操·琅然35

晏畿道36

临江仙·梦后楼台高锁37

黄庭坚38

清平乐·春归何处39

秦观40

减字木兰花·天涯旧恨41

江城子·西城杨柳弄春柔42

浣溪沙·漠漠轻寒上小楼43

满庭芳·碧水惊秋44

踏莎行·郴州旅舍45

ЖВ 46

踏莎行·杨柳回塘47

青玉案·凌波不过横塘路48

鹅鹄天·重过阊门万事非49

浣溪沙·不信芳春厌老人50

毛滂51

惜分飞·富阳僧舍作别语赠妓琼芳52

烛影摇红·松窗午梦初觉53

临江仙·都城元夕54

周邦彦55

少年游·并刀如水56

浣溪沙·雨过残红湿未飞57

玉楼春·桃溪不作从容住58

虞美人·廉纤小雨池塘遍59

风流子·愁怨60

晁冲之61

临江仙·忆昔西池池上饮62

叶梦得63

临江仙与客湖上饮归64

点绛唇·绍兴乙卯登绝顶小亭65

朱敦儒66

西江月·世事短如春梦67

陈克68

谒金门·愁脉脉69

李清照70

一剪梅·红藕香残玉簟秋71

丑奴儿·晚来一阵风兼雨72

声声慢·寻寻觅觅73

如梦令·昨夜雨疏风骤74

忆秦娥·临高阁75

渔家傲·天接云涛连晓雾76

吕本中77

采桑子·恨君不似江楼月78

张元干79

浣溪沙·山绕平湖波撼城80

陆游81

南乡子·归梦寄吴植82

卜算子·咏梅83

钗头凤·红酥手84

鹊桥仙·一竿风月85

鹳鸠天·家住苍烟落照间86

鹅鹄天懒向青门学种瓜87

范成大88

霜天晓角·梅89

张孝祥90

念奴娇·过洞庭91

浣溪沙·洞庭92

生查子·远山眉黛横93

西江月·问讯湖边春色94

西江月·阻风三峰下95

朱淑真9 6

减字木兰花·春怨97

眼儿媚·迟迟春日弄轻柔98

辛弃疾 99

丑奴儿·书博山道中壁100

念奴娇·书东流2村壁101

清平乐·村居 102

破阵子·为陈同甫赋壮词以寄之103

西江月·夜行黄沙道中104

鹅鹄天·欲上高楼去避愁105

陈具 106

小重山·碧幕霞绡一缕红107

姜夔108

忆王孙·冷红叶叶下塘秋109

点绛唇·丁未冬过吴松作110

点绛唇·金谷人归111

蓦山溪·题钱氏溪月112

鬲溪梅令·好花不与殖香人113

鹳鹄天·元夕有所梦114

史达祖115

解佩令·人行花坞116

严蕊117

卜算子·不是爱风尘118

如梦令·道是梨花不是119

吴文英120

唐多令·惜别121

浣溪沙·门隔花深梦旧游122

浪淘沙灯火雨中船123

点绛唇·试灯夜初晴124

风入松·听风听雨过清明125

鹅鹄天·化度寺作126

赵长卿127

临江仙·暮春128

周密129

清平乐·晚莺娇咽 130

闻鹊喜·吴山观涛131

刘辰翁132

忆秦娥·烧灯节133

浣溪沙·春日即事134

踏莎行·雨中观海棠135

蒋捷136

声声慢·秋声 137

昭君怨·卖花人138

满江红·秋本无愁139

虞美人·听雨 140

贺新郎·梦冷黄金141

Примечания

1

Ван Мэн (王冡, род. 1934) – крупнейший современный китайский писатель, его рассказы рубежа 1970–80 гг., написанные с использованием художественного приема «поток сознания», возродили новейшую китайскую литературу после «культурной революции», введя в нее глубокий психологизм. В России опубликовано немало произведений писателя, также его работы вошли в сборники: «Избранное». М., 1988; «Следы на склоне, ведущие вверх». М., 2003; к 70-летию творческой деятельности Ван Мэна (2023) готовится 8-томник сочинений писателя; исследования см.: «Ван Мэн в контексте современной китайской литературы». М., 2004. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2

В конкурсе участвовал китайский фильм «Да здравствует юность» по раннему роману Ван Мэна.

3

Эта мелодия и текст к ней были сочинены генералом Юэ Фэем (1103–1141), возглавившим сопротивление войск империи Сун захватчикам.

4

Ян Сяньи (1915–2009) – переводил классическую литературу на английский язык и с английского языка.

5

Территория нынешнего Синьцзяна. Предположительно, это был национальный танец в древнем буддийском государстве Куча, а название обозначает кожаную шапку всадника. В сунских стихах на эту мелодию, преимущественно, звучит осенняя тематика грусти и разлуки.

6

Любимая наложница Сян Юя (232–202 гг. до н. э.), правителя Чу.

7

Одно из двух основных художественных направлений сунской поэзии.

8

С этого стихотворения в жанре цы начался особый поджанр «протяжных стансов» (маньцы), более длинных, чем предшествовавшие короткие «песни» (лин), и заключенных в определенную формальную структуру.

9

На основных трактах, сухопутных и речных, через каждые десять ли стояли павильоны для отдыха; ближайший к городу был местом прощального пира.

10

Южные земли древнего царства Чу.

11

Крик кукушки на исходе весны транскрибируется как зов «вернись!» (бу-жу-гуй).

12

Песнь ручья (букв. «мелодия воды») – это можно понять и как штрих ландшафта, и как название мелодии, которую исполняла певичка на пиру, где занедуживший поэт дремал с бокалом в руке.

13

Стихотворение трактуется как прощание поэта, покидающего высокий пост в Лояне, с гетерой. Пионы Лояна известны своей особой прелестью.

14

Чжантай – название улицы в Чанъане, где жила известная гетера Лю (Ива); позже это стало метонимом квартала публичных домов.

15

Провинция Хубэй.

16

Динхуэйюань – буддийский монастырь в Хуанчжоу (пров. Хубэй).

17

Мичжоу – округ на терр. пров. Шаньдун, куда опальный Су Ши был сослан на должность начальника округа.

18

Сунь Цюань (182–252) – правитель царства У, известный тем, что убил тигра.

19

Метафорическое обозначение императорского двора, от которого опальный поэт ждет амнистии.

20

Лук с гравировкой в виде луны на дуге.

21

Сириус, считающийся знаком несчастий; метафорическое обозначение захватчиков, вторгшихся на территорию страны.

22

Метафора несравненной красавицы, проистекает из «Ши цзина» («Канон поэзии»): «Мудрый мужчина строит города, добродетельная женщина покоряет города».

23

Поэт Оуян Сю, у которого был текст к этой мелодии, навеянной прелестью ущелья Ланъе в пров. Аньхуэй.

24

Осенний праздник девятого числа девятого месяца по лунному календарю. Иначе называется «две девятки». К этому времени стараются сменить сезонную одежду.

25

Метафора письма.

26

Осенью девушки с лодок собирали созревшие плюмулы лотоса (по-китайски букв. «благоухающее сердце»); они имеют горьковатый привкус. В этой строке, помимо прямого смысла, есть еще значение – грусть недооцененной личности.

27

Качур – селезень. Стихотворение написано в память о покойной жене.

28

Думается, что это не реальные мысли вдовца, а традиционная фигура речи, слишком часто этот оборот встречается в стихотворениях о смерти жены.

29

Фуян – уезд близ Ханчжоу (пров. Чжэцзян), где служил поэт. Цюнфан – гетера, которая полагалась Мао Пану по чиновной должности.

30

Эротический образ, аллюзия на оду Сун Юя о сексуальных контактах князя с феей, навещавшей его дождем и тучкой.

31

Святое пространство в мифическом Восточном море.

32

Округ Бин (пров. Шаньси) славился ножами и мечами; морской солью с западного побережья, ценившейся за свою белизну, в те времена подсаливали вино.

Стихотворение – непритязательная сценка свидания с гетерой.

33

Знаменитое вино из г. Ичэн (пров. Хубэй), называлось также «вином из бамбуковых листьев».

34

Известный пруд в Бяньцзине, столице империи Сун, где любили собираться поэты.

35

Букв. «Белое вино» – прозрачный крепкий хмельной напиток из гаоляна (сорго);в настоящее время выпускается под знаменитой элитной маркой «Маотай».

36

Бравурная песня гребцов на состязаниях «драконьих лодок» в прибрежных провинциях Китая.

37

Небольшая беседка на высокой вершине близ г. Усин (совр. Хучжоу, Чжэцзян).

Стихотворение написано в 1135 г.; Шаосин – девиз правления императора Гаоцзуна (1131–1162).

38

Обычно слово «ланьчжоу» оригинала переводят как «лодка» (boat), но у исследователей есть версия, что это слово могло означать «постель, ложе», и это логичней ложится в контекст.

39

Поэтический метоним письма женщины далекому возлюбленному.

40

Перевод подготовлен совместно с Н. Боревской.

41

Легендарное существо Изначального мира – птица Пэн.

42

Горные острова в мифическом Восточном море, где обитают блаженные святые.

43

Озеро Пинху в пров. Чжэцзян.

44

Стихотворение написано после встречи с бывшей женой, с которой его вынудили расстаться.

45

Древний философ и отшельник.

46

Знаменитое вино, произведенное в VI в. для императора Ян-ди. Лу Ю часто упоминает его в стихах.

47

Даоский «Канон Желтого двора» («Хуантин цзин») о методах достижения бессмертия.

48

Ворота императорского Запретного города в древнем Чанъане, у которых с внешней стороны раскинулись огороды, и там, по преданию, выращивал тыквы огородник, который в прежнем воплощении был князем.

49

В провинции Хунань около города Юэян находятся два из пяти крупнейших озер Китая – Дунтин и Цинцао, соединяющиеся в одно большое водное пространство; название последнего переводится как «Зеленая трава», и потому первая строка может быть понята двояко.

50

Осенний праздник любования луной пятнадцатого числа восьмого месяца по лунному календарю.

51

Стихотворение написано после отставки поэта.

52

Янцзы, которая течет вдоль западной оконечности озера и именуется здесь Западной рекой.

53

Поэт плыл к новому месту работы (начальник округа) по водным артериям пров. Хунань (места древнего царства Чу) на служебном корабле, на что показывает флажок на носу судна.

54

Рыба-сабля. Слово «белорыба» встречается в русских народных песнях.

55

Особый грим, который накладывает женщина, тоскуя по уехавшему мужу.

56

Известная гора над рекой Сяосян, где стоит кумирня погибших наложниц легендарного правителя Шуня.

57

Мифический подводный дворец.

58

Знаменитая Юэянская башня над озером Дунтин в пров. Хунань.

59

Сезонный праздник во второй половине весны.

60

Метоним района «веселых домов».

61

Инспекцию войск обычно проводили осенью.

62

Кличка («Ясный зрак») коня Лю Бэя, полководца II–III вв.

63

Возврат завоеванных чжурчжэнями северных земель империи (мечты поэта).

64

Аллюзия к судьбе поэта и сановника Цюй Юаня, который, как и Чэнь Лян, оказался в опале за свои проекты, противные политике имперского двора.

65

Аллюзия к истории танской гетеры Чжочжо, пославшей мешочек своих слез фавориту, который оставил ее, уезжая ко двору.

66

В значении «некому доставить послание». В поэтической образности гуси представляются почтовыми птицами.

67

Год дин-вэй – 1187 год.

68

Усун – город в пров. Цзянсу.

69

Лу Гуймэн по прозвищу Тянь Суйцзы («Следующий Небу, Природный, Безыскусный») – литератор IX в., в преклонном возрасте ушел в отшельничество под г. Усун (пров. Цзянсу) близ Ганьцюаньцяо («Моста сладкого источника») у Великого озера – Тайху.

70

В оригинале – «человек из Золотой долины». Золотая долина – имя гетеры богатого чиновника Ши Чуна (III в.), построившего для нее поместье с садом близ Лояна. Это слово (цзиньгу) стало характеристикой чего-то роскошного, незаурядного.

71

Отшельник Лю Чэнь, который, по легенде, встретил на горе фею и пробыл у нее полгода, а вернувшись домой, обнаружил, что там прошло время семи поколений.

72

Написано в 1191 г., когда Цзян Куй покинул Хэфэй, навсегда простившись с воз- любленной.

73

Написано в 1202 г. Цянь – высший сановник, в имении которого (пров. Цзянсу) поэт гостил не раз, и вновь приехал уже после его смерти (1189).

74

Год бин-чэнь – 1196 г. Эту мелодию «Гэси мэйлин» («Песенка о сливе на том берегу») сочинил сам Цзян Куй.

75

Город в пров. Цзянсу.

76

Река Фэй берет свое начало на склонах горы близ г. Хэфэй, где жила возлюбленная поэта, с которой он расстался в 1191 г., а это стихотворение написал через шесть лет – в 1197 г.

77

Стала гетерой.

78

Коннотация к легенде о рыбаке, попавшем в иной мир, отгороженный от мирской суеты, – персиковую рощу у ручья в Улине.

79

Образное описание иероглифа «тоска, грусть» (愁), который графически складывается из элементов «осень» （秋 сверху） и «сердце» （心 снизу） – как бы «осень на сердце».

80

Один из осенних праздников – любование луной.

81

Буддийский монастырь Спасения души в Ханчжоу.

82

Чанмэнь – Западные ворота г. Сучжоу, где жил поэт.

83

«Дни холодной пищи» перед весенним праздником Цинмин, когда запрещалось зажигать огонь.

84

Река на юго-востоке, пров. Чжэцзян.

85

В оригинале образ приближающегося прилива основан на мифологических образах гор, плывущих на гигантских черепахах, и поднимающегося со дна водного дракона.

86

Оживленный праздник в середине новогоднего месяца, о котором поэт с грустью вспоминает после падения империи Сун и воцарения иноземной династии.

87

Ночная стража с барабанами.

88

Чиновники носили на поясе знаки отличия.

89

Учитывая музыкальность жанра, российские китаеведы обычно переводили термин как «романс». Мне думается, что если транскрипция не приживется, то лучше назвать его «стансом».

Content

Гармония слов. Китайская лирика X–XIII веков

Благозвучные песнопения

Ли Юй (937–978)

Ночь ветреной, дождливою была

Молчаливо один поднимаюсь на дом

Луна осенняя, цветы весны

Лю Юн (984–1053)

На башню я взошел в томленье вешнем

Студёна ночь, цикада стонет

Чжан Сянь (990–1078)

Как эта высь, как эта даль

Прокуковала птица

Под песнь ручья я пил

Янь Шу (991–1055)

За каждый новый стих – хмельную чашу

Орхидеи в росе, на хрисанфах туман

Сун Ци (998–1061)

Прелесть весны

Оуян Сю (1007–1072)

Когда глаза над чашею скрестились

Я вот что на прощание скажу

Как необъятен непостижный двор

Цикл стихотворений

Су Ши (1037–1101)

Ночью вернулся в Линьгао

Звуки цинь

Написал в своем доме в Хуанчжоу у монастыря Созерцания и мудрости

Мичжоуская охота

Певичка

Звень

Янь Цзидао (1038–1110)

Когда меня покинул сон хмельной

Хуан Тинцзянь (1045–1105)

Где ты теперь, весна?

Цинь Гуань (1049–1100)

Грусть долга, как небосклон

О, этот легкий вешний трепет ивы

Как в мансарде сирой стало стыло

Осень лежит на лазури воды

Подворье в чэньчжоу

Хэ Чжу (1052–1125)

Пруд окаймляет зеленая ива

Легкой поступью, пылинкой

Я вновь у этих врат, но всё – пустое

Не верю, что весной пресытился старик

Мао Пан (1056 – ок. 1124)

Прощальные слова гетере Цюнфан, сочиненные в фуянской обители

Пробудившись к полудню, вижу сосну за окном

Новогодняя ночь в столице

Чжоу Банъянь (1056–1121)

Здесь бинский нож

Уж не взлетит намокший лепесток

Рай персиков не длится слишком долго

К вечеру пролился дождик краткий

Грусть

Чао Чунчжи (1073–1126)

Потех бывало на пруду Златом

Е Мэндэ (1077–1148)

Выпив с гостем у озера, отправился домой

В год и-мао периода Шаосин поднялся к беседочке Цзюэдин на крутой вершине

Чжу Дуньжу (1081–1159)

Мирской удел – лишь миг, весенний сон

Чэнь Кэ (1081–1137)

Невыразимая печаль

Ли Цинчжао (1084–1155)

Дух лотоса иссяк, и одр мой стыл

Вечер пришел, а с ветрами дожди налетели

Хожу-ищу, брожу-ищу

Всю ночь лил ливень, завывал ветрило

С балкона глядя

С земными смешались небесные волны

Люй Бэньчжун (1084–1145)

Мне жаль, что ты – не ясная луна

Чжан Юаньгань (1091–1170?)

На тихом озере встает волна

Лу Ю (1125–1210)

Я парус поставлю, мечтая о доме

Пою сливу

О, этих тонких рук извив

Луна ли, ветер, я – с удой

В закатных облаках стоит моя лачуга

Не в огороде у Восточных врат

Фань Чэнда (1126–1193)

Слива

Чжан Сяосян (1132–1170)

Плывя по озеру Дунтин

Озеро дунтин

Бровки – словно горы дальные

Приветствую вас, вешние брега

Задержал меня ветер у Трехглавого пика

Чжу Шучжэнь (ок. 1135–1180)

Весенняя печаль

Младую иву день предолгий нежил

Синь Цицзи (1140–1207)

Написал на стене по пути к горе Бошань

Написал на деревенской стене в уезде Дунлю

Житье-бытье в деревне

Посылаю Чэнь Тунфу боевую оду, для него написанную

Ночью на песчаном большаке

На башне, думалось мне, грусть растает

Чэнь Лян (1143–1194)

Шелковый луч червонного заката

Цзян Куй (1154–1221)

Стылый багрянец с клена срывает осень

Написал зимой года дин-вэй, проезжая через Усун

Ты возвратишься, дева вертограда

Стихи к подлунному ручью в саду семейства Цянь

Цветка прелестного лишился обожатель

И был мне сон под Новый год

Ши Дацзу (1163–1220?)

Мы когда-то бродили по саду

Янь Жуй (1182 —?)

Без радости я пала в грязь

То не груша белеет? О, нет

У Вэньин (ок. 1200–1260)

Боль разлуки

Задремал я в цветах, и душа улетела в былое

Фонарь коптит, унылый дождь несносен

Распогодилось под Новый год

Цинмин прошел под стук дождя и ветра вой

Сочинил в монастыре Хуаду

Чжао Чанцин (ок. 1224 —?)

Поздняя весна

Чжоу Ми (1232–1298 / 1308)

Под ночь взгрустнулось ориоле

Неба лазурь с водой

Лю Чэньвэн (1232–1297)

Ночь фонарей

Вот таким был день весны

Любуюсь яблонькой под дождем

Цзян Цзе (ок. 1245–1305)

Голос осени

Коробейник

Осень сама по себе не печальна

Слышу дождь

В златом чертоге призрачного сна

Метавселенная «цы»

Оригинальные названия стихотворений

Примечания