Николь Краусс

Быть мужчиной

Посвящается Саше и Саю

Nicole Krauss

To be a man

Stories

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора либо используются как вымышленные, и их не следует трактовать как реальные. Любое сходство с реальными событиями, местами, организациями и лицами, ныне живущими или покойными, является случайным.

Швейцария

Последний раз я видела Сорайю тридцать лет назад, и с тех пор только однажды пыталась ее отыскать. Наверное, я боялась ее увидеть, боялась попытаться ее понять — я ведь стала старше, у меня могло и получиться. Наверное, это значит, что боялась я самой себя и того, что могла в себе открыть, когда ее пойму. Шли годы, и я все реже вспоминала о ней. Я закончила колледж, потом магистратуру, вышла замуж раньше, чем собиралась, и родила двух дочерей-погодков. Если воспоминание о Сорайе и всплывало у меня в голове как часть непредсказуемой цепочки ассоциаций, то практически сразу опять исчезало.

С Сорайей я познакомилась в тринадцать. Тот год наша семья провела в Швейцарии. Мы вполне могли бы взять семейным девизом слова «Готовься к худшему», если бы отец не сказал нам недвусмысленно, что на самом деле наш девиз «Никому не доверяй, всех подозревай». Дом у нас был впечатляющий, однако мы жили на краю пропасти. Даже в Америке мы оставались европейскими евреями, то есть всегда помнили об ужасах прошлого и о том, что это может повториться. Родители яростно ссорились, брак их вечно был на грани развала. Разорение нам тоже грозило — нас предупредили, что дом скоро придется продать. Денег не было с тех самых пор, как отец после многолетних скандалов с дедом ушел из семейного бизнеса. Когда он пошел учиться, мне было два, брату четыре. Сначала колледж, подготовительная программа для будущих врачей, потом медицинская школа в Колумбийском университете, потом ординатура по ортопедической хирургии в Специальной хирургической больнице — мы так и не поняли, почему она специальная. За одиннадцать лет учебы отец сотни ночей отдежурил в приемном покое, принимая пострадавших, которые шли к нему кошмарной чередой: автомобильные аварии, аварии с мотоциклами, а однажды крушение самолета авиакомпании «Авианка», следовавшего рейсом до Боготы и врезавшегося в холм на Коув-Нек. Наверное, в глубине души у него жила иррациональная вера в то, что каждодневные стычки с ужасом спасут от этого ужаса его семью. Но в последний год его ординатуры, грозовым сентябрьским вечером, мою бабушку сбил на углу Первой авеню и Пятидесятой улицы несшийся на большой скорости фургон, и у нее случилось кровоизлияние в мозг. Когда отец добрался до больницы Бельвю, его мать лежала на каталке в приемном покое. Она взяла его за руку и впала в кому. Через шесть недель она умерла. Меньше чем через год после ее смерти отец закончил ординатуру и перевез семью в Швейцарию, чтобы стажироваться в качестве хирурга-травматолога.

Как ни странно, именно в Швейцарии, стране нейтралитета, порядка и альпийских красот, находится лучший в мире институт травматологии. В те годы Швейцария вообще чем-то напоминала лечебницу, только вместо обитых войлоком стен — снег, который все смягчал и заглушал, и швейцарцы за много веков так к этому привыкли, что инстинктивно сами себя заглушали. Может, отсюда и внимание к травматологии — страна, для которой превыше всего сдержанность, самоконтроль и соответствие нормам, точность хода часов и поездов и должна лучше других справляться с чрезвычайными ситуациями вроде разбитых и переломанных тел. А еще Швейцария оказалась многоязычной страной, и именно это позволило нам с братом передохнуть от семейного уныния. Институт травматологии находился в Базеле, где говорили на швейцарском немецком, но мама считала, что нам нужно продолжать учить французский. Швейцарский немецкий — это ведь почти то же самое, что немецкий в Германии, а нам полагалось избегать всего немецкого ради бабушки, маминой мамы, всю семью которой в Германии убили нацисты. Поэтому нас записали в Эколь Интернасьональ в Женеве. Брата поселили в школьном общежитии, а меня туда не взяли, потому что мне как раз исполнилось тринадцать. Родители придумали другой способ, как спасти меня от ужасного немецкого, и в сентябре 1987 года сняли комнату на западной окраине Женевы, в доме нештатной преподавательницы английского по имени миссис Элдерфилд. Волосы эта миссис Элдерфилд красила в соломенный цвет, на щеках был румянец, типичный для уроженцев влажного климата, но все равно она была какая-то старая.

Под окном моей спаленки росла яблоня. В день, когда я приехала, вокруг нее валялись красные яблоки, гнившие на осеннем солнце. В комнате стояли маленький письменный стол, кресло, в котором можно было посидеть с книжкой, и кровать, в ногах которой лежало свернутое армейское одеяло из серой шерсти. На вид это одеяло было такое старое, что могло и на войне побывать. Коричневый ковер у порога протерся настолько, что виднелись нити основы.

Кроме меня там жили еще две ученицы Эколь Интернасьональ, обеим было по восемнадцать. Им досталась на двоих дальняя спальня в конце коридора. Все три наши узкие кровати когда-то принадлежали сыновьям миссис Элдерфилд, но они выросли и уехали задолго до того, как на их место прибыли школьницы. Фотографий этих мальчиков в доме не было, и мы не знали, как они выглядели, но почти всегда помнили о том, что они раньше спали в тех же кроватях. Между отсутствующими сыновьями миссис Элдерфилд и нами существовала телесная связь. Муж миссис Элдерфилд никогда не упоминался, если он вообще у нее был. Она была не из тех, кому можно задать личный вопрос. Когда наступало время спать, она молча выключала нам свет.

В первый вечер в этом доме я сидела на полу спальни старших девочек среди стопок их одежды. Дома, в Америке, девочки поливали себя дешевым мужским одеколоном «Дракар», а вот резкий запах духов, пропитавших одежду моих новых соседок, был мне незнаком. Тепло их тела и химические реакции кожи делали этот запах мягче, но он все равно скапливался в их постельном белье, в ношеных рубашках и в сумках, и миссис Элдерфилд распахивала окна, чтобы холодный воздух очистил комнату от этого запаха.

Девочки обсуждали свою жизнь непонятными мне словами, а я слушала. Они смеялись над моей наивностью, но тем не менее были ко мне очень добры. Мари родилась в Бангкоке, а сюда приехала из Бостона, а Сорайя — из шестнадцатого округа Парижа, но до Парижа был Тегеран. Там ее отец занимал пост главного инженера при шахе, пока не случилась революция. Семья отправилась в изгнание, не успев собрать игрушки Сорайи, но успев вывезти из страны большую часть наличности. Обе девушки были «трудные» — интересовались сексом и возбуждающими веществами, не подчинялись требованиям взрослых, — и поэтому их сослали в Швейцарию на дополнительный год учебы в школе, в тринадцатом классе, хотя до сих пор они и не знали, что такой бывает.

В школу мы обычно выходили затемно. К автобусной остановке нужно было идти через поле, и поле это к ноябрю укрыл снег, который прорезали скошенные бурые стебли. Мы всегда опаздывали. Никто, кроме меня, не завтракал. У кого-нибудь волосы непременно оказывались еще мокрыми и их кончики замерзали. Мы сбивались в плотную кучку под навесом остановки, вдыхая дым от Сорайиной сигареты. На автобусе мы проезжали мимо армянской церкви и добирались до остановки оранжевого трамвая, а уж на нем долго-долго ехали до школы на другом конце города. У нас у всех были разные расписания, так что возвращались мы поодиночке. Только в первый день по настоянию миссис Элдерфилд я дождалась Мари и ехала с ней, но мы сели на трамвай не в ту сторону и уехали во Францию. Потом я запомнила маршрут; обычно, сойдя с трамвая, я не сразу шла на автобус, а сначала заходила в табачную лавочку возле остановки и покупала конфеты из открытых контейнеров (если верить моей матери, они просто кишели микробами).

Я никогда еще не была так счастлива и так свободна. Вырвалась я не только из сложной и тревожной обстановки в семье, но и из ужасной школы в Америке, где меня неутомимо мучили злобные взрослеющие одноклассницы. До водительских прав я еще не доросла, так что сбегать могла либо в книги, либо на прогулку в лес у нас за домом. А теперь я после школы часами бродила по Женеве — обычно без какой-либо цели, хотя я часто доходила до озера и наблюдала, как приходят и уходят туристические суда, или сочиняла истории обо всех, кого видела, особенно о парочках, которые приходили пообжиматься на скамейке. Иногда я мерила одежду в H&M или бродила по Старому городу. Там меня тянуло к внушительному памятнику Реформации, к непроницаемым лицам громадных каменных протестантов, из которых по имени я помню только Жана Кальвина. Про Борхеса я на тот момент еще не слышала, но ни в какой другой момент своей жизни я не была так близка к этому аргентинскому писателю, который умер в Женеве за год до моего приезда, и в письме, объяснявшем, почему он хочет быть похороненным именно тут, в любимом городе, написал, что в Женеве он всегда чувствовал себя «загадочно счастливым». Много лет спустя один друг подарил мне «Атлас» Борхеса, и я с изумлением увидела огромную фотографию этих мрачных гигантов, к которым когда-то регулярно ходила, сплошь антисемитов, которые верили в предопределение и абсолютное верховенство Бога. Жан Кальвин на этой фотографии слегка наклоняется вперед, чтобы посмотреть на слепого Борхеса, а тот сидит на каменном уступе с тростью в руках, слегка запрокинув голову. Фотография словно бы говорит нам, что Жан Кальвин и Борхес были весьма созвучны друг другу. Я с Кальвином совсем не была созвучна, но я тоже сидела на том же уступе и смотрела на него снизу вверх.

Иногда на таких прогулках какой-нибудь мужчина долго смотрел на меня в упор или приставал ко мне на французском. Эти короткие столкновения меня смущали, мне становилось стыдно. Часто это были африканцы, сиявшие белозубыми улыбками, но однажды, когда я разглядывала витрину магазина шоколада, ко мне подошел со спины европеец в прекрасно пошитом костюме. Он наклонился так, что коснулся лицом моих волос, и прошептал по-английски с легким акцентом: «Я бы тебя одной рукой легко пополам переломил». Потом он спокойно пошел дальше, будто корабль, плывущий по тихой воде. Я бежала бегом всю дорогу до остановки трамвая и стояла там, тяжело дыша, пока наконец не подъехал со скрипом трамвай, а потом плюхнулась на сиденье за спиной водителя.

К ужину нас ждали ровно в половине седьмого. Стена за стулом миссис Элдерфилд была увешана небольшими альпийскими пейзажами, писанными маслом, и образы шале, коров с колокольчиками на шее или какой-нибудь Хайди в клетчатом фартуке, собирающей ягоды, до сих пор вызывают у меня в памяти запах рыбы и вареной картошки. За ужином мы почти не разговаривали. А может, так мне только казалось в сравнении с тем, сколько мы разговаривали в спальне девочек.

Отец Мари познакомился с ее матерью в Бангкоке, когда служил в армии, и привез ее с собой в Америку. Там он купил ей «Кадиллак Севиль» и поселил в фермерском доме в Силвер-Спринг, штат Мэриленд. Когда они развелись, мать Мари вернулась в Таиланд, и пятнадцать лет родители Мари таскали ее из одной страны в другую. Последние несколько лет она жила исключительно с матерью в Бангкоке. Там у нее был парень, в которого Мари была безумно влюблена, страшно его ревновала и каждую ночь ходила с ним на танцы по ночным клубам, пила и принимала наркотики. Мать Мари уже не знала, что с ней делать, плюс у нее была и собственная личная жизнь, так что она в итоге рассказала о поведении Мари ее отцу, а тот вызвал ее из Таиланда и отправил в Швейцарию. Все знали, что в Швейцарии полно пансионов для девиц из хороших семей, где этих девиц шлифовали, избавляли от буйства и лепили из них воспитанных молодых леди. Наша Эколь Интернасьональ к таким пансионам не относилась, но оказалось, что для настоящего пансиона Мари уже слишком взрослая. С их точки зрения, она уже сама из себя вылепила нечто сомнительное, и шлифовать ее было поздно. Так что Мари отправили на лишний год старшей школы в Эколь Интернасьональ — в тринадцатый класс. Отец Мари, кроме общих правил жизни у миссис Элдерфилд, строго-настрого велел установить для нее комендантский час, а когда Мари добралась до вина, которое миссис Элдерфилд использовала для готовки, отцовские инструкции стали еще строже. Поэтому в те выходные, когда я не уезжала в Базель к родителям, мы с Мари часто сидели дома, пока Сорайя гуляла.

Сорайя, в отличие от Мари, не производила впечатление человека с проблемами. Во всяком случае, не с теми проблемами, которые бывают от безрассудства и от стремления нарушать все установленные для тебя ограничения, не думая о последствиях. Сорайя скорее уж излучала уверенность в себе, прекрасную тем, что основана эта уверенность была исключительно на внутренней силе. Внешне Сорайя казалась аккуратной и сдержанной. Роста она была небольшого, не выше меня, темные прямые волосы подстрижены в «каре Шанель», как она это называла. На веках Сорайя рисовала стрелки, а пушок на верхней губе даже не пыталась скрывать — наверняка она знала, что он только прибавляет ей притягательности. Но разговаривала она всегда тихо, будто делилась с тобой секретами, — может быть, она завела такую привычку в детстве в Иране, во время революции, а может, уже позднее, подростком, когда стала интересоваться гораздо активнее, чем полагалось в ее семье, мальчиками, а потом и мужчинами. По воскресеньям, когда делать нам было особо нечего, мы сидели у старших девочек в спальне, слушали музыку на кассетах и негромкий, хрипловатый от сигарет голос Сорайи, описывавшей мужчин, с которыми она спала, и то, что именно она с ними делала. Все это меня не шокировало — отчасти потому, что я еще не очень понимала, что такое секс, не говоря уж об эротике, и не представляла, чего от него ждать. Но еще дело было в том, как спокойно Сорайя все это рассказывала. Чувствовалась в ней какая-то неприступность, будто ее ничто не могло задеть. И все же, очевидно, ее тянуло все время проверять себя на прочность, испытывать, что будет, если внутренняя сила ей откажет, — так часто бывает, если что-то дано нам от природы, а не появилось благодаря собственным усилиям. В сексе, о котором рассказывала Сорайя, удовольствия не чувствовалось — скорее казалось, что речь о какой-то проверке, которой она себя подвергает. И только когда в ее спокойных рассудочных рассказах вдруг заходила речь о Тегеране, когда она вспоминала свою жизнь в этом городе, очень отчетливо ощущалось, что она испытывает удовольствие.

Ноябрь, и снег уже выпал… да, наверное, уже был ноябрь, когда речь пошла о бизнесмене. Бизнесмен был голландец, старше Сорайи больше чем вдвое, и жил он в Амстердаме, на берегу канала, в доме без занавесок, но раз в пару недель приезжал в Женеву по делам. Кажется, он был банкиром. Про отсутствие занавесок я помню потому, что он рассказывал Сорайе, мол, жену он трахал только при включенном свете и когда был уверен, что людям на той стороне Херенграхта ее видно. Останавливался банкир в «Отель Рояль», и именно в ресторане этой гостиницы, куда дядюшка Сорайи привел ее на чай, она с ним и познакомилась. Он сидел за несколько столов от Сорайи, и пока дядюшка зудел на фарси о том, сколько денег тратят его дети, она следила за тем, как банкир изящно вынимает кости из рыбы, которую ему подали. Аккуратно орудуя столовыми приборами, с абсолютным спокойствием на лице он вынул весь скелет целиком. А потом он стал есть эту рыбу и ни разу не останавливался, как делает большинство людей, чтобы вынуть изо рта мелкую косточку. Он безупречно проделал операцию по извлечению костей, медленно, никак не проявляя голода, а потом съел рыбу, не давясь и ни разу не поморщившись от неприятного ощущения, какое бывает, когда горло царапает крошечная случайная косточка. Нужно быть особенным человеком, чтобы превратить насильственное по сути действие в элегантное представление. Пока дядюшка Сорайи ходил в туалет, бизнесмен попросил счет, расплатился наличными и встал, застегивая спортивный пиджак. Но вместо того, чтобы направиться прямо к дверям в вестибюль гостиницы, он прошел мимо стола Сорайи и уронил на него банкноту в пятьсот франков. На банкноте он синими чернилами написал, в каком номере остановился, прямо рядом с лицом Альбрехта фон Галлера, будто это Альбрехт фон Галлер сообщал ей такую ценную информацию. Потом, когда Сорайя стояла на коленях на гостиничной кровати и мерзла, потому что из распахнутой балконной двери дул холодный ветер, банкир сказал ей, что всегда снимает номер с видом на озеро, потому что его возбуждает мощный фонтан, бьющий в воздух на сотни метров. Когда Сорайя все это нам рассказывала, лежа на полу и закинув ноги на односпальную кровать сына миссис Элдерфилд, она расхохоталась и никак не могла остановиться. Но все же, несмотря на этот хохот, они договорились. С того момента, если банкир хотел предупредить Сорайю о том, что приезжает, он звонил в дом миссис Элдерфилд и представлялся как ее дядя. Пятисотфранковую банкноту Сорайя убрала в ящик прикроватного столика.

Сорайя тогда встречалась и с другими мужчинами. Был у нее парень ее возраста, сын дипломата, который приезжал за ней в отцовской спортивной машине, коробку передач которой он испортил, когда они ездили в Монтрё. А еще был алжирец слегка за двадцать, который работал официантом в ресторане возле нашей школы. С сыном дипломата она спала, а вот алжирцу, который был искренне в нее влюблен, только разрешала себя целовать. Он вырос в бедности, как Камю, поэтому Сорайя пыталась увидеть в нем нечто большее. Но ему нечего было рассказать о солнце, под которым он вырос, и она стала терять к нему интерес. Это звучит бессердечно, но мне позже случалось испытывать нечто подобное — внезапно ты понимаешь, что был близок с человеком, который совсем не таков, каким ты его воображал, который на самом деле совсем тебе незнаком, и тебе становится страшно, а связь между вами начинает распадаться. Так что когда банкир потребовал, чтобы Сорайя бросила как сына дипломата, так и алжирца, ей это далось очень легко — так она получалась не виноватой в том, как больно алжирцу.

Утром, перед тем как мы отправились в школу, зазвонил телефон. После того как бросит остальных любовников, сказал ей банкир, она должна перестать носить под юбкой трусы. Сорайя рассказала нам об этом, пока мы шли по замерзшему полю к автобусной остановке, и мы засмеялись. Но потом она остановилась, прикрывая зажигалку ладонью от ветра. Я разглядела ее глаза при свете яркого огонька и впервые за нее испугалась. Или испугалась ее, может быть. Испугалась того, чего у нее не было и что было, того, что заставляло ее идти куда-то за пределы, которые очерчивали для себя другие.

Сорайе нужно было в определенное время звонить банкиру с платного телефона в школе, даже если для этого приходилось отпрашиваться с урока. Когда она приходила в «Отель Рояль» на встречу с ним, на ресепшене ее ждал конверт с подробными инструкциями, что именно нужно делать, когда она войдет к нему в номер. Не знаю, что происходило, если она нарушала правила банкира или следовала им недостаточно точно. Мне не приходило в голову, что она могла позволить себя наказывать. Я была еще почти ребенком, и тогда я, кажется, понимала, хоть и упрощенно, что Сорайя вовлечена в игру и в любой момент может перестать в нее играть. А то, что она-то прекрасно знала, как легко нарушать правила, но именно в этом случае решила им подчиняться… разве я могла тогда что-то об этом понять? Не знаю. И точно так же даже спустя тридцать лет я не знаю, что именно пламя зажигалки тогда высветило в ее глазах — испорченность, безрассудство, страх или его противоположность — несгибаемую природу ее воли.

На Рождество Мари летала в Бостон, я ездила к родным в Базель, а Сорайя домой в Париж. Через две недели, когда мы вернулись, что-то в ней изменилось. Она будто замкнулась в себе, отстранилась и целыми днями слушала в постели свой плеер, читала французские книжки или курила в окно. Когда звонил телефон, она вскакивала с места, чтобы снять трубку, а если спрашивали ее, она закрывала дверь и иногда часами не выходила. Мари все чаще приходила ко мне, потому что, как она сказала, от Сорайи ей не по себе становилось. Мы лежали в моей узкой кровати, и Мари рассказывала мне истории про Бангкок. В них полно было драматических событий, но Мари все равно смеялась над собой и заставляла смеяться меня. Вспоминая прошлое, я понимаю: Мари научила меня чему-то, что осталось со мной навсегда, хотя я не раз это забывала, а потом припоминала снова: умению понимать, насколько абсурдны и в то же время правдивы те эмоции, которые нужны нам, чтобы чувствовать себя живыми.

Дальше, с января по апрель, я в основном помню события собственной жизни. Кейт, американскую девочку, с которой я подружилась — она была старшей из четырех сестер, жила в большом доме в районе Шампель и показала мне отцовскую коллекцию журналов «Плейбой». Маленькую дочку соседки миссис Элдерфилд, с которой я иногда сидела, и то, как она однажды ночью села в кровати и закричала, потому что увидела на стене самку богомола, подсвеченную фарами проезжавшей мимо машины. Долгие прогулки после школы. Выходные в Базеле, где я играла с сестренкой на кухне, чтобы отвлечь ее от родительских ссор. И Шарифа, улыбчивого мальчишку из моего класса, с которым мы как-то после уроков пошли к озеру и обжимались там на скамейке. Я впервые целовалась с мальчиком, и когда он просунул язык мне в рот, это пробудило во мне и нежность, и агрессию. Я впилась ногтями ему в спину, он поцеловал меня сильнее, и мы сплелись в объятиях, прямо как парочки, на которые я иногда смотрела издали. Потом я ехала домой в трамвае и чувствовала его запах на своей коже, и мне стало жутко от одной мысли, что завтра я снова увижу его в школе. На следующий день я при встрече посмотрела мимо Шарифа, будто его и не существовало, но взгляд расфокусировала, так что уголком глаза все-таки увидела размытую обиду на его лице.

Еще из этого периода я помню, как однажды пришла домой из школы и застала Сорайю в ванной, она красилась перед зеркалом. Глаза у нее блестели, и она снова выглядела счастливой и веселой, какой я ее уже давно не видела. Она позвала меня зайти и захотела расчесать и заплести мне волосы. Кассетный магнитофон у нее стоял на краю ванны, и, перебирая пальцами мои волосы, она подпевала музыке. А потом, когда она потянулась за шпилькой, я увидела лиловый синяк у нее на шее.

И все же я никогда не сомневалась в том, что она сильная. Не сомневалась, что она контролирует ситуацию и делает что хочет. Играет в игру, с правилами которой она согласилась, хоть и не она их изобрела. Только сейчас, вспоминая прошлое, я понимаю, насколько мне хотелось воспринимать ее именно такой: сильной и свободной, неуязвимой и никому не подвластной. Гуляя в одиночестве по Женеве, я уже успела понять, что способность привлекать мужчин, когда она приходит, несет с собой пугающую уязвимость. Но мне хотелось верить, что соотношение сил можно перетянуть в свою пользу силой, бесстрашием или чем-то, что я не умела назвать. Вскоре после того, как у Сорайи начался роман с банкиром, она рассказала нам, что как-то раз его жена позвонила в гостиницу и он велел Сорайе уйти в ванную, но она отказалась и осталась лежать на кровати и слушать. Обнаженный банкир повернулся к ней спиной, но ему ничего не оставалось, кроме как продолжать разговаривать с женой — он не ожидал ее звонка. Разговаривал он с ней по-голландски, сказала Сорайя, но тем же тоном, каким мужчины в ее собственной семье разговаривали со своими матерями — серьезно и слегка испуганно. И, слушая этот разговор, Сорайя поняла, что узнала о нем то, чего он не хотел раскрывать, и что это изменило соотношение сил между ними. Если уж думать о том, почему у Сорайи синяк на шее, я предпочитала вспоминать эту историю.

Когда она не вернулась домой, была первая неделя мая. Миссис Элдерфилд разбудила нас на рассвете и потребовала рассказать все, что мы знаем о местонахождении Сорайи. Мари пожала плечами и уставилась на свой потрескавшийся маникюр, а я пыталась ей подражать, пока миссис Элдерфилд не сказала, что собирается звонить родителям Сорайи и в полицию и что если с ней что-то случилось, если она в опасности, а мы при этом скрываем информацию, то нас за это не простят и мы сами себя не простим. Мари явно испугалась, а я, видя ее лицо, заплакала. Через несколько часов приехала полиция. Сидя на кухне с детективами, я рассказала им все, что знала, сбиваясь, путаясь и забывая, о чем уже упоминала, и при этом осознавая, что не так-то много я и знаю. Допросив Мари, детективы пошли в дальнюю спальню и обыскали вещи Сорайи. Выглядело это потом так, будто спальню разграбили — все валялось на полу и постели, даже ее нижнее белье, и ощущалось это как надругательство.

В ту ночь, вторую ночь отсутствия Сорайи, разразилась ужасная буря. Мы с Мари лежали в моей постели и не спали, и ни она, ни я не произносили вслух то, чего мы боялись. Утром нас разбудил шум от едущей по гравию машины, и мы выскочили из постели и выглянули в окно. Но когда дверь такси открылась, оттуда вышел мужчина с густыми черными усами и плотно сжатыми губами. Знакомые черты Сорайи на лице ее отца помогли понять, откуда она такая взялась, но при этом исчезла иллюзия ее самодостаточности.

Миссис Элдерфилд заставила нас повторить мистеру Сассани то, что мы уже сообщили полиции. Он был высокий мужчина грозного вида, лицо его исказилось от гнева, и, думаю, миссис Элдерфилд не хватило храбрости рассказать все самой. В итоге говорила в основном Мари, осмелевшая от своей неожиданной значимости и от того, насколько сенсационные у нее были новости. Мистер Сассани слушал молча, и невозможно было сказать, страх он ощущал или ярость. Наверное, и то и другое. Потом он повернулся к двери. Он собрался немедленно отправиться в «Отель Рояль». Миссис Элдерфилд попыталась его успокоить. Она повторила ему то, что уже выяснилось: банкир уехал два дня назад, комнату обыскали, ничего не нашли. Полиция делала все возможное. Банкир взял напрокат машину, и они пытались ее отследить. Мы могли только сидеть в доме и ждать новостей.

А дальше мистер Сассани много часов подряд шагал взад-вперед вдоль окон гостиной. Как главный инженер шаха он наверняка принимал при работе меры против всех возможных катастроф. Но потом свергли шаха, и огромная сложная конструкция жизни мистера Сассани обрушилась. Не помогли ни законы физики, ни техника безопасности. Он отправил старшую дочь в Швейцарию, потому что там должны были восстановить порядок и безопасность, но даже Швейцария не уберегла Сорайю, и этот последний обман его, похоже, надломил. Казалось, он в любой момент может закричать.

В конце концов Сорайя пришла домой сама. Сама вернулась — точно так же, как впуталась в эту историю сама, по собственному выбору. Прошла тем вечером по полю, которое уже покрылось зеленой травой, и подошла к дому растрепанная, но живая. Глаза у нее налились кровью, макияж размазался, но Сорайя была спокойна. Она даже не удивилась, увидев отца, только поморщилась, когда он выкрикнул ее имя так, что последний слог превратился то ли в стон, то ли во всхлип. Он бросился к дочери, и в какой-то момент казалось, что он сейчас закричит или ударит ее, но она не пошевелилась, и он в итоге прижал ее к себе и обнял. Глаза у него были полны слез. Отец напряженно и сердито заговорил с Сорайей на фарси, но она почти не отвечала. Сказала по-английски, что устала и ей надо поспать. Миссис Элдерфилд неестественно высоким голосом спросила, не хочет ли она поесть чего-нибудь. Сорайя покачала головой, будто никто из нас не мог ей больше предложить ничего, в чем она нуждалась, и пошла по длинному коридору к спальне. Проходя мимо меня, она остановилась, протянула руку и коснулась моих волос. А потом очень медленно пошла дальше.

На следующий день отец увез ее в Париж. Не помню, попрощались ли мы. Кажется, мы с Мари думали, что она вернется, приедет закончить учебный год и все нам расскажет. Но она так и не вернулась. Пришлось нам самим решать, что с ней случилось. Я все вспоминала тот момент, когда она с грустной улыбкой коснулась моих волос, и мне казалось, я почувствовала в ней что-то вроде благодати — такая благодать может прийти к человеку, когда он дошел до края, столкнулся с тьмой или страхом и победил. В конце июня отец закончил стажировку и уже как квалифицированный травматолог увез нас обратно в Нью-Йорк. Когда я в сентябре снова пошла в школу, тамошние заводилы мною заинтересовались и захотели со мной подружиться. На вечеринке одна из них обошла меня по кругу, а я все это время стояла спокойно и неподвижно. Она изумлялась тому, как я изменилась, и моей заграничной одежде. Я повидала мир и вернулась домой, и хотя я ничего им не рассказывала, они чувствовали, что я кое-что знаю. Еще какое-то время Мари посылала мне кассеты с записью собственного голоса — разговаривала со мной, рассказывала мне, что с ней случилось. Но в конце концов кассеты перестали приходить, и с ней мы тоже потеряли связь. И на этом Швейцария для меня закончилась.

И Сорайя в общем-то тоже для меня на этом закончилась: как я уже говорила, я никогда ее больше не видела и только один раз попыталась ее найти, в то лето, когда мне было девятнадцать и я жила в Париже. Искала я ее вполсилы — позвонила двум семьям Сассани, указанным в телефонной книге, и на этом забросила дело. И все же, если б не Сорайя, вряд ли я бы села на заднее сиденье мотоцикла парня, который мыл посуду в ресторане напротив моей квартиры на рю де Шеврез, и поехала бы с ним в его квартиру на окраине города и вряд ли пошла бы в бар с мужчиной постарше, который жил этажом ниже меня и вечно рассуждал о том, как он устроит меня на работу в ночной клуб, которым он управляет, хотя я знала, что он этого не сделает, а потом, когда мы вернулись, бросился на меня на площадке перед своей квартирой и схватил в объятия. С парнем, мывшим посуду, мы посмотрели кино, сидя на диване, а потом он сказал мне, что опасно ходить в гости к незнакомым мужчинам, и молча отвез меня домой. А от управляющего ночным клубом я кое-как вырвалась, взбежала на следующий этаж и укрылась от него в собственной квартире. Потом, правда, я все лето ужасно боялась столкнуться с ним на лестнице и каждый раз слушала, не идет ли он, прежде чем набраться храбрости, открыть дверь и бегом спуститься вниз. Я говорила себе, что подобные вещи делала потому, что приехала в Париж практиковаться во французском и решила общаться со всеми, кто готов общаться со мной. Но все лето я ощущала, что Сорайя может быть где-то рядом, где-то в городе, что я стала ближе к ней — а одновременно к чему-то внутри самой себя, что меня одновременно и притягивало, и пугало точно так же, как она. Сорайя дальше всех, кого я знала, зашла в игре, которая не просто игра, которая замешана на власти и страхе и на отказе принимать во внимание уязвимые места, которые у тебя есть от рождения.

А вот я зашла совсем недалеко. Думаю, у меня не хватало отваги, и после того лета я ни разу больше не была такой дерзкой и такой безрассудной. Я встречалась с разными парнями по очереди, все они были милые и чуть-чуть меня боялись, а потом я вышла замуж и родила двух дочерей. У старшей светло-русые волосы, как у моего мужа, и если она осенью пойдет по полю, ее можно и потерять из виду. А вот младшая выделяется, где бы она ни была. Она растет и развивается по контрасту со всем, что ее окружает. Неправильно и даже опасно считать, что человек может выбирать, как ему выглядеть. И все-таки я готова поклясться, что моя дочь как-то да повлияла на то, что у нее черные волосы и зеленые глаза, которые всегда притягивают внимание, даже если она поет в хоре, окруженная другими детьми. Ей всего двенадцать, и она пока совсем невысокого роста, но мужчины уже глядят на нее, когда она идет по улице или едет на метро. И она не горбится, не натягивает капюшон, не прячется за наушниками, как ее друзья. Она держится прямо и спокойно, как королева, и тем самым только больше привлекает их интерес. В ней есть гордость, которую не спрятать, но если б дело было только в этом, я не стала бы за нее бояться. Меня пугает то, что ее интересует собственная сила, ее пределы и возможности. Хотя, если честно, кажется, когда я за нее не боюсь, я ей завидую. Я как-то увидела, как именно это происходит — как она посмотрела на мужчину в деловом костюме, который стоял на другой стороне вагона метро и ел ее глазами. Она уставилась на него с вызовом. Если б с ней ехала подруга, возможно, она бы медленно повернулась к ней, не отрывая взгляда от мужчины, и сказала бы что-нибудь, что вызовет смех. И вот тогда я вспомнила Сорайю, и с тех пор эти воспоминания меня не отпускают. Воспоминания о Сорайе и о том, как в твоей жизни случается человек, и только через полжизни встреча с ним созревает, раскрывается и становится частью тебя. Сорайя, пушок на ее верхней губе, стрелки на веках и ее смех, низкий смех откуда-то из живота, когда она рассказывала нам о том, как возбудился голландский банкир. Он мог бы сломать ее пополам одной рукой, но либо она была уже сломана, либо не ломалась вообще.

Зуся на крыше

Двадцать три этажа над Сто десятой улицей, рубероид под ногами, новорожденный внук на руках — как он здесь оказался? Ну, это непросто объяснить, как сказал бы его отец. Простота ему в наследство не досталась.

Собственно, началось все вот как. Бродман две недели был мертв, а потом, к сожалению, вернулся в этот мир, где последние пятьдесят лет пытался писать никому не нужные книжки. Ему вырезали опухоль в кишечнике, и после операции начались осложнения. Пятнадцать дней его тело лежало на каталке — с подключенным аппаратом искусственного дыхания и отдельным пакетом для каждой вводимой или выводимой жидкости — и вело настоящую средневековую войну против двусторонней пневмонии. Две недели жизнь Бродмана висела на волоске, он был одновременно и мертв, и жив. На нем была язва, как на доме из книги Левит, и его всего оскоблили и разобрали по камешку. Либо поможет, либо не поможет. Либо язва уйдет, либо она уже распространилась внутри него.

Ожидая приговора, он видел безумные сны. Настоящие галлюцинации! Бродман лежал, накачанный лекарствами, охваченный жаром, и ему снилось, будто он анти-Герцль[1] и читает лекции по всей стране, на которые собираются такие огромные толпы, что им приходится, чтобы что-то услышать, смотреть ретрансляции синхронных трансляций. Раввин с Западного берега объявил против Бродмана фетву, а еврейский магнат, владелец казино, обещал за его голову награду в десять миллионов долларов. От угроз убийства за предательство Бродмана спрятали в безопасном месте где-то в сердце Германии. За окном он видел холмы… Баварии? Везербергланда? Деталей ему не сообщили ради его же блага, чтобы он не сломался и не позвонил своей жене Мире, или своему юристу, или рабби Ханану Бен-Цви из Гуш-Эциона. Хотя даже если позвонить рабби, что ему сказать? «Я сдаюсь, приезжай и убей меня, третья земляная дорога слева, мимо фермы, где Брунгильда поет «Эдельвейс», пока доит коров, и кстати, не забудь автомат?» Хотя, может, рабби собирался перерезать Бродману горло разделочным ножом.

Сидя в своем немецком убежище, он советовался с Бубером, рабби Акивой и Гершомом Шолемом, который растянулся на медвежьей шкуре, почесывая медвежью голову за ухом. Он сидел с Маймонидом на заднем сиденье машины с пуленепробиваемыми стеклами и вел с ним бесконечный разговор. Он видел Моше Ибн-Эзру и слышал Сало Барона — до него он докрикивался, размахивая руками, чтобы разогнать дым. Бродман его не видел, но знал, что это он тяжело дышит внутри кипящей туманности — Сало Уитмайер Барон, который знал двадцать языков и давал показания на суде над Эйхманом, первый человек, получивший под свое начало кафедру еврейской истории в западном университете. «Сало, во что ты нас впутал?»

За две эти лихорадочные недели с ним происходило невероятное, ему открывалось невыразимое. Отстегнутый от течения времени, Бродман застрял в переходном и трансцендентном состоянии и увидел истинные очертания свой жизни, увидел, как она всегда закручивалась в направлении долга. И не только его жизнь, но жизнь его народа — три тысячи лет опасного копания в воспоминаниях, почитания страданий и ожидания.

На пятнадцатый день температура у Бродмана спала, он проснулся и обнаружил, что вылечился. Его тело стало пригодно для жизни, и Бродману предстояло еще немного в нем пожить. Оставалось только провести обряд очищения, следуя указаниям Левита: взять двух птиц, одну принести в жертву, а другую оставить жить. Одну убить, а другую омочить в крови убитой, семь раз окропить ею дом и выпустить на свободу. Такое облегчение! Он плакал каждый раз, когда читал эти строки. «…и пустит живую птицу вне города в поле и очистит дом, и будет чист».

Пока он погружался в галлюцинации, на свет появился его единственный внук. Измученный болезнью Бродман почти верил, что роды прошли удачно благодаря усилиям его разума. Его младшая дочь Рути мужчин не любила. Когда она в сорок один год объявила, что ждет ребенка, Бродман принял это как чудо непорочного зачатия. Но счастье было недолгим. Через несколько месяцев он пошел сдать обычный анализ крови, но в итоге его послали на колоноскопию, а потом, за полтора месяца до рождения ребенка, выяснилось, что в нем тоже кое-что зреет. Если б Бродман верил в такие вещи, то решил бы, что в этом есть что-то мистическое. Весь потный, стонущий, страдая от ужасной боли в животе, он протолкнул идею этого ребенка через узкий проход неверия и довел до существования. И это его чуть не убило. Нет, убило. Он умер ради этого ребенка, а потом каким-то чудом был возвращен к жизни. Зачем?

Рано утром Бродмана отключили от аппарата искусственного дыхания. Молодой врач стоял у его кровати, и глаза у него были влажные от осознания того, какое чудо он совершил. Бродман впервые за две недели вдохнул настоящий воздух, и он ударил ему в голову. Чувствуя головокружение, он притянул к себе врача, так близко, что видел только его зубы, белые и ослепительно прекрасные, и этим зубам — ничего более похожего на Бога в палате он не нашел — Бродман прошептал: «Я не был Зусей». Врач не понял. Бродману пришлось повторить, с трудом выталкивая слова изо рта. Наконец его услышали. «Конечно, нет», — успокаивающе произнес врач, высвободившись из слабой хватки пациента и легонько потрепав руку, к которой подключена была трубка для внутривенного вливания. «Вы были профессором Бродманом, и вы по-прежнему он».

Если бы Бродману не разрезали мышцы живота, он бы, может, засмеялся. Что такой человек знает о сожалении? У него, наверное, еще и детей-то нет. Да и жены, если судить по его внешнему виду. У него все впереди. Скоро он пойдет пить кофе, наполненный ощущением, что сегодня его многое ждет. Он ведь уже с утра оживил мертвеца! Откуда ему знать, что такое напрасно потраченная жизнь? Да, Бродман был Бродманом, он до сих пор Бродман, и все же он не сумел быть Бродманом, точно так же, как рабби Зуся не сумел быть тем человеком, которым должен был быть. Бродман узнал эту историю еще когда был ребенком: рабби из Аннополя после своей смерти ждал Божьего суда, стыдясь, что не был ни Моисеем, ни Авраамом. Но когда наконец Бог ему явился, то спросил только одно: «Почему ты не был Зусей?» На этом история заканчивалась, но Бродману приснилось и продолжение — как Бог снова сокрылся, а Зуся, оставшись совсем один, прошептал: «Потому что я был евреем, и на то, чтобы быть кем-то еще — даже Зусей, — меня уже не хватило».

В больничное окно прорывался размытый утренний свет, с подоконника взлетел голубь, хлопая крыльями. Стекло было покрашено под изморозь, чтобы скрыть кирпичную стену напротив, и Бродман видел только меняющиеся очертания птицы, движущейся вверх. Но шум крыльев был как пунктуация для его мыслей, как запятая на чистой странице. Разум Бродмана уже давно не был настолько ясным и сосредоточенным. Смерть изгнала из него все лишнее. Мысли у него обрели какое-то другое качество, стали четкими и пронзительными. У Бродмана появилось ощущение, что он наконец-то все понял. Ему хотелось рассказать об этом Мире. Но где же Мира? Все долгие дни его болезни она сидела на стуле возле его кровати и только ночью уходила на несколько часов поспать. И тут Бродман понял, что, пока он был мертв, родился его внук. Ему хотелось знать, назвали ли мальчика в его честь?

Бродман уже давно оставил преподавание. Считалось, что он пишет капитальный труд, в котором подведет итог многолетних исследований. Но никто не видел ни странички этого труда, и на кафедре в Колумбийском университете уже стали ходить разные слухи. Сколько Бродман себя помнил, он всегда знал ответы на все вопросы — он словно плыл по великому океану понимания, и ему достаточно было просто зачерпнуть из этого океана. И только когда уже стало слишком поздно, Бродман заметил, что океан потихоньку испарился. Он перестал понимать. Он много лет уже не понимал. Каждый день он садился за письменный стол в заставленной мебелью дальней комнате квартиры, полной индейского искусства, которое они с Мирой по дешевке купили сорок лет назад, когда ездили в Нью-Мексико. Он сидел так годами, и все без толку. Он подумал даже, не написать ли мемуары, но сумел только заполнить блокнот именами людей, которых когда-то знал. Когда его прежние студенты приходили в гости, он сидел среди индейских масок и рассуждал о сложной судьбе еврейского историка. Евреи давно перестали писать историю, сказал он. Библейский канон раввины установили потому, что решили — хватит уже истории. Две тысячи лет назад закончилась священная история, которая одна только и интересовала евреев. Потом пришли фанатизм и мессианизм, жестокость римлян, реки крови, пожар, разрушения и, наконец, изгнание. С тех пор евреи решили жить вне истории. История приключалась с другими людьми, пока евреи ждали Мессию. Раввины тем временем занимались только еврейской памятью, и две тысячи лет эта память питала целый народ. Так с какой стати Бродман — с какой стати все остальные должны что-то менять?

Студенты все это уже слышали, так что приходили все реже и реже. Рути его терпела не больше пятнадцати минут. Старшую дочь Бродман давно потерял. В основном она занималась тем, что бросалась под израильские бульдозеры на Западном берегу, но иногда отвлекалась на звонок домой. Однако если на звонок отвечал Бродман, а не Мира, дочь вешала трубку и возвращалась к палестинцам. Мгновение он слушал, как она дышит. «Кэрол?» Но в ответ доносился только гудок. Что он ей сделал? Хорошим отцом он не был, но неужели настолько ужасным? Погрузившись в науку, девочек он предоставил Мире. Может быть, за таким его решением читалось нечто большее? Если дочкам он и был когда-то интересен, этот интерес исчез. Вечерами, когда Мира перед сном заплетала их рыжие волосы, они одновременно расплетали тонкое кружево своих будней, делились победами и разочарованиями. Участие Бродмана в этом ритуале не требовалось и не ожидалось, так что он уходил к себе в дальнюю комнату, которую переделали в кабинет после рождения Кэрол. Но от чувства, что его прогоняют, что он беспомощен и не нужен, в нем нарастала ярость. Потом Бродман всегда сожалел о том, что успевал наговорить.

И все-таки дочери его не боялись. Они делали что хотели. Его собственные дети не несли такое сыновнее иго, какое нес он. Бродман был единственным ребенком, и предать родителей он способен был не больше, чем ударить их по лицу. Их жизни держались на нем, словно карточный домик. Отец Бродмана прибыл на остров Эллис исследователем древних языков, а на выходе оказался учителем иврита. Мать его стала уборщицей в домах богатых евреев Бронкса. Когда родился Бродман, она бросила работу, но сознание ее так и продолжило блуждать по комнатам, лестницам, углам и коридорам. Когда он был маленьким, она потерялась в блужданиях по этим пространствам. Может ли ребенок понять, когда его мать теряет себя? Бродман не понял. Когда ее забрали, он остался наедине с отцом. Отец с мрачной благочестивой дотошностью обучил сына всему, что от него ожидалось. Каждый день ранним утром Бродман смотрел, как отец в холодном свете с востока повязывает тфилин для молитвы. Когда он уходил на работу, его сгорбленная фигура напоминала характерный для букв иврита изгиб, рисовать который он учил сына. Никогда Бродман не любил отца больше, чем в такие моменты, хотя позднее он сомневался, не принял ли за любовь жалость, смешанную с желанием защитить отца от дальнейшей боли.

Через три месяца мать привезли домой и уложили на подушках лицом к потекам воды на потолке. Голубоватая кожа на ее лодыжках была туго натянута и блестела. Бродман готовил еду и кормил мать, а потом занимался за столом, над которым висела липкая бумага от мух, и прислушивался к ее сухому кашлю. Когда домой приходил отец, Бродман ставил на стол еду для него. Потом он вытирал начисто клеенку и доставал книги на иврите с потрепанными кожаными корешками. Губы отца беззвучно шевелились, палец с широким ногтем искал нужную фразу. Авраам один раз связал Исаака, чтобы Исаак вечно продолжал сам себя связывать. Каждую ночь перед сном Бродман проверял связывавшие его узы точно так же, как другие проверяют, закрыты ли окна и двери дома. И, покинув квартиру, он тихо притворил за собой дверь и унес на спине мать с голубоватыми лодыжками, сгорбленного отца, а еще их родителей, убитых во рву на краю соснового бора.

Но с его дочерями все вышло по-другому. Может, они почувствовали, какую цену заплатил Бродман, и все-таки чему-то у него научились, у своего отца с его старыми книгами и придавившим его долгом? Все их детство отец Бродмана смотрел на них несчастным взглядом с сепийного снимка на стене гостиной. Но им это было не нужно. Они развернулись и бодро зашагали в противоположном направлении. Они запросто отвергли все, что Бродман берег. Они его не почитали. От Кэрол он дождался только презрения, а от Рути безразличия. Он страшно гневался на них за это, но в глубине души завидовал тому, что они смогли отстоять себя. И только когда уже стало слишком поздно, Бродман понял, что они выросли не счастливее и не свободнее его самого. В девятнадцать Кэрол положили в больницу. Когда Бродман пришел ее навестить, оказалось, что ее одели в смирительную рубашку и привязали к постели. А он, недооценив ее состояние, принес ей книжку рассказов Агнона. Книжку он в смущении неуклюже положил на стол. Кэрол смотрела в потолок, как когда-то его мать.

Бродман от такого размягчения мозга не страдал. Отвечающий за это ген — если это был ген — ему не достался. Или он достаточно укрепил свой разум, чтобы не поддаться. У него болезнь была телесная, и ее можно было вырезать. Теперь она лежала после трудного кесарева сечения в контейнере где-то в лаборатории, а его внук, родившийся на четыре недели раньше срока — в инкубаторе. Нет, Бродман не запутался, его просто поразила симметрия. Выздоравливали они одновременно, Бродман на одиннадцатом этаже, а внук на шестом. Бродман справлялся с последствиями смерти, а его внук — жизни. Мира бегала туда-сюда между ними, словно помощник конгрессмена. Приходили и уходили посетители. Младенцу они приносили плюшевые игрушки и крошечные ползунки из египетского хлопка, а Бродману — помятые фрукты и книжки, читать которые ему не хватало сосредоточенности.

Наконец, в день, когда младенца должны были выписать, Бродман уже достаточно хорошо себя чувствовал и его можно было отвезти к ним познакомиться. Рано утром пришла русская медсестра, чтобы обтереть его губкой. «Сейчас мы помоемся и поедем к внуку», — проворковала она, твердой рукой делая свое дело. Бродман опустил взгляд и увидел, что у него больше нет пупка. На месте метки, оставшейся от его рождения, появился воспаленный красный шрам сантиметров десять в длину. И как это понимать? Русская медсестра покатила его по коридору в кресле-каталке. Сквозь открытые двери он видел торчащие из-под одеял когтистые ступни и покрытые синяками лодыжки полумертвых людей.

Но когда он прибыл, комната уже была забита людьми, имевшими права на этого ребенка — его дочь, ее девушка, гомосексуал, пожертвовавший сперму, парень этого гомосексуала. Больше часа Бродман сидел и ждал своей очереди. Со своего кресла ему даже мельком было не разглядеть младенца, так плотно он был окружен породившими его людьми. Бродман в ярости выкатился из палаты, уехал на лифте не в ту сторону, проехался по диализному центру, потом, следуя указателям, добрался до дворика для медитаций, где выплеснул свой гнев на коренастого и поросшего мхом Будду. Никто за ним не пришел, и он решил вернуться и поругаться с дочерью. Когда он вернулся, в палате уже никого не было. Мира положила ему на руки спящего младенца, закутанного в белое. Бродман затаил дыхание, глядя на извилины идеального младенческого уха, сиявшего, будто его написал фра Филиппо Липпи. Боясь уронить врученный ему сверток, Бродман попытался его сдвинуть, но разбудил малыша, и тот открыл свои слипшиеся, лишенные ресниц глаза. Бродман ощутил, что в его дряхлом теле что-то мучительно заныло. Он прижал младенца к груди и никак не хотел отпускать.

Той ночью он лежал в своей постели на одиннадцатом этаже, слишком взволнованный, чтобы спать. Его внук был дома, в колыбельке, спал, укутанный в мягкое, а над ним тихо вращался мобиль. «Спи, спи, буббеле. В твоем мире пока все тихо, на тебе еще нет никакой ноши. Никто не спрашивает твоего мнения ни о чем». Не то чтобы ребенка можно было укрыть от мнений. Они водоворотом кружились вокруг него. Рути попросила Миру купить ему колыбель-корзину, как у Моисея.

— Зачем ей понадобилась эта корзина? — поинтересовался Бродман. Мира поняла, что совершила ложный шаг, и принялась обратно упаковывать корзину в оберточную бумагу. Но Бродмана было уже не удержать. — Сколько мы еще будем продолжать разыгрывать этот спектакль? — спросил он. — Мы больше не рабы в Египте. Больше того, мы никогда и не были рабами в Египте.

— Ты ведешь себя смешно, — сказала Мира, убрала корзину обратно в пакет из универмага «Сакс» и запихнула его под стул. Бродман это и сам знал, но ему было наплевать. Сдаваться он не собирался. — Корзина как у Моисея? Зачем, Мира? Объясни мне!

Нет, спать он не мог. Где-то в мире наверняка должны быть дети, которые родились и выросли без прецедентов — от одной этой мысли у Бродмана мурашки по коже шли. Кем он смог бы стать, если бы мог выбирать? Он допустил, чтобы его раздавил долг. Он не смог полностью стать самим собой, потому что поддался древнему нажиму. А теперь он увидел, как глупо это все было, какая напрасная трата сил. В пламени горячки он понял все. Ему изложили аргументы мертвецов, непреодолимые доказательства от тех, кто увидел все это с другой стороны. Он умер, однако был призван обратно, чтобы научить этого ребенка и направить по другому пути.

Утром приехала Мира и принесла булочки с маслом, отпотевавшие в самозакрывающемся пакете. Бродман завтракал и слушал ее рассказы о том, как младенец победно прибыл домой, о том, как он хорошо писает и как с аппетитом пьет молоко. Бродман тоже много писал и много пил, и врач, когда пришел с обходом, шутливо обсудил с Мирой, что ее каникулы почти закончились. Завтра или послезавтра Бродмана отправят домой. И Бродман внезапно вспомнил дом. Бесконечные часы в темной дальней комнате в попытках сменить перегоревшие предохранители. День за днем, год за годом пустой блокнот попрекал его расчерченными строчками. Теперь с этим покончено. Он не ради такого абсурда вернулся к жизни.

Скорая, которая везла его домой, сирену не включала.

В возрасте восьми дней младенца не обрезали — вес у него был уж слишком маленький. В больнице его откармливали как Гензеля из сказки, и дома он тоже продолжал увеличиваться. И вот наконец сообщили, что доктор разрешил процедуру. Событие должно было пройти в квартире Рути. Гостей ожидало угощение в виде бейглов с лососиной. В Ривердейле нашли женщину-моэля, которая достаточно отошла от традиций, чтобы допустить местную анестезию. Все это Бродман подслушал из спальни. Когда Мира пришла рассказать ему новости, он притворился, что спит. Он слишком устал, чтобы объяснить ей природу своих откровений. Накал горячки поутих. Теперь его дни превратились в сгусток скуки. Разве он не был когда-то человеком действия? Бродман всегда воспринимал себя именно так, но какие у него были доказательства? Все факты — несколько его книжек, которые сами по себе представляли комментарии к комментариям к чужим книгам, — говорили об ином. Опираясь на ортопедические подушки, он смотрел вверх, на узкую полоску неба между зданиями. Кэрол была человеком действия. Кэрол сошла с ума и стала человеком действия. Вставала на пути у танков и бульдозеров, боролась за то, во что она верила. А вот Бродман, ее отец, никуда со своего ума не сходил, наоборот, забрался внутрь него и отгородился им, как люди отгораживаются безупречными аргументами.

За время своих испытаний он похудел на девять килограммов, и его одежда больше ему не подходила. Мира была так занята — заказывала угощения и проверяла, хватит ли складных стульев, — что вспомнила об этом только за два часа до брит мила. Бродман поднял крик, хотя кричать ему до сих пор было больно, и пригрозил, что пойдет в своем заношенном домашнем халате. Мира пятьдесят лет реагировала на проявления его бурного темперамента абсолютным спокойствием, и сейчас она тоже продолжила паковать посуду и отвечать на телефонные звонки. Потом она молча вышла из квартиры. Бродман услышал, как закрывается дверь, и подогрел свой гнев мыслью о том, что она ушла без него. Он уже пошел было к телефону, чтобы покричать на Рути, как вернулась Мира с бордовой шелковой рубашкой и коричневыми брюками соседа сверху, с женой которого она иногда пила кофе. Бродман с отвращением бросил шелковую рубашку на пол и взревел от гнева. Но вскоре весь гнев куда-то испарился, как тепло из дома со старыми окнами, и остались только беспомощность и отчаяние. Через двадцать минут он стоял внизу, в шелковой рубашке со слишком широкими рукавами, и ждал, пока швейцар вызовет такси.

Уже настала зима. Такси ехало по серым улицам города, где Бродман прожил всю жизнь. Мимо затуманенных окон мазками проплывали здания. Мире нечего было ему сказать. В вестибюле дома Рути он остался ждать, одетый в чужие вещи и окруженный пакетами Миры, пока она на лифте поехала за подмогой. Бродман подумал, не уйти ли. Он представил, как идет домой по холодным улицам.

Семнадцать лет назад, когда умер его отец, Бродмана ушибло тяжелой депрессией. Это был мрачное время в его жизни, в какой-то момент он серьезно обдумывал, не покончить ли с собой. Только после смерти отца Бродман ощутил в себе то, чего не видел раньше из-за мощного отцовского воздействия. Неопределенность, которая, подобно линии раскола, могла разрушить все, что было поверх нее построено. Нет, не просто неопределенность. Протест. Не против отца, которого он любил. Против того, чего от него ждал отец, точно так же, как от отца ждал его отец, а того — его отец, и так назад во глубину веков через цепочку бесконечных библейских «такой-то породил такого-то».

— Нет, это не гнев, — взревел он в кабинете психотерапевта. — Я просто протестую против этой ноши!

— Какой именно ноши? — спросила психотерапевт, приготовив ручку, чтобы записать ответ в его истории болезни.

Через месяц бессонница и мигрени прекратились, и он постепенно начал снова сам себя узнавать. Но еще много месяцев Бродман потрясенно вспоминал, насколько близко подошел к тому, чтобы опустить руки. Вдыхая запах свежего лошадиного дерьма в Центральном парке, видя небоскребы, высящиеся за деревьями, он испытывал острый прилив благодарности. Музеи вдоль Пятой авеню, желтые такси в лучах солнца, музыка — от всего этого у него подгибались коленки, будто он только что отполз от обрыва обратно в безопасность. Перед Карнеги-холлом или каким-нибудь из сверкающих театров Бродвея сразу после того, как наружу высыпала толпа зрителей, все еще погруженных в иной мир, Бродману казалось, будто он находится в объятьях жизни. Горечь его протеста ушла. Но с ней ушла и какая-то часть его сущности. Внутренние разногласия нанесли ему урон, и к прежнему было не вернуться. Наверное, тогда от него и начала по капле утекать способность понимать, а его когда-то плодородный ум стал постепенно пересыхать.

В грязном вестибюле дома дочери Бродман, опираясь на выданную в больнице трость, смотрел, как загораются в нисходящем порядке цифры над лифтом. Двери раскрылись, и он увидел улыбающееся лицо донора спермы. «Дедушка!» — звучно воскликнул тот и потряс руку Бродмана, прежде чем подхватить пакеты. В тесном лифте Бродман начал потеть. Дышал он через рот, чтобы поменьше нюхать тяжелый запах одеколона своего спутника. Лифт с громыханием полз вверх, неся всех родственников мужского пола, какие только были у бедного ребенка. Бродман невольно представил, как этот донор собирал сперму в бумажный стаканчик, и поморщился, пытаясь прогнать этот образ.

В квартире уже собралась целая толпа народа. Одна из самых старых подруг Рути подошла к Бродману и чмокнула его в щеку сухими губами. «Хорошо, что вы снова дома, вы нас всех напугали», — сказала она громко, будто предполагая, что болезнь его еще и оглушила. Бродман хмыкнул в ответ и протиснулся к окну. Распахнув его, он вдохнул холодный воздух. Но стоило вернуться в толпу наполнивших квартиру гостей, как у него закружилась голова. На другом конце комнаты Мира деловито возилась с большим самоваром, пытаясь налить чай моэль из Ривердейла. Эта женщина в вязаной крючком кипе размером с тарелку приехала в заранее оплаченном такси, чтобы удалить крайнюю плоть его внука в знак договора с Богом. Отрезать его плоть, чтобы душа ребенка не была навеки отрезана от его народа.

Бродман чувствовал, что с трудом держится на ногах. Он пробрался через кухню, мимо контейнеров со сливочным сыром, затянутых пленкой, и заковылял по темному коридору, постукивая металлической тростью. Единственное, чего ему хотелось, — это прилечь в спальне Рути и закрыть глаза. Но когда Бродман открыл дверь, то увидел, что кровать завалена кучей пальто и шарфов. Глаза его наполнились горячими слезами. Он почувствовал, как изнутри рвется крик — вопль человека, которому отказано в милосердии. Но вместо крика он услышал тихое гуканье. Бродман развернулся и увидел в углу, возле качалки, колыбель-корзину. Младенец открыл крошечный ротик. На мгновение Бродману показалось, что он сейчас закричит или даже заговорит. Но вместо этого младенец поднял крошечный красноватый кулачок и попытался засунуть его в рот. Бродман шагнул к нему, ощутив прилив эмоций. Младенец почувствовал, что в его мире света и тени что-то поменялось, и повернул голову. Широко распахнутые глаза вопросительно смотрели на деда. В том конце коридора уже готовили ярмо и лезвие. Что же делать, как помочь мальчику?

Через служебную дверь он выбрался на пожарную лестницу. Трость Бродман бросил и с трудом взобрался, цепляясь за перила, на два пролета вверх. Мышцы живота болели. Корзинку три раза пришлось ставить на пол, чтобы перевести дух. Но наконец они добрались до верха, и Бродман отодвинул металлический засов двери, ведущей на крышу.

Сидевшие на карнизе птицы с шумом взлетели. Под ногами у Бродмана во всех направлениях раскинулся город. Отсюда он казался тихим, почти неподвижным. К западу Бродман увидел огромные баржи на Гудзоне и скалы далекого Нью-Джерси. Тяжело дыша, он поставил корзинку на рубероид. Младенец заерзал, почувствовав холодный воздух, и удивленно заморгал. Бродмана пробило дрожью от любви к нему. Его прекрасное лицо было совсем незнакомым, никого не повторяющим. Ребенок, которого еще не измерили, равный только самому себе. Может быть, он не будет похож ни на кого из них.

Внизу уже, наверное, обнаружили его отсутствие. Уже подали сигнал тревоги, в квартире уже воцарилась суматоха. Бродман чувствовал сквозь шелковую рубашку колючие уколы ветра. Никакого плана у него не было. Если он и надеялся на подсказку, здесь ее не найти. Свинцовое небо закрыло небосвод. С трудом наклонившись, Бродман достал ребенка из корзинки. Его крошечная головка откинулась назад, но Бродман поймал ее и нежно уложил на сгиб своего локтя. Он принялся легонько покачиваться, как когда-то делал его отец рано утром, обвязав черные полоски вокруг руки и головы. Если он и плакал, то сам того не замечал. Бродман погладил пальцем мягкую щечку младенца. Ребенок терпеливо смотрел на него серыми глазами. Но Бродман не знал, что такое он должен ему рассказать. Вернувшись к жизни, он перестал понимать бесконечную мудрость мертвых.

Я сплю, но сердце мое бодрствует

Я сплю в квартире отца, и мне снится, что у двери кто-то стоит. Это отец, только ему года три, может, четыре. Он плачет, и я не знаю почему, чувствую только, как сильно он огорчен. Я пытаюсь его отвлечь, показываю ему книжку с красивыми картинками, цвета у которых намного ярче, чем в жизни. Он бросает взгляд на книжку, но продолжает плакать. Я вижу по его глазам, что все уже решено. Так что я просто беру его на руки и начинаю носить по квартире, усадив себе на бедро. Это тяжело, но иначе никак — он ведь так расстроен, этот крошечный ребенок-отец.

Просыпаюсь я от звука отодвигающегося засова на передней двери. Я живу здесь одна уже больше недели. А сейчас я лежу не шевелясь и слушаю, как кто-то заходит в квартиру, как тяжело опускает на пол сумку. Шаги незнакомца проходят мимо меня, к маленькой кухоньке, и я слышу, как со скрипом открывается и закрывается дверца. Из крана течет вода. Кто бы это ни пришел, квартира ему знакома, а таких людей не существует.

Сквозь дверной проем я вижу широкую сутулую спину незнакомца. Она занимает половину крошечной кухни. Незнакомец залпом выпивает стакан воды, наливает еще, снова выпивает, потом третий стакан. Потом он ополаскивает стакан и ставит его перевернутым на сушилку. Его белая рубашка пропотела насквозь. Он расстегивает манжеты и закатывает рукава до локтей. Потом он плещет себе в лицо водой, снимает с гвоздика посудное полотенце в клетку, энергично вытирает лицо, потом останавливается, прижимая полотенце к глазам. Из заднего кармана он вынимает маленькую расческу и начинает расчесывать и приглаживать волосы. Незнакомец поворачивается, и я вижу не то лицо, которое ожидала, хотя я ничего не ожидала. Это пожилой человек с тонкими чертами лица, с длинным носом и изогнутыми, высоко вырезанными ноздрями. Глаза у него на удивление светлые и живые, хотя веки низко нависают над ними. Незнакомец проходит пару шагов обратно до гостиной, бросает на стол свой бумажник, поднимает голову и только тут замечает, что я стою в дверях и наблюдаю за ним.

Мой отец мертв. Он умер два месяца назад. В нью-йоркской больнице мне выдали его одежду, часы и книгу, которую он читал, когда обедал один в ресторане. Я осмотрела все его карманы в поисках адресованной мне записки — сначала в брюках, потом в плаще. Записки не нашлось, и я прочитала книгу. Она была про Маймонида и теорию права. Я не понимала слов в этой книге. Я не подготовилась к его смерти. Он меня не подготовил. Мать моя умерла, когда мне было три. Мы уже встречались со смертью и по-своему договорились, что с нас уже хватит. А потом вдруг отец без предупреждения нарушил нашу договоренность.

Через несколько дней после шивы Корен принес мне ключи от квартиры в Тель-Авиве. Я даже не знала, что там есть какие-то вещи отца. Последние пять лет до своей смерти он каждый зимний семестр преподавал в Израиле, в городе, в котором вырос. Но я всегда считала, что жилье ему там предоставлял университет — такую безличную и скупо обставленную квартиру, которую обычно выделяют прибывающим с визитом ученым. Квартиры эти обставлены одновременно всем и ничем — соль в кухонном шкафчике есть, но нет оливкового масла, нож есть, но он не режет. Отец почти ничего мне не рассказывал о том, где именно жил с января по май. Нельзя сказать, что у него были какие-то секреты на этот счет. Я знала, например, что он жил в центре города и оттуда три раза в неделю ездил в университетский городок в Рамат-Авив, потому что в центре ему нравилось больше, а еще что его квартира недалеко от моря и он любил рано утром там гулять. Мы часто разговаривали по телефону, он рассказывал мне, на какие концерты ходил, какие рецепты пробовал приготовить и как продвигаются дела с книгой, которую он писал, и при этом я никогда не пыталась представить себе, в какой обстановке он находится на другом конце телефонной линии. Когда я потом пыталась вспомнить эти разговоры, не вспоминалось ничего, кроме звука отцовского голоса — он глушил всякую потребность вообразить обстановку.

И вдруг появился Корен с ключами от квартиры, о которой я ничего не знала. Это Корен, душеприказчик по завещанию отца, организовал его похороны. От меня требовалось только прийти, когда его будут опускать в землю, бросить первый ком земли. Ком с глухим стуком ударился о сосновый гроб, и у меня подогнулись колени. Я стояла на кладбище в платье, слишком жарком для теплой погоды, и вспоминала тот единственный раз, когда видела отца пьяным. Они с Кореном пели так громко, что я проснулась: «Chad gadya, chad gadya. Один козленок, один козленок. Пришла собака, укусила кошку, которая съела козленка, которого мой отец купил за два зуза». Как-то раз отец сказал мне, что в Торе ничего не говорится про бессмертную душу, что современная идея души появилась только в Талмуде и, как все технологические новинки, облегчила людям жизнь, но при этом лишила их того, что когда-то было для них естественным. Что он хотел сказать? Что с изобретением души смерть стала для людей чем-то странным? Или он велел мне после его смерти не воспринимать его как душу?

Корен записал адрес квартиры на обороте своей визитки и сказал, что отец хотел оставить эту квартиру мне. Потом, когда мы уже ждали лифта, стоя в холле, освещенном флюоресцентными лампами, он, похоже, почувствовал, что не вполне правильно передал какую-то важную мысль, и добавил: «Он подумал, может, ты захочешь иногда туда ездить».

Почему? Столько лет прошло, и я никогда не ездила к нему в Израиль, а он меня и не приглашал. У меня остались кузены на севере страны, но я редко с ними общалась — их мать, сестра отца, не имела с ним почти ничего общего. Мои кузены люди жесткие, практичные и резкие. Теперь у них уже собственные дети, и этим детям разрешается бегать по улицам и играть с острыми и ржавыми предметами. Я ими восхищаюсь, но не знаю, как с ними разговаривать. Когда мне было десять, умерла бабушка, и с тех пор я была в Израиле только раз. Больше не было причин туда ездить. И тогда же отец, будто приняв какое-то решение, перестал говорить со мной на иврите. Я и так давно уже отвечала ему по-английски, так что не сразу это заметила, но со временем ощутила, что язык, на котором отец до сих пор видел сны, — это спор, проигранный кому-то другому, не мне.

И теперь, когда незнакомец в квартире моего отца заговаривает со мной, я машинально отвечаю по-английски:

— Я дочь Адама. А вы кто?

— Ты застала меня врасплох, — говорит он, хлопнув себя по груди, потом плюхается на тахту, широко раздвинув колени.

— Вы друг моего отца?

— Да, — говорит он, потирая шею сквозь раскрытый ворот рубашки. Волосы у него на груди редкие и седые. Он жестом приглашает меня сесть, будто это я явилась без предупреждения к нему в гостиную, а не наоборот. Меня он разглядывает сияющими глазами. — Я мог бы и догадаться. Ты на него похожа. Только красивее.

— Вы не сказали, как вас зовут.

— Вооз.

Отец никогда никакого Вооза не упоминал.

— Я очень старый его друг, — произносит незнакомец.

— А откуда у вас ключи?

— Он разрешает мне пользоваться квартирой, когда его тут нет. Так, изредка, когда я бываю в городе. Я ночую во второй спальне и проверяю, как тут дела. В прошлом месяце была протечка от соседей сверху.

— Мой отец умер.

Какое-то время он молчит. Я чувствую, что он меня рассматривает.

— Я знаю. — Он встает, поворачивается ко мне спиной и легко поднимает тяжелую сумку с продуктами, которую поставил, когда вошел в квартиру. Я ожидаю, что он уйдет, как поступил бы любой нормальный человек, но он идет на кухню. — Я приготовлю поесть, — говорит он не оборачиваясь. — Если ты проголодалась, через пятнадцать минут все будет готово.

Я сижу в гостиной и смотрю, как он ловко нарезает овощи, бьет яйца и копается в холодильнике. Меня раздражает, что он тут явно чувствует себя как дома. Отца уже нет, а этот незнакомец рассчитывает воспользоваться его гостеприимством. Но я весь день ничего не ела.

— Садись, — командует он и вытряхивает омлет со сковородки мне на тарелку. Я послушно усаживаюсь за стол ровно так же, как делала, когда меня звал отец. Чтобы не доставлять незнакомцу удовольствия, ем я быстро, словно не чувствуя вкуса пищи, — хотя омлет вкусный, я давно уже не ела ничего вкуснее. Отец обычно говорил, что еда кажется ему вкуснее, когда ее ем я, но и мне тоже было вкуснее то, что готовил он. Я собираю пальцами с тарелки остатки салатных листьев, а когда поднимаю голову, то вижу, что светло-зеленые глаза незнакомца смотрят на меня в упор.

— Ты всегда так коротко стрижешься? — Я взглядом даю ему понять, что не собираюсь завязывать личных разговоров. Он еще несколько минут ест молча, потом пробует еще раз: — Ты студентка?

Я пью воду и не отвечаю. Через дно бокала я вижу его размытый рот.

Он говорит мне, что работает инженером.

— Тогда вы можете себе позволить останавливаться где захотите, когда приезжаете в город, — отзываюсь я.

Он перестает жевать и улыбается, демонстрируя мелкие, почти детские серые зубы.

— Я в муниципалитете работаю, — говорит он и называет город на севере. — Ну и потом, тут удобнее всего.

Этому типу, кем бы он ни был, явно неважно, что отец умер, — с какой стати это должно мешать его удобству? Надо сказать ему, чтобы немедленно уезжал. Я отодвигаю стул и ставлю тарелку в раковину, но в итоге вслух говорю совсем другое — что иду погулять.

— Хорошо, — говорит он и продолжает размеренно жевать, изящно держа вилку и нож в воздухе над тарелкой. — Пойди подыши свежим воздухом, посуду я помою.

День движется к вечеру, но жара так и не спала. И все равно, стоит мне выйти на улицу, как мое раздражение куда-то уходит. Когда я ехала на такси из аэропорта, меня поразило, какое тут все безобразное и запущенное, поразили щербатые стены и ржавая арматура, торчащая из бетонных колонн на крышах. Но теперь я уже к этому привыкла. Меня даже успокаивает эта вальяжная обветшалость, как и пыльные деревья, желтые лучи солнца и звук родного языка отца.

Я довольно быстро выхожу к берегу. Усаживаюсь по-турецки на пляже и выбираю маленький кусочек моря для наблюдения, крошечный кусочек, который изменяют свет, ветер и некие силы из глубины. У линии прибоя сидит девочка и вопит от восторга каждый раз, когда волна добегает до ее ног, а ее родители устроились на пластиковых стульях, разговаривают и пьют кофе из термоса. Несложно понять, что заставило отца вернуться. Сложнее понять, почему двадцать лет он жил вдали от родного города. Он уехал отсюда со мной, когда умерла моя мать. Нашел работу преподавателем в Нью-Йорке, я пошла в школу, и мы все реже разговаривали об отсутствии матери и о том, как мы жили раньше. Я стала в Нью-Йорке местной, а вот он никак не мог перестать быть иностранцем, и теперь, когда я здесь, в его городе, внезапно задумываюсь, почему он так долго не возвращался, даже когда я уже выросла и закончила колледж. Когда я впервые открыла дверь квартиры, о которой раньше не знала, увиденное меня поразило — стены, заставленные книгами, потертые ковры, за которыми отец, должно быть, долго охотился на рынке, его пластинки с оперными записями, безделушки на полках, сувениры из поездок, жестяные коробочки с чаем и яркие тарелки в буфете, потрепанное пианино, на пюпитре которого до сих пор раскрыты ноты Баха. И из кухни пахнет специями. Да, никаких сомнений — квартира явно принадлежала отцу, тут собрано все, что он любил. И именно тщательность подбора вещей меня смутила и сбила с толку. Я словно вдруг увидела жизнь отца в другом ракурсе: именно здесь у него был настоящий дом, а квартира, в которой я выросла, оказалась просто местом, где он останавливался вдали от дома. Посреди его гостиной я вдруг почувствовала боль, как будто меня предали. Если бы души все-таки существовали, пусть даже в искаженном и преломленном виде, куда бы вернулась его душа?

К тому времени, как я возвращаюсь на улицу, где жил отец, уже темнеет и я вижу свет в окнах его квартиры. Потом я замечаю, что на веревке для белья под окном ванной комнаты что-то шевелится. Там покачиваются в тени рубашки — мои рубашки! Мой взгляд скользит вдоль веревки и натыкается на большие руки, аккуратно развешивающие мое нижнее белье.

Я бегом поднимаюсь на два пролета вверх, одним ударом включаю свет в коридоре, судорожно поворачиваю ключ и влетаю в квартиру.

— Что вы делаете? — гневно восклицаю я, тяжело дыша, и кровь шумит у меня в ушах. — Кто дал вам право копаться в моих вещах?

Инженер разделся до майки. Корзина с влажным бельем стоит на стуле возле него.

— Они лежали на стиральной машине. Я испачкал рубашку, пока готовил, а гонять машину ради одной рубашки как-то глупо.

Он зажимает толстыми губами прищепку и возвращается к делу — тщательно развешивает мою одежду, понемногу отпуская веревку. Плечи у него покрыты возрастными пятнами, но руки плотные и мощные. Обручального кольца на пальце нет.

— Слушайте, — говорю я негромко, хотя он и так меня слушает, — я не знаю, кто вы такой, но вы не можете вот так просто ходить по чужим квартирам и вторгаться в чужое личное пространство.

Он кладет очередную стираную вещь и вынимает изо рта прищепку.

— А я вторгся в твое личное пространство?

— Вы копаетесь в моем нижнем белье!

— Думаешь, оно меня интересует?

У меня приливает кровь к лицу. Фиолетовые трусы, которые он секунду назад держал в руках, старые, почти детские, с растянутой резинкой.

— Я не это хочу сказать.

— А что ты хочешь сказать? Чтобы я не стирал твое белье? В следующий раз не буду. — Он вешает последнюю рубашку и поворачивается спиной к окну. — В холодильнике есть мороженое. Я ухожу, вернусь нескоро. Ждать меня необязательно, у меня есть ключ. Если ты никуда не собираешься, в девять по телевизору хороший фильм.

И зачем я, интересно, смотрю этот фильм? Ем мороженое и смотрю фильм, точно как он советовал. Фильм неплохой, это правда, но я все равно засыпаю, а когда просыпаюсь, по телевизору уже показывают что-то другое. Перевалило за полночь. Я подношу к уху отцовские часы. Они не вечно будут тикать, скоро запас времени, которое он мне оставил, закончится. Но пока часы еще тикают.

Где-то кричит кошка, а может, младенец. Я наполняю ванну, ложусь в нее и впервые замечаю пятно на потолке — штукатурка начала отходить после протечки. Перед тем как пойти спать, я стучусь в дверь крошечной второй спальни, хотя знаю, что его там нет — я бы услышала, если бы он пришел. Я включаю свет. Узкая кровать застелена по-армейски аккуратно. Он, наверное, слишком крупный для этой кровати — моей кровати, как я вдруг понимаю. Именно здесь отец предполагал меня поселить, если я когда-нибудь приеду в гости. Но я не приезжала, и кровать пока что одолжили незнакомцу.

У подножия кровати деревянный комод — кроме кровати и комода, никакая мебель в комнату не влезает. Открыв верхний ящик, я вижу бритвенный прибор, зубную щетку и смену белья. Остальные ящики пусты.

Вернувшись в спальню отца, я достаю маленький кожаный фотоальбом, который нашла в ящике его прикроватного столика. В квартире, где я выросла, отец держал только мои фотографии, и теперь, с тех пор как неделю назад я нашла этот маленький альбом, я не перестаю его рассматривать. На первой странице фотография отца в юности, моложе даже, чем я сейчас. На нем шорты и походные ботинки, и он стоит у скалистой стены каньона. Даже удивительно, насколько лицо на фотографии похоже на мое собственное. Мы всегда были похожи, но это не особенно бросалось в глаза из-за разницы в возрасте. Но на этой фотографии видно, как возникает сходство — как передается по наследству один тип носа, один комплект самую капельку оттопыренных ушей, то, что один глаз чуть-чуть меньше другого, будто отодвинулся, стараясь не видеть. Даже осанка у нас похожая, будто мы родились — сначала он, а потом я, — чтобы занимать одно и то же место.

На следующем фото я его замечаю не сразу. Он плавает в водоеме у подножия водопада в компании каких-то друзей — рот открыт, глаза смеются, затвор щелкнул в момент, когда он что-то кричит фотографу. На третьей фотографии он присел на корточки на большом камне, без рубашки, в руке сигарета, рядом сидит, вытянув ноги, какая-то девушка. Теперь мне кажется еще более странным, что я так хорошо знаю его лицо — мое собственное лицо, — потому что у этого беззаботного юноши очень мало общего с моим отцом, который даже удовольствиям предавался дисциплинированно и целеустремленно. На последней фотографии он раскинул руки и смеется, а пустыня у него за спиной тянется куда-то в бесконечную даль. Вид этот порождает во мне смутное томление, будто я там тоже когда-то была или будто часть меня там так и осталась, а может, это просто чувство, что я отдала бы что угодно, лишь бы встретиться там с ним, встать лицом к лицу, а за мной тянулось бы в бесконечную даль зеркальное отражение пустыни.

Я незаметно засыпаю, а когда снова открываю глаза — за окном туманный рассвет, и мне кажется, что-то меня разбудило. Мне снилось какое-то место, которое вроде бы было квартирой отца и туда приходило и уходило множество народа, но на самом деле это место больше напоминало вокзал маленького городка. Во сне я понимала, что мой отец умирал там, в кабинете начальника станции, словно Толстой. Я встаю, чтобы налить себе стакан воды, и в коридоре вижу, что дверь второй спальни слегка приоткрыта. Когда я ее открываю, изнутри доносится сильный запах — так пахнет мужское тело, погрузившееся в сон. Я вижу, что он зарылся в одеяло, ноги торчат за край кровати, руками обхватил подушку и дышит ровно. Он ушел в сон с головой, полностью ему отдался, будто у него больше не осталось в мире никаких дел, кроме как спать вот так, сном мертвых. Глядя на него, я тоже начинаю засыпать. Его сон будто зачаровал меня, ноги мои наливаются тяжестью, и мне хочется только упасть обратно в постель и погрузиться в долгий сон, лишенный сновидений. Я так устала, что если б кровать в маленькой комнате не была настолько узкой, я забралась бы в нее рядом с ним, свернулась клубочком и закрыла бы глаза. Я из последних сил пячусь, возвращаюсь по коридору в большую спальню, а добравшись до нее, падаю в постель.

Когда я наконец заставляю себя встать, уже полдень и сквозь пластины ставней струится солнечный свет. После долгого сна в темноте я чувствую себя беспокойно и не могу расслабиться. Дверь маленькой спальни закрыта. Я иду пешком до бассейна на крыше центра Дизенгоф, большого торгового центра с магазинами дешевой одежды и кинотеатром. В бассейне плавают туда-сюда женщины в купальниках с растянутой нижней частью, и старик в золотой купальной шапочке тоже тут — он стоит у мелкого края и делает упражнения для коленей. Если он поскользнется, уйдет под воду и не всплывет, придет спасатель и выловит его, но когда старик закончит заниматься и пойдет домой, там спасателей не будет. Однажды он поскользнется и уйдет на глубину в собственном доме или на улице, так же как мой отец в ресторане. А может, все совсем не так случается — может, в какой-то момент вдруг исчезают грузики, которые удерживают на месте жизнь.

Я тридцать раз проплываю дорожку бассейна, потом иду пешком обратно в квартиру. Дверь спальни незнакомца по-прежнему закрыта. Я делаю себе тосты, потом иду читать в соседнее кафе, где косоглазый официант в джинсах скинни улыбается, выдавливая для меня апельсиновый сок. Потом я брожу по рынку. Какой-то человек пытается продать мне шляпу, но я не хочу шляпу. Чего же я тогда хочу, интересуется он. Я иду на пляж и смотрю, как волосатые мужчины играют в пэдлбол. Когда я возвращаюсь в квартиру отца, уже вечереет, тени на тротуаре удлиняются в сторону, противоположную морю, а инженер в кухне готовит фаршированный перец. Только в этот момент, ровно когда я захожу и вижу, как он заглядывает в духовку, мне приходит в голову, что все это мог устроить отец. Написал же отец завещание, дал Корену ключи и устроил так, чтобы я узнала, — он хотел, чтобы я сюда приехала. Точно так же он мог и договориться со старым другом присмотреть за мной или передать мне какое-то сообщение, неважно, насколько тактично, дать мне знак, что делать теперь, раз его нет.

— Ты вернулась, — говорит он, делая потише новости по радио. — Хорошо. Ужин почти готов. Вишни любишь? У бакалейщика сегодня были вишни.

Я хочу его спросить, где он был прошлой ночью. Я хочу спросить, что за подводное течение затянуло меня вместе с ним в бездонный сон. Но в чем, собственно, состоял бы мой вопрос? Так что я просто накрываю на стол и гадаю, на каком стуле обычно сидел отец. Наверное, думаю я, на том, что ближе к плите, у окна, — вчера вечером там Вооз сидел. На этот раз, когда мы садимся есть приготовленный им ужин, он на своем стуле, я на своем, я стараюсь вести себя дружелюбнее. Что-то изменилось, и он это чувствует. В обращенном на меня взгляде его живых глаз, еще более светлых, чем я запомнила, читается вопрос и что-то еще, какое-то печальное терпение. Хорошо бы он заговорил — но он продолжает молчаливо есть. Завязывать разговор приходится мне, так что я рассказываю ему, что я на самом деле не студентка, что я уже три года работаю в бюро у одного архитектора, но мне там не нравится. Просыпаясь по утрам, говорю я ему, я вовсе не предвкушаю то, что придется сидеть часами за компьютером, терпеть приступы дурного настроения у архитектора и слушать жалобы его богатых клиентов.

— Так почему же ты не уходишь? — спрашивает он, вытирая рот.

После ужина он принимает ванну, и я у себя в комнате слышу, как за стеной перекатывается вода каждый раз, когда он шевелится. Через двадцать минут он выходит из ванной в той же одежде, свежевыбритый, влажные волосы аккуратно зачесаны назад.

— Я ухожу, — говорит он, — квартира вся твоя. — Он идет по коридору к маленькой спальне, несет зубную щетку и полотенце. Из ванной тянет влажным воздухом, который пахнет его кремом после бритья.

— Зачем вы сюда приехали? — выпаливаю я, когда он снова выходит в коридор. И немедленно об этом жалею — не так я собиралась задать этот вопрос. Я хотела дать ему знать, что понимаю — все это шарада, которую мы разыгрываем ради отца. Поэтому я поспешно добавляю: — Просто проверить, не протекло ли где?

— Кое с кем повидаться, — отвечает он, и по тому, как он это говорит, засовывая руки в карманы, я чувствую, что речь идет о женщине. Я второй раз удивляюсь сама себе, тому, какое разочарование я ощущаю от его ответа. Не это я рассчитывала от него услышать — хотя чего я, собственно, ждала? Что он скажет, будто приехал из-за меня?

А потом я сама себя удивляю еще раз — через пару минут после того, как он выходит из дома, я покидаю квартиру и сбегаю вниз по лестнице. Я следую за ним по улице, держась на некотором расстоянии. Он проходит под деревом шелковицы, и я тоже. Он переходит на другую сторону, и я тоже. Он останавливается посмотреть на высокое здание, которое строят неподалеку, и я тоже останавливаюсь и смотрю вверх. Мне кажется, я еще очень долго могу так идти, следуя тенью за чужой жизнью.

Вскоре мы доходим до незнакомой для меня части города, и тут все выглядит еще более потрепанным. Балконы будто держатся на паре винтиков. Он заходит в булочную и выходит, держа перевязанную бечевкой коробку. Печенье? Какое именно? Или пирожные? Любимые пирожные этой женщины, которые стали уже неизменной частью его визита и она каждый раз их ждет? Незнакомец смотрит через улицу, и на секунду мне кажется, что его взгляд пересекается с моим. Но на лице его ничего не отражается, он отворачивается и идет дальше. Через несколько кварталов он заходит в супермаркет, и на этот раз я прячусь за машиной, пока он не выходит с пластиковым пакетом.

Уже стемнело. Незнакомец, Вооз — если его и правда так зовут, — так и шагает где-то впереди. Мы уже почти час идем. Но меня это не беспокоит, я всегда любила ходить пешком. Отец часто рассказывал, что даже в детстве я в состоянии была ходить на дальние расстояния и никогда не жаловалась. Если б не жажда и не то, что я выбежала из дома, не взяв кошелька, я бы всю ночь так могла идти. Но мне уже начинает ужасно хотеться пить, и я вспоминаю об этом каждый раз, когда мы проходим мимо проволочного контейнера для мусора, наполненного оттисками чужой утоленной жажды.

Наконец незнакомец останавливается у приземистого оштукатуренного многоквартирного дома. Садик перед домом зарос — у самого входа огромный куст, а фасад частично закрывают темные блестящие листья одичавшего на вид дерева. Незнакомец медлит, поднимает голову, а я вижу сквозь листья, что в окнах на первом этаже горит свет. Он заходит в садик, но в здание не входит, а сворачивает в боковую аллею. Оттуда выбегают четыре или пять тощих кошек. Они вьются вокруг его ног и мурлычут, пока он достает консервные банки из пакета, с которым вышел из супермаркета. Сняв крышки, незнакомец расставляет банки на земле. Кошки набрасываются на еду, из кустов выбегает еще несколько. Пустые банки он отбрасывает ногой в сторону, и кошки нервно отбегают. Он что-то говорит, успокаивает их, и они возвращаются к еде. Я стою в свете фонаря, мне уже все равно, видит он меня или нет. Но если незнакомец и заметил меня, то виду не подает. Он запихивает пакет в карман и возвращается к главному входу, снова медлит, словно пытаясь что-то унюхать в ночном воздухе, и снова смотрит вверх, на освещенные окна, полускрытые листвой. Ветки шевелятся на ветру, постукивают о стекло, а он стоит, позванивая мелочью и ключами в кармане, будто пытается выбрать один из двух вариантов. Потом он расправляет плечи, быстрым шагом проходит по дорожке и скрывается в темном подъезде. Какая-то кошка испускает вопль, где-то включен телевизор, но в остальном стоит тишина. На мгновение мне кажется, что я слышу волны, но это просто ветерок все громче шелестит листвой. Я перехожу на другую сторону пустой улицы, но оттуда еще сложнее заглянуть в окна. Явно придется лезть на дерево.

Встав у основания ствола, я ищу опору и наконец умудряюсь подтянуться и залезть. Мелкие веточки цепляются за мою футболку, от смолы, сочащейся из сломанных ветвей, руки липкие. Один раз я поскальзываюсь и чуть не падаю. Но вот наконец я достаточно высоко и достаточно близко, я почти могу дотянуться до них рукой — до молодой женщины и ребенка, которые спокойно сидят за столом, обрамленные прямоугольником света. Длинные волосы этой женщины заплетены в косу, а когда она поднимает голову от книги, чтобы посмотреть, что нарисовал ребенок, я вижу, какие светлые у нее глаза, и вдруг очень отчетливо и спокойно понимаю, что кто-то где-то каким-то образом дал этому человеку не тот ключ, что вот та дочь, за которой он приехал присмотреть. Ноги у меня дрожат от напряжения, я изо всех сил цепляюсь за ствол и жду, пока она услышит звонок в дверь и впустит его. Почему он так тянет? К чему он готовится по другую сторону ее двери? Может быть, для мертвых закрыты только их собственные двери, двери тех, кого они любят?

И тут я слышу внизу шаги и вижу, как он торопливо выходит на улицу. Я спускаюсь, ломая веточки, царапая лицо и руки, потом спрыгиваю, жестко приземляюсь и пускаюсь бежать. В дальнем конце квартала кто-то заворачивает за угол, но, когда я туда подбегаю, Вооза нигде не видно, а тихая улочка выходит на широкий шумный проспект. Мимо едут машины. Со скрипом останавливается автобус, и мне кажется, что он может быть с другой стороны, но, когда автобус отъезжает, на тротуаре никого нет. Я заглядываю в единственное еще открытое заведение, круглосуточную аптеку на углу, но там среди коробочек и бутылочек вижу только старуху, которая опирается на трость и терпеливо ждет, пока ей отпустят лекарство по рецепту. Как он мог вот так взять и исчезнуть, думаю я, сердясь на него и на себя. Хотя на самом деле вопрос в том, как я до этого-то места умудрилась за ним проследить.

В Тель-Авиве море всегда неподалеку, и, выйдя на берег и сориентировавшись, я понимаю, что нахожусь ближе к квартире отца, чем предполагала. Море в темноте выглядит по-другому, оно кажется больше по размеру и более живым, даже разумным. Дойдя до скалистой насыпи за старой давно закрытой дискотекой, я вижу нескольких мужчин, которые забросили удочки с края насыпи в черную воду. Какое-то время я за ними наблюдаю, но у них не клюет. Я думаю, не пойти ли домой и не подождать ли своего незваного гостя. Но мне кажется, он не вернется, только не сегодня, и не завтра тоже. Еще мне кажется, что замок я соберусь сменить не раньше, чем лет через десять, когда у меня уже свои дети будут.

Домой я возвращаюсь уже за полночь. Я заглядываю в его спальню, но там никого нет, как я и ожидала, а постель аккуратно застелена. Голова у меня тяжелая, я страшно устала. Я раздеваюсь, оставляя след из скинутых вещей по пути из коридора к кровати, — я всегда так делаю, когда живу одна. Ставни закрыты, и я в полной темноте дохожу до кровати на ощупь, потом падаю поверх одеяла. И только тут, неподвижно лежа с открытыми глазами, я слышу чье-то ритмичное дыхание: в этой постели уже кто-то спит. Я вскрикиваю и взмахиваю руками, и кулак мой попадает во что-то теплое и мягкое. Я в потемках ищу лампу, и, когда свет загорается, вижу, что он растянулся на кровати в майке, с полуоткрытым ртом, так же глубоко уйдя в сон, как и раньше. Вряд ли он пришел домой задолго до меня, но от берега бодрствования уплыл уже так далеко, что ни мой крик, ни удар кулака его не разбудили. У меня отчаянно колотится сердце; я хватаю с пола футболку и быстро ее натягиваю. Я собираюсь силой разбудить его и потребовать объяснений, велеть ему убираться из моей кровати, из кровати моего отца — во всяком случае, из кровати, которая ему не принадлежит, потому что его кровать, если она у него вообще есть, стоит дальше по коридору. Но как раз когда я собираюсь встряхнуть его за плечи, меня словно мороз пробирает. Мне вдруг становится страшно его будить, будто он все это время ходил во сне, как лунатик, как будто если я его разбужу, это нарушит равновесие, будто от этого что-то прекратится или навеки замрет.

Я выключаю лампу, аккуратно закрываю за собой дверь, иду по коридору в дальнюю спальню и залезаю в узкую кровать. Какое-то время мне кажется, что я так и не засну, но потом я открываю глаза, и уже утро, и я слышу, как кто-то наполняет ванну. Но это не ванна — это в квартире выше вода течет по трубам в стене. Наверное, скоро опять будет протечка, и незнакомцу придется встать и разобраться с ней. Я вылезаю из постели и иду искать его в спальне отца. Дверь открыта, постель пуста и не прибрана. Входя в гостиную, я чуть об него не спотыкаюсь. Он свернулся клубочком на полу, подтянув колени к животу и сложив между коленями руки, и спит сном младенца. Я осторожно толкаю его ногой, но он даже не шевелится, защищенный безбрежностью своего сна. Интересно, сколько это еще будет тянуться, думаю я. Скоро придет зима, море потемнеет, пойдет дождь, оставляя следы на разбитом асфальте. И при этом в глубине души я сразу понимаю, что тянуться это будет очень долго. Что я привыкну перешагивать через этого незнакомца по пути на кухню, потому что так люди обычно и живут, небрежно перешагивая через подобные вещи, пока они не перестают нам мешать и не удается совсем о них забыть.

Конец дней

На третий день пожаров, когда они пересекли административные границы и горело уже в городе, позвонил раввин, чтобы узнать, пришло ли решение о разводе ее родителей. Его звонок разбудил Ноа. Еще не было и половины восьмого, но раввин, наверное, проснулся с рассветом — он существовал в ином, более древнем мире. Она поставила звонок на удержание, встала и пошла копаться в куче почты, накопившейся с отъезда Леонарда и Моники. Под счетами и рекламными брошюрами нашелся толстый коричневый конверт от Верховного суда Калифорнии.

— Алло, — сказала она в трубку, — да, пришло.

Наверное, палец у нее соскочил, потому что голос раввина вдруг полился из динамика на увеличенной громкости, объясняя ей, куда и когда привезти ему экземпляр решения, чтобы можно было окончательно оформить и официально зарегистрировать гет, еврейское соглашение о разводе. Она записала адрес. Раввин завтра вылетал в Польшу, вез туда группу из тридцати пяти человек. Прежде чем отбыть к лагерям и гетто, он хотел покончить с этим вопросом. «Чтобы все было в порядке», — сказал он. Поэтому документ, который Ноа держала в руках, был нужен ему немедленно. По возможности сегодня, в крайнем случае завтра утром. Про пожары раввин не упоминал. Они горели здесь и сейчас, поэтому его не интересовали.

Семья Ноа тоже каждое лето отправлялась в прошлое. На три тысячи лет назад, в железный век и череду тогдашних катастроф. Леонард любил говорить, что они наживаются на чужих трагедиях. Эту фразу ее отец обязательно произносил каждый июнь, когда новые участники раскопок приходили слушать его приветственную речь, так что для Ноа наступление лета с его душной жарой и нагромождением времени давно уже стало ассоциироваться с апроприацией давнего человеческого страдания. Археология, любил повторять Леонард, представляет собой антитезу строительства: работа археологов уходит в глубь, а не ввысь, и при этом разрушает, а не создает. Когда он это говорил, Ноа всегда пыталась найти в его голосе оттенок сожаления, но у нее так и не получилось. Когда ей было десять, она как-то присутствовала при споре отца с его заместителем, археологом по имени Юваль, у которого была трехногая собака. Юваль переживал насчет небольшой сохранившейся до сих пор стены, которую ему не хотелось сносить. «Думаешь, ты еще хоть раз вспомнишь об этой стене?» — поинтересовался отец. Юваль вытер пот со лба тыльной стороной облепленной грязью руки. «Сноси давай», — скомандовал отец и устало удалился навстречу ошеломляюще яркому солнечному свету.

Леонард начал раскопки в Мегиддо еще до рождения дочерей. Греки называли Мегиддо Армагеддоном, и в библейской книге Откровения предсказано было, что именно здесь в конце времен армии сойдутся на битву. Но прошлое его уходило в глубь на тысячелетия. Двадцать лет Леонард уходил в глубь, столетие за столетием, и наконец добрался до десятого века до нашей эры, когда, если верить Библии, царь Давид объединил Израиль на севере и Иудею на юге. Именно в Мегиддо, как любил говорить Леонард, велась большая игра за Соединенное Королевство Израиль. А еще там играла в свои игры Ноа — они с Рейчел проводили в Мегиддо каждое лето, сначала под присмотром студентов, а потом, когда выросли, стали развлекать себя сами. В то время они целыми днями читали книжки в мягких переплетах, валяясь на сухом газоне киббуца, в котором жили во время раскопок, или плавали в бассейне, где хлор щипал им глаза и из-за этого все вокруг виделось расплывчато.

А теперь Рейчел проходила стажировку в Нью-Йорке, Моника поехала в Европу ухаживать за больной матерью, а Леонард вернулся в Мегиддо в одиночестве. А Ноа, тоже в одиночестве, открыла дверь в патио и понюхала воздух. Едкий запах пожара плохо сочетался с жизнерадостным утренним солнцем, свет которого пробивался сквозь листву. Семь часов — значит, в Мегиддо уже пять часов дня, в это время начинали мыть найденные за день осколки керамики. Ровно в пять тридцать приходил Леонард, и команда высыпала корзину за корзиной этих осколков ему на рассмотрение, а он быстро их осматривал и решал, что отправить на реставрацию, а что выкинуть. Ноа за прошлые годы множество раз видела эту процедуру. Она обычно садилась поблизости, чтобы успеть схватить со стола что-то из отвергнутого — терракотовую рукоятку или покрытый эмалью осколок, который можно было спасти от участи мусора.

Вырастив двух дочерей и пройдя вместе огонь и воду, ранней весной Леонард и Моника расстались по взаимному согласию. Тем, кто спрашивал о причинах развода — и многим из тех, кто не спрашивал, — они объясняли, что после двадцати пяти лет брака готовы к новым приключениям. В чем состояли эти приключения, ни тот, ни другая не говорили, но для Ноа было ясно, что речь скорее о личной жизни, чем о путешествиях. Они были настолько либеральны и продвинуты, что не видели особой трагедии в расставании — мы же останемся друзьями, объясняли Леонард и Моника. Разошлись они настолько мирно, что взяли с собой Ноа и Рейчел на гет, еврейскую церемонию развода. Они взяли с собой дочерей точно так же, как когда-то водили их посмотреть исцеляющий танец племени сан в Намибии и смену караула у Букингемского дворца. Моника выглядела как всегда безупречно, на ней было платье в цветочек. Рейчел специально приехала из своего колледжа на Восточном побережье за день до церемонии. Развод оказался неожиданностью для них обеих, но Рейчел была убеждена, что для него была какая-то конкретная причина. Ноа тоже хотелось бы в это верить — хотелось думать, что только недавние события были для них тайной, а не какая-то основополагающая истина многолетней давности. По дороге на гет она слушала бесконечные истории родителей об их знакомстве и о ранних годах брака, когда девочки были маленькие. Точно так же в прошлом году на шиве, траурной церемонии по умершей матери Леонарда, все вспоминали давно знакомые истории из ее жизни.

Родители перестали платить членские взносы в синагогу вскоре после того, как для Ноа провели бат мицву, на которой она фальшиво спела песню про сон Иакова перед не испытавшей особой восторга аудиторией. Так что пришлось искать раввина, который смог бы отменить результаты ортодоксальной свадьбы, сыгранной двадцать пять лет назад по настоянию живших в Вене родителей матери Ноа. Захудалая синагога, в которую они приехали, когда-то была красива, но с годами сильно обветшала. С крышей проблемы, пояснил впустивший их молодой раввин, когда увидел, что Моника смотрит на отслаивающуюся штукатурку и витражное окно, прикрытое полимерной пленкой. Его светлая редкая бородка едва прикрывала щеки; на вид ему было максимум двадцать, и он выглядел недостаточно опытным, чтобы распутать долгий и сложный брак ее родителей. Рабби Шемкин сейчас придет, сказал молодой раввин, а он тут просто помощник. Это пояснение он адресовал Ноа, словно почувствовав ее недоверие.

Они вчетвером уселись рядышком на жесткой скамье молитвенного зала, пока молодой раввин ставил стол и стулья. Сквозь открытую дверь в глубине помещения видна была комната, где на полу валялись детские игрушки и книжки. Эти люди явно не считают нужным прибираться, сказал Леонард. Порядок настанет только в мире будущего. Он рассеянно постукивал ногой, слушая замечания Моники по поводу витража. На нем были приличные туфли, а он ненавидел приличные туфли и предпочитал идти по жизни в грубых походных ботинках, присыпанных пылью железного века. Приличные туфли, сковавшие его ноги, были данью разногласиям между родителями, которые с годами нарастали, словно сталактит, питавшийся из далекого таинственного источника, до тех пор, пока не стал нависать над их головами как меч.

Наконец пришел рабби Шемкин в черном костюме, а за ним толстый неопрятный писец в талите, накинутом на белую рубашку, и с потрепанным портфелем под мышкой. Сзади плелся высокий тощий раввин с библейской бородой, который должен был стать свидетелем.

— Отлично! — воскликнул рабби Шемкин, хлопнув в ладоши. — Все на месте.

Леонард сел было за столом рядом с Моникой, но рабби Шемкин поцокал языком и указал ему на место напротив. Леонард прокашлялся и перешел на другую сторону стола. Ноа стояла рядом с Рейчел, пока к ним не поспешил молодой раввин и не провел к передней скамье.

— Господи Иисусе, — пробормотала Рейчел, когда ее шлепанец зацепился за ножку стула.

Леонарду и Монике вручили отксерокопированные листки со сценарием, которому нужно было следовать. «Евреи уже две тысячи лет проводят эту церемонию», — объявил раввин с улыбкой. Две тысячи лет распрей, добавила Ноа про себя. Писец открыл портфель и достал большое перо. Он начал затачивать его ножом с выдвижным лезвием, и стружки рогового вещества при этом застревали в складках его рубашки. Когда Леонард заявил, что у него несколько вопросов, писец достал из портфеля целый пучок перьев и принялся затачивать их. Моника вежливо поинтересовалась, что это за перья. Писец сказал, что индюшачьи. Высокий тощий свидетель одобрительно хмыкнул и согласился, что индюшачьи перья самые крепкие. Писец достал лист бумаги и доску, на которой были натянуты струны из жил. Ноа хотелось спросить, чьи это жилы. Писец прижал бумагу к доске и потер ладонью, так что на листе отпечатались складки в виде прямых линий. Используя эти линии как ориентир, он принялся аккуратно выписывать еврейские буквы, которые должны будут отменить то, что родители Ноа и Рейчел, не спросив у них, сочли ненужным. Пока писец писал, мать Ноа вела светскую беседу. Если б ей пришлось присутствовать при смертной казни, она и там наверняка завела бы светскую беседу. Правильно ли она поняла, что отец писца тоже был писцом?

— Четыре поколения.

— Может, даже и раньше, ты не знаешь, — сказал рабби Шемкин.

— Раньше они были мясниками.

— Сначала убивали животных, — сказал свидетель, следя за работой писца, — а теперь убивают людей.

— Нет, — сказал писец, не отрывая взгляда от букв, — теперь мы помогаем людям жить дальше.

Когда документ был готов, рабби Шемкин и свидетель его проверили, перепроверили и дважды прочли вслух. Потом они сели ждать, пока высохнут чернила.

— Сегодня стопроцентная влажность, — сказал свидетель и покачал головой, глядя в окно. Связка ключей, свисавшая с кольца на его поясе, звенела каждый раз, когда он шевелился. Зажим для галстука у него тоже был в виде ключа. Зачем ему столько ключей, оставалось только гадать.

Писец промокнул страницу. Потом наконец бумагу сложили вдоль, затем дважды поперек и один конец вложили в другой. Монику попросили встать напротив Леонарда.

— Сложите руки чашей, — указал ей рабби Шемкин. — А вы, — обратился он к Леонарду, — повторяйте за мной: «Отныне я освобождаю, отпускаю тебя и даю тебе развод, чтобы ты жила сама по себе, ты имеешь полную власть над своей жизнью и можешь выйти замуж за любого мужчину».

Ноа затаила дыхание. Сидевшая рядом Рейчел хлюпнула носом.

— «С этого дня никто не может иметь к тебе никаких требований, и ты дозволена любому мужчине».

Ноа показалось, что она услышала дрожь в голосе Леонарда на «любому мужчине», но она не была в этом уверена. Повернувшись к Рейчел, она заметила, что молодой раввин со светлой бородой уставился на нее в упор и далеко не сразу отвел свои голубые глаза.

— «Это мое тебе свидетельство о расторжении, — продолжил рабби Шемкин, — письмо об освобождении и документ об отпущении согласно закону Моисея и Израиля», — и эти слова Леонард тоже повторил, но теперь уже громко. Он, конечно, был трудным и властным человеком. Душевные травмы не позволяли ему сквозь собственные боль и гнев разглядеть чужие проблемы как раз тогда, когда это было нужнее всего. Когда-то Монику очаровало то, что Леонард сам штопал себе носки. Они любили рассказывать историю про то, как Моника проснулась в его холостяцкой квартире и увидела, что Леонард склонился над носком и слюнявит концы нити, как учила его мать. Но со временем Моника перестала видеть свет, который прорывался через этот небольшой пролом в его неутомимом упрямстве.

Следуя инструкциям раввина, Леонард положил свернутый документ на сложенные чашей руки Моники. Тот был слишком большой и в ладонях не умещался, так что она машинально опустила большие пальцы, чтобы документ не выскользнул.

— Нет! — хором закричали раввины.

Оказывается, жене нельзя шевелить руками, чтобы взять бумагу, — она должна быть ей дана. Монику, похоже, не беспокоило варварство этой церемонии. Возможно, ей казалось, что это подходящий конец для ее ошибочного брака. У Ноа было такое ощущение, будто мать уже где-то не здесь. Впрочем, Моника всегда пребывала в каком-то месте, которое Ноа казалось недосягаемым. Леонард снова вручил жене бумагу, и на этот раз Моника держала руки абсолютно неподвижно, будто ей вручили оглушенную птицу. Потом ей велели поднять бумагу высоко над головой. Моника вскинула руки, сжимая документ, сложенный по правилам какого-то древнееврейского оригами.

Когда все закончилось, они поехали в итальянский ресторанчик, который нравился Леонарду и Монике. Чейнджер компакт-дисков в багажнике был загружен оперными дисками Леонарда; из динамика заструился Паваротти. Ноа оставалось еще год учиться в школе, и Моника сказала ей, что с осени и до тех пор, пока она не закончит школу, они с Леонардом будут по очереди жить с ней в их прежнем доме. Детали этого плана пока отличались туманностью — сейчас был только май. На лето же Ноа предложили выбор — поехать с Леонардом в Мегиддо или с Моникой в Вену. Ей это не понравилось. В прошлом году она летом работала в цветочном магазине и в этом собиралась устроиться туда же. Ноа копила деньги на поездку после окончания школы в Бразилию, Перу, Аргентину, может, даже до самого острова Пасхи удастся добраться. С какой стати она должна менять свои планы просто потому, что родители решили перевернуть свою жизнь вверх тормашками? В Мегиддо ей будет скучно, а в бабушкиной квартире, заставленной тяжелой мебелью, где окна всегда занавешены шелковыми шторами, чтобы не допустить в комнаты солнечный свет, у нее начиналась клаустрофобия. Родители долго с ней спорили, но Ноа не сдавалась. Она настаивала, что прекрасно справится одна. Рейчел не слушала — она писала смски своему бойфренду в Бостоне. Во внешности Рейчел с самого начала гармонично объединились черты Леонарда и Моники, а вот Ноа, с тех пор как начала взрослеть, стала очень похожа на Леонарда. А еще она унаследовала его высокий рост, поэтому родители часто воспринимали ее старше, чем она была на самом деле. Кроме того, практичные Леонард и Моника всегда считали, что с детьми надо обращаться как со взрослыми. Так с чего вдруг сейчас надо устраивать этот спектакль и обращаться с ней как с ребенком? Ноа стояла на своем, пока родители не сдались. Если они и испытывали чувство вины по поводу развода и того, что следуют собственным желаниям, длилось это чувство недолго. Леонард уехал в Израиль в середине июня, Моника на неделю позже. Они попросили присматривать за ней своих самых давних друзей, Джека и Роберту Берковиц. Роберта обычно звонила из магазина органических продуктов питания и спрашивала, не хочет ли она прийти поужинать или не нужно ли ей чего. Но Ноа никогда ничего не было нужно.

В кухне Ноа вскипятила воду для кофе. Теперь постоянно в доме жила она одна, а через год его должны были продать, так что она переставляла тут все, как считала нужным. Шумерский кувшин, украшенный символами плодородия, который родители вместе купили в год своего знакомства, она убрала в шкаф в прихожей, за ракетки Леонарда. Кувшин был пузатый и грубый и вызывал у нее тревогу. Еще Ноа убрала фотографии с холодильника. Ей стали казаться фальшивыми бодрые улыбки Рейчел и Ноа, Леонарда и Моники на вершине горы или в золотом свете пустыни. Ее не покидало ощущение, что весь дом организован по принципам, которые больше не соответствуют действительности, и все его устройство казалось Ноа лицемерным. Может, поэтому она после отъезда родителей перебралась из своей спальни на тахту в гостиной. Гейба это нервировало. Ему не нравилось, что с плаката на его наготу смотрит старик, нарисованный Гойей. Гейб звал его Старым Умником и говорил, что он все портит. Но две недели назад Ноа с Гейбом расстались, так что Старый Умник остался висеть на стене. Когда Ноа лежала на тахте под его присмотром, ей виден был стол в столовой, за которым семья всегда праздновала в компании родных и друзей Пасху, День благодарения, дни рождения и другие особые случаи. Ее кузены называли ее дядю и тетю папой и мамой, и иногда Ноа этому завидовала. Но хотя с родителями она была близка, что-то в этих двух словах было интимное и даже глуповатое, что не подходило Леонарду и Монике, и произносить их было как-то неудобно. Однажды летом в киббуце, когда Ноа было семь или восемь, она стала называть отца «абба», но, когда в конце августа семья вернулась домой, это имя осталось там вместе с другими игрушками, камнями и мелочами, которые они собрали за лето, но не смогли впихнуть в чемоданы, да и все равно дома они бы не понадобились.

Ноа ела хлопья, когда зазвонил мобильник. Звонил Леонард: он следил за новостями, пожар уже охватил больше четырехсот квадратных километров, пожарные валились с ног от усталости и не похоже, что огонь удалось остановить. Сильный ветер занес тлеющие угли в город, тысячам людей пришлось эвакуироваться. Леонард уже позвонил Берковицам, Джек за ней заедет. Ноа, однако, уезжать к Берковицам не хотела. Она сказала отцу, что ей ничего не грозит. Пожары слишком далеко. Чтобы сменить тему, она спросила, как дела на раскопках. Леонард был на взводе по поводу результатов лабораторных анализов каких-то обожженных кирпичей, так что он охотно начал описывать последние новости. Анализы показали, что строение, из которого взяли эти кирпичи, являлось вторичным — кирпичи повторно использовали после разрушения более древнего города. Кирпичи, когда их обжигают, навсегда запоминают направление магнитного поля Земли на момент обжига. Этот факт Ноа знала с детства, но сейчас позволила отцу порассуждать на эту тему, а сама тем временем допила молоко от хлопьев, вымыла миску и поставила ее на сушилку. Леонард уже выбил почву из-под ног существующей парадигмы археологии десятого века, как ему нравилось это называть, а теперь стремился разобраться, кто же все-таки уничтожил город позднего железного века. Ноа собиралась сказать ему о звонке раввина, но не успела — Леонарда позвал кто-то из заместителей, требовалось его экспертное мнение. Он сказал Ноа, что перезвонит позже и они обсудят, как благоразумнее поступить.

Посмотрев на часы, Ноа поняла, что опаздывает на работу. Она понюхала подмышки у рубашки, валявшейся на полу рядом с тахтой, и натянула ее через голову, не возясь с пуговицами, и без всякого лифчика. До четырнадцати грудь у нее была совсем плоская, а потом появились два маленьких холмика, будто тело с неохотой согласилось проявить самую капельку женственности. Моника настояла на том, чтобы сводить ее купить лифчики, хотя Ноа лифчики не особенно требовались.

Ей нравился тропический климат цветочного магазина и царящее здесь ощущение одного нескончаемого мероприятия. С кем-нибудь все время случалось что-то счастливое или грустное, какой-то факт жизни, который требовалось отметить. Вчера им заказали двадцать пять букетов для украшения свадебного стола. Ранункулюсы привезли плотно закрытыми, и их пришлось уламывать раскрыться с помощью теплой воды. Ноа ободрала нижние бахромчатые листья и расставила цветы по серебряным чашам. Невеста хотела сирень, но сирень до магазина не доехала из-за пожаров. Ограждаемая от проблем несколькими слоями людей, выполнявших ее поручения, невеста как-то справлялась с этим разочарованием. Правда, подружка невесты регулярно звонила и рассказывала, что та очень недовольна.

Ноа нашла ключи от машины в кармане вчерашних шорт и вышла из дома. Жара стояла уже больше недели, и в машине было настоящее пекло, но ей некогда было ждать, пока салон остынет, и она бросила на сиденье старое полотенце, чтобы не обжечь бедра. Сосед, старый мистер Френкель, в мятом халате стоял на засохшем газоне перед своим домом. Дом у Френкелей был точно такой же, как у них, — их строил один застройщик. Когда Ноа была маленькая, миссис Френкель иногда приглашала ее зайти и угощала в столовой печеньем. Столовая у них тоже была точно такой, как у родителей Ноа, только обставлена стеклянной мебелью, и еще там стояла коллекция китчевой иудаики, которую собирала хозяйка. Миссис Френкель, родом из Квинса, была настолько же типичной американкой, насколько мистер Френкель, сбежавший с родителями из Европы во время войны, был типичным европейцем. В коридоре, который вел к туалету, висели темные фотографии покойных родных мистера Френкеля. А потом бамбук, которым были обсажены их дворы, постепенно разросся настолько, что через него было уже не пройти. Ноа подросла и перестала приходить в гости. Иногда к Френкелям заглядывал Леонард, починить что-нибудь или разобраться с письмом из банка, которое мистер Френкель не понимал. Несколько месяцев назад у миссис Френкель во сне случился удар и она умерла. Леонард, Моника и Ноа пришли на шиву, и, зайдя к Френкелям в дом, Ноа вспомнила этот давно забытый запах. Потом Леонард рассказал им, что мистер Френкель захотел поговорить с ним наедине. Отведя Леонарда в спальню, где две ночи назад умерла его жена, он рассказал, что закопал кое-что в саду и теперь ему нужно это выкопать. Сначала мистер Френкель не хотел говорить, что именно он закопал, но когда понял, что, если не расскажет правду, Леонард не поделится опытом раскопок, то открыл верхний ящик комода и вытащил оттуда квитанцию. Квитанция была на сто пятьдесят золотых крюгеррандов, купленных в 1973 году. Больше сорока лет монеты лежали под землей в саду в двух банках из-под кофе «Максвелл», завернутые в пищевую пленку. Просто он забыл, где именно. Но зачем, спросил его Леонард. Зачем он вообще их закопал? Мистер Френкель вскинул покрытые старческими пятнами руки. «На всякий случай», — сказал он и этим ограничился. Теперь Ноа вдруг стало интересно, помог ли Леонард мистеру Френкелю найти золото. Хорошо бы остановиться и спросить мистера Френкеля, но она уже опаздывала.

Ноа доехала до конца улицы, и тут вдруг вспомнила про раввина. Она остановилась, не снимая руку с переключателя передач, подумала, как быть, потом задним ходом вернулась к дому и сбегала в кухню за конвертом из Верховного суда. Прижимая конверт к груди, Ноа громко поздоровалась с мистером Френкелем. Он как раз смотрел вверх, в яркое небо. Ноа тоже посмотрела и увидела, что над ними висит вертолет, взбивая полный смога воздух.

В магазине уже грузили букеты в фургон. Невесту не волновали огромные пожары, которые никак не удавалось сдержать, акры горящих деревьев, разрушенные дома и двое пожарных, уже погибших в пламени, — свадьба в любом случае должна была пройти по плану. «Да пусть хоть конец света настанет», — сказал отец невесты, несмотря на неуместность этого выражения в момент природной катастрофы, и обещал подать в суд, если букеты не будут доставлены. Его фирма была важным клиентом для маленького цветочного магазинчика, поэтому хозяйка велела сделать все возможное, чтобы доставить букеты ранункулюса — даже не сирени, что уже и так могло задеть клиента, — в дом, где должна была пройти свадьба.

Из-под завесы папоротника Ноа окликнула ее начальница.

— Шоссе перекрыли, а Бобби еще не приехала. Поезжай с Ником, поможешь ему доставить букеты.

Ноа помогла Нику погрузить букеты в фургон. Двадцать пять для праздничного стола, плюс три больших букета в высоких вазах и букет невесты. Когда она донесла последний букет для стола до прохладного кузова фургона, в кармане у нее загудел телефон. Звонила мать, и Ноа не стала снимать трубку. Но Моника не переставала звонить, и пришлось ответить.

— Я на работе!

— Почему на работе? Леонард сказал, что ты поедешь к Берковицам!

Ноа прижала телефон к уху плечом и стала крепить натяжные шнуры, чтобы удержать вазы на месте.

— Я не звонила Берковицам. У нас тут свадьба.

— Какая еще свадьба? Кто в такое время женится?

— Слушай, мы сейчас заказ доставляем. Мне пора.

— Я все утро смотрела новости онлайн. Там говорят, что пожары…

Ноа захлопнула задние двери фургона и направилась к кабине. Ник уже запускал двигатель.

— Я тебе потом перезвоню, — сказала она, перебив мать.

— Ноа, ситуация серьезная. Не стоит тебе ездить по городу в такое время. Это небезопасно.

— Все в порядке. Здесь дороги открыты, пожары далеко. Я тебе перезвоню. Передавай привет бабушке.

— Она тебя не помнит. Вчера она думала, что я ее мать.

Ноа стало больно. Она не стала говорить то, что ей хотелось сказать — что вся их семья рассыпается на части. Вместо этого она твердо попрощалась с матерью и убрала телефон в карман, потом скинула сандалии и уперлась ногами в переднюю стенку. За окном пальмы метались по ветру. Если бы бабушка в состоянии была воспринять новости о разводе Моники и Леонарда, подумала Ноа, то испытала бы шок и гнев. Бабушка была способна на любую бурную реакцию, но вот согласиться, что все в порядке, она бы никак не могла. Может, Моника специально ждала, пока деменция не защитит ее мать от подобных новостей, чтобы им обеим не пришлось расстраиваться. А может, это хрупкость матери, ее приближающаяся смерть заставили Монику ощутить, что время уходит, а она еще не добилась от жизни того, чего хотела. Или это все Леонард затеял? Родители держались заодно, так что дочери не могли понять, кто из них затеял развод. Никто не пострадал, все получили то, что хотели. Они договорились, что больше не надо будет договариваться о том, как прожить всю оставшуюся жизнь.

В новостях продолжали обсуждать развитие пожара, кружа вокруг фактов и повторяя их снова и снова. С воздуха лили тонны воды и замедляющих пламя веществ, огонь пытались удержать в буферной зоне, люди выстроились цепочками и рубили все, что может гореть. Фургон съехал с прибрежных дорог и внезапно система кондиционирования донесла до них запах дыма. Ник выключил радио. Он работал в магазине последний месяц, а в конце июля собирался перебраться на север. Он рассказал Ноа про юрту, которую строил на участке у друга. Жить в круглом помещении без углов — это будет непривычно, сказал Ник. Свободной рукой он промотал изображения на своем телефоне до фотографии вида на далекие голубые горы, который открывался с участка друга. Ник изучал биодинамическое сельское хозяйство. Земля эта принадлежала кооперативу, который стремился к устойчивому развитию и созданию сообщества. Летом все они купались голышом в реке Юба. Ник показал Ноа фотографию бурной реки, вода в которой после шторма стала грязной. А сейчас там уже все зелено, сказал он, река течет с Высокой Сьерры, и вода прозрачная до самого гранитного дна.

Ник, наверное, не верит в брак, решила Ноа, пока они ехали к дому невесты, расположенному в холмах. Наверное, он и в моногамность не верит, считает, что это такая же устаревшая условность, как углы у зданий. Может, Моника и Леонард тоже больше не верят в моногамность? А она сама? Во что она верит? Ноа подумала о Гейбе и ощутила прилив желания, вспомнив его тело, исходивший от него запах и то, как втягивался у него живот, когда она запускала пальцы под резинку его трусов. Какое у него было лицо, когда он кончал. Сейчас, наверное, какая-то другая девушка уже успела увидеть это выражение лица, в котором смешивались удовольствие и боль. Может, та девушка из бассейна, где Гейб работал спасателем, — у нее блестящие волосы, а груди в лифчике от купальника торчат безупречными апельсинчиками, и она-то не станет колебаться, она сразу с ним переспит. Ноа представила, как Гейб целует ту девушку, и томившее ее желание превратилось в ревность и боль. Чувствуя, что краснеет, она отвернулась к окну.

В доме невесты рабочий сеткой на длинной ручке вылавливал из бассейна пурпурные цветы жакаранды. В саду построили белый шатер с прозрачными стенками, чтобы защитить гостей от солнца и ветра, и из шатра доносился стук молотка. Организатор свадьбы вышла им навстречу и повела по тропинке, окаймленной лавандой. Ноа сорвала цветок и раздавила его в пальцах. Этот запах напомнил ей об Израиле, об оштукатуренных домах киббуца, где в садах использовали вместо вазонов старые детали от тракторов и в этих деталях разрастались, свисая по стенкам, суккуленты всех форм и размеров. Внутри шатра было двадцать четыре круглых стола, покрытых белыми скатертями, а для стола жениха и невесты помост еще строили.

Когда они заносили букеты из фургона, из дома вышла мать невесты и окликнула организатора свадьбы, но та ее не услышала, потому что как раз кому-то давала инструкции по телефону. Высокие каблуки матери невесты тревожно застучали, когда она шла по деревянному полу танцплощадки. Потом она остановилась проверить цветы, которые Ноа только что поставила, потеребила лепестки, и ее унылое лицо наполнилось еще большим унынием. Передние зубы у нее были испачканы помадой. Букеты слишком маленькие, сказала она. И они ждали сирень. Ее дочь будет недовольна.

Ноа опустила взгляд и снова ощутила прилив гнева. Да кем эти люди себя считают? С какой стати они устраивают скандалы из-за цветов и празднуют, когда в нескольких милях отсюда люди теряют дома и гибнут в яростной борьбе с пожаром? Ноа чувствовала, что если попытается ответить, то не сможет сдержаться, поэтому она позвала Ника и ушла в фургон.

В прохладном фургоне Ноа закрыла глаза и выдохнула. Гнев в ней кипел на медленном огне уже несколько месяцев и каждую минуту готов был выплеснуться наружу. Перед тем как порвать с Гейбом, Ноа затевала с ним скандалы из-за пустяков, слишком бурно реагируя на каждую мелочь. Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое, а потом Гейб уходил, и она бесилась оттого, что он ушел. Или, например, Ноа устраивалась у него под боком, свернувшись клубочком, но тут он произносил какую-то случайную фразу, которая ее бесила, и она оскорбленно отворачивалась и отодвигалась, при этом даже если ей и хотелось снова к нему потянуться, она не в состоянии была это сделать. И сексом она с ним заняться не согласилась. Гейб им уже занимался, а она нет, и ее беспокоило это неравенство. Не то чтобы Ноа считала первый раз каким-то особенно романтичным. Скорее она остро ощущала, что их первый секс всегда будет для них иметь разное значение. Гейб будет вспоминать ту, другую девушку, свою первую, еще долго после того, как, возможно, забудет ее, Ноа, а она, по сути, даст обещание запомнить Гейба навсегда. «Да реши уже что-нибудь, наконец!» — закричал он ей перед тем, как они окончательно поругались. У нее тогда в очередной раз резко сменилось настроение, и она от него отвернулась. Но что ей было решать кроме того, собственно, спать с ним или нет? В августе он должен уехать в колледж. Там он найдет себе другую девушку, с характером полегче, беззаботную и красивую. Ноа так Гейбу и сказала, он запротестовал, но она продолжала настаивать на своем, спокойно и реалистично, будто ничто не могло ее задеть.

Всегда ли она была такой? Ноа очень гордилась своей независимостью. Моника и Леонард уверяли, что она держалась независимо с самого младенчества. Одна из самых ранних историй о своем детстве, которые Ноа слышала от родителей, была о том, как в два года ее привели в детский сад и она пошла в группу, даже не оглядываясь на них. Там она залезла на лошадку-качалку, а когда другие дети хотели тоже покачаться, начинала вопить. Так она и сидела верхом, упрямая и надменная, и отгоняла остальных детей мощью своего крика. Ноа никогда не подвергала сомнению эту версию истории и то, что ее использовали, как и все истории, которые родители рассказывают детям об их раннем детстве, как способ подтвердить, что у ребенка всегда был такой характер. Но почему она не упиралась, не цеплялась за мать? Может быть, потребность в независимости возникла задолго до того, как все это превратилось в историю, в предмет гордости. Может, гордость — это просто уязвимость, которая пытается казаться силой и наконец в нее превращается? Но все сильные стороны характера, которые развивались, потому что в них возникала нужда, держались на шаткой основе. Под ними была дыра. Разве она не цеплялась бы за мать, если бы Моника была матерью, за которую стоило цепляться вместо того, чтобы утешаться лошадкой-качалкой?

Вернулся Ник и сказал, что к ним едет хозяйка магазина с дополнительной порцией цветов, чтобы переделать букеты. Они сели ждать ее в фургоне, включив кондиционирование на полную катушку. У Ноа опять зазвонил телефон; это был Леонард, и она не стала снимать трубку, чтобы звонок переключился на голосовую почту. Ноа представила, как он на закате стоит на вершине телля. Холм у него под ногами возник постепенно — непрерывное чередование слоев человеческой жизни и ее разрушения начиная с семи тысяч лет до нашей эры и до библейских времен. Жемчужина в короне библейской археологии — и Леонард не забывал напоминать об этом всем окружающим. Больше нигде в Израиле не было такого количества памятников бронзового и железного веков, повторял он студентам в начале каждого лета. Глядя на юг через Изреельскую долину, он упирался взглядом в далекие голубые холмы Самарии, и этот вид вызывал у него укол раздражения: подумать только, в них таится целая сокровищница тайн, а к ним нет доступа, и при его жизни туда не добраться! Стоя на вершине телля, Леонард оставил ей сообщение. Она и не слушая знала, что там говорилось. Но к Берковицам Ноа ехать не собиралась.

Ник достал сигаретную бумагу и жестяную коробку с травкой. Он отщипнул комок, размял пальцами и насыпал ароматную траву в сгиб бумаги. Обычно Ноа не нравилось быть под кайфом, но сейчас в ней скопилось достаточно скуки и раздражения, чтобы затянуться пару раз. Дым обжег ей горло, но вскоре она расслабилась, и в голове стало легко.

Когда ей понадобилось в туалет, она вышла из фургона и пошла в дом. Огромная передняя дверь стояла открытой, и через нее туда-сюда бегали сотрудники фирмы, готовившей банкет. Ноа остановила парня, несшего на плече ящик «Божоле», и спросила, как пройти в туалет.

— В кухне спроси, — ответил он, указав жестом внутрь дома.

Внутри было темно и прохладно. Через витражные окна библиотеки сад казался расплывчатым пятном неярких зеленых тонов. Ноа пошла по обшитому дубом коридору. Все вокруг казалось ей каким-то нереальным. Приоткрыв первую встреченную дверь, она обнаружила, что там кладовка с клюшками для гольфа. Вскоре Ноа добралась до кухни, где кипела жизнь. Три повара в белых бумажных колпаках и клетчатых брюках давали указания остальным работникам. На нее даже никто не посмотрел; они готовили на двести пятьдесят человек. Ноа пошла дальше по коридору и добралась до широкой лестницы, устланной коврами. Теперь в туалет уже хотелось очень сильно, а травка придала ей храбрости, так что она пошла наверх.

На лестничной площадке стоял антикварный пристенный столик с гнутыми резными ножками. На его мраморной столешнице были выставлены фотографии девочки в девять, двенадцать, шестнадцать лет. Чуть дальше был дверной проем, сквозь который Ноа углядела сверкающую медь водопроводного крана. Она влетела внутрь, закрыла за собой дверь и с облегчением уселась на унитаз, одновременно скидывая сандалии. Сидела она там довольно долго, наслаждаясь покоем. Через стенку она слышала смех, а может, это был плач. Ноа решила, что, если когда-нибудь соберется замуж, они с женихом просто сбегут. Или устроят свадьбу в какой-нибудь забегаловке, чтобы никто не ожидал ничего особенного. От свадьбы вроде этой явно одни проблемы.

Кто-то подергал ручку двери. Ноа встала и включила воду.

— Минуточку! — крикнула она, вытерла руки мягким махровым полотенцем и открыла дверь. Там оказалась девушка с фотографий; на ней свободно болталось свадебное платье. Она выглядела старше, чем на фотографиях, хотя все равно молодо, и немного смахивала на обезьянку, но все-таки некрасивой ее назвать было нельзя. На вид ей было двадцать два или максимум двадцать три.

— Ой, — удивленно сказала она, — а ты кто?

— Я из фирмы по ресторанному обслуживанию, — соврала Ноа.

Невеста поколебалась несколько секунд, но поскольку в этом доме сейчас все подчинялись ее командам, долго она не думала и повернулась к Ноа спиной, приподняв волнистые завитки прядей, которые с утра накрутили щипцами.

— Можешь это застегнуть?

Ноа снова вытерла руки о шорты и взялась за крошечную молнию. Ткань практически трещала по швам, пока она пыталась застегнуть платье, и Ноа боялась, что оно порвется, но наконец замочек молнии прошел самое широкое место на мощной спине невесты и плавно дошел доверху.

— Я плаванием занималась, — объяснила невеста, поворачиваясь к Ноа. Словно в подтверждение этого, ресницы у нее были влажные, будто пловчиха-невеста только что вынырнула из воды. А может, за стеной Ноа все-таки слышала плач и это она плакала.

— Пойдем со мной, мне еще помощь нужна.

Ноа не любила, когда ею командовали, но ей было слишком любопытно, и она пошла за невестой в спальню. Спальня была украшена призами за первые и вторые места в состязаниях — не только по плаванию, но и по верховой езде. На стене висели фотографии лошадей в рамках, словно это были любимые родственники. Над столом на стеклянных полках красовалась коллекция карандашных точилок и стирательных резинок «Хелло Китти». У Ноа тоже такие когда-то были — она совсем о них позабыла, но при виде этой коллекции ее охватили острые детские эмоции. Повинуясь импульсу, она, как иногда делала в детстве, протянула руку и взяла резинку, успев сунуть ее в карман как раз перед тем, как невеста снова повернулась к ней.

— Я не могу в них ходить, — сказала она, показав на свои серебряные туфли на высоком каблуке.

Она действительно смотрелась неуклюже, будто шла на цыпочках и при этом топала. Интересно, подумала Ноа, куда делись подружки невесты или кто там должен был ее охранять на этом последнем рискованном участке пути, с которого все еще можно было сойти и где ее ждали в засаде сомнения и замешательство. На еврейских свадьбах с невестой, калла, полагалось обращаться как с королевой, холить, лелеять и всюду сопровождать. Этот древний подход был полон мудрости и понимания человеческой психологии, хрупкости и ненадежности человеческого сердца. Хрупкости сердца, но заодно и телесного стыда, потому что невесты у ортодоксов никогда прежде не были с мужчиной, а их женихи с женщиной, и сразу после церемонии свадьбы им полагалось изменить эту ситуацию. Поэтому вполне возможно, что королевское обращение должно было отвлечь и от тайного страха.

Невеста наморщила бледный лоб.

— С этих каблуков я просто кувырнусь, честное слово.

Ноа вдруг ощутила всплеск беспокойства — как это невеста даже на самую капельку не замечала абсурдности всей этой ситуации? Увидев старые кеды, валявшиеся у кровати, она махнула рукой в их сторону.

— А если эти надеть?

Невеста засмеялась. Глаза у нее блестели, вид был слегка безумный. Она скинула туфли на каблуках, подобрала шлейф и, вернув себе природную ловкость, одним прыжком преодолела комнату. Похоже, ее мускулистое тело, привыкшее плавать километры и покорять лошадей, побеждать и никогда не проигрывать, знало, что ему нужно, лучше, чем ее разум. Невеста натянула кеды не шнуруя и протанцевала по комнате до зеркальных дверец шкафов. Но когда она посмотрела на свое отражение, смех исчез, уступив место кривой усмешке.

Воцарилось молчание. Потом невеста поймала в зеркале взгляд Ноа.

— Ты не из фирмы по ресторанному обслуживанию, — сказала она мрачно.

Ноа промолчала.

— Я по грязи под ногтями вижу.

И правда, ногти у Ноа были черные. Так продолжалось все лето — земля из-под них вымывалась, только когда она плавала.

Ноа пожала плечами; то, что ее поймали на вранье, ее не слишком беспокоило. Она очень остро ощущала, что все ее поступки чрезвычайно логичны, и поэтому чужое поведение ей часто казалось гораздо менее логичным. Это качество она унаследовала от Леонарда, а Гейб часто говорил ей, что это разновидность чувства внутреннего превосходства. Но разве не все уверены, что поступают абсолютно логично и разумно? Нет, сказал Гейб, не все: большинство людей допускают, что могут ошибаться или, как минимум, что существуют другие способы мыслить, которые не являются проявлением сумасшествия. Ноа приняла это — по крайней мере чтобы показать, что готова принимать чужой образ мыслей. Такая манера себя вести ей тоже досталась в наследство — когда Леонарда обвиняли в упрямстве, он мог весь остаток дня вести себя великодушно, но потом забывал и снова становился самим собой.

— Я не хотела, чтобы вы бесились насчет цветов. Ваша мать сказала, что вам не понравятся букеты. У нас нет сирени, букеты маленькие, и их надо переделывать. Мы ждем, пока хозяйка подвезет еще цветов.

— Моя мать… — простонала невеста, будто ей только что напомнили о плохих новостях. Но больше она ничего не сказала и, вспомнив о насущных задачах, подняла с кровати ворох лежавшей на ней прозрачной ткани, а потом вручила Ноа. Вуаль была закреплена на черепаховом гребне, и невеста снова повернулась к Ноа спиной, на этот раз чтобы та увидела, где именно воткнуть гребень в уложенные в прическу волосы, наполовину приподнятые шпильками. Волосы были жесткие от лака, и Ноа пришлось с силой нажать, чтобы зубья гребня вошли в прическу. Наконец вуаль была закреплена, невеста развернулась и торжественно склонила голову, готовясь к тому, что вуаль сейчас опустят ей на лицо. Захваченная воздействием ритуала, она закрыла глаза. Черты ее, исчезая под кружевом, стали мягкими и нечеткими, и Ноа тоже пробрала дрожь, будто она правда последней видела лицо невесты такой, какая она есть сейчас, до того, что произойдет дальше — будь то принятие на себя серьезной ответственности или посвящение в тайную мудрость — и изменит ее. Невеста медленно повернулась, чтобы посмотреть на себя в зеркало, и Ноа повернулась тоже, удивившись своему отражению, высокому и долговязому, с плоской грудью и грязью под ногтями. Внезапно она стала похожа на мальчишку, будто всю ее женственность украла невеста в девственно-белом кружеве.

Но им некогда было глубже изучить перемены в себе, потому что с лестницы снизу донесся голос матери невесты, пронзительный и полный тревоги, вызванной несовершенством окружающего мира или, что еще серьезнее, перспективой потерять единственного ребенка, у которого появится в жизни нечто более важное, чем она. Глаза Ноа и невесты встретились в зеркале, и что-то в этот момент между ними произошло, что-то важное, чего Ноа до конца не поняла. Она невнятно пожелала невесте счастья и выбежала из спальни, спряталась в ванной, пока мать невесты не прошла, и только потом спустилась вниз и направилась к фургону.

К тому времени, как они вернулись в магазин, было уже три, но работы еще хватало. Страсти, желание, горе и простое желание отметить юбилей, похоже, никуда не девались даже во время пожаров, и для всего этого требовались цветы. Кьяре, начальнице Ноа, не хватало людей, и она попросила Ноа остаться и помочь разобраться с заказами. Закончили они только после семи. Радио непрерывно изливало новости о пожарах: погибло еще двое пожарных, эвакуировали еще сотни домов. Кьяра молча работала рядом с Ноа за столом для обрезки. У нее когда-то сын умер от рака мозга, так что она привыкла к тому, что ее частная жизнь и чужие праздники имеют между собой мало общего. Закончив последний букет, нечто в тропическом духе с пальмовыми ветвями и яркими райскими птицами, Ноа вымыла руки в огромной металлической раковине. Чистя ногти, она вспомнила про невесту, которая наверняка теперь уже стала женой.

Только сев в машину, она увидела конверт из Верховного суда на переднем сиденье и вспомнила, что обещала раввину его завезти. Она ужасно устала, в ней накопилась печаль, и ужасно хотелось ее развеять, вернувшись домой, где знакомо пахнет и можно упасть на тахту и смотреть телевизор. Но раввин завтра уезжал в Польшу, а без нужных бумаг ничего так и не закончится. Он хотел, чтобы все было в порядке, чтобы хаос всего, что было сломано и перевернуто вверх дном, аннулировано и отменено, волшебным образом превратился в порядок путем простой регистрации бумаги в официальных архивах иудейского религиозного суда. Ноа вовсе не хотелось содействовать упорядочиванию того, что, как она знала, надолго — а может, навсегда — поселило у нее в сердце хаос, но противостоять этому процессу она тоже не хотела. Она ввела в телефон адрес, который дал ей раввин, не обращая внимания на пропущенные звонки и сообщения от родителей, накопившиеся за день. Она не отступила от своего решения, и в конце концов им пришлось это принять. Там, где находились ее родители, было уже поздно, а пожары ближе не подошли, так что они, наверное, пошли спать — телефон уже несколько часов не звонил. Теперь Ноа заметила, что ехать до нужного места ей всего двадцать минут, хотя оно и находится в незнакомом районе. Это оказалось где-то неподалеку от синагоги, где раввин исполнил гет, — если «исполнил» тут подходящее слово. Конечно, из-за перекрытых дорог движение могло стать интенсивнее и ехать придется дольше, но Ноа все равно развернулась и поехала в том направлении, которое указывал GPS.

Дома здесь были скромные, а на газонах перед ними не росло цветов. Мимо в сумерках неслись куда-то хасиды в темных костюмах, словно не замечая жары, а женщины в длинных юбках и с закрытыми руками, сгорбленные и торопливые, катили и тащили детей. Эти люди всегда куда-то спешат, прозвучал у нее в голове голос Леонарда. Спешат, чтобы успеть исполнить побольше мицвойс, хотя сам Мессия, великий счетчик еврейских поступков и еврейской судьбы, никуда не торопится.

Дом раввина был такой же невзрачный, как и остальные, только под деревом стоял стул из алюминиевых труб. Нейлоновые ремни его сиденья сильно провисли, будто тут кто-то часами сидел и размышлял. Но когда Ноа припарковалась и пошла к дому по диагонали через газон, она увидела, что неровная поросль травы возле стула усеяна окурками — здесь раввин просто предавался дурной привычке, которую его жена не желала терпеть в доме.

Держа под мышкой свидетельство о разводе Леонарда и Моники, она позвонила в дверь. Открыла ей, однако, не жена раввина, а его молодой помощник с редкой светлой бородкой. Увидев Ноа, он засиял от удивления. Она спросила, дома ли раввин, помахав в качестве объяснения конвертом. Нет, сказал молодой раввин, вся семья на свадьбе.

— Похоже, сегодня все женятся, — произнесла Ноа. Молодой раввин улыбнулся, удивленно приподняв брови. Ноа сжала конверт в руках, чувствуя, что пока не готова его отдать. Раввин спросил, не хочет ли она войти.

Интересно, подумала Ноа, слышал ли он вообще про пожары — запах отсюда не чувствовался. На кухонном столе стояла миска с фруктами — грушами и пурпурным виноградом со спелой влажной кожицей. Он предложил ей сесть, жестом указав на стул, потом вскипятил воду, сделал чай и налил ей в стакан. Ноа отпила, исполнившись благодарности за его простую доброту. Глядя на то, как он ходит по кухне, где все ему явно прекрасно знакомо, она вдруг поняла, что это не помощник, а сын раввина. Он сел напротив нее и размешал в своем стакане ложку сахара, беззвучно произнеся благословение перед тем, как пить.

— Ты ведь Ноа, правильно? — сказал он.

Она не помнила, чтобы представлялась по имени в день процедуры гет, но он, наверное, слышал, как к ней обращаются родители или сестра.

— Я Авиэль, но меня все зовут Ави.

Ноа бросила голодный взгляд на фрукты, и Ави, чуткий и ничего не упускавший, пододвинул к ней миску.

— Вот, бери, пожалуйста, — сказал он и встал, чтобы дать ей тарелку и нож. Она вспомнила про хасидов, которые иногда стояли на перекрестках и спрашивали прохожих, не евреи ли они и если да, то не хотят ли они получить субботнюю свечу или не повязать ли им тфилин, и задумалась — может, гостеприимство Ави чисто практическое, может, он следует наказу Ребе привлекать заблудших евреев, возвращать их к вере, чтобы они тоже могли увеличивать количество мицвойс, которые ускорят пришествие Мошиаха.

— Как поживают твои родители? — спросил он. Он не был с ними знаком, но присутствовал при очень личном событии в их жизни, так что его нельзя было считать совсем уж посторонним человеком.

— Они в отъезде, — объяснила Ноа. — Леонард археолог, он каждое лето уезжает в Израиль руководить раскопками. А Моника в Вене, ухаживает за моей бабушкой.

— А ты осталась тут?

Разрезая грушу, Ноа рассказала ему о своей работе в цветочном магазине и о том, как она копит деньги на путешествие следующим летом. Она много где была с родителями, но не в Южной Америке. Если удастся добраться до Чили и еще останутся деньги, то она собирается поехать на остров Пасхи, посмотреть на монолитные головы, вырубленные из вулканического камня — они притягивали Ноа с тех самых пор, как она в детстве впервые увидела фотографии их странных лиц. Долгое время никто не знал, как первобытные создатели статуй доставляли их из каменоломен к берегу, а там устанавливали на огромных платформах, повернув лицом в глубь суши. Когда через несколько лет Леонард сказал ей, что исследователи наконец выяснили, как это делалось, Ноа испытала разочарование и не хотела ничего об этом знать, предпочитая сохранить тайну. Этим она и отличалась от Леонарда, который всю жизнь пытался до всего докопаться. Да и от Моники, профессора сравнительного литературоведения, которая принимала все меры к тому, чтобы выжать смысл из немецких и еврейских текстов. Ноа беспокоило, что ей пока никак не приходила в голову интересная профессия, в которой бы ценилось сохранение таинственности.

Ави жадно слушал, мысленно представляя, как она путешествует в одиночестве, прорываясь на автобусах сквозь джунгли, проезжая по опасным извилистым горным перевалам навстречу притягивавшим с детства тайнам. Он тоже любил путешествовать и недавно вернулся из Бангкока, где два года управлял Домом Хабада. Недаром Ноа показалось по его лицу, что он кое-что знает о жизни — возможно, это объяснялось тем, что он успел повидать мир. Во время гет, вспомнила Ноа, она поймала на себе его взгляд, и вот теперь снова заметила мимолетную яркую вспышку в его глазах, уловила в них любопытство, плохо сочетающееся с традиционным черным костюмом. Наверное, окурки у кресла на газоне принадлежали ему, а не старшему раввину — он вполне мог пристраститься в Таиланде к курению. Интересно, подумала Ноа, а какое место занимает любопытство в том мире, в котором живет Ави?

— А ты? Почему ты остался дома, а не уехал на свадьбу со всеми?

— Свадеб и так хватает. У моей матери семь братьев и сестер. У меня каждый месяц свадьба кого-нибудь из двоюродных.

Она подумала, что надо бы оставить конверт и ехать домой, но что-то ее удерживало. Длинные изящные пальцы Ави придерживали пустой стакан из-под чая. Ноа заметила, что он бросил взгляд на ее голые ноги. Она поняла, что эта кухня до сих пор не видала такой наготы, и это понимание дало ей внезапное ощущение собственной власти.

— А ты? Когда женишься ты?

За окном темнело.

— В следующем году, im yirtzeh HaShem.

Они продолжали разговаривать. Он спросил ее о работе Леонарда в Израиле, и она рассказала ему о холме Мегиддо, образованном остатками двадцати пяти цивилизаций, которые рождались, гибли от землетрясений и пожаров, а потом на их развалинах строились следующие цивилизации. Рассказала, как Леонард двадцать лет раскапывает эти слои разрушения и сам их в свою очередь разрушает, чтобы узнать правду о людях, которые там жили. Но как это делается, спросил Ави зачарованно, и она описала ему медленную методичную работу, корзины с осколками, которые собирают и сортируют каждый день, углерод-14, который используется для того, чтобы определить, когда перестало жить нечто живое, семечко или оставшееся в чаше зерно. Рассказывая об этом, Ноа почувствовала в Ави знакомую дрожь от восторга и страха, которую она сама иногда испытывала в детстве, оглядывая все вокруг себя словно с точки зрения далекого будущего и гадая, что от этого останется, из чего будут заново складывать ритуалы ушедших верований, ушедшие надежды и стремления, чтобы разрешить загадку того, почему она и все ее близкие прекратили существовать.

Он ждал, что она скажет что-нибудь еще, но у нее закончились слова, ей нечем было называть вещи. Наконец она взяла за краешек конверт с решением о разводе и толкнула его через стол. Где-то далеко ее родители жили своей жизнью. Ави взял конверт, некоторое время подержал его в своих изящных руках, потом положил на кухонный стол, где раввин должен был его увидеть. Ноа встала, будто собираясь уходить, но, еще даже не поднявшись на ноги, поняла всем своим телом, что никуда не уйдет. Она так и осталась стоять, слегка покачиваясь, а Ави изумленно смотрел на нее. Наконец она шагнула к нему, и ей показалось, что ее пальцы тянулись вперед очень долгое время, прежде чем наконец коснулись светлых волосков на его щеке. Он закрыл глаза и зашевелил губами. Ноа нежно накрыла его губы своими, словно бы затем, чтобы они перестали шевелиться, но вместо этого она вобрала в себя то, что эти губы произносили на древнем языке, и почувствовала, как в паху у нее вспыхивает желание. Теперь глаза у него были открыты, и, оторвавшись от него, она расстегнула рубашку. Ничего такого особенного у нее под рубашкой не было, но Ноа все равно считала, что это дар, и, взяв его дрожащие пальцы, положила себе на грудь. Ави провел большим пальцем по ее соску, и у Ноа перехватило дыхание, ее пробрала дрожь. Она расстегнула шорты и уронила их на пол и собиралась сбросить и трусы тоже, но тут он испуганно повернулся к окну, будто кто-то снаружи мог увидеть чудо того, что совершалось внутри. Будто пожары почти добрались до них, горели уже совсем рядом, такие же неудержимые, как все пожары, которые уничтожают старый порядок, чтобы освободить место для нового. Он сжал ее руку в своей потной руке и провел ее через темную гостиную в свою маленькую спальню в глубине дома. И там, на узкой кровати, она дала ему то, что хотела дать, и взяла от него то, что ей было нужно, а когда ее тело рассекла пронзительная боль, она укусила его за плечо, чтобы не кричать, и слов для благословения у нее не было.

Увидеть Эршади

К тому времени я танцевала в этой труппе уже больше года. Я мечтала работать с этим хореографом с тех самых пор, как впервые увидела его постановки, и десять лет прилагала все силы к тому, чтобы этого добиться. Я много и напряженно училась, годами жертвовала всем, чем требовалось пожертвовать. Когда наконец я прошла просмотр в его труппу и он пригласил меня на работу, я все бросила и полетела в Тель-Авив. Мы репетировали с полудня до пяти, и я целиком отдалась работе с хореографом, целиком приняла его видение. Иногда у меня спонтанно текли слезы из глаз, будто что-то вырывалось из меня наружу и лопалось. Сидя с кем-нибудь в баре или в кафе, я взволнованно рассказывала о том, каково работать с этим хореографом, говорила, что ощущаю, будто я на пороге непрерывных открытий. А потом вдруг поняла, что стала фанатичкой. Что чувства, которые я считала преданностью, перешли во что-то иное. Это понимание темным пятном легло на нечто, что раньше было только чистой радостью, но я не знала, как с этим быть.

Устав после репетиции, я либо шла к морю, либо возвращалась домой и до самого вечера, пока не наступало время встреч и вечеринок, смотрела кино. На пляж часто ходить не получалось — хореограф хотел, чтобы у нас на всем теле кожа была такая же бледная, как на заднице. У меня начался тендинит в лодыжке, и к ней после репетиций и выступлений приходилось прикладывать лед, так что я пересмотрела кучу фильмов, лежа на спине с поднятой ногой. Я смотрела подряд все фильмы с Жаном-Луи Трентиньяном, пока он не стал в них настолько стар, что меня стали угнетать мысли о его неминуемой смерти. Тогда я переключилась на Луи Гарреля — он достаточно красив, чтобы жить вечно. Иногда моя подруга Роми приходила посмотреть кино вместе со мной, если была свободна. Потом фильмы с Гаррелем закончились, но наступила зима, а зимой все равно не поплаваешь, так что две недели я сидела дома с Ингмаром Бергманом. С Нового года я решила отказаться от Бергмана и от травки, которую курила каждый вечер, и скачала «Вкус вишни» иранского режиссера Аббаса Киаростами, потому что мне понравилось название и потому что фильм сняли далеко от Швеции.

Первый кадр фильма — это лицо актера Хомаюна Эршади. Он играет господина Бади, мужчину средних лет, который медленно едет по улицам Тегерана и кого-то ищет, разглядывает толпы мужчин, громко призывающих нанять их на работу. Он не находит то, что искал, и едет в бесплодные холмы за городом. Увидев мужчину на обочине, он сбрасывает скорость и предлагает его подвезти; мужчина отказывается, а когда Бади продолжает его уговаривать, в гневе уходит, мрачно оглядываясь. Бади опять ведет машину, пять или семь минут — в кино это целая вечность, — потом появляется молодой солдат, который стоит на обочине и ловит попутку. Бади предлагает подвезти его до казармы. Он начинает расспрашивать парня о его жизни в армии и о его родных в Курдистане, и чем более личные и прямые вопросы он задает, тем более неловкой ситуация становится для солдата — вскоре того уже корежит от смущения. Где-то через двадцать минут после начала фильма Бади наконец объясняет, в чем дело: он ищет человека, который бы его похоронил. Он выкопал себе могилу в одном из этих абсолютно сухих холмов и сегодня вечером хочет принять таблетки и лечь в могилу. Ему просто нужно найти человека, который утром придет проверить, действительно ли он умер, а потом насыплет сверху двадцать полных лопат земли.

Солдат открывает дверцу машины, выпрыгивает и убегает в холмы. То, о чем просит господин Бади, равнозначно сообщничеству в преступлении, поскольку самоубийство Кораном запрещается. Камера следит за солдатом, который становится все меньше и меньше, пока не растворяется в пейзаже, а потом возвращается к невероятному лицу Эршади — оно весь фильм почти ничего не выражает и в то же время каким-то образом передает серьезность и глубину ощущений, которая не может быть актерской, которую можно объяснить только доскональным знанием того, каково это — дойти до края безысходности. В фильме ни слова не говорится о жизни господина Бади и о том, что могло довести его до решения покончить с собой. И его отчаяния мы тоже не видим. О его внутреннем мире мы узнаем только из его лишенного выражения лица, которое заодно рассказывает нам и о внутреннем мире актера Хомаюна Эршади, о жизни которого мы знаем даже меньше. Поискав информацию о нем, я обнаружила, что он работал архитектором и не имел актерского образования или опыта, но однажды Киаростами заметил его в дорожной пробке — тот сидел, задумавшись, в своей машине — и постучал к нему в окно. Легко понять, как так вышло, просто посмотрев на его лицо: целый мир словно кренился в направлении Эршади, будто нуждался в нем больше, чем он нуждался в мире.

Его лицо что-то со мной сделало. Или скорее со мной что-то сделал этот фильм, сострадание, которым он наполнен, и абсолютно шокирующий конец, о котором я не стану рассказывать. Конечно, в каком-то смысле можно сказать, что весь фильм состоит из лица Эршади. И еще из безлюдных холмов.

Вскоре после этого снова потеплело. Когда я открыла окна, запахло кошками, но вдобавок к этому еще и солнцем, солью и апельсинами. На фиговых деревьях вдоль широких улиц появилась новая листва. Мне тоже хотелось почувствовать это обновление, стать его маленькой частью, но, честно говоря, мое тело все сильнее изнашивалось. Чем больше я танцевала, тем хуже становилось моей лодыжке, и за неделю я съела целый пузырек адвила. Когда труппа снова собралась на гастроли, у меня совершенно не было настроения ехать, пусть даже гастроли были в Японии, где я всегда хотела побывать. Мне хотелось остаться и отдохнуть, почувствовать солнце, лежать с Роми на пляже, курить и разговаривать о парнях. Но я собрала вещи и поехала в аэропорт в компании еще парочки танцоров.

У нас было три спектакля в Токио, а потом два дня выходных, и я и еще несколько танцоров решили съездить в Киото. В Японии до сих пор стояла зима. В поезде из Токио мы смотрели, как мимо пролетают тяжелые черепичные крыши и дома с маленькими окошками. Остановились мы в традиционной гостинице-рёкане, в комнате с татами и бумажными ширмами, где стены цветом и текстурой напоминали песок. Мне все казалось непонятным, и я все время совершала ошибки. В специальных тапочках для туалета я вышла из уборной и прошлась по комнате. Когда я спросила женщину, которая подала нам ужин из множества блюд, что будет, если что-то пролить на татами, она захохотала как сумасшедшая. Если бы можно было свалиться со стула, она бы свалилась, но в комнате не было стульев. Так что она просто засунула обертку от моего горячего полотенца в широкую горловину рукава своего кимоно, но сделала так красиво, что можно было забыть, что, по сути, она выносит мусор.

В последнее утро я встала рано и пошла гулять, отметив на карте храмы, которые хотела посетить. Кругом все пока было голое и пустое. Даже сливовые деревья еще не расцвели, так что не было повода для толп туристов с фотокамерами, и я привыкла к тому, что в храмах и садах гуляю в основном одна, и к тишине, которая от громких криков ворон казалась еще глубже. Так что я очень удивилась, когда за монументальными главными воротами Нандзэн-дзи встретила на крытой дорожке к резиденции настоятеля большую группу весело щебечущих японок. Все они были одеты в элегантные шелковые кимоно, и всё в них, от изысканных инкрустированных гребней в волосах до уложенных складками поясов оби и узорчатых сумок на кулиске, словно пришло из иной эры. Единственное исключение составляли тускло-коричневые тапочки у них на ногах. Точно такие предлагались у входа во все храмы Киото, и все они были крошечные и напоминали мне башмачки, которые кролик Питер потерял на капустной грядке. Я сама их вчера попробовала надеть, сунула в них ступни и постаралась придерживать тапочки пальцами ног, скользя по гладким деревянным полам, но потом чуть не расшибла голову, пытаясь подняться в них по лестнице, оставила попытки и стала ходить по холодным доскам пола в носках. Поэтому я никак не могла согреться, и теперь, чувствуя дрожь даже в свитере и пальто, невольно задумалась, как эти женщины не замерзают в сплошном шелке и требуется ли помощь, чтобы завязать, завернуть и закрепить все необходимые детали их кимоно.

Сама того не заметив, я постепенно продвинулась в центр этой группы, так что когда женщины вдруг одновременно тронулись с места, будто следуя какому-то тайному сигналу, поток шелка и торопливый перестук крошечных тапочек вынес меня в широкий и плохо освещенный открытый коридор. Пройдя метров десять вдоль коридора, группа остановилась, выплюнула из своего амебоподобного тела женщину в обычной уличной одежде, и та стала что-то объяснять остальным. Если я вставала на цыпочки, то через головы женщин видела четырехсотлетний сад камней, один из самых знаменитых во всей Японии. В сад камней, где гравий разровнен граблями, а камней, кустов и деревьев минимальное количество, входить не полагается — следует любоваться им со стороны. Прямо за местом, где остановилась группа, была пустая галерея, как раз для этого и предназначенная. Но когда я попыталась пробраться туда, трогая окружавших меня женщин за плечи и прося прощения, группа каждый раз будто еще плотнее сжималась вокруг меня. Какую бы женщину я ни трогала за плечо, та изумленно поворачивалась ко мне и делала несколько шажков влево или вправо, чтобы я могла пройти, но освободившееся место тут же заполняла другая женщина в кимоно — то ли из инстинктивного природного стремления выровнять баланс группы, то ли просто чтобы подобраться поближе к экскурсоводу. Меня зажало со всех сторон, я вдыхала головокружительный запах духов и слушала неутомимо непонятные объяснения экскурсовода, так что у меня уже начиналась клаустрофобия. Но не успела я начать прорываться на свободу более агрессивно, группа вдруг снова тронулась, а я сумела удержаться на месте, прижавшись к стене резиденции настоятеля, так что им пришлось меня обходить. Они пошли дальше по деревянному полу, хором шурша тапочками.

Вот тут-то я и увидела, как он идет по другой стороне крытой галереи. Он выглядел старше, волнистые волосы стали серебристыми, так что темные брови выделялись еще резче. И еще кое-что выглядело по-другому. В фильме было абсолютно необходимо показывать его массивным и мощным, и Киаростами этого добивался, фокусируя камеру на широких плечах и мощном торсе Эршади, когда тот ехал через холмы возле Тегерана. Даже когда Эршади вышел из машины, чтобы посмотреть на пустынные холмы, камера отодвинулась, и он выглядел физически крепким. Это придавало ему силу и властность, от которой в сочетании с глубиной эмоций в его глазах мне хотелось плакать. Но теперь, идя по крытой галерее, Эршади казался почти стройным. Он похудел, но дело было не только в этом — его плечи словно бы стали уже. Теперь, глядя на него со спины, я усомнилась в том, что это Эршади. Но едва только разочарование начало вливаться в меня как бетон, человек этот остановился и повернулся, будто кто-то его позвал. Он замер в неподвижности, оглядываясь на сад камней, в котором камни должны были изображать тигров, прыгающих в точку, которой они никогда не достигнут. Мягкий свет упал на его лишенное выражения лицо. И вот она снова, эта грань безысходности. В тот момент меня наполнили настолько нежные чувства, что я не знаю, как еще их назвать, если не любовью.

Плавно двигаясь, Эршади завернул за угол. Он, в отличие от меня, в шлепанцах ходить умел. Я двинулась было за ним, но дорогу мне преградила одна из женщин в кимоно. Она махала руками и делала жесты в направлении остальной группы, которая сейчас заглядывала в одну из затененных комнат дома настоятеля. Я сказала ей, что не говорю по-японски, и стала пытаться ее обойти, но она каждый раз оказывалась у меня на пути, продолжая тараторить и со все большей настойчивостью тыкать в сторону группы, которая уже двинулась к переднему саду — двинулась, почти незаметно перебирая всеми своими ногами, как будто их несли вперед тысячи муравьев. Я не с вашей экскурсией, сказала я и скрестила запястья — я заметила, что японцы используют этот жест, когда хотят показать, что что-то неправильно, невозможно или даже запрещено. Я уже ухожу, сказала я и указала на выход с той же настойчивостью, с которой женщина в кимоно показывала на группу.

Она схватила меня за локоть и попыталась силой потащить в другом направлении. Может быть, я нарушила хрупкое равновесие общего целого, равновесие, которое определялось такими тонкими деталями, что мне как иностранке не дано было их понять. А может, я совершила нечто непростительное, покинув группу. У меня снова возникло ощущение непроницаемого невежества, которое для меня навсегда будет связано с путешествиями по Японии. Простите, сказала я, но мне действительно пора — и, рванув руку чуть резче, чем собиралась, освободилась от нее и поспешила к выходу. Но когда я свернула за угол, Эршади нигде не было видно. В вестибюле было пусто, только туфли японок выстроились на старых деревянных полках. Я выбежала наружу и огляделась, но вокруг храма не было никого, кроме огромных ворон, которые неуклюже взлетали, когда я пробегала мимо них.

Я не знаю, как назвать это чувство, если не любовью, хотя оно отличалось от всех других испытанных мною случаев любви. Для меня любовь всегда начиналась с желания, со стремления, чтобы меня изменила или сбила с пути неконтролируемая сила. Но любовь моя к Эршади была таким огромным чувством, что за ее пределами меня как бы и не существовало. Если назвать это чувство состраданием, то оно звучит как что-то вроде божественной любви, но божественным это чувство не было, оно было до ужаса человеческим. Скорее уж это животная любовь — чувство животного, которое жило в непонятном мире, а потом встретило своего сородича и осознало, что все его попытки понять были направлены не туда.

Может, это прозвучит дико, но в тот момент мне казалось, что я могу спасти Эршади. Не замедляя хода, я пробежала под огромными деревянными воротами, и в стропилах зазвучало эхо моих шагов. Во мне стал нарастать страх, я испугалась, что он собирается покончить с собой, как персонаж, которого он исполнял, практически не играя, и что я потеряла тот крошечный шанс вмешаться, который у меня был. Когда я выбежала на улицу, там никого не было. Я свернула в направлении знаменитой тропки вдоль узкой реки и побежала дальше. Сумка моя хлопала о бедро. Что бы я сказала, если бы догнала его? Что бы спросила о беззаветной любви? Кем и чем я хотела быть, когда он повернется и наконец посмотрит на меня? Неважно — когда я достигла поворота, на тропинке никого и ничего не было, кроме голых черных деревьев. Вернувшись в рекан, я съежилась на татами и вышла в интернет, но никаких новостей про Хомаюна Эршади не было, нигде не говорилось, что он путешествует по Японии или что он умер.

На обратном рейсе до Тель-Авива я стала сомневаться еще больше. Самолет скользил поверх огромного вала облаков, и чем дальше он удалялся от Японии, тем менее возможным мне казалось, что я действительно видела Эршади. Наконец все это показалось мне абсурдным, прямо как кимоно, японские туалеты, этикет и чайные церемонии — в Киото они выглядели чем-то неизменным и окончательным, а на расстоянии показались абсурдными.

На следующий вечер после возвращения в Тель-Авив я встретилась в баре с Роми. Я рассказала ей, что случилось в Японии, но в ироническом тоне: я смеялась над собой за то, что хоть на секунду поверила, будто это Эршади я увидела и побежала за ним. По мере того, как я рассказывала историю, ее большие глаза становились все больше. Со всей театральностью профессиональной актрисы Роми поднесла руку к сердцу и подозвала официанта налить ей еще, при этом коснувшись его плеча инстинктивным жестом, которым она втягивает других людей в свой мир, зачаровывает их напряженностью своих переживаний. Так и глядя на меня в упор, она вынула из сумочки сигареты, зажгла одну и вдохнула дым. Потянулась через стол, накрыла мою руку своей. Потом наклонила подбородок и выдохнула дым, все это время не отрывая от меня взгляда.

— Поверить не могу, — наконец хрипло прошептала она. — Со мной случилось ровно то же самое.

Я снова засмеялась. С Роми всегда случалось что-нибудь безумное: ее жизнь несло потоком бесконечных совпадений и таинственных знаков. Роми играла роли, но не притворялась, то есть в глубине души она верила, что вся жизнь не вполне реальна, что это что-то вроде игры, но верила она в это искренне и глубоко и при этом отличалась огромной страстью к жизни. Иными словами, она жила не ради того, чтобы кого-то в чем-то убедить. Безумные вещи, которые с ней случались, случались потому, что она была открыта им и искала их, потому что она всегда что-то пробовала, при этом не слишком зацикливаясь на результате, а интересуясь больше тем, какие чувства в ней это вызывало и насколько она способна на них отреагировать. В своих фильмах она всегда оставалась собой, но ее «я» растягивалось в ту сторону, в которую этого требовали обстоятельства сценария. За тот год, что мы дружили, я ни разу не видела, чтобы она врала. Да ладно, сказала я ей, неужели ты серьезно. Но Роми всегда была серьезна, даже когда смеялась, и теперь, все еще сжимая мою руку, лежавшую на столе, она начала рассказывать свою собственную историю об Эршади.

«Вкус вишни» она смотрела в Лондоне пять или шесть лет назад. Ее, как и меня, фильм и лицо Эршади очень задели и даже встревожили. Но при этом в последний момент фильм принес ей прорыв к радости. Да, радость — самое подходящее слово для того, что она ощущала, идя на закате домой из кинотеатра в квартиру отца. Отец ее умирал от рака, и она приехала о нем позаботиться. Ее родители развелись, когда ей было три, и в детстве и отрочестве она с отцом почти не общалась, они практически стали друг для друга чужими. А потом после армии у нее началось что-то вроде депрессии, и отец пришел повидать ее в больнице, и чем дольше он сидел у ее постели, тем больше она прощала его за все то, в чем винила много лет. С тех пор они сблизились. Роми часто гостила у отца в Лондоне, какое-то время она даже училась там в театральной школе и жила в его квартире в Белсайз-Парк. Через несколько лет у него диагностировали рак и началась долгая битва, которую он, казалось, выигрывал, пока в какой-то момент не стало с несомненной очевидностью ясно, что он проиграл. Врачи сказали, что ему осталось три месяца.

Роми бросила все свои дела в Тель-Авиве и снова переехала к отцу. Много месяцев подряд, пока тело ему постепенно отказывало, она была рядом и почти от него не отходила. Он решил отказаться от ядовитых форм лечения, которые продлили бы его жизнь всего на несколько недель или месяцев. Он хотел умереть с достоинством и в покое, хотя на самом деле никто никогда не умирает в покое, и путь тела к угасанию жизни всегда требует насилия. Их повседневная жизнь была полна подобного насилия, мелкого и крупного, но все это сочеталось с юмором ее отца. Пока он мог ходить, они гуляли, а когда больше не мог — часами смотрели детективы и документальные фильмы о природе. Видя зачарованное лицо отца в свете телеэкрана, Роми осознала, что хотя собственная история жизни ее отца идет к концу, это не мешает ему с головой уходить в истории о нераскрытых убийствах, шпионаже и отважных попытках жука-навозника закатить шарик навоза на холм. Отцу не хватало сил выбраться из постели и дойти ночью до туалета, но он все равно пытался, и Роми слышала, как он падает, приходила и держала его голову на коленях, а потом поднимала его, потому что тогда он уже был не тяжелее ребенка.

Примерно в это время, когда отец не мог уже пройти даже короткое расстояние до туалета и круглосуточной сиделке-украинке приходилось перебрасывать его через свое мощное плечо, Роми, по настоянию этой самой сиделки, надела пальто и на несколько часов вышла из дома, чтобы сходить в кино. О фильме она ничего не знала, но ей понравилось название, которое она увидела на козырьке над входом в кинотеатр по пути то ли в больницу, то ли из больницы.

Она села в задних рядах почти пустого кинотеатра. Там было всего человек пять или шесть, сказала Роми, но это когда зал полон, все вокруг тебя словно исчезают, как только оживает экран, а в тот раз она остро ощущала присутствие остальных зрителей, которые тоже в основном пришли поодиночке. Во время множества бессловесных эпизодов фильма, эпизодов, где слышны гудки машин, звук бульдозеров и смех невидимых детей, и крупных планов, когда камера замирает на лице Эршади, Роми осознавала, что она сидит и смотрит фильм и вокруг другие люди, которые тоже смотрят. В тот момент, когда она поняла, что господин Бади планирует покончить с собой и ищет человека, который утром его похоронит, она заплакала. Вскоре после этого какая-то женщина встала и вышла из кинотеатра, и от этого Роми почувствовала себя немножко лучше, потому что это как бы создало безмолвную связь между теми, кто остался.

Я написала, что не буду рассказывать, чем кончился фильм, но теперь вижу, что без этого не обойтись, потому что Роми была убеждена — если бы фильм закончился обычным образом, то, что потом случилось с нами обеими, почти наверняка не случилось бы. То есть если бы после того, как господин Бади предположительно проглотил таблетки и надел легкий пиджак, чтобы не замерзнуть, он бы просто лег в канаву, которую вырыл, и все бы потускнело, а мы бы наблюдали за тем, как он бесстрастно наблюдает за тем, как полная луна скрывается за дымными облаками и снова появляется, а потом, после раската грома, когда стало уже так темно, что мы совсем его не видели, пока вспышка молнии снова не освещала экран и он снова лежал там, снова смотрел на нас, все еще в этом мире, все еще ожидал, как ожидали мы, а потом снова исчезал во тьме до следующей яркой вспышки, во время которой мы бы увидели, что его глаза наконец закрылись, и экран насовсем стал бы черным, и слышно было только дождь, который лил все сильнее и сильнее, пока не достиг бы крещендо и не утих, — если бы фильм закончился на этом месте, как, казалось, и должен был, тогда, сказала Роми, он ее, возможно, не зацепил бы так сильно.

Но на этом фильм не закончился. Вместо этого до нас доносится ритмичная песня марширующих солдат и постепенно экран снова оживает. На этот раз, когда мы видим холмистый ландшафт, уже весна, все зеленое, а зернистые, выцветшие кадры сняты на видео. Солдаты строем выходят на извилистую дорогу в нижнем левом углу экрана. Этот новый вид сам по себе достаточно удивителен, но через мгновение появляется человек из съемочной бригады. Он несет камеру по направлению к другому человеку, который устанавливает треногу. А потом в кадр непринужденно входит сам Эршади, которого мы только что видели, когда он засыпал в своей могиле. Он одет легко, по-летнему. Из переднего кармана он достает сигарету, зажигает ее, держа в губах, и молча протягивает Киаростами, а тот принимает ее, не прерывая разговора с оператором-постановщиком и даже не глядя на Эршади, и в этот момент мы понимаем, что Эршади связан с режиссером нитью чистой интуиции. Тут в кадре появляется звукооператор; он сидит на корточках со своим гигантским микрофоном чуть ниже по склону холма, в высокой траве, прячась от ветра.

— Вы меня слышите? — спрашивает бестелесный голос.

Внизу сержант, ведущий солдат, сбивается и перестает кричать.

— Bâlé? — говорит он. — Да?

— Скажите своим людям пойти к дереву отдохнуть, — отвечает Киаростами. — Съемки закончены. — Последняя реплика фильма звучит через несколько мгновений, когда труба Луиса Армстронга начинает свой траурный плач и мы видим, что солдаты сидят, смеются, разговаривают и собирают цветы возле дерева, где господин Бади лег в надежде на вечный покой, хотя сейчас это дерево покрыто зеленой листвой.

— Теперь записываем звук, — говорит Киаростами.

А дальше только огромный прекрасный и жалобный звук трубы и никаких слов. Роми дождалась конца трубы и титров, и хотя по лицу ее текли слезы, она ощущала восторг.

Только через некоторое время после того, как Роми похоронила отца и сама бросила землю в его могилу, оттолкнув дядю, который пытался отобрать у нее лопату, она вспомнила про Эршади. Она осталась в Лондоне, чтобы позаботиться об имуществе и делах отца, а потом, когда больше не о чем уже было заботиться, когда все было закончено и приведено в порядок, она еще несколько месяцев жила в почти пустой квартире.

Все ее дни проходили одинаково — она погрузилась в апатию и валялась, чувствуя, что не в силах ни за что взяться. Хоть какие-то желания у нее получалось испытывать только во время секса, так что Роми начала снова встречаться с Марком, с которым у нее был роман в тот год, когда она училась в театральной школе. Марк был собственником — отчасти из-за этого их роман и закончился. А теперь, поскольку с момента их разрыва у нее были другие мужчины, он стал еще ревнивее и навязчиво требовал, чтобы она ему рассказывала про этих других мужчин и каково ей было с ними. Но секс с ним был жесткий и хороший, и Роми это бодрило — слишком долго ей казалось, будто у нее нет тела, будто существует только умирающее тело ее отца.

Вечером, когда Марк возвращался с работы, она приходила к нему, и в темной спальне он перебирал порнофильмы, пока не находил то, что искал, а потом она лежала на животе, он трахал ее сзади и они смотрели, как на огромном экране его телевизора двое или трое мужчин имеют одну женщину, как они суют члены в ее влагалище, в зад и в рот, и в объемном звуке слышно, как они все дышат и стонут. Перед тем как кончить, Марк сильно шлепал Роми по заднице, входил в нее со всей силы и называл шлюхой, будто воплощая какую-то давнюю боль, заставлявшую его верить, что женщина, которую он любит, никогда не будет ему верна. Однажды вечером после всего этого Марк заснул, обняв ее, а Роми лежала и не спала — она все время чувствовала себя усталой, но заснуть не могла. Наконец она вылезла из-под Марка и долго ползала по полу, ища свое белье. Ей не хотелось ни оставаться, ни уходить, так что она села обратно на край кровати Марка и нащупала под собой пульт от телевизора. Включив телевизор, Роми начала листать каналы, проматывая истории о слонихах и пчелиных ульях, которые смотрела с отцом, расследования давних уголовных дел и ток-шоу, а потом она очередной раз нажала кнопку и на огромном экране, заполнив его почти целиком, появилось лицо Эршади. Секунду она смотрела на это нереальное лицо в темной комнате, а потом оно снова исчезло, потому что ее палец продолжил беспокойно нажимать на кнопку, прежде чем она осознала, что именно видит. Роми отлистала каналы назад, но больше его не нашла. Нигде не показывали ничего о фильме, об Иране или о Киаростами. Она сидела в темноте, удивленная и ошарашенная, а потом ее вдруг постепенно накрыло чувство томления, и она засмеялась впервые после смерти отца и поняла, что пора возвращаться домой.

Мне не оставалось другого выбора, кроме как поверить Роми. Ее история была настолько конкретна, что выдумать ее было невозможно. Иногда Роми преувеличивала в мелочах, но она при этом сама верила в свои преувеличения, и от этого она становилась только милее, потому что видно было, что она в состоянии сотворить с сырьем, которое давал ей мир. И все равно, вернувшись домой и сбросив чары ее присутствия, я лежала в постели и чувствовала грусть, пустоту и нарастающую депрессию, потому что моя встреча с Эршади не просто не была уникальной — хуже того, в отличие от Роми я не представляла, что это значит и что с этим делать. Я ничего не поняла, ничего от этой истории не получила и рассказывала ее как шутку, чтобы посмеяться над собой. Лежа в темноте в одиночестве, я расплакалась. В лодыжке пульсировала боль, и я так от нее устала, что проглотила в ванной сразу пригоршню таблеток адвила. Таблетки смешались у меня в животе с выпитым вином, меня стало тошнить, и вскоре я уже стояла на коленях на полу ванной, и меня рвало в унитаз. На следующее утро я проснулась от стука в дверь. У Роми было чувство, что что-то не так, она пыталась мне позвонить, но я всю ночь не снимала трубку. В голове у меня все еще был дурман, и я снова начала плакать. Видя, в каком я состоянии, Роми активно взялась за дело — приготовила чай, уложила меня на тахте и вытерла мне лицо. Она держала меня за руку, а вторую ладонь положила себе на горло, будто моя боль была ее болью и она все чувствовала и все понимала.

Через два месяца я ушла из труппы. Я поступила в магистратуру университета Нью-Йорка, но на лето осталась в Тель-Авиве и улетела обратно только за несколько дней до начала семестра. Роми к тому времени познакомилась с Амиром, предпринимателем на пятнадцать лет ее старше, у которого было столько денег, что большую часть времени он искал способы их раздать. За Роми он ухаживал так же целеустремленно, как добивался любых других своих целей. За несколько дней до моего отлета Роми устроила для меня прощальную вечеринку в нашем любимом ресторане: пришли все танцоры, и наши друзья, и большинство парней, с которыми мы спали в тот год. Амир не пришел, потому что он был занят, а Роми на следующий день уплыла на Сардинию на его яхте. Вещи я собирала одна. Мне грустно было уезжать, и я не знала, не совершила ли я ошибку.

Какое-то время мы поддерживали тесный контакт. Роми вышла замуж, переехала в особняк Амира на скале над Средиземным морем и забеременела. Я училась в магистратуре, влюбилась, потом через пару лет разлюбила. Тем временем Роми родила двоих детей. Иногда она присылала мне фотографии этих мальчиков, у которых было ее лицо, будто от отца они ничего не взяли. Но общались мы все реже и реже, и вскоре между нашими разговорами стали проходить годы. Однажды, вскоре после рождения дочери, я проходила мимо кинотеатра на Двенадцатой улице и почувствовала чей-то взгляд, а когда обернулась, то увидела глаза Эршади, уставившиеся на меня с плаката к «Вкусу вишни». У меня мурашки по спине побежали. Показ уже прошел, но плакат так и не сняли. Я его сфотографировала и тем вечером послала Роми, напомнив ей о том, как когда-то мы планировали поехать в Тегеран — я со свежим американским паспортом без израильских штампов, а она с британским, который у нее был благодаря отцу, — посидеть во всех кафе и пройтись по всем улочкам, на которых происходило действие многих любимых нами фильмов, попробовать тамошнюю жизнь на вкус и полежать на пляжах Каспийского моря. Мы собирались найти Эршади и представляли, как он пригласит нас в свою стильную квартиру, которую спроектировал сам, как будет слушать, пока мы рассказываем ему свои истории, а потом расскажет нам свою, попивая черный чай и глядя на снежный Эльборз за окном. В письме я рассказала ей, почему плакала ночью после того, как она рассказала мне о своей встрече с Эршади. Рано или поздно, написала я ей, мне пришлось бы признаться самой себе, что в пылу честолюбия я перестала себя контролировать. Мне пришлось бы осознать, насколько я несчастна и насколько я запуталась в том, что именно чувствую по отношению к танцу. И все-таки желание получить что-то от Эршади, почувствовать, что реальность для меня расширилась так же, как для нее, что иной мир прорвался в этот и коснулся меня, заставило меня пережить откровение быстрее.

Несколько недель от Роми ничего не было слышно, но наконец я получила ответ. Она извинилась, что ей потребовалось столько времени. Очень странно, сказала Роми. Она много лет не думала об Эршади, а потом, три месяца назад, вдруг решила пересмотреть «Вкус вишни». Она недавно ушла от Амира, и в те ночи, когда не могла уснуть в новой квартире, где непривычно пахло, а с улицы доносился шум, она смотрела кино. Ее удивило то, насколько по-другому в этот раз она восприняла персонажа Эршади. Она запомнила его пассивным, похожим на святого, но теперь вдруг увидела, что он нетерпелив, часто грубовато разговаривает с мужчинами, к которым подходит, что манипулирует ими, чтобы они согласились на его просьбу, оценивает их уязвимые стороны и выбирает, что именно нужно сказать, чтобы их убедить. Его сосредоточенность на собственной боли и упорное желание исполнить свой план показались ей эгоцентричными. Еще ее удивили, поскольку она их не помнила, слова, которые перед началом фильма на мгновение появляются на черном экране, как положено для всех иранских фильмов: «Во имя Бога». Она не представляла, как могла этого не заметить в первый раз. Конечно же, Роми вспоминала обо мне, когда лежала в темноте и смотрела этот фильм — о том годе, когда мы были так молоды и бесконечно разговаривали про мужчин. Сколько же времени мы тратили зря, веря, что все давалось нам как дары, через чудеса, знаки, через любовь мужчин, во имя Бога, не осознавая все как есть — что это все наша сила, которую мы вытащили из небытия собственных глубин. Она рассказала мне о фильме, сценарий к которому хочет написать, когда наконец найдет время, — там должна быть история танцовщицы вроде меня. А потом она рассказала мне о своих сыновьях, которые нуждались в ней для всего на свете, точно так же, как все мужчины в ее жизни всегда нуждались в ней для всего на свете. Хорошо, что у тебя дочь, написала она. А потом, словно забыв, что уже перешла к другой теме, словно мы так и сидели друг напротив друга, погрузившись в одну из наших бесед без начала, середины и конца, Роми написала, что последнее, что ее удивило, — когда Эршади лежит в вырытой им могиле и глаза у него наконец закрываются, а экран чернеет, на самом деле экран не черный. Если внимательно приглядеться, видно, что идет дождь.

Будущие катастрофы

Сначала долго говорили, что они нам не понадобятся, но потом что-то изменилось, и все-таки сказали, что понадобятся. Что всем выдадут противогазы. Это было после 11 сентября, после того, как создали министерство национальной безопасности, а фабрика американского воображения работала на полную мощность, создавая угрозы, нападения и заговоры. Я стояла босиком в кухне и слушала радио на полной громкости — мне нравилось так делать по утрам. Радио делает новости более весомыми, подчеркивает то, насколько это драматично — начинать очередной день в мире, к которому я привыкла, но знаю, что он в любой момент может измениться. Услышав объявление, я в первую секунду инстинктивно задержала дыхание — вдруг то, от чего нас должны были защитить эти противогазы, уже выпустили в воздух?

— Что случилось? — спросил Виктор, зайдя в комнату и уменьшив громкость.

Я выдохнула.

— Противогазы, — сказала я.

Утро за окном выглядело неярким, но ясным. В атмосфере вроде бы не было ничего, кроме кислорода, этого невидимого дара человечеству. Ну и других невидимых вещей: остатков бензола, возможно, некоторого количества ртути или диоксина. Но к этому мы давно привыкли. Иногда на закате я смотрю на бегунов на дорожке вокруг водоема, на то, как усиленно работают их легкие, стараясь закачать в себя как можно больше воздуха, и мне приходит в голову, что, возможно, эти бегуны относятся к подвиду людей, перешедших на новую ступень развития, и этому подвиду на пользу элементы, ядовитые для всех остальных, потому что новые люди способны их перерабатывать и извлекать из них энергию. Виктор этих бегунов называет парадом флагеллянтов. Говорит, что они изнашивают свои суставы, истирают хрящи. Что к концу жизни они будут ковылять или ползать на четвереньках. А мне они кажутся воплощением здоровья: грациозные, гибкие, не страдающие от загрязнения. Они знают, что закат от загрязнения только становится красивее, частички разных посторонних веществ добавляют ему яркости. Краски, в которые окрашивается небо, будто воплощают ту странную душевную боль, которую испытываешь от того, что живешь в подобное время.

— Угроза необязательно придет от обычных загрязнителей или смены направлений ветра, — сказало радио. — Она необязательно придет от переносимых по воздуху пестицидов, пожара на заводе или подземных испытаний. — Загудела кофе-машина, и Виктор достал с полки две кружки.

— Откуда же придет угроза? — спросила я вслух. Я чувствовала близость к этому голосу, ощущала, что я вправе задавать ему вопросы.

— Угроза может прийти из неизвестного источника, — ответило радио. Пусть даже новости плохие, приятно, что мне отвечают.

Пока воздухом дышать можно, сказало радио. И выходить тоже можно, главное, не забыть зайти за противогазом в один из центров выдачи, которые откроются во всех районах. Виктор собирался сегодня сидеть дома и проверять работы студентов, так что я предложила по пути с работы зайти получить противогазы на нас обоих.

— Если там можно выбирать, я бы хотел тот, что с отверстиями для глаз и рылом. Похожий на муравьеда, — сказал Виктор, идя к двери за газетой.

— По-моему, сейчас не время привередничать.

— Верно, — сказал Виктор, уже погрузившись в чтение.

Стоял ноябрь, и свежий холодный воздух на улице будто обещал, что вот-вот пойдет снег. Из всей сельской жизни мне больше всего не хватает мрачной красоты осени. В городе листья просто коричневеют и осыпаются. Однажды я отвезла Виктора на ферму, где я выросла, и все время, пока мы там были, шел дождь. Мы бродили по грязи, я пыталась показать ему, как доить корову, но он не вытерпел запаха парного молока. Когда мы наконец уехали, он сказал, что для того, чтобы вырасти в таком месте, надо иметь чувство юмора. Я не стала ему рассказывать, как собаки заходили в дом и что от них пахло полями.

С Виктором я познакомилась на последнем курсе колледжа. Он преподавал у нас средневековую историю. Виктор француз, так что его не беспокоила идея встречаться со студенткой. Закончив колледж, я съехалась с ним и нашла работу экскурсоводом в музее «Метрополитен». Вообще у меня такое ощущение, будто я всегда жила так, как живу сейчас, но иногда я все-таки представляю другую жизнь, наполненную другими вещами. Жизнь с кем-то, кто не Виктор и ни капли на него не похож.

Спускаясь в метро, я встретила мужчину в противогазе — и не того типа, о котором говорил Виктор. Этот противогаз был устроен затейливее, у него на носу, на рту и на обеих щеках были круги, причем круг слева был в два раза больше остальных и выглядел как зоб. На мужчине был красный шелковый галстук и костюм словно только что из химчистки. Выглядел он пугающе, люди останавливались и пялились. Некоторые, возможно, не слышали утром новостей, а те, кто слышал, гадали, не добавили ли потом еще чего-то. И раньше уже предупреждали, что могут понадобиться маски или противогазы, но взаправду раздавать их стали впервые, и у всех, конечно, нервы были на пределе. Внизу в метро я заметила, что несколько человек уже сходили в центры выдачи и несли свои противогазы в картонных коробках. Я подумала, не зайти ли за нашими, но и так уже опаздывала на работу, а первую за день экскурсию я люблю больше всего. Через окна в потолке на мадонн и святых падает мягкий свет.

На утренней экскурсии у меня было всего пять человек: супружеская пара из Техаса, мать с дочерью из Мюнхена и виолончелист по имени Пол. У него были красивые руки. Я это заметила, когда он коснулся собственного лба. Все немного нервничали, так что первые несколько минут мы обсуждали новости приглушенным голосом, которым люди обычно разговаривают в музеях. Когда группа маленькая, я обычно спрашиваю гостей, чем они интересуются, и стараюсь подстроить экскурсию под их интересы. У мужчины из Техаса на мизинце было золотое кольцо, и он сказал, что очень любит Ренуара. Произнес он эту фамилию как «Рин-ваар», а его жена согласно кивнула.

Пола интересовала фотографическая коллекция музея, так что начала я с зала с работами Уокера Эванса. На меня всегда производила сильное впечатление сдержанная и строгая красота его фотографий. Он фотографировал людей, живущих в тяжелых и безнадежных обстоятельствах, и делал это с такой четкостью и отстраненностью, будто снимал старую вывеску. Почему-то дух захватывает от такого, от холодной ясности при полном отказе от сочувствия. На другом конце зала было несколько фотографий Дианы Арбус, и я решила показать группе и их тоже, чтобы они познакомились и с другой противоположностью, с фотографами, которые до пугающей степени отождествляют себя со своими субъектами. Я сказала им, что только Арбус, похоже, ощущает их печаль — все ее субъекты, близнецы и тройняшки, дети-парии, странные парочки, бродяги, трансвеститы и фрики как будто смотрят на нее саму печально, словно перед ними что-то более мрачное и тревожное, чем их собственная судьба. Иногда так получается, если обстоятельства удачно сложатся — начинаешь говорить и узнаешь нечто, чего и не ждал услышать в собственных словах.

Я дала группе какое-то время молча посмотреть на ребенка, сжимающего игрушечную гранату, и на старуху в инвалидной коляске, которая закрывает лицо маской ведьмы. Я немножко беспокоилась насчет реакции мужчины из Техаса, но переживала я зря — он очень заинтересовался, подходил к снимкам поближе и сосредоточенно щурился. Пол в конце концов вернулся к работам Уокера Эванса. Глядя на его руки, я невольно думала о невероятно тонкой работе. Я вспоминала того человека с самолета, врезавшегося в обледеневший Потомак, у которого в кармане нашли фотографию его любимой женщины и ламинированные крылья бабочки.

До Виктора я всегда встречалась с мужчинами своего возраста. Мне уже трудно вспомнить, какие они были, какая гладкая у них была кожа и как, когда я раздевалась, они словно бы испытывали благодарность. Мне трудно даже вспомнить, как это я была женщиной, которую они любили, для которой только открывался мир. Женщиной, которая не являлась в каком-то смысле отражением Виктора. Когда я с ним познакомилась, я была практически девчонкой. Он показался мне сильным и совершенно замечательным человеком, завершенность давала мне опору и позволяла насладиться постоянством формы.

Пока я обедала, в комнату для персонала вошла одна из экскурсоводов, Эллен, худая и с длинной шеей. Она уже забрала свой противогаз и в шутку его надела. Она наклонилась прямо ко мне, как техасец к снимкам Арбус, и посмотрела на меня через глазные отверстия. Я игриво взвизгнула, но вообще-то выглядела она как огромный богомол, и от этого жутко становилось. Эллен захохотала, а резиновый загубник ловил и глушил этот звук. Потом она сдвинула противогаз на макушку и доела свой сэндвич с тунцом, а глазницы противогаза слепо смотрели в потолок. Иногда мы с Эллен разговариваем об отношениях. Ее бойфренд занимается скалолазанием, называет ее Лу, и его как-то арестовали за перепродажу билетов на «Риверданс». Она говорит, что мне повезло, что у меня мужчина с таким утонченным вкусом, посвятивший свою жизнь исследованию идей.

Чувство юмора у Виктора тоже необычное. Он медиевист, и это само по себе кое-что говорит о его вкусах, но тут еще надо добавить, что диссертацию он писал о системе наказаний в Бургундии тринадцатого века — и вот тут уже начинаешь понимать, что именно может счесть смешным человек вроде Виктора. Когда мы только начали встречаться, его черный юмор казался мне очаровательным. Это привлекало внимание к нашей разнице в возрасте, так что я могла спокойно взять на себя роль наивной неиспорченной юной девушки. Скоро Виктору будет сорок пять. Когда он не бреется, некоторые волоски у него в бороде седые, и иногда, лежа с ним щекой к щеке, я все еще ощущаю прилив благодарности и люблю его как никогда сильно. У меня есть ощущение, что Виктор отгораживает меня от какой-то отдаленной беды, что именно его присутствие меня защищает. Я сворачиваюсь у него в объятиях как кошка, а когда он спрашивает, почему я такая ласковая, я только улыбаюсь и трусь веком о его приятно колючий подбородок.

Последняя экскурсия в музее заканчивается без четверти пять, я беру пальто и выхожу на улицу. Часы перевели уже неделю назад, а я все никак не привыкну к тому, что темнеет так рано. В первый день после внезапного наступления темноты мне даже больно становится. Слегка подташнивает, когда вдруг тебе напоминают о бесшабашной власти времени, о потере ориентиров в мире, с размерами которого ты вроде бы освоился. Назад я не торопилась. Я представила себе, как Пол занимается где-нибудь в пустой аудитории. В парке народу было меньше обычного, но бегуны все еще бегали, набирая скорость под голыми деревьями, растущими вокруг водоема, а свет фонарей бросал отблески на отражатели у них на кроссовках и одежде.

Центр распределения в нашем районе находился в начальной школе на тихой улице, в основном застроенной городскими особняками. Окна были украшены вырезанными из бумаги индейками и пилигримами. Когда я подошла, то увидела, что люди деловито входили и выходили, некоторые собирались кучками на ступенях, чтобы поделиться известной им информацией. Судя по тому, что я успела расслышать, пока шла внутрь, информации было не так чтобы много. На работе я слышала разные версии — мужчина из Техаса думал, что на атомной станции что-то расплавилось, а Эллен уверяла, что исчез самолет-опыливатель из Колумбии, — но особого доверия все это не внушало. Странно, конечно, что никто не объяснил, зачем вдруг понадобились противогазы и почему город к этому готов и маски нашлись для всех. Но я решила, что на то есть причины. Виктор говорит, я слишком мало задаю вопросов. Он сказал, что я принимаю все вокруг себя как данность и не протестую. В первый раз он ко мне обратился на полях сданного мной эссе. «Ваши аргументы не вполне ясны, — написал он. — Зайдите ко мне».

Противогазы раздавали в одной из классных комнат. У раздатчиков был список всех проживающих в районе, и когда я отстояла в очереди для лиц с фамилиями с J по P, пришлось объяснить, что я хочу забрать еще маску для Виктора Ассулена и нельзя ли ее как-нибудь получить, не стоя в очереди с A до F. Среди волонтеров, работающих на другой стороне барьера из детских парт, произошла небольшая бюрократическая суматоха, но когда я показала им удостоверение личности с таким же адресом, как у Виктора, они во всем разобрались, и женщина в велюровом спортивном костюме протянула мне две коробки. По пути на улицу я остановилась и улыбнулась девочке в балетках, которая прыгала по коридору, а потом снова подняла голову и заметила записку на доске. Изящным учительским рукописным курсивом там было написано: «В понедельник сдать предсказания на будущее». Я засмеялась было, но взяла себя в руки, когда обернулась и увидела обращенный на меня серьезный взгляд маленькой пророчицы в потертых балетках.

Если спросите Виктора, он вам расскажет, что в Средневековье было гораздо больше страстей, чем сейчас. Кругом были невероятные контрасты и бурные конфликты, и это давало жизни волнующую мощь, которую не может принести порядок. За бутылкой вина Виктор охотно расскажет, подробно и с волнением, что сейчас все стремятся исключительно решать конфликты. Люди хотят пожать друг другу руки и прийти к общему решению, хотят терпимого отношения ко всем точкам зрения — лишь бы эти точки зрения выражались должным порядком. Виктор, конечно, не мечтает нас всех отправить обратно в тринадцатый век и чтобы мы там лихорадочно веселились на публичных казнях. У него прекрасно развито нравственное чувство. Но он отказывается принимать систему, рассчитанную на то, чтобы исключать конфликты и протискивать нас всех, как толстуху в замочную скважину, в направлении стабильного среднего показателя. Именно так и сказал — как толстуху в замочную скважину.

Когда я пришла домой, Виктор стоял в кухне посреди кучи пакетов. Он купил еды больше, чем мы обычно съедаем за месяц, и теперь пытался ее куда-то рассовать в нашей крошечной кухне. Увидев, что я стою в дверях, он поставил банку арахисовой пасты, которую как раз пытался втиснуть между банками с супом, пробрался между пакетами и крепко меня обнял. Обычно, когда я прихожу домой, Виктор выглядывает из-за какой-нибудь книжки о менестрелях и едва приподнимает бровь. Не то чтобы он не рад был меня видеть — он просто предпочитает меня приветствовать в своем ритме. Викторов как будто двое, и между интеллектуалом Виктором, который постоянно критикует подавление конфликтов, и тем Виктором, который растирает мне пальцы ног, когда я замерзла, словно существует мощное силовое поле. Каждый день он пробивается ко мне через это поле, словно супергерой, которому нужно пройти трансформацию, чтобы вернуться в обычную жизнь.

— Привет, — сказала я, уткнувшись в его фланелевую рубашку.

— Я беспокоился, — сказал Виктор. — Я пытался дозвониться тебе в музей, чтобы ты пришла домой пораньше.

— А почему? Были еще какие-то новости? Что ж ты мне на мобильный не позвонил?

Телефон у меня появился через месяц после 11 сентября, на этом настоял мой отец. Но звонили по нему только отец с матерью. Виктор пока не принял концепцию «до человека в любой момент можно дозвониться».

— Нет. Теперь они объясняют, как герметизировать окна скотчем, но зачем, не говорят. Я сходил в супермаркет.

Мы оба оглядели кухню, посмотрели на пакеты абрикосов и груш, на сыр, завернутый в оберточную бумагу, буханки хлеба, шоколадные батончики, упаковки мороженого, мясные нарезки и приправы, пластиковые корытца с соусами и намазками.

— Вижу.

— Люди разбирали все. Я схватил что смог, — сказал Виктор. — Приготовлю тебе ужин, — добавил он, прихватив губами мочку моего уха.

Виктор прекрасно готовит, и за десять минут, которые ушли у меня на то, чтобы переодеться в домашние штаны и устроиться на тахте перед телевизором, квартира успела наполниться аппетитным запахом чего-то, что булькало на плите. Я смотрела на мелькающие в новостях кадры опустошенных полок супермаркетов и людей, стоявших на улице в очередях в центры выдачи противогазов, а потом на экране появилась светлокудрая маленькая девочка с сопливым носом, которая пыталась натянуть на себя противогаз. Оторвавшись от телевизора, я заметила в окне собственное отражение, уютно устроившееся под одеялом, словно ребенок перед ураганом, и поняла, что ощущаю счастливое предвкушение. Снаружи было холодно и темно, но внутри все заливал желтый свет ламп, и, ожидая, пока Виктор позовет меня ужинать, я испытала то же самое удовольствие, ради которого в детстве придумывала игры, где главной задачей было выживание.

Виктор, наверное, чувствовал то же самое, потому что, несмотря на мрачность и неясность новостей и угрожавшую нам в будущем нехватку еды, приготовил он настоящий пир. Мы ели как японцы, усевшись на подушках по сторонам кофейного столика, а телевизору у нас за спиной уменьшили громкость. На ужин была утка с абрикосами и малиной и салат с гранатовыми зернышками. Виктор выключил свет, зажег свечи и открыл бутылку вина из того региона Лангедока, откуда происходит его семья. Я рассказала ему, как обстоят дела в центре выдачи противогазов. Он перестал есть и уставился на меня так, как делал это, когда я была студенткой, сидела у него в офисе и чесала голые коленки. Прямо посреди предложения он перегнулся через уголок стола и поцеловал меня. Язык его оказался у меня во рту; он сунул руку мне в лифчик. Когда я прижала ладонь к твердой выпуклости на его джинсах, он застонал и перекатился на меня. Виктор расстегнул свой ремень, я резко вздохнула, когда он стянул с меня штаны и я почувствовала его животом, почувствовала, как в позвоночнике что-то щелкнуло и оказалось, что я лежу спиной на полу.

Десерт мы ели все мокрые от пота и раскрасневшиеся. Давно мы ничего подобного не делали. Виктор, конечно, интересовался средневековой страстностью и доказывал необходимость конфликтов и трений, но даже ему пришлось бы признать, что наши отношения ближе к среднему уровню стабильности, который он так не одобрял. Мы жили вместе уже пять лет, и наши дни и ночи обрели определенный привычный порядок, который задавали мое расписание работы в музее, Виктора — в университете, да еще огромное безмолвное пространство часов, проводимых Виктором за работой у себя в кабинете.

Свечи горели вовсю, центр их уже расплавился. Виктор разлил по бокалам остатки вина, и хотя я уже слегка захмелела, я все выпила за пару глотков. Мы снова включили новости и послушали, но новой информации не было, снова и снова повторялись все те же кадры — люди примеряют противогазы и ходят в них, будто пробуют, как сидят новые туфли. Мы с Виктором не устали, а может, просто не хотели, чтобы вечер закончился, не хотели идти спать и утром столкнуться с тем, что мир принесет нам завтра, так что решили сыграть в скрэббл. Виктор без ума от этой игры — наверное, он знает все английские слова из трех букв. Конечно, делу помогает то, что английский у него безупречный. Я так привыкла к его акценту, что иногда забываю, что большая часть его жизни прошла с другими идиомами, другими способами выражать удовольствие и боль, воплотилась в предложения, которые для меня чужды и непонятны. Иногда я слышу, как Виктор восклицает что-то себе под нос на французском и вспоминаю об этой другой жизни. На мгновение это меня озадачивает, и приходится добавить к уже известным мне Викторам третьего, тайного Виктора.

Пока Виктор ходил за доской для скрэббла, я убрала со стола тарелки и составила их в раковину, к грязным кастрюлям и сковородкам, в которых уже застывали остатки нашего ужина. От их вида меня слегка затошнило. На обратном пути в гостиную я прошла мимо коробок с нашими противогазами — они стояли у двери, там, где я их оставила. Я отнесла коробки на тахту, взяв их под мышки, и открыла их, пока Виктор раскладывал доску. Когда я вытащила один противогаз из обертки, на пол упали инструкции.

— Смотри! — сказала я, подняв противогаз. Он был точно такой, как Виктор и хотел, с большими круглыми отверстиями для глаз и коротким хоботом на уровне рта.

— Дай-ка поглядеть. — Виктор повертел противогаз в руках, изучая его. Потом он оттянул лямки, надел противогаз на голову и, повернувшись, спокойно глянул на меня из-за прозрачных пластиковых линз. Выглядело это отвратительно и пугающе — передо мной было странное невиданное существо, которое при этом оставалось Виктором, и у меня от гнева кровь прилила к щекам. Я импульсивно наклонилась к нему и подула по очереди на глазницы так, чтобы они затуманились. С минуту ни один из нас не шевелился. Виктор сидел молча, а я смотрела, как следы моего дыхания медленно исчезают, открывая его далекие потускневшие зрачки. Когда его поле зрения наконец полностью очистилось, он мне подмигнул.

— Сними! — потребовала я. Виктор не шевелился, будто противогаз лишил его разума. — Сними это! — Сердце у меня отчаянно колотилось. Мне хотелось его пнуть, но сидя это бы не получилось. Не успела я ничего сделать, как Виктор снял противогаз и положил его на пол.

— От него резиной воняет, — сказал он и начал выбирать свои семь букв. Я молча смотрела на его лицо, сама себе удивляясь.

Виктор составил первым словом «лемур», я добавила к нему «лук», потом Виктор составил «тема», а я «тол». Какое-то время все шло хорошо, маленькое перекрестье деревянных букв разрасталось, будто какое-то самовоспроизводящееся сообщение, сначала невнятное, но, если прочитать внимательно, используя правильные средства дешифровки, в нем обнаруживался свой смысл, свое неброское красноречие — из «тема» вырастало «рука», а из «рука» — «губы», будто какое-то смутное желание запуталось в словах и единственное, что ему оставалось, — это отчаянно пытаться выложить само себя, буква за буквой. Может, все дело было в вине, но пока мы играли, мне начало казаться, что, если постараться, мы наконец выясним, что же такое пытаемся друг другу сказать столько лет спустя, после стольких прочитанных страниц, съеденных блюд и затянутых пауз, а потом Виктор сложил «позитрон», и я вдруг поняла, что хочу сказать ему, что подумываю от него уйти.

Виктор победил — он это часто делает, и пока он собирал буквы обратно в мешочек с завязками, я расплакалась. Сначала Виктор этого не заметил, но потом наконец он поднял голову, и на его лице появилось удивленное выражение.

— Это же просто игра, — шутливо сказал он.

Я попыталась улыбнуться и покачала головой. Я хотела рассказать ему о том, что поняла, глядя на фотографии Арбус, о старухе, которая прикрыла лицо маской ведьмы, когда щелкнул затвор фотоаппарата, может, затем, чтобы защититься от проницательного взгляда фотографа, или чтобы отправить Арбус в ответ ее собственный образ, или чтобы нарушить вечную цепь отражений, которая тянется между двумя людьми, которые смотрят друг на друга и каждый видит в незнакомце неожиданный образ себя. Но я ничего не сказала. Виктор опустился передо мной на колени и стер слезу с моей щеки.

— Все будет хорошо.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Такое случается, — сказал Виктор, обняв меня, но все еще не желая ни на секунду отказаться от прагматичности. — Для контроля численности населения периодически наступает неизбежная катастрофа, иногда природная, иногда созданная человеком.

Я посмотрела на него снизу вверх. Я знала, он думает, что я боюсь того, о чем мы ждали новостей, того, что несло угрозу даже воздуху, которым мы дышим, и жизни, к которой мы привыкли. Может, так оно и есть. А может, я просто устала и выпила и мне надоел спор внутри моей головы — за или против жизни с Виктором, — который все никак не мог привести меня ни к какому решению. Уже наступила полночь. На столе так и стояли бокалы с отпечатками наших пальцев, а в них последние капли вина из местности, в которой мог бы родиться Виктор, если бы его отец не переехал в Париж, чтобы стать врачом, и не начал цепь событий, которая привела к тому, что Виктор провел детство под сенью больницы Сен-Венсан-де-Поль, к его юношескому интересу к чуме и заразным болезням, к страстному увлечению Средневековьем, преподавательской работе в Америке и, наконец, ко мне. Одна из свечей зашипела и погасла. Виктор отодвинулся от меня и задул вторую. Потом он лег на ковер и притянул меня к себе, и мы так и лежали в обнимку в голубом свете телевизионного экрана.

А потом мы уснули, растянувшись среди фишек скрэббла и пустых бокалов, а когда я снова проснулась, небо за окном уже начало светлеть. Правая рука у меня затекла, и когда я потрогала ее пальцами левой, ощущение было пугающим, будто я потрогала руку мертвеца. Я выпуталась из объятий Виктора и трясла рукой, пока к ней не вернулась чувствительность. У меня болела голова, во рту пересохло, так что я встала и сходила в кухню за водой. Когда я вернулась, экран телевизора беззвучно мерцал, и в его свете я увидела противогаз, лежавший на боку возле лица Виктора. Я подобрала его, повертела, а потом надела. Изнутри он плотно прилегал и ощущался надежным, как защитная маска бейсбольного кетчера. Я легла на спину и заморгала, глядя вверх через глазницы противогаза. Интересно, подумала я, скоро ли мы узнаем, от чего именно нам придется учиться защищаться? А может, уже поздно и выживут только те, кто готовился давно, у кого есть отражающая одежда и легкие лучше развиты. Может, эта неизвестная угроза уже просочилась в щели окон и дверей. Но меня тянуло в сон, и мне уже было все равно. Я не глядя вытянула руку и нащупала кончиками пальцев щеку Виктора. Потом я закрыла глаза и принялась ждать, испытывая благодарность за еще остававшуюся темноту.

На следующий день, в субботу, мы проснулись утром и услышали, что это была такая проверка. Виктор сидел на краю тахты, и волосы у него торчали дыбом, будто он шел через бурю, чтобы добраться до рассвета. Кружку с кофе он держал обеими руками и делал маленькие глотки, не отрывая взгляда от телевизора. Я сходила в душ и уселась рядом с ним. Мэр давал пресс-конференцию и объяснял, что они хотели убедиться в готовности города. Нам велели хранить противогазы в сухом и безопасном месте, где их легко будет найти. Мэр извинился за любые неудобства и излишние тревоги, которые кому-то могла причинить эта проверка, поблагодарил всех добровольцев и поздравил город, сказав, что в тестовых условиях система сработала отлично. Репортеры начали выстреливать вопросы, я пошла в кухню налить себе кофе, и когда я включила радио, ответы мэра стали раздаваться в квартире странным дуэтом. Ночью прошел снег — непривычное явление для этого времени года, и мы с Виктором решили пойти погулять. Мы давно этого не делали, почти так же давно, как не падали посреди ужина потрахаться на полу гостиной. Было холодно, и мы оделись потеплее — надели шапки, укутались шарфами, а на Викторе были красные шерстяные варежки, которые я ему связала, когда еще делала такие вещи. Я надела перчатки, у которых протерлись большие пальцы, и когда мы остановились у светофора подождать зеленый свет, Виктор поднял мой большой палец к губам, будто горн, и дунул теплым воздухом в дырку.

В парке под ногами трещал снег. Светило солнце, и все вокруг блестело в его лучах. Виктор слепил снежок и бросил его в дерево — взрыв белого на фоне черноты ствола. Я то и дело поскальзывалась, потому что на подошвах у меня не было бороздок, но Виктор держал меня за руку, чтобы я не упала. Какие-то дети бегали по снегу с собакой, Виктор смотрел на них и громко смеялся.

Я вспомнила об этом дне несколько недель спустя, когда один из домашних тестов показал, что я беременна. Я сделала тест дважды, потому что первый раз, когда в окошечке появилась розовая полоска, я не могла в это поверить, хотя у меня никогда не запаздывают месячные. Несколько дней я ничего не говорила Виктору. Я ходила на работу и водила экскурсии, зная, что во мне возникает что-то крошечное, что настойчиво пробивается и растет, пока однажды не вырвется наружу и не скажет нам то, чего мы все это время не знали, чего нам не хватало, о чем оставалось только гадать. Маленькое существо, которому есть что сказать, которое сможет предсказать будущее. Наверное, небольшое окно возможности и существовало в те молчаливые дни, когда я держала этот секрет при себе, но мне ни разу не пришло в голову избавиться от ребенка. В долгие месяцы беременности, прежде чем я стала слишком тяжелой, чтобы дойти до парка, я часто стояла у ограды и смотрела на бегунов на дорожке. Во мне жила крошечная необъяснимая надежда, что если я достаточно долго буду за ними наблюдать, то мой ребенок сможет принадлежать к их расе, иметь непобедимые легкие и иммунитет к тому, что содержалось в воздухе, что вело нас к пьянству и окрашивало небо на закате.

Однажды по пути туда я прошла мимо человека в противогазе — непонятно, мужчина это был или женщина. Может, это была шутка, а может, этот человек не доверял мэру, или просто привык носить противогаз, и ему даже понравилось, и теперь не хотелось снова ходить с голым лицом, открытым любому воздействию.

«Amour»

Я знал ее в молодости, а потом надолго потерял с ней контакт и вдруг снова увидел в лагере для беженцев. Иногда страдание меняет человеческие лица до неузнаваемости, но в некоторых есть нечто, какая-то главная черта, наверное, которую не меняют и не искажают ни время, ни потеря родного дома, ни любая боль. У Софи были глаза густого серого цвета, которые иногда, при определенной погоде, казались почти лиловыми. Заметив впервые ее худую фигуру в очереди, змеившейся вдоль ограждения из проволочной сетки, я не вспомнил, как ее зовут, не вспомнил даже, в какую из обрывочных эпох своей жизни я ее встречал, но глаза эти узнал. Потом я услышал ее голос и вспомнил, а за то короткое время, на которое пересеклись наши пути, она рассказала мне то, чего я вспомнить не мог или никогда не знал.

Тогда, в прошлом, Софи была не одна, и пусть прошло столько лет, случилось столько крушений и распадов, какой-то частью своего сознания я все ожидал, что из переплетения проулков вот-вот вылетит Эзра, кутаясь в какое-то ужасное длинное пальто, со встрепанной бородой, типичный безумный талмудист с буханкой хлеба или банкой, которую он выменял, выпросил или еще каким-то эзровским способом раздобыл. Мне всегда нравилась Софи, и я завидовал тому, что она ему досталась. И завидовал кажущейся неизбежности их единения, тому, как крепко держались их отношения, пока все остальные в нашей компании сходились и расходились, встречались, влюблялись, а потом обнаруживали собственную полупропеченность.

Они познакомились в Нью-Йорке в конце девяностых, но все-таки задолго до их фактического конца, так что когда двухтысячный подошел совсем близко, у них уже были планы встретить его вместе, отметить наступление нового года, ночуя в снегу, пока все компьютеры мира глючат, уничтожают время и откатывают нас всех обратно в каменный век. Эти двое всегда ко всему были готовы, и к этому они тоже рассчитывали быть готовы, рассчитывали лежать в обнимку в ледяной белой пещере или валяться прямо у входа в нее на крыльях собственных «снежных ангелов», глядя в небо не на чрезмерный блеск фейерверков от Груччи, а на местные звезды, прихотливо разбросанные над миром в небе Колорадо, кажется, а может быть, Вайоминга. Она выросла на северном берегу Лонг-Айленда, он на острове в Южном Джерси, оба принадлежали к конгрегациям Бет Шалом, у обоих в семьях соблюдали кошер, но не субботу, у обоих американское гражданство было делом случая, и английский язык тоже, и природа, и ни один из них не имел ни малейшего представления о том, как разжечь огонь, поставить палатку или обеспечить водонепроницаемость своего имущества, не говоря уже о выживании при температуре ниже нуля, но их это совсем не беспокоило, потому что до сих пор они проявляли фантастическую, почти волшебную компетентность не только в том, чтобы поступить в хорошие колледжи и добиться успехов, но и в том, чтобы найти во всем этом красоту. Нужно сказать, что в снегу они, в конечном счете, новый год не встречали, потому что впервые расстались перед самым наступлением конца этого долгого и мучительного — хоть и не для них — тысячелетия. Не потому, что они бы не справились. Не потому, что ее семья, которая до сих пор судорожно пыталась на что-то влиять, заявила, что это безумие и гарантированная гипотермия. Не потому, что билеты на самолет были безумно дорогие, не говоря уже о непромокаемом снаряжении. Не потому, что кто-то из них хоть на секунду перестал верить в истину и утешение, которые несло в себе сияние тех звезд.

Они разошлись по какой-то неведомой мне причине, и это было ужасно, невыносимо больно, как минимум для Софи. Хотя и для Эзры, как мне кажется, тоже — потерять такую женщину. Сотовых телефонов еще не было, интернет был по модему и почти пустой, и на какое-то время между ними было только молчание, только слезы и попытки понять, незнание и невозможность узнать, а значит, оставалось только терпеть и ждать. Точка невозврата у каждого из них прошла в одиночестве, в сухости и без мороза, хотя Софи в полночь, подвыпив и отбросив смущение, повернулась к парню, который как раз заговаривал ей зубы — ко мне, — и поцеловала его.

Но в конце февраля того нового года с множеством нулей они столкнулись в очереди у «Кинофорума», дальше последовали извинения шепотом, слезы, ее рука скользнула под его куртку и фланелевую рубашку, чтобы коснуться его голой теплой кожи, и вскоре они снова были вместе, по-старому дыша друг другом, потому что кто же еще мог любить так широко, как она, кто еще был так честен и смел, и кто же был так язвительно остроумен, как он, кто был так страстен и так многословен? Кто еще ходил бы с ним на все фильмы Пазолини и Феллини, кто еще читал бы ей по телефону «Хасидские предания» Мартина Бубера, пока она прижимала бы к уху нагревшуюся беспроводную трубку, в те ночи, когда он был в центре, а она на севере города и не могла уснуть? Конечно, строго говоря, в Нью-Йорке в начале тысячелетия были и другие люди, которые могли делать подобные вещи, и делали их, но это не имело значения для их любви точно так же, как, когда они снова лежали в объятиях друг друга, неважно было, что они встретились совершенно случайно одним весенним днем 1999 года, а если бы не встретились, оба влюбились бы в кого-нибудь еще, то есть оба они были заменимы, оба могли найти друг другу замену. С тех пор они окончательно были вместе, всем были известны как пара, и этой парностью мы, все остальные, пропитывались, завидовали ей, стремились к ней.

Очень похожие, но с акцентами в разных местах — вот в чем состояла, с их точки зрения, простая и четкая красота их союза. Как-то раз в начале их отношений, лежа голышом на матрасе в его квартире в Ист-Виллидж, она стала вслух оценивать степень их совместимости, а он выслушал, согласился, а потом сформулировал так: Софи окружающим кажется милой славной девушкой, которая все делает правильно, но на самом деле она любит нарушать правила и сквернословить и у нее есть своя темная сторона, а вот он, Эзра, всем кажется угрюмым и сомнительным типом с проблемами, но на самом деле дружелюбный и вполне милый. Кроме того, у них в семьях примерно одинаковое количество родственников пережило Холокост, примерно одинаковое количество жило в Израиле, у обоих мать родилась в Европе, а отец только-только успел родиться в Америке и до Рейгана голосовал за республиканцев; оба выросли со строжайшим запретом на брак с гоем и на любой провал — то есть оба они были продуктом одного и того же гордого, закоснелого, вспыльчивого, тревожного, утешающего, всепоглощающего племенного сознания, но мать Софи, недовольная ограничениями своего послевоенного ортодоксально-иудейского детства в Северном Лондоне, послала дочь учиться в государственную школу в Рослине, а его, Эзру, отправили в ешиву, откуда впоследствии он был исключен.

Кроме того, оба они хотели того, чего их семьи, столько в жизни повидавшие, еще не видали: выбрать в качестве призвания не заработать на жизнь, не получить много денег, не добиться измеримого успеха — а заниматься искусством.

«Пазолини!» — повторил я, когда Софи упомянула эту деталь. Она лежала на своем лежаке, укрытая грязным вытертым синим одеялом и смотрела, как дождь капает в ржавую переполненную железную бочку. Я забыл это имя, я к тому моменту успел забыть образы большинства виденных мною когда-то фильмов. Но Софи помнила их все. Она в состоянии была подробно описывать целые сцены, свет, ракурсы съемки, даже реплики актеров, и когда она прокручивала эти фильмы, ее серо-лиловые глаза смягчались, будто она снова смотрела их на экране из самодельных палаток, разрушающихся стен и грязного неба, исчерченного проводами. Те, кто оказывался рядом, кто стоял вместе с нами в очереди за пакетами еды, прививками или коробками с соком, которые могли привезти, а могли бы и не привезти, затихали и тоже слушали, и хотя я никак не могу это доказать, хочу все-таки сказать, что фильмы, которые она создавала у нас в сознании своим волшебным фонарем из слов, достигали более высокой формы своего существования, даже высочайшей, поскольку всего остального, кроме слов, они были лишены.

В начале нулевых я довольно часто встречал Софи, а заодно и Эзру, на ужинах, на вечеринках у друзей или на приемах, устраиваемых учреждениями, на которые теперь работали эти друзья. Потом, где-то через пару лет после 11 сентября, я переехал в Лондон по работе и потерял контакт с Софи. Они с Эзрой до сих пор были вместе; я помню, в какой-то момент мне рассказали, мол, они обручились и рано или поздно сыграют свадьбу в доме ее семьи на Лонг-Айленде. Наверное, тогда я уже перестал о ней мечтать. Тогда уже казалось, что все правильно: что эти двое, так удачно встретившиеся, так подходящие друг другу и симметричные, первыми пойдут дальше, ко все еще далекому горизонту взрослой жизни, где рано или поздно всем нам суждено пристать к берегу родительства. Однако шло время, а на свадьбу никого не звали, потом другие наши знакомые стали жениться, потом стали рождаться дети, иногда даже у тех, от кого уж никак не ожидаешь нуклеарной семейной жизни, а потом как-то раз я приехал в Нью-Йорк на праздники, повидался с друзьями, с которыми еще поддерживал контакт, и от них наконец услышал, что Софи с Эзрой разошлись.

Несколько десятков лет спустя, когда я встретил Софи в лагере, она уже была в плохом состоянии. Из-за недоедания, слабости и туберкулеза она ходила только от своего лежака до перекрестка — неофициального центра лагеря, где распределялись блага и выстраивались очереди. Я был подвижнее — искал что-нибудь, что можно использовать, обменять или съесть, пытался что-то получить через связи в официальных и неофициальных организациях, и мне хватало сил, чтобы все время что-то делать, так что мое сознание подпрыгивало и скользило по поверхности горя, не погружаясь в его глубины. Передвигаясь по лагерю, я проходил мимо медицинского пункта, мимо зала с разбитыми окнами, где до сих пор проводили свадьбы, мимо парикмахера и продавца контейнеров, мимо работавшего в тени арки мастера в тюрбане, который принимал сломанные газовые горелки или нагреватели и с легким наклоном головы в сторону говорил: «Завтра можно» нетерпеливым владельцам, желавшим знать, когда возвращаться за вещью. Иногда некоторые части лагеря затопляло, а когда вода уходила, оставалась непроходимая грязь. Но я всегда возвращался посмотреть, как дела у Софи, и приносил ей что мог. Мне приятно было что-то для нее делать, чуть-чуть облегчать ей жизнь. Когда она уже не в силах была двигаться или просто не хотела, я сидел с ней и прикладывал к ее горячему лбу мокрую тряпку или просто держал ее за руку, а иногда, когда ей было чуть получше, она обращала в никуда взгляд своих серо-лиловых глаз и прокручивала для нас кусок какого-нибудь фильма. Один раз она пересказала целиком всего «Инопланетянина», с самого начала, когда в полумраке за соснами мерцают огни инопланетного корабля и два длинных узловатых сверхцепких пальца тянутся отодвинуть ветку, чтобы было лучше видно, и ты понимаешь, что вовремя на борт он не успеет, и до сокрушительного прощания. Когда Софи дошла до конца, сидевший рядом худенький ребенок в широкополой шляпе, обхвативший колени руками, начал плакать, и слезы оставляли чистые следы на его грязном лице, пока он наконец не стер это все рукавом спортивной кофты.

Несколько раз мне удавалось помочь ей встать и кое-как доковылять до ограды из проволочной сетки. За ней виднелись колючая проволока и военные грузовики, но за ними вдали был кусочек беспокойного серого моря. Это напоминало нам, что на свете еще остались красивые места. Там не пахло пластиком, который люди жгли для тепла, но от которого у них болели легкие. Кто-то притащил туда убитое кресло, сквозь драную обивку которого вылезала крошливая желтая набивка. Зато кресло было достаточно широкое, и мы помещались там вдвоем, сидя плечом к плечу. Мы глядели вдаль, а иногда словно высматривали нечто спутанное и хаотичное, что случилось с нами много лет назад, и какое-то время это изучали, не питая особой надежды найти ему применение или вернуть на надлежащее место. К слову, на ограду ветром приносило большое количество мусора, и иногда он застревал в ее отверстиях — пластиковые бутылки, пакеты и тому подобное, а метрах в семи или десяти от того места, где мы сидели, на ограду прилетел большой кусок рваного черного полиэтилена и повис таким образом, что сильно напоминал пальто. Длинное черное пальто с широким воротником и текучими складками, которое будто висело там так же намеренно, как если бы его повесили на крючок в уютной прихожей какого-то дома в ожидании момента, когда хозяин снова соберется выйти на улицу. Этот кусок полиэтилена настолько напоминал пальто, что у нас на глазах к нему торопливо подошли сначала старик, а потом коренастая женщина в матросской шапке, но затем, приблизившись, разглядели, что это просто мусор.

Это пальто — сказала Софи, когда женщина ушла, ссутулившись и явно чувствуя себя глупо, — оно мне кое о чем напоминает.

Ветер играл его подолом.

Дело было, сказала она мне, примерно за полгода до того, как они с Эзрой расстались. Стояла зима, и они с одним другом шли по Челси, кажется, осматривали галереи. Они свернули за угол на Вестсайд-хайвей, и по ним ударил ледяной ветер с Гудзона. Софи задрожала, и ее друг, который жил за границей и с которым они поэтому виделись редко, прервал фразу на середине и предложил ей свое пальто. Она отказалась, потому что не собиралась оставлять его без пальто, как бы ни замерзла сама. Разговор продолжился, но Софи принимала в нем очень мало участия. Она остановилась, застряла на этом его предложении, изумившись тому, что он его сделал — что кому-то приходит в голову сказать такое интуитивно, и внимание и забота для него настолько органичны, что предложение, полное такой доброты и искренней заботливости, прозвучало почти автоматически. Просто таким человеком он был, так его научили жить, а может, он сам себя научил. И эта забота Софи зацепила, потому что она все сильнее ощущала, что мужчина, с которым она жила и с которым планировала провести всю оставшуюся жизнь, на такое не способен. Она вдруг поняла, что за все их годы вместе Эзра ни разу не предложил ей свой свитер или пиджак. А я ведь почти всегда мерзла, сказала Софи. Всегда дрожала, даже когда всем остальным было тепло. Хотя, возможно, он не замечал.

Но дело не только в этом, сказала Софи. Она могла лежать больная, а Эзре не пришло бы в голову принести ей чашку чая, хотя ему это ничего бы не стоило. Как-то раз она делала ему бейгл, нож соскользнул, и она сильно порезала большой палец. Она сунула его под холодную воду, чтобы остановить кровотечение. Эзра встал из-за стола и подошел к ней, и Софи думала, что он ее сейчас обнимет, но он взял нож, дорезал бейгл и сам его поставил в тостер. Не то чтобы он ее не любил, сказала Софи. Она всегда знала, что он ее любит, настолько, насколько может. Он просто всегда был занят, всегда был поглощен чем-то, у него не было инстинкта заботы о других людях, которая начинается с умения замечать и слушать. Но в тот момент, когда ее друг заметил, что ей холодно, и прервал фразу, чтобы предложить ей пальто, она ощутила, чего лишена, и ей стало больно.

Пока Софи говорила, ветер играл ее волосами, открывая облысевшие участки черепа.

Такое мало кому можно было объяснить, сказала мне Софи. Она знала, во многом им с Эзрой повезло, что они нашли друг друга. Что принесли друг другу столько удовольствия. Повезло найти определенный спокойный ритм жизни, ритм близости, который давал им силы. Что бы она ни сказала кому бы то ни было, это прозвучало бы как неблагодарность. Как жалоба — она не могла такое рассказывать друзьям, прошедшим через тяжелые расставания, друзьям, с которыми плохо обращались, которым разбили сердце или которые остались одни, потому что не могли никого найти.

А потом они как-то пошли в кино. Фильм был на французском, сказала Софи, и в каком-то смысле это была очень простая история. История о частной жизни пожилой супружеской пары, учителей музыки в отставке, которые давно и долго живут вместе. Они идут на концерт, и на следующее утро, когда они завтракают на кухне в халатах, у жены случается первый удар. С этого момента фильм не выходит за пределы помещений, в которых проходит их переплетенная внутренняя жизнь, и следит за тем, что происходит, когда пара провела вместе целую жизнь, а потом кто-то из них становится инвалидом. А второму приходится думать, как заботиться об инвалиде, как помогать ему жить с возможно меньшим количеством страданий и унижения. Софи рассказала мне, что сидела в темном кинотеатре и следила за лицом пожилого мужа. Следила за его выражением, пока он с таким терпением, нежностью и верностью заботился о своей жене. Она заставила мужа пообещать, что он больше никогда не отправит ее в больницу, и он не нарушает это обещание, как бы тяжело ему ни приходилось. Он не святой. Он выходит из себя, один раз он даже бьет жену, злясь на то, что она отказывается есть и пить, и получается, что только он и пытается сохранить ей жизнь. Но он ни разу не перестает пробовать что-то сделать, не перестает о ней заботиться. Это неразрывно связано с тем, чем он больше пятидесяти лет был для нее, а она для него. Хотя отсюда не следует, что такая забота его не изматывает и не требует огромных усилий, пусть даже он делает это интуитивно, пусть это воплощение его природы.

К концу фильма Софи задумалась о своих родителях. О том, что они всю жизнь ругались, но при этом всегда заботились друг о друге. Не было никакого сомнения, что они так и будут заботиться друг о друге до самого конца, и в каком-то смысле, сказала мне Софи, это отсутствие сомнений всегда на нее влияло не только в том, что касалось ее родителей, но и в том, что касалось любви и людей в целом. Но теперь она поняла, что сама она сделала иной выбор. Ей в молодости было важно иное, и в результате она выбрала мужчину, который, хотя многое ей давал, никогда не смог бы о ней заботиться, если она будет не в состоянии позаботиться о себе сама.

Когда фильм закончился и они снова вышли на солнечный свет, она поняла, что закончилось и нечто большее. Вскоре после этого она сказала Эзре, что все кончено, что она не может выйти за него замуж.

Рассказав все это, Софи улыбнулась кривой полуулыбкой и посмотрела через колючую проволоку на смазанное серое море. Потом она пожала костлявыми плечами и подняла к небу пустые ладони, будто подчеркивая жестом, как все абсурдно — хотя я и не знаю, что конкретно. Абсурдно верить, что к решениям, кого любить и с кем связать жизнь, можно подходить рационально? Или абсурдно предполагать, что нам причитается справедливая или естественная смерть? Или она имела в виду абсурдность нашей прежней веры, что жизнь можно посвятить чему-то, что дальше, чем завтрашний день, и больше, чем выживание? Или всего лишь простой и древний абсурд жизни, начало которой ничем не напоминало ее конец?

Когда наступил ее конец, меня рядом не было. Я стоял где-то в очереди, или искал знакомого, или добывал воду, или ждал.

В саду

Двадцать один год я проработал личным секретарем величайшего ландшафтного архитектора Латинской Америки — вы почти наверняка о нем слышали. А если не слышали, то бывали в одном из парков, которые он спроектировал, если только не стараетесь специально избегать общественных пространств, и даже в таком случае, если вам повезло, вы могли побывать в одном из множества созданных им частных садов как в нашем прекрасном городе, так и за его пределами, в холмах и в долинах, в глубине суши или на берегу. Если же вам повезло по-настоящему, вы, возможно, даже посетили сад, который он спроектировал для себя лично в имении Три Ветра, один из самых интригующих садов мира, по словам ученых и экспертов, сравнимый с Эль Новильеро и Комптон-Эйкрс. А в таком случае мы, наверное, даже встречались, потому что это я, когда жил в Трех Ветрах, встречал гостей как личный секретарь, провожал вновь прибывших в гостиную, где всегда было прохладно, какая бы жара ни стояла снаружи, а если гость собирался переночевать, то и в комнату для гостей. Там я оставлял гостя на некоторое время одного, чтобы он мог прийти в себя после поездки, переодеться или отдохнуть, сидя в плетеном кресле. Через двадцать минут я снова стучался в дверь, неся бокал лимонада на бронзовом подносе с чеканкой и приглашение через полчаса прийти в патио, где величайший ландшафтный архитектор Латинской Америки устроит индивидуальную экскурсию по поместью, полному редких видов, таких редких, что, для того чтобы их найти, надо несколько дней пробираться в сердце леса, а может, даже и тогда вы их не найдете.

Некоторые из деревьев он посадил полвека назад. Когда я умру, говорил он обычно, не забудьте — ничего не надо трогать. «Даже таблетки на ночном столике не трогать?» — спрашивал я. Ну ладно, отвечал он, но только таблетки. Я практик и человек земли, кричал он обычно, когда я на него как-то не так смотрел. Я построил свой дом собственными руками, неужели я прошу слишком многого — когда я умру, оставить мои очки там, где я их положил! Дело в том, что он надеялся (теперь эти надежды растоптаны историей, под каток которой он попал), что Три Ветра станут музеем, что люди будут приходить туда и влюбляться в растительность нашей прекрасной страны, как когда-то влюбился в нее он. Ему, как и большинству людей, было о чем жалеть — многие его мечты так и не воплотились, а другие стали реальностью только путем множества компромиссов, — но по крайней мере на этом куске земли все было по его плану настолько, насколько это было возможно, а остальное зависело от природы.

А природа, как он часто говорил, не несет в себе мира и покоя. Это не легкий ветерок и рассвет над горами, как в детских книжках. Природа — не маленькие розовые бутончики или рапсодия зелени. (Вы когда-нибудь замечали, что то, что в этой стране считают зеленью, на самом деле черное? Бесконечное количество черных листьев.) Природа жестокая и вероломная штука, говорил он мне обычно, когда мы оставались вдвоем, а вдвоем мы оставались часто. Она агрессивна и на удивление смертоносна. Слабых убивают: сначала мучают, а потом убивают, а сильные питаются гниением и распадом. Так что не слушайте разговоры о том, как все кругом дышит покоем — ветер в листве, стрекотание сверчков. Сверчки одиноки, они водят своими надкрыльями по зазубренной жилке, подавая знак сородичам, чтобы те их нашли и либо спарились с ними, либо подрались. Не слушайте разговоров о песне сверчка и стихов о розах. Это не значит, что нельзя срывать цветы и наслаждаться их красотой, просто то, что вы их срываете и любуетесь, — это часть их плана, а не вашего.

Конечно, он не всегда так разговаривал. После хорошего обеда с друзьями он мог часами рассказывать о доисторическом гинкго, которое помнит динозавров, о бромелиях, которые питаются пылинками и капельками влаги, или о саде мхов в Сайходзи, где пруд затянут пленкой водорослей и через эту пленку капли дождя мирно падают навстречу собственному исчезновению. Он мог рассуждать о саде Эпикура или завораживать историями о своих приключениях в дождевом лесу или о том, как он в молодости путешествовал в Азии и прошел путем Басё до самого Хагуро. Все зависело от его настроения, которое иногда переворачивалось, как бутылка чернил, и оттуда выливалась чернота. В последние годы друзей уже оставалось мало. Но поначалу они приезжали со всего мира — знаменитые писатели, художники, всяческие важные лица, и все они удостаивались частной экскурсии по Трем Ветрам и оставляли автограф в украшенной золотыми кисточками книге для посетителей.

Двадцать один год я прослужил личным секретарем величайшего ландшафтного архитектора Латинской Америки. Это были темные годы в истории нашей родины, но снаружи светило солнце — оно всегда здесь светило и всегда будет светить. За закрытыми дверями, в подвалах, в складах, в тайных комплексах солнца не было, но снаружи оно светило всегда. Сад зависит от солнца. В саду главное — это расположение света, говорил он, нужно подумать о том, как солнце в нем будет садиться, как вставать, с какой стороны будет светить, как оно будет проходить через сад; как будет раскрывать или скрывать каждый лист.

В день, когда я закончил Сельскохозяйственный институт, солнце светило как обычно, и я поехал на велосипеде в новый парк на севере города, о котором уже писали все газеты, хотя строительные работы только начались. Я пришел в бюро управления парка. Тогда оно временно размещалось в том здании, где потом открыли кафе и посетители могли заказать кофе и сидеть на улице в тени огромного платана (сам платан еще не привезли на грузовой платформе, он еще гнулся под порывами ветра где-то в провинции, не зная, что ему уготовано). И там-то он и сидел за столом, заваленным бумагами и чертежами, знаменитый ботаник и ландшафтный архитектор, недавно назначенный директором общественных парков, загоревший и поседевший от солнца и возраста. Хочу к вам на работу, сказал я. У нас уже есть все необходимые нам садовники, ответил он и продолжил переворачивать страницы. Не знаю, что мною двигало дальше — возможно, мужество, которое приходит, когда ты пришел на встречу с судьбой, — но я сказал: такого садовника, как я, у вас нет. Тут он поднял голову, и на его лице мелькнуло что-то вроде улыбки — мелькнуло и пропало, будто скрылось куда-то за его затылок. Он посмотрел сначала на мои брюки, потом на грязь у меня под ногтями и наконец на мое лицо. Я напрягся под этим взглядом. Это какого же, спросил он, откинувшись назад так сильно, что его стул издал встревоженный скрип. Я вспомнил про засохшую Phalaenopsis bellina, которую нашел в мусоре несколько месяцев назад, принес домой и ухаживал за ней, пока она не пустила новые ростки, и ей-богу, я ему ответил: такого, который может выжать новую жизнь из того, что умерло.

Парк пока строился: тропинки еще не проложили, будущая оранжерея представляла собой яму с теплой водой, полной личинок москитов, еще только начали привозить землю для гряды холмов в верхних садах, а бюсты генералов все еще отливали на государственном литейном предприятии. Но он, наверное, почувствовал, насколько полно я понимал красоту задуманного им островка почти необузданной дикой природы. Почувствовал он, наверное, и мое желание работать, то, насколько полно я готов был погрузиться в работу. Меня ничто не отвлекало, у меня не было ни родителей, ни детей и никаких жизненных устремлений, кроме как существовать среди листьев и латинских названий. В тот первый день я сидел рядом с ним и записывал то, что он мне диктовал, пока просматривал планы парка, и я ничего не упустил, мне не надо было объяснять, как пишется Trochodendron aralioides или Xanthorrhoea preissii, а когда он перепутал какое-то растение с его близким родственником, я внес исправление, не привлекая внимания к ошибке. В четыре он меня отослал и велел приходить на следующий день с чистыми ногтями. Ровно в восемь утра я занял свое место рядом с ним. Я не питал к нему ничего, кроме глубочайшего уважения. Я ощущал, что меня… как бы это выразить? Что я избран. Ему не требовалось ничего мне говорить, я и так ощущал, когда надо ходить за ним следом, а когда отойти, когда подсказать ему слово, которое он ищет, а когда впитывать его слова как дождь.

Что вы хотите, чтобы я сказал, кричал он частенько. Я практик и человек земли, а для этого слова не очень-то нужны. Если б я не стал тем, чем стал, я бы, может быть, стал поэтом. Я их очень уважаю, поэтов, повторял он. Нам с ними приходится работать с тем, что есть, мне с когда-то богатой растительностью нашей страны, изрядная часть которой теперь на грани исчезновения, а им с нашим языком, у которого такая же судьба. Когда я был мальчиком, слов было гораздо больше, говорил он, но постепенно они вышли из употребления. История дошла до той точки, где язык движется назад; когда-нибудь мы вернемся к безмолвию, говорил он, а потом, будто чтобы подтвердить свою мысль, уходил сидеть на веранде и собирать в саду мрачное молчание. Но долго ему никогда молчать не удавалось. Рано или поздно оставшиеся слова все-таки вырывались из него на свободу.

Мы с ним оба родом были не из этой страны. Он все же был связан с ней больше, чем я, поскольку родился в столице, но мать его была родом из Карпатских гор, а отец из Лейпцига, и он вырос на заброшенных участках между мировыми языками — может, поэтому он и привязался к тому языку, хоть и мертвому, в котором были надлежащие имена для всего. И поскольку этот язык мертв, он никогда не меняется. Озеро есть озеро и всегда будет озером. Озеро не может однажды стать слепым глазом или могилой.

Однажды днем, когда мы в верхних садах рассматривали только что доставленные папоротники и орхидеи, по аллее императорских пальм, взметнув облако пыли, подъехала процессия из трех темных седанов с затемненными окнами и остановилась перед временным бюро управления парком. От вида этих машин, напоминавших темных хорьков среди зелени, у меня мурашки побежали по коже. Все четыре двери первой машины распахнулись, и вышли четверо мужчин в военной форме и темных очках в золотой оправе. Один из них постучал в дверь бюро, вошел и через несколько мгновений опять вышел. Потом открылись все четыре двери второй машины, и вышли еще четверо мужчин в форме, один из которых лениво махнул рукой в нашу сторону. Двери третьего седана не открывались. Может, вам нужно подойти к ним, спросил я. Да, ответил он, но так и остался стоять, и маленькая Aphelandra squarrosa дрожала у него на ладони. В конце концов они пришли, забрали его и увезли в третьем черном седане. Одна дверца этого седана открылась изнутри, и я помню, что, пока он стоял, глядя в темные внутренности салона, выражение лица у него было как у человека на краю пропасти, который одинаково боится упасть и броситься вниз.

Он подчинял себе природу, план за планом, набросок за наброском, клумбу за клумбой. Природа — это не венок из маргариток, это не корзина бутоньерок, говорил он обычно. Природа кусает руку, которая ее кормит. Но он никогда не пытался укротить природу, никогда не удалял ее когти и яд. Именно в этом был его секрет, отличавший его от всех остальных: он гнул природу, но не ломал ее. В этом был его гений и его погибель. Он позволил природе сохранить свою необузданность, и потом вдруг природа развернулась и свалила его с ног. Нет, не вдруг, конечно, — очень медленно, потихоньку, но результат все равно был тот же самый.

Я смотрел, как процессия машин уехала тем же путем, каким приехала, а потом, несмотря на потрясение, вернулся к работе — это же была моя работа, и состояла она просто в том, чтобы усердно ухаживать за хрупкими и уставшими растениями, которые приехали из самых разных краев, чтобы занять свое место в замечательном парке, спроектированном великим ботаником и ландшафтным архитектором, который научил людей видеть изысканную красоту растений своей родины. Той ночью, ярко-голубой весенней ночью, я поехал домой на велосипеде, принял ванну, а потом смотрел на то, как грязь, вращаясь, сливается в канализацию, где она вместе со всеми другими осадочными веществами пустится в медленный путь к морю, километр за километром беззвучно скользя по воде. Мне хотелось кому-то позвонить и рассказать, что случилось, но кому звонить? Я думал, что, возможно, больше никогда его не увижу, и когда я вспоминаю об этом сегодня, то понимаю, насколько был наивен и насколько не понимал, как действуют генералы.

Той ночью я не спал. На следующий день, когда я с утра приехал в парк, он уже сидел за своим столом. Выглядел он ужасно — либо спал одетый, либо вообще не спал. Но мне все равно полегчало. Я вскипятил воду для чая. Когда я принес поднос, он настоял на том, что сам разольет кипящую жидкость по нашим чашкам. Рука у него самую капельку дрожала, и чай выплеснулся на блюдце. Есть кое-что, что вам следует знать, сказал он тихо. А следует ли, спросил я и высыпал в его чашку ложку сахара с горкой. Я помешал сахар, и мы вместе стали следить, как он растворяется. Сейчас необычные времена, прошептал он. Чтобы создать такой парк, приходится брататься с дьяволом. Я сложил руки на коленях, руки простого садовника, и уставился на свои ногти. В саду главное — это расположение света. Нужно подумать о том, с какой стороны будет светить солнце, как оно будет садиться, как вставать, какой лист высветит, а какой спрячет. Я развернул планы парка и молча — да, просто ведя по плану пальцем — привлекал его внимание к той или иной детали, пока к нему не вернулось его ви´дение. Потом я встал и убрал чайную посуду. Бог живет в ваших садах, сказал я и вышел из бюро, чтобы начать утренние работы.

Он пригласил меня в Три Ветра. Такое приглашение могло означать самые разные вещи, и только когда у меня заныло в животе, я понял, что ждал его. Поместье было на прибрежной равнине, больше чем в часе езды на автомобиле. Я ехал на переднем сиденье, рядом с его водителем, а он на заднем, и периодически я чувствовал, как его взгляд останавливается на моем затылке, легко, как будто муха села. Три Ветра представляли собой сад, обращенный внутрь. Именно там он возделывал себя, именно там, поскольку его ничто не ограничивало, экспериментировал вовсю. Он провел меня по территории, и я помню, какое потрясение испытал, увидев бетонные стены без крыши, будто развалины из будущего, и блестящую от влаги тропу, которая пробиралась через подлесок к высоким деревьям, выстроившимся собором. Потом он показал мне питомник, коллекцию тропических растений, гербарий, маленькую бенедиктинскую часовню, посвященную святому Франциску, и наконец свою художественную студию, заросшую лианами. Стоя перед одним из его больших холстов, который представлял собой буйство переплетающихся красок, я почувствовал, как его рука тяжело опускается мне на плечо. Дыхание его было теплым и тяжелым, от него пахло сандалом и вином. Что ты тут видишь, спросил он прямо у меня над ухом. Прекрасная картина, ответил я. В горле у него что-то забулькало. Возможно, ты не такой человек, которым я тебя счел, прошептал он. Я вижу спереди обрыв, а сзади волков, сказал я. Он крепче сжал мое плечо. Видишь, да? Правда видишь?

Вскоре после этого послали за моими вещами, и мне выделили маленькую комнату возле кухни с окнами на восток. Кровать была узкая, но удобная, а сидя на стуле, я видел в окно вишневое дерево, плоды которого с каждым днем выглядели все более спелыми. На подоконнике я поставил маленькую оловянную шкатулку, сувенир из моих родных мест с видами на мост Хенкерштег, оперный театр и ресторан «Братвюрст Глекляйн», а на полке расставил свои книги по ботанике. Новые обязанности я освоил быстро. Я отвечал на письма, отслеживал заказы, следил за расписанием, контролировал персонал и обеспечивал потребности, большие и маленькие, величайшего ландшафтного архитектора Латинской Америки. Работа его никогда не кончалась, но иногда случались и тихие мгновения, которые мы проводили вдвоем, и думаю, не будет преувеличением сказать, что я никогда не видел его счастливее, чем в подобные мгновения.

Продлилось это недолго. Если тебя предупреждают заранее, то, что случается потом, обычно кажется неизбежным. Когда из города прибыли генералы, подъехали на своих темных машинах в Три Ветра, я встретил их на подъездной аллее, провел в дом и подал им лимонад в бокалах на бронзовом подносе с чеканкой. Все было очень церемонно. Они осмотрели территорию усадьбы. В маленькой часовне святого Франциска один из них опустился на колени и перекрестился. Когда они собрались уезжать, тот же самый генерал не мог найти свои темные очки, и ландшафтный архитектор упал на колени и стал лихорадочно ползать между стульями длинного обеденного стола. Я никогда не видел его таким, — он был как собака или таракан, и мне хотелось закричать, чтобы он встал, но в то же время я знал, что мне ничего не остается, кроме как ползать вместе с ним. И тут я вспомнил о часовне. Я побежал туда, и, разумеется, темные очки были там, блестели под пустой скамьей. Генерал осмотрел их, чтобы убедиться, что они целы, а потом улыбнулся мне и медленно стер отпечатки моих пальцев носовым платком.

А вскоре, очень скоро после этого, нижние сады в центре общественного парка в городе заменило на планах сверкающее озеро, такое глубокое, что до дна не мог добраться никто — да и все равно дно было бетонное. Приехали бульдозеры, взрыли землю, как попало вынимая кусты, а темную плодородную почву увезли в грузовиках, грохотавших взад-вперед по аллее императорских пальм. Четыре дня под пустым небом зияла дыра. Наконец ночью приехали люди, занимающиеся тем, что лежит на дне. Они похоронили то, что желали похоронить генералы, а потом налили бетон. Я не знаю, слышались ли выстрелы или крики или стояла мертвая тишина. Мы были далеко, в уединении Трех Ветров, где негромко отсчитывали время высокие напольные часы из Лейпцига. Наверное, понадобилась целая маленькая армия с грузовиками и прожекторами, потому что к утру бетон уже высох под не перестающим сиять солнцем. Еще через несколько недель озеро заполнили водой, солнце деловито засияло на его голубой поверхности, и лично от верховного вождя нации пришло официальное сообщение: устроить лодочную станцию. Вот и все. Птицы прилетели сами, как только на воде появились ряска и водяные лилии.

Из своей комнаты я слышал, как он меня зовет, неважно, где бы в доме он ни находился, а со временем я научился узнавать звуки, которые он издавал перед тем, как задать вопрос, так что не успевал он спросить что-то, как я уже был в дверях. Если звонил телефон, отвечал я; именно я знал, сможет ли он говорить прямо сейчас или нужно будет записать для него сообщение. Именно я говорил повару, что приготовить на ужин, я укладывал его в постель, когда ему случалось слишком много выпить, я приносил ему утром первую обжигающе горячую чашку чая в чаше шестнадцатого века, которую прислал поклонник его творчества из Японии. Я подавал ему карандаш, шляпу, палку, садовую лопату или нож; я приходил с аптечкой, когда ему случалось порезаться, потому что ему — нашему величайшему ландшафтному архитектору и ботанику — становилось нехорошо от вида собственной крови.

В этой стране так светит солнце, что под ним все растет. Под бдительным взглядом бронзовых генералов выросли императорские пальмы. Огромные плавающие листья водяных лилий выросли размером со столешницы. Огромный бамбук вырос высотой в четыре-пять этажей, и когда было ветрено, стебли бамбука постукивали, а когда они наклонялись, то скрипели, будто тормозящие трамваи, а еще каким-то образом издавали звук топота лошадиных копыт и ослиного рева, целый скотный двор откуда-то взялся в этом бамбуке. Иногда звучал шепот, иногда голоса играющих детей, или плач, или просто негромкое пение. Но величайший ландшафтный архитектор Латинской Америки никогда этого не слышал, потому что после завершения строительства и посещения церемонии открытия ему некогда было возвращаться в парки и сады, которые он спроектировал на посту директора общественных парков, — в те самые парки, куда приходило множество народу насладиться прогулками по тропинкам и сидением на скамейках. В те годы у него было много дел. Не стану лгать — это были в основном хорошие годы. Он был занят своей работой. Гротескная история с озером больше не повторилась. А когда почти через пятнадцать лет некоторые генералы сбежали из страны, некоторых судили, а большинство скрылись за высокими оштукатуренными стенами своих особняков, доживая остаток жизни в покое собственных садов, ландшафтного архитектора никто не тронул: его тоже оставили в покое.

Чего ты от меня хочешь, кричал он обычно. Я просто работал, собирал растения и проектировал парки и сады, не больше и не меньше. Я живу в доме, который построил своими руками и засадил все вокруг растениями и деревьями, и обычными, и очень редкими, настолько редкими, что для того, чтобы их найти, нужно много дней идти в глубь джунглей, и я так и делал. Некоторые из этих деревьев я посадил давно, когда был молод, кричал он, а теперь они постарели, как и я, но, в отличие от меня, их планы не губили, не пачкали и не губили, не душили в темноте. Один раз — только один — я посмотрел на него в упор и сказал тихо и отчетливо: это не вас задушили в темноте. Никогда не забуду, какое у него стало лицо — как у ребенка, которому до сих пор никогда не давали по губам. Он отшатнулся или попытался отшатнуться, но в конечном счете от самого себя не отшатнешься.

В последние годы мы путешествовали — только от этого у него наступало хотя бы временное успокоение. Мы съездили в Альгамбру. У озера Комо мы остановились на вилле д’Эсте и прошлись по садам виллы Карлотта и виллы Чипресси. Мы поехали в Ареццо посмотреть на фрески Пьеро делла Франческа и во Флоренцию ради Фра Анджелико. Я впервые оказался в Италии, и он настоял, чтобы я поднялся на Дуомо и осмотрел его двойную крышу, пока он пьет кофе внизу. В оговоренное заранее время я должен был выйти на крошечную смотровую террасу на самом верху и помахать ему, а он бы в свою очередь помахал мне. Идти было трудно — ступени крутые, а проходы очень узкие, и мне часто приходилось бороться с приступами удушающей клаустрофобии. Последние пролеты мне пришлось бежать, чтобы выйти на террасу и помахать в условленное время, и когда я туда добрался, то почти задыхался. Оказалось, что клаустрофобия — сущая ерунда в сравнении с головокружением от высоты. Цепляясь за стену и чувствуя, как подкашиваются ноги, я посмотрел через перила. Далеко внизу, среди белых пятнышек столиков кафе на площади, я увидел машущую фигуру. Я помахал в ответ. Он снова помахал, и я тоже еще раз помахал. Он продолжал махать, будто по инерции. Как долго это еще будет тянуться, подумал я. А потом я осознал, что обдумываю, не уйти ли от него — оставить его в одиночестве со всеми призраками и демонами и начать жизнь заново где-нибудь еще. Для меня все еще возможно, дверь открыта. Там, внизу, он продолжал махать. Теперь у меня появилось ощущение, что он пытается что-то мне сказать. Не спрашивайте меня, откуда я это взял; конечно, лицо его с такой высоты я разглядеть не мог. Я просто знал почему-то, что он что-то мне проговаривает одними губами, а может, кричит — и то и другое одинаково напрасно. Я решил: наверное, что-то случилось, развернулся и поспешил вниз по узким лестницам, кружа по ним поворот за поворотом и все никак не достигая низа, и низ был все еще далеко, а у него, кто знает, может быть, на площади сейчас сердечный приступ. Но когда я наконец выбрался на солнечный свет и подбежал к кафе, обливаясь потом, он погрузился в чтение газеты. Что вы пытались мне сказать, спросил его я. Сказать? Что сказать? О чем ты, удивился он, меня слепил солнечный свет, я даже не знал, поднялся ли ты наверх.

Я не христианин, но меня часто тянуло в часовню в Трех Ветрах, и там я смотрел на маленькую картину со святым Франциском, держащим голубку. Есть люди, которые совершили ужасные преступления. А есть те, кто молча соглашался, закрывал на это глаза. Но я никак не мог решить — как назвать тех, кто соглашался с соглашателями? Иногда я долго там стоял, так долго, что пальцы разноцветного солнца, падавшие через витраж, перебегали на другую стену. Даже не просто им уступал, а по-своему упрочивал?

Последняя наша поездка была в Америку. Она пришлась на тамошнюю зиму, и я достал из хранения соболиную шубу его отца, которую тот привез с собой из Лейпцига. От шубы пахло кедровым сундуком, но она все еще была хороша. В длинной шубе до полу он производил на удивление сильное впечатление, и люди оборачивались, когда он проходил мимо. В шубе он говорил громче, будто в ней он сам себя не слышал, и это привлекало еще больше внимания. Он отказывался снимать ее даже в помещении, и иногда, когда он завтракал в грандиозном гостиничном ресторане, кусочек еды падал в мех и застревал в нем, а я потом пытался его смахнуть, когда он не видел или когда засыпал на заднем сиденье такси после целого дня прогулок. В такие моменты я замечал, как сильно он постарел, и меня охватывала паника. Как мне проследить, чтобы все было на своем месте? Туфли под кроватью. Бокал на столе. Голубка в руке. Стул у двери. Лопата наготове. Повар в кухне. Солнце в небе. Лист на земле. Свет на озере. Слишком много всего, как во сне, когда каждый раз, когда ты оборачиваешься, за спиной у тебя что-то передвинулось. Но он всегда просыпался и, так и закутанный в огромную шубу, снова начинал разговаривать (сам с собой или со мной, я никогда не мог этого понять), а я слушал, как обычно, периодически кивая, но в целом мало что говоря, почти ничего, и все между нами было точно как всегда, и всегда так будет.

Муж

1

Холодным серым мартовским днем, похожим на гетто, звонит мать и рассказывает, что явился пропавший Муж. Начинает она, конечно, не с этого. Небрежно — так часто начинают рассказы о том, как в повседневную жизнь внезапно кто-то вторгается, — она говорит: «Вчера мне в дверь позвонили, хотя я никого не ждала».

Тамар обедает у себя в офисе на Западной Семьдесят восьмой, где она принимает пациентов, но в Тель-Авиве уже вечер. Ее мать до сих пор там живет, в той же квартире, где выросли Тамар и ее брат, на улице Черниховского, за парком Меир, деревья которого видны через их большие грязные окна.

«Кто там?» — крикнула мать в домофон, но когда она нажала кнопку, чтобы услышать ответ, то никакого ответа не услышала.

Тамар подцепляет кусочек ананаса и настраивается слушать, как слушала в прошедшие годы множество историй своей матери: часто они длинные, обычно смешные или абсурдные, иногда запутанно-бессюжетные, и рассказываются они только затем, чтобы Тамар не выпадала из жизни своей далекой семьи. Тамар глядит на кусочек неба, которое все утро сбрасывало на город мокрый снег, а перед глазами у нее встает старая дверь маминой квартиры, отслаивающийся коричневый ламинат со щербинками снизу, заляпанный пластиковый домофон со следами испачканных в газетной краске пальцев, и она ощущает прилив приятного тепла.

Я думала, кто-то нажал не ту кнопку, говорит мать. Так часто случается. Когда у соседей сверху родился ребенок, мне звонили так часто, словно мой звонок кнопка слива в единственном туалете на полной народу автобусной станции. Но в конце концов все разъехались и стало тихо, если не считать криков младенца. Родители стараются, как могут, сказала мать, но иногда они кричат друг на друга. Они были так счастливы, так влюблены, но с тех пор как родился ребенок, они ни о чем не могут договориться.

Звучит знакомо, говорит Тамар, — они с отцом ее детей потеряли способность о чем-то договариваться вскоре после того, как родился их трудный первый ребенок, хотя продержались еще лет девять или десять, прежде чем наконец развестись. С тех пор и Тамар, и ее мать жили одни, потому что отец умер от сердечного приступа за год до ее развода. В семье их было четверо — мать, отец, Тамар и ее младший брат, — и очень долго в браке состояли трое из них, все, кроме ее брата. А потом отец умер, Тамар развелась, а Шломи и его бойфренд вступили в брак, так что теперь муж был только у него.

Мать ответила на звонок и спросила, кто там, но когда она нажала на кнопку, чтобы услышать ответ, то до нее донеслись только звуки проезжавшей машины и вечера в городе, влажного вечера у моря. Она вернулась в кухню, налила в чайник воды и поставила его на плиту, но через минуту снизу опять позвонили. На этот раз она не обратила на звонок внимания, но он не успокаивался — сначала несколько коротких звонков, потом долгое сердитое гудение.

— Ну ладно, ладно! — закричала мать. — Кто там? — И она опять нажала на кнопку, чтобы услышать ответ.

— Служба специального обеспечения, — сказал мужской голос.

Так вот как они теперь пробираются в квартиры, чтобы насиловать старух, подумала мать.

— Нет, спасибо, — произнесла она в домофон, — мне не нужно никакого специального обеспечения.

— Социального обеспечения! — крикнул мужчина.

— Нет, спасибо, не надо, — сказала она, потому что какая, в сущности, разница?

— Миссис Пас? Илана Пас? Это Рон Азрак из службы социального обеспечения. Впустите нас, пожалуйста!

— Чего вы хотите? — спросила мать, но забыла нажать кнопку перед тем, как заговорить, так что все еще продолжала слушать — и услышала, как он негромко произнес:

— Может, вы сами с ней поговорите?

Она снова ткнула в кнопку:

— Кто это там с вами?

— Об этом я и хочу с вами поговорить, — сказал мужчина.

Голос у него был добрый, объясняет Тамар мать, не похожий на голос убийцы или насильника.

— Что случилось? — настойчиво поинтересовалась мать.

— Миссис Пас, нам всем было бы проще, если бы мы могли подняться и поговорить лицом к лицу…

— Хоть кратко объясните, — перебила она его.

Человек из специального обеспечения ответил, что дело деликатное, и, если она просто откроет им дверь, он охотно покажет ей удостоверение. Мать Тамар подумала, не велеть ли ему уйти, но ей стало любопытно. Правда, перед тем как его впустить, она отключила плиту (Тамар знает, что мать даже на минуту не выйдет из квартиры, если плита включена, — в детстве она знала человека, который погиб при таких обстоятельствах, обгорел до смерти), поднялась наверх и постучалась к соседям с младенцем. Дверь открыл муж, через плечо у него была перекинута тряпка, на которую срыгнул ребенок. Выглядит он ужасно, говорит мать, после рождения ребенка у него обострилась экзема.

— Извините, что беспокою, — сказала ему мать Тамар, — но мне снизу звонит кто-то, кто утверждает, что он из специального обеспечения. Я ему открою, но вдруг это бандит или хулиган какой-то, вы не могли бы оставить дверь открытой и послушать? Если б управляющий нашим зданием, тоже тот еще бандит, поставил систему безопасности с камерой, это бы не понадобилось, но скорее рак на горе свистнет, чем он расщедрится, еще раз извините, что беспокою, особенно с учетом ребенка, такой милый младенец, так приятно смотреть на вашу растущую семью, ну ладно, спасибо, если вы правда не против, пойду впущу его, нет, не нужно со мной спускаться, оставайтесь тут, просто дверь вот так приоткройте, чтобы услышать, если я закричу.

Вернувшись в квартиру, она позвонила в домофон.

— Ладно-ладно, я вас впускаю. Пройдите в первую дверь, подождите в тамбуре, пока она не закроется полностью у вас за спиной, потом я открою вам внутреннюю дверь.

— Как будто в хранилище банка Леуми входишь, — сказал человек снизу.

— Но денег внутри нету, — отозвалась мать, чтобы ему ничего такого даже не приходило в голову.

Она подождала, глядя в глазок, пока не появились две смутные фигуры, высокий мужчина с портфелем и невысокий пожилой в шляпе. Высокий достал носовой платок.

Тамар представляет их: маленького в коричневой фетровой шляпе и высокого, на лбу у которого выступил пот — лоб высокий, линия роста волос сильно отступила назад, к следующему году он совсем облысеет, но борода у него вполне приличная, курчавая и черная, и очки в тонкой оправе. Она представляет, как мать приоткрывает дверь, не снимая цепочку, которую Тамар поставила четыре года или пять лет назад, как раз перед тем как вернулась в Нью-Йорк и установила систему безопасности в собственном доме, раз она тоже теперь одна.

Человек из социального обеспечения просунул в щель свою карточку.

— Спасибо, извините за беспокойство. Рон Азрак. Мы можем войти?

— Что это за имя такое, Азрак?

Он улыбнулся. У него славное лицо, говорит ей мать, глаза очень теплые.

— Турецкое, мой дед в Стамбуле родился.

— Правда? Я всегда хотела съездить в Турцию.

— Еще не поздно, — сказал ей человек из социального обеспечения с блеском в глазах. Знает, что сказать старухе, чтобы она почувствовала себя лучше, его мать, наверное, гордится, что вырастила такого сына, вежливого и учтивого, ну и что, что у него нет научной степени, говорит ей мать, по сердечной доброте и из чувства долга перед своим народом он решил работать в службе специального обеспечения, вот уж неблагодарная работа.

— Ты имеешь в виду службу социального обеспечения, — говорит Тамар, выбрасывает остаток обеда в мусор и смотрит на часы: еще двадцать минут до следующего пациента.

— Ну да, верно, — говорит ее мать.

— Босфор! — сказала, наверное, ее мать человеку из службы социального обеспечения, демонстрируя знания, полученные из множества ночных телепередач. — Если на свете и есть река с именем красивее, я такой не знаю. И подумать только, она разделяет два континента! — наверняка сказала она, потому что ее мать тоже умела включать обаяние, если хотела.

— Хочу вам объяснить, зачем я пришел, Илана, — сказал человек из социального обеспечения. — Наверное, вам лучше сесть, это может оказаться для вас потрясением.

Он подвел ее к тахте и усадил. Мать говорит, что она не то чтобы пригласила его войти, но стоит дать палец, так тебе всю руку откусят.

— Я и не ожидал, что вы его сразу узнаете, столько лет прошло. — Человек из социального обеспечения оглянулся на дверь, и ее мать опять обратила внимание на старика в шляпе и темном костюме, который молча стоял в коридоре. — Мы его всего несколько дней назад нашли, он еще не вполне пришел в себя, — сказал человек из социального обеспечения. — Вы его не узнаете?

— Я думала, он ваш напарник, — сказала ее мать и поерзала, пытаясь вспомнить, не должна ли она кому-нибудь денег. Человек из социального обеспечения рассмеялся, продемонстрировав большие турецкие зубы.

— Ну ладно, — сказал он внезапно серьезным тоном. — Раз вы спросили про мою семью, можно я расскажу вам небольшую историю?

Ее мать посмотрела на часы и с изумлением обнаружила, что еще даже половины девятого нет. Она уже давно ложилась не раньше полуночи. Я и решила, сказала она Тамар, что телевизор подождет. Разве можно прогнать такую вежливую Шехерезаду?

— Ну ладно, — сказала она, стараясь не обращать внимания на старика, который темной лужицей замер у ее передней двери.

Человек из социального обеспечения достал носовой платок и снова вытер лоб.

— Открыть окно проветрить? — спросила ее мать.

— Почему бы и нет?

— Потому что в него может залезть человек с ножом.

— Что-что?

— Мне бы тоже полегчало от ветерка, но я живу одна, мистер Азрак, моя дочь в Нью-Йорке, а с моим сыном длинная история.

— Называйте меня Рон.

— Я живу одна, Рон, и я уже немолода, как видите, так что приходится быть осторожной.

Тамар представляет, как в квартиру влетает теплый воздух, неся с собой звук мопеда и голоса парочки, которая идет по улице мимо дома и ругается, и как человек из социального обеспечения манит старика, все еще стоящего у двери, а тот входит, не снимая шляпы, идет медленно, а за пару метров от ее матери останавливается и со спокойным непроницаемым выражением лица изучает ее крашенные в рыжий цвет волосы, широкое лицо с веснушчатыми щеками и все еще на удивление гладкой кожей, ее внимательные карие глаза и футболку, на которой написано «Верь мне, я доктор». Тамар представляет, как мать внезапно жалеет, что не надела чего-то поприличнее, потому что на нее давно уже так внимательно не смотрели. Как она жестом указывает ему на стул и старается не обращать внимания на внезапные мурашки по коже, и как он снимает шляпу, прижимает ее к груди и садится у открытого окна, прямо, будто в самолете ждет взлета, после которого можно будет расслабиться. Как ее мать снова ставит чайник на плиту, а когда она возвращается, человек из социального обеспечения сквозь очки в серебряной оправе тоже смотрит на нее с любопытством — с чего это она стала всех так интересовать?

Потом, говорит мать, человек из социального обеспечения начал рассказывать о своих бабушке и деде. Не из Турции, из другой ветви — родителей матери, которые приехали из Салоник.

— Интернациональная семья, — говорит Тамар.

— Но все из одного региона. Когда его отец познакомился с его матерью, ему было очень приятно, что она уже умеет готовить все его любимые блюда.

Тамар ждет, что ее мать, которой не приходилось ни для кого готовить с тех пор, как умер отец Тамар, скажет что-нибудь язвительное на этот счет, но она ничего не говорит. Вместо этого она пересказывает историю, которую рассказал ей человек из социального обеспечения, о том, как его дед и бабушка познакомились подростками в Салониках, хотя дедушка не сразу убедил бабушку полюбить его. Как они наконец поженились в 1939 году и поселились в маленькой квартирке за старыми стенами города, и его дедушка начал работать в галантерейном магазине, которым семья его бабушки владела две сотни лет. Он рассказывал, и матери Тамар казалось, что она чувствует запах Эгейского моря, волны которого омывали старый порт, и корабельное топливо, и слышит, как воркуют голубки на тихой улице, где жила молодая пара. Темная лужица у нее за спиной тоже слушала, в комнате было тихо, даже на улице Черниховского было тихо, пока бомбы Муссолини падали на Салоники. Но она не могла расслабиться, чувствуя, что он смотрит ей в затылок.

— Во время войны мои бабушка и дед друг друга потеряли, — сказал ей человек из социального обеспечения. — Оба добрались до Израиля, обоим сказали, что их супруги погибли, и оба не готовы были возвращаться в Салоники, откуда вывезли пятьдесят тысяч человек, и почти никого из них не осталось в живых. А потом в один прекрасный день, за две недели до того, как бабушка должна была выйти замуж за мужчину постарше, тоже овдовевшего в войну, дедушка увидел ее в окне автобуса, который проехал перед ним по улице Алленби.

На мгновение в комнате воцарилась тишина.

— Невероятно! — сказала наконец мать Тамар. — Потрясающая история! Но теперь я все-таки вынуждена спросить, зачем вы пришли. Вряд ли службе социального обеспечения нечего делать, кроме как посылать рассказчиков историй в гости к старухам.

— Да, конечно, — сказал он, негромко рассмеявшись. — Я рассказал эту историю просто потому, что подобные вещи случаются чаще, чем вы думаете. Пропавших находят, мужья и жены, братья и сестры снова встречаются, и, как вы увидите… вы правда еще не догадались? Конечно, это очень естественная реакция, не будем с этим торопиться.

— С чем торопиться? — поинтересовалась ее мать. К этому моменту, говорит она Тамар, она уже успела начать злиться. — Я не представляю, о чем вы говорите, объясните, наконец, зачем вы пришли!

Тут Рон Азрак встал, расправил складки на своих брюках хаки, подошел к ней и с ласковой улыбкой положил руку ей на плечо.

— Понимаете, — сказал он, показав на морщинистого старика у окна, — мы наконец его нашли.

— Кого? — спросила мать, отодвинув плечо и ощупывая голову в поисках очков для чтения.

— Вы, наверное, уже перестали надеяться.

— Надеяться? На что? — воскликнула она, не пытаясь спрятать растущее раздражение.

— Ваш муж, — прошептал он, и ресницы его слегка затрепетали, словно пытаясь защититься от насилия.

— Мой муж? — почти заорала она. — Что насчет моего мужа?

На это человек из социального обеспечения, который, наверное, привык к раздражению, вызываемому методами работы его агентства, ответил:

— Вот он.

Когда мать произносит эту фразу, у Тамар невольно вырывается смех. Мать говорит Тамар, что она тоже рассмеялась — так громко рассмеялась, что это, наверное, звучало как крик, потому что муж — не тот, который сидел у окна, и не тот, что умер пять лет назад, — ворвался в комнату, держа на руках младенца с красным наморщенным личиком.

— Что тут происходит? — закричал он, переводя взгляд с кудрявого турка на старика, а потом на мать. Мать попыталась объяснить, но каждый раз, когда она открывала рот и пробовала что-то сказать, ее опять накрывал приступ смеха. Младенец вскинул в воздух кулачок и завизжал. Сосед сверху начал его подбрасывать, а когда это не помогло, принялся покачиваться из стороны в сторону, все еще пытаясь выяснить, нужна ли его помощь.

— Все в порядке, — наконец сумела выговорить ее мать, утирая глаза мятым платочком, который нашла в кармане. — У нас тут просто недоразумение. Этот человек меня с кем-то спутал.

Услышав это, человек из социального обеспечения не стал возражать, просто в очередной раз выдал спокойную и любезную профессиональную улыбку.

— Уверяю вас, мы ни с кем вас не спутали.

— Да нет, спутали, мистер Азрак, — сказала ее мать.

— Рон, — упорно поправил ее он.

— Уж извините, что потратили на меня время, — сказала ее мать, — но мой муж не пропал. Я точно знаю, где он: похоронен на кладбище Яркон рядом со своей матерью.

Муж сверху озадаченно перевел взгляд с ее матери на человека из социального обеспечения, а тот вытер руки о брюки, расстегнул медные застежки своего портфеля и вынул толстую папку. Все это время старик продолжал молча сидеть в шляпе, потирая указательный и большой пальцы друг о друга, как в международном жесте, обозначающем деньги. Ее мать отметила, что за то короткое время, что он пробыл в квартире, он будто самую капельку уменьшился.

Тут в кухне отчаянно засвистел чайник. Человек из социального обеспечения выжидающе посмотрел на мужа сверху, тот вопросительно приподнял брови, будто спрашивая «Кто, я?», потом стал торопливо искать, куда положить кричащего младенца. В этот момент старик у окна развел руки, жестом показывая, как принимает младенца, а муж сверху так удивился этому, да и всему творившемуся вокруг, что отдал ребенка старику и бросился выключать чайник. Как только старик принялся покачивать младенца на колене, тот затих, изумленно распахнув глаза. Губы у старика зашевелились, и через мгновение, когда вдруг затих и чайник, в квартире слышались только первые звуки, которые издал Муж — тихая бессловесная песенка: «Лай-ла-лай, лай-ла-лай-ла ла-ла-ла-лай».

Дальше мать рассказать не успевает, потому что тут в дверь звонят уже Тамар, она просит мать подождать, снимает трубку домофона, чтобы узнать, кто это, и нажимает на кнопку, которая позволяет пациенту войти в вестибюль. Пока она это делает, держа одновременно гарнитуру мобильного и древнюю телефонную трубку, подключенную к домофону в офисе, Тамар совершенно точно слышит, как ее мать очень тихо говорит: «Курица будет готова через двадцать минут».

— Что? — переспрашивает Тамар.

— Ничего, — отвечает мать.

Тамар говорит матери, что перезвонит позже.

2

Но в следующий раз с матерью Тамар разговаривает только назавтра, потому что, когда она звонит ей из поезда на обратном пути в Ривердейл, мать не снимает трубку. Это удивительно: мать всегда снимает трубку. В Тель-Авиве уже полночь, но мать никогда не ложится раньше полуночи — благодаря этому разница в часовых поясах гораздо меньше мешает им общаться, чем можно было бы ожидать. За девятнадцать лет, что Тамар живет в Нью-Йорке, она привыкла к этим вечерним разговорам три или четыре раза в неделю — разговорам, в которых мать уделяет ей как минимум восемьдесят пять процентов своего внимания, а остаток достается телевизору, который рассказывает матери про всяческие чудесные и ужасные вещи. Иногда мать прерывает разговор и рассказывает Тамар какой-нибудь удивительный факт о бенгальских тиграх или Альгамбре, или о том, как тяжело приходится детям в трущобах Бейрута, или что дольше всего в мире люди живут на одном греческом острове. Эти разговоры действуют на Тамар успокаивающе, во многом потому, что напоминают ей о детстве, о тех особенных часах с матерью, пока брат спал днем, о том, как мать, казалось, целиком принадлежала Тамар, и только крошечная доля ее внимания, похоже, уходила на проверку контрольных младшеклассников — мать клала стопку контрольных себе на колени и правила красной ручкой.

Когда мать не отвечает, Тамар звонит Шломи. Она не то чтобы беспокоится, но в их семье беспокойство всегда было признаком любви, и они редко упускают возможность его выразить. Из них четверых — когда их еще было четверо — этой привычкой почти не страдал разве что Шломи, скорее всего потому, что родители столько лет о нем беспокоились, что у него развилась на это аллергия.

Шломи такая же ночная птица, как и мать, хотя дома он в полночь стал сидеть только с тех пор, как познакомился с Даном. До этого лет двадцать дома его не было с девяти вечера и до двух-трех ночи, хотя невозможно было определить, на какое время придутся эти часы — Шломи работал диджеем в самых разных уголках мира. А теперь он остепенился и вступил в брак, так что путешествовал гораздо меньше, а как только родит суррогатная мать, вынашивающая в Непале их ребенка, то и вовсе планировал перестать. Но суточные ритмы, устоявшиеся у Шломи с подросткового возраста, а то и раньше, достались ему по наследству от матери, и их невозможно переустановить, поэтому он снимает трубку после двух звонков и называет ее именем, которым звал с детства:

— Как дела, Таш?

Она начинает ему рассказывать о матери, но он ее прерывает и говорит, что уже в курсе и что этот тип, Муж, вроде ничего — очень интеллигентный и с детьми умеет обращаться.

Вот тут-то она ощущает первый укол недоумения — правда, оно смешано с раздражением.

— Как это ты в курсе про него? — спрашивает она. — Он что, остался? И почему ты называешь Мужем постороннего человека, которого служба соцобеспечения бог знает где откопала, на каком-то неведомом дне?

— Вообще-то в Нетании, — говорит Шломи, но она не обращает на него внимания и продолжает:

— Муж, говоришь? А мама-то! Она полчаса со мной по телефону разговаривала и даже не упомянула, что пустила в свою жизнь человека, которого незнамо кто привел к ней в дом и сказал, что он ее муж? По ее рассказу получалось, что она все это считала полным дурдомом.

На это ее брат отвечает:

— Может, ей неудобно было рассказывать тебе правду.

У Тамар такое ощущение, будто он ее ударил. В его словах нет злорадства, Шломи не такой, но когда он освободился от беспокойства, то обрел дар прямоты.

— С какой стати ей должно быть неудобно? — спрашивает Тамар, все еще ощущая обиду. Она почти слышит, как брат на другом конце пожимает плечами.

— Потому что она знала, что ты отреагируешь вот так.

— Как — так?

— Подозрительно. Примешь это в штыки. Займешь оборонительную позицию.

— Какую еще оборонительную позицию? По-моему, у меня у единственной тут нормальная реакция на то, что ей привели постороннего человека в качестве потерянного мужа, и это при том, что мы все знаем — у нее никогда не было никакого мужа, кроме папы. С какой стати она вообще с ним связалась, с совершенным незнакомцем?

— Может, именно поэтому.

— Что?

— Потому что он кажется совершенным.

— Шломи, мы о нем ничего не знаем! Он может оказаться психопатом. Или как минимум мошенником.

— Может, она знает достаточно.

— Он хоть на иврите-то говорит?

Тамар казалось, что они нашли его где-то далеко, может, даже в море, и она представляет старика в коричневой шляпе, который качается на волнах, цепляясь за сломанную доску. На мгновение ей почти становится его жаль. Но только на мгновение, потому что кто он вообще такой? Подписался на этот безумный план человека из социального обеспечения, а может, и сам его придумал. Уселся в своем костюмчике на стул ее матери, словно образец невинности, раскрывая объятия младенцам.

— Он говорит на иврите как поэт, — отвечает Шломи. — Будто он вышел прямо из стихов Альтермана, вроде тех, которые мама нам читала в детстве.

— Ах, он еще и из стихов Альтермана вышел!

— И еще он вроде бы гениальный математик, — добавил Шломи. — Был соавтором самого Эрдёша. У него число Эрдёша равно одному.

— Да кто такой этот Эрдёш? — спрашивает Тамар.

Но Шломи приходится повесить трубку, потому что Дан, подумать только, наконец дозвонился до Непала.

3

Той ночью Тамар спится плохо. Пятница, ее дочь Айрис отправилась гулять допоздна с друзьями, а Реми, ее десятилетний сын, в такие ночи любит спать с матерью. У Тамар никогда не получается уснуть, пока Айрис не вернется домой живая и здоровая, а Реми, хоть и очень милый мальчик, дышит ртом и вечно пинается под одеялом своими горячими тощими ногами. Но даже когда уже Айрис в своей постели под наклеенными на потолке звездами и от нее не пахнет ни алкоголем, ни сигаретами, ни травкой, а Реми наконец добрался до точки покоя в колодце сна, Тамар лежит и думает о Муже. Она приходит к выводу, что больше всего ее беспокоит, не обманут ли мать. Пусть она стойкая и боевая, все равно ей семьдесят три, она живет одна, и ей нужна помощь сына, чтобы разбираться с любыми бытовыми поломками, а дочери — с банковскими выписками. Со здоровьем у матери, слава богу, неплохо, и соображает она хорошо, но становится забывчивее. Она по-прежнему дважды в неделю преподает иврит иммигрантам из Судана, но за последний месяц дважды потеряла телефон, и Шломи приходилось проходить с ней дневной маршрут в обратном порядке — к счастью, оба раза телефон они нашли, один раз на прилавке аптеки «Супер Фарм», а другой раз в бассейне Гордон, где она плавает дважды в неделю и спасатели ее знают. После этого Тамар стала замечать у матери и другие провалы в памяти. Она позвонила своей подруге Кейти, нейробиологу, и та сказала ей, что беспокоиться не стоит, нет причин считать, что это начало Альцгеймера — просто сигнал, идущий от ее лобной доли в гиппокамп, стал работать медленнее и чаще уставать. Память никуда не делась, она все еще на месте, но когда мозг стареет, сигнал, который должен подцепить нужное воспоминание, становится ленивым и слабым и иногда может заблудиться по дороге.

Иными словами, мать стареет. Это Тамар уже поняла. Когда отец внезапно свалился в супермаркете с острой болью в груди и умер в больнице меньше чем через час, прежде чем Тамар и Шломи успели приехать, она как-то сразу осознала, как хрупка жизнь родителей, осознала, что они дожили до того возраста, когда смерть всегда рядом. Мать не глупа и не беспомощна, но она стареет, а все знают, как легко использовать стариков. Разве не обязаны они с Шломи проследить, чтобы мать не обманывали? Незнакомец, даже два незнакомца без предупреждения являются к ней домой и уверяют, что нашли Мужа, которого она никогда не теряла! Уверяют, что некто, никогда ей не принадлежавший, на самом деле принадлежит ей самым полным образом, со всеми эмоциональными, а заодно и финансовыми обязательствами, которые при этом подразумеваются. Неужели Израиль так коррумпирован и разорен, думает Тамар, неужели он стал настолько наглым, хуцпадик, что, не выделив средств на заботу именно о тех людях, для спасения которых он был основан, о потерянных и обездоленных, потратив все деньги на оборону и на сигары, розовое шампанское и драгоценности для премьер-министра, какой-то безумец из правительства, главный клоун общественного здравоохранения, придумал мошенническую схему — отправлять обездоленных стариков к посторонним людям и уверять, что это, мол, ваши старики и вам теперь нужно о них заботиться?

Неужели этому нет конца, думает она, переворачиваясь со спины на живот и слыша, как рядом тяжело дышит Реми, неужели спекуляциям на Холокосте нет ни конца, ни края? Раскручивают такую эмоциональную тему в национальной истории, используют все трогательные истории, с которыми выросло поколение ее матери — истории, которые случались очень редко, но говорили о них часто, о том, как теряли в войну отцов и мужей, жен и сестер, как они считались погибшими, а потом Красный Крест их чудесным образом находил и соединял с близкими. Спасал от забвения и гибели в кошмарных лагерях для беженцев, сажал на корабль до Хайфы и устраивал трогательную церемонию, воплощение невозможного, которое становится возможным, нереального, которое становится реальным — потом это стало фирменным знаком, специализацией страны, которая вот-вот должна была родиться, — передавая их родным, которые их потеряли и с тех пор, наверное, уже больше никогда не относились к ним как к чему-то само собой разумеющемуся. А теперь служба социального обеспечения, или специального обеспечения, или как там они себя называют, даже через семьдесят лет уверяет, что возвращает в лице маленьких старичков в бесформенных шляпах всю потерянную любовь. При этом, чтобы не упустить ни одного шанса на лицемерие, отправляя своих агентов впихивать этих брошенных старых евреев в чужие дома и чужие руки, они одновременно шлют полицию в район Флорентин сгонять суданцев на депортацию и забирают из родных домов филиппинских детей, родившихся в Израиле, для которых иврит был родным языком, которые с детства пели «Хатиква», чтобы бросить их в тюрьму, а потом навсегда изгнать из страны, где они родились. Да за каких же идиотов они нас считают?

Тамар вскакивает с постели, надевает халат — пушистый шенилловый халат, который дети несколько лет назад подарили ей на день рождения, настолько же удобный, насколько и неприглядный, выдирает телефон из розетки и идет на кухню. Если Шломи не собирается ничего предпринимать на этот счет, если он готов сидеть и смотреть на то, как мать обманывают этот тип и агентство, помогающее ему в его наглых планах, придется Тамар самой с этим разобраться.

Она звонит матери. В Израиле полдевятого утра, и мать либо собирается в бассейн, либо готовится к уроку. Но после четвертого или пятого звонка, когда мать отвечает, Тамар слышит шум, крики детей, а потом гулкий голос кого-то предупреждает о том, что с другой стороны веревок сильное обратное течение.

— Погоди, я тебя не слышу! — кричит ее мать.

— Ты где? — спрашивает Тамар, потому что, судя по звукам, это пляж, а ее мать ненавидит пляж, всегда жалуется, что море грязное, а про пляжные кафе, где всегда полно народу, говорит, что цены там чистый грабеж. Пару раз в детстве мать согласилась сводить их с Шломи на пляж, но один раз при этом Шломи ужалила медуза, после чего мать стала думать о пляжах еще хуже. На море она предпочитает смотреть с удобной набережной, по которой ходит в бассейн или из бассейна два-три раза в неделю, но в остальном она из тех немногих горожан, которые практически повернулись к морю спиной.

— Я тебя не слышу, — отвечает мать, — я на пляже.

— Что ты там делаешь?

— Мы кофе пьем.

— То есть ты и он?

— Кто?

— Муж.

Мать не отвечает.

— Я поговорила со Шломи, мама. Ты мне забавную историю по телефону рассказала, но до главной изюминки явно не спешила дойти.

— До какой изюминки?

— До того, что он никуда не делся! Что ты допустила какого-то маленького старичка, которого кто-то объявил твоим мужем, к себе в квартиру, к себе… — Тут Тамар умолкает, потому что ей впервые пришло в голову, что мать могла пойти и дальше, не просто пригласить его сидеть на стуле у окна, что она могла пустить его к себе в постель.

Ее мать смеется.

— Что смешного? — интересуется Тамар.

— Не такой уж он маленький, — говорит мать, а потом Тамар слышит, как она говорит ему: — Да это просто Тамар, моя дочь Тамар.

— Нам надо поговорить, мама. Я не понимаю, зачем ты в это впуталась, и я переживаю.

— О чем ты переживаешь? Я просто пью кофе на пляже, вот и все. Я тебе потом позвоню. И вообще, почему ты не спишь ночью? Айрис опять гуляла допоздна? Наконец-то настала расплата за все те ночи, когда ты в ее возрасте гуляла. Но ей полезно, пусть развлекается. Вон ты какая серьезная стала.

На этой новой, более легкомысленной ноте мать вешает трубку, шум волн исчезает, и Тамар возвращается в тишину своей кухни на пригородной улице, где она прожила последние двенадцать лет, с тех пор как Айрис исполнилось три.

— Не такой уж маленький! — повторяет она. Но ответом ей служит лишь гудение холодильника «Сабзеро» — этот звук она слышит, только когда остается в доме одна.

В следующие дни Тамар успевает узнать от Шломи, что Муж еще не переселился к их матери, но проводит с ней много времени. Он из Венгрии, иврит у него, как оказалось, все-таки не такой красноречивый, как у Альтермана, он просто знает наизусть пару стихотворений Альтермана, которые читает вслух, когда ему не хватает иврита. Однако их мать привыкла к ломаному ивриту иммигрантов, и она хороший учитель — Муж уже многое запомнил из ее замечаний. Почему он так долго был потерян, почему его нашли только сейчас, так и остается неясным — ни Шломи, ни мать не могут ей ничего четко объяснить. Его вывезли из Венгрии несколько лет назад — два, три года, может пять, — или он сам себя вывез, и с тех пор он жил в Нетании, играл там в карты в венгерском клубе, пока кто-то не опознал его или пока он сам не обнаружил, что он пропавший Муж.

Ни Шломи, ни мать, похоже, не волнует, что даты не складываются: в войну он был ребенком и не мог тогда ни на ком быть женат, а мать их никак не связана с Венгрией, никогда там даже не была. Пока Муж торчал за железным занавесом, мать росла в Иерусалиме, превратилась из девочки в женщину, училась в Еврейском университете, познакомилась с отцом, вышла замуж, переехала в Тель-Авив, забеременела и родила Тамар, а через четыре года — Шломи. Почему, спрашивает Тамар, когда железный занавес наконец поднялся и впустил ненадолго свет демократии, Муж не предпринял ничего, что помогло бы его найти? Почему только недавно, когда венгерское правительство стали контролировать крайне правые и оно начало все откровеннее поддерживать ксенофобию на государственном уровне и восхвалять нацистских пособников, Мужу, не имевшему родни и жившему в маленьком городке, где соседи всё активнее демонстрировали антисемитизм, наконец пришло в голову поднять белый флаг потерявшихся, которые хотят, чтобы их нашли? Разве не существует срока давности на заявление о том, что ты потерялся? И при чем тут вообще ее мать? Какое-то время Тамар даже думает — может, у матери есть тайна, которую она скрывала от остальной семьи. Мать всегда готова была выслушать и поддержать, всегда отдавала себя Тамар, Шломи и их отцу ровно в той степени, чтобы они чувствовали, что она уделяет им всем внимание. Когда родилась Айрис и потребовала от нее всего сразу, Тамар задумалась о том, как это получалось у матери, как она умудрялась делать так, чтобы дети чувствовали — их видят и слышат, о них заботятся, их любят, но при этом не отдавала им всю себя, маленький кусочек сохраняла для чего-то другого. Сама Тамар не знает, как это делать. Она дает либо слишком много, либо недостаточно, чувствует себя либо выжатой как лимон, либо эгоисткой. Айрис она завела, только закончив исследования и организовав собственную практику. Дэвид с самого начала хотел детей, но она настояла на том, что ей нужно время. А когда она наконец согласилась забеременеть и родилась Айрис, малышка страдала от колик и не переставала плакать. Чтобы успокоить ее, Тамар требовалась вся энергия, которая у нее была, так что у нее как матери с самого начала, похоже, был только один выбор — полностью посвятить себя ребенку: носиться вокруг кухонного стола, чтобы ребенок подпрыгивал в переноске, что-то ей мурлыкать, шептать, укачивать и раскачивать, позволить Айрис высасывать всю кровь из ее мизинца, из ее жизни, перестать общаться с друзьями, потому что, если Айрис не получала всего внимания матери, она была безутешна. И даже когда закончились почти двенадцать месяцев колик, ребенок сохранил повышенную чувствительность ко всему. Для маленькой Айрис мир, хоть и чудесный, по сути своей казался опасным местом, и ей постоянно нужна была Тамар, чтобы справиться с опасностью. Ее ли это рук дело? Неужели это она передала дочери мрачный и тревожный взгляд на мир? Скорее всего, да. При этом сама она таким ребенком не была. Мать всегда говорила, что Тамар была беспроблемным младенцем, хотя, если подумать, это, наверное, больше говорило о ее матери, чем о ней. Воспитание Айрис очень надолго ее измучило и лишило сил, поэтому на то, чтобы завести Реми, она решилась только почти через пять лет. И даже тогда она была уверена, что делает это только ради Айрис, чтобы дочь не была одна. В тот трудный период, глядя на себя в зеркало и пытаясь понять, куда ушла ее личность, вернется ли она хоть частично, или то, что делало Тамар собой, ушло навсегда в обмен на ребенка, она часто гадала, в чем секрет ее матери. Что такое она знала или чем обладала, что позволяло ей отдавать себя ровно столько, сколько нужно, и не отказываться от себя целиком. Тамар только сейчас приходит в голову, что, может, у матери было что-то свое — что-то или кто-то, в ком она нуждалась и поэтому взяла это себе, зато потом смогла отдавать себя близким. Но даже если у матери была тайная жизнь, даже если она нашла способ восполнять неизвестными путями ту любовь, которую она отдавала, с потерянным Мужем это могло быть связано не больше, чем с человеком из Найроби или из Шанхая. Факты просто не складывались.

— Ну да, это абсурдно, и что с того? — наконец признает Шломи по телефону через два вечера после того, как мать с Мужем съездили на пикник на пляж возле Герцлии. — Что в этом плохого, если это никому не приносит вреда? Беспокоиться не о чем, — уверяет он, продолжая придерживаться жизненной позиции, нетипичной для их семьи. — Муж безвреден, у него нет никаких планов на деньги или квартиру матери. Он очень приятный человек, мать получает удовольствие от общения с ним. Она одна с тех самых пор, как умер отец. С какой стати мы должны отказывать ей в компании и развлечениях, придираясь к фактам?

Тамар хочет сказать, что она тоже одна с тех пор, как развелась, но почему-то же не подбирает посторонних мужчин. Если можно было бы свести все слова, которые пациенты выплескивают у нее в офисе, к единой жалобной истине, то эта истина бы гласила, что в конце концов все люди остаются одни, и чем скорее ты примешь это, даже начнешь этому радоваться, тем скорее ты выберешься из длинной тени тревоги и тоски. Если женщина живет одна, это не значит, что ей требуется срочная спасательная операция в виде мужчины, хочет сказать она, совсем напротив…

Но как раз когда Тамар собирается все это сказать, она понимает, что, возможно, ее брат прав. Может, она и правда заняла оборонительную позицию. Мать всегда отвечала на ее звонки, а теперь она занята чем-то другим, и, возможно, это нервирует Тамар. У них с матерью было нечто общее — две независимые женщины без мужей, которые прекрасно справляются сами, уж будьте уверены. В каком-то смысле это только укрепило связь между ними. Они обе не особенно мучились без мужей. Конечно, обстоятельства у них были разные — ее родители прожили вместе сорок семь лет, прежде чем смерть положила этому конец, а Тамар и Дэвид решили расторгнуть брак всего через десять лет. Тамар может утверждать, что другой муж ее не интересует, что она «больше мужей в доме не держит», как она иногда говорит друзьям, а у ее матери, как казалось до сих пор, вопрос о новом муже уже не стоит. Но даже если ее мать выбрала сохранить брак, а Тамар нет, ей всегда казалось, что у них с матерью безмолвное согласие насчет того, насколько тихо и спокойно без мужа, насколько приятно жить без предъявляемых к тебе требований после того, как долго пытаешься все время соответствовать высокому уровню этих самых требований. Ей нравится, что мать не рассуждает непрерывно, как матери других ее знакомых разведенных женщин, что надо ей скорее кого-то найти, пока она еще не потеряла красоту. А если Тамар когда-нибудь наткнется на мужчину, с которым захочет связать свою жизнь — кого-нибудь, кто отличается от тридцатидвухлетнего музыканта-электронщика, с которым она спала, пока не устала стирать его белье или пока он не уехал в Перу, или от судебного адвоката, яркой личности с отсутствующим, как выяснилось, сердцем, — мать наверняка за нее порадуется. А рада ли она за свою мать?

Она звонит Кейти.

— Может, я чувствую себя брошенной? — говорит она, пока поезд Метро Норт выезжает из Юниверсити-Хайтс по пути в город.

— Или просто чуть-чуть ревнуешь, — говорит Кейти.

— Ревную к маленькому венгерскому старичку? Он варит тутовое варенье. А еще они в шахматы играют.

— К тому, что твоя мать найдет новую любовь, — говорит Кейти.

Тамар сидит, прижав телефон к уху, и смотрит, как мимо мчащегося к Гарлему поезда пролетают проволочные ограды и телефонные столбы. Любовь. Ей еще не приходило в голову, что дело может быть в этом. Потому что ну какие на самом деле шансы, что где-то в дебрях службы специального обеспечения, этого малоизвестного государственного органа, работает какой-то израильский купидон, сводя вдов и вдовцов с большим успехом, чем Тиндер?

— Ну нет, — говорит она, — откуда бы? Она с ним только что познакомилась. Наверняка через неделю все кончится. Уж поверь мне, — успокаивает она Кейти, хотя Кейти-то как раз переживать не о чем.

Но в следующую субботу Тамар входит в кухню после душа и видит, что Реми, который каждое субботнее утро общается с бабушкой по видеосвязи, разговаривает с Мужем и тот его учит карточному фокусу. Сначала она слышит голос Мужа, звучный тенор с акцентом образованного человека, повидавшего мир и жизнь. Такие акценты, пропитанные влиянием центральноевропейских языков, остались в прошлом, после сорок пятого года их уже не делают. Тамар подходит ближе, стараясь не попасть в поле зрения камеры. Она видит его лицо на экране, а в верхнем левом углу сияющие глаза Реми над веером карт, которые он держит в руке. До сих пор Муж был для нее не вполне реален. Просто старик в шляпе, во многом совершенно абсурдный. Однако же вот он, разговаривает с ее сыном. Очаровывает его, как очаровал мать и Шломи. Она подходит к камере, бросая тень на сияющее лицо Реми.

— Я Тамар, — говорит она прохладным тоном. — Дочь.

Муж ничего не говорит, только внимательно разглядывает ее взглядом умных глаз под тяжелыми веками. Он выглядит совсем не так, как она себе представляла, он одновременно кажется мудрее и при этом моложе, живее, у него голубые глаза и седая бородка, которой она не ожидала. Бородка подстрижена так, что видны полные губы, которые вполне могли бы принадлежать ребенку. Они смотрят друг на друга, вздыбив перья, но из них двоих, думает Тамар удовлетворенно, стервятник только один.

— И какие у вас планы? — интересуется она, а Реми на экране смотрит на них обоих.

— В каком смысле планы? — удивленно спрашивает Муж. За спиной у него Тамар видит окна гостиной своей матери, а на стене справа от его головы фотографию в рамке — они с Шломи в возрасте Айрис и Реми, у нее высокий хвост, перетянутый тканевой резинкой для волос, Шломи делает вид, что он малыш-каратист из фильма.

— Как у вас дела в Нетании? Вам там еще есть где жить, или вы планируете переехать в Тель-Авив?

Она собиралась было сказать «планируете переехать в квартиру нашей матери», но что-то в его оленьем взгляде заставило ее в последний момент свернуть в сторону.

— С Нетанией покончено, — говорит он, ничего не объясняя. Реми не в состоянии понять смысл их разговора; он поднимает взгляд на мать.

— У нас же тут фокус, — умоляюще говорит он.

— Я вижу, что фокус, — говорит Тамар и смотрит на Мужа, приподняв бровь, чтобы он понял намек. — Определенно фокус. — Она разворачивается и марширует прочь, варить кофе.

4

Март ворвался как лев и ушел как ягненок, принеся с собой потерянного Мужа, а в середине мая в Непале рождается ребенок Шломи, потому что в Израиле суррогатное материнство для геев по-прежнему незаконно. Через две недели Шломи и Дан возвращаются с малышом в Тель-Авив, а на третьей неделе июня, на следующий день после того, как у Айрис и Реми заканчиваются занятия, Тамар, как обычно, пакует их вещи и обсуждает расписание полива цветов с человеком, который будет присматривать за домом, — аспирантом из Колумбийского университета, который в прошлом году был женщиной, а теперь мужчина. После развода с Дэвидом Тамар с детьми каждый год проводили июль в Тель-Авиве. Частенько она остается там и на август, а дети отправляются к Дэвиду туда, где он решил провести отпуск. Аспиранта из Колумбийского, который три прошлых года был Джессикой, теперь зовут Кевин, и поскольку Тамар не видела перехода, ей кажется, хоть это глупо и неправильно, что все вышло просто и без суматохи — ведь у Джессики всегда так получалось. Последние три лета она поддерживала в доме идеальный порядок, и даже более чем идеальный, потому что когда Тамар возвращалась в конце августа, дом всегда был лучше прибран и организован, чем когда она уезжала, все мелкие поломки, накопившиеся за год, были отремонтированы, все сгоревшие лампочки заменены. Поначалу это радовало Тамар, но радость сменялась ощущением, что она тут немножко лишняя, что в своей жизни в Нью-Йорке она не очень-то нужна, точно так же, как не очень-то нужна в своей жизни в Тель-Авиве или в том, что от нее оставалось. Тут можно, конечно, поспорить — есть ее пациенты, дети, мать, друзья, много разных людей, которым она нужна, — но вне зависимости от того, насколько справедлива эта мысль, подобное часто приходит в голову тем, кто пустил корни в двух местах сразу и поэтому ни в одном не может достаточно глубоко укорениться. В самолете по пути в Израиль Тамар всегда предвкушает возвращение домой, но когда приземляется, то вспоминает, почему уехала.

Для Айрис и Реми все намного менее сложно. Они любят ездить к бабушке, любят пляж, на который Тамар водит их по вечерам, любят еду, возможность поздно ложиться и теплый расслабленный ветер свободы, так непохожий на климат в Нью-Йорке. И они в восторге от перспективы повидать младенца. Они уже общались с новорожденным кузеном по видео, и Реми сам решил нагрузить свой маленький чемоданчик на колесах игрушками и книжками, из которых он уже вырос, сказал, что отдаст их пятинедельному малышу, у которого пока нет имени, потому что Шломи и Дан до сих пор «знакомятся с ним». Пока их обыскивают на специальном выходе на рейс «Юнайтед» из Нью-Йорка в Израиль, дети говорят, что ждут не дождутся возможности подержать малыша. Айрис пятнадцать — во многие века и во многих сообществах по всему миру это вполне подходящий возраст, чтобы завести своих детей, — и ей «так и хочется съесть малыша», а Реми планирует проверить, сможет ли первым заставить его улыбнуться. В кармашке чемоданчика у Реми лежит колода карт — последние несколько недель он всюду таскал ее с собой, чтобы тренироваться или показывать карточные фокусы. Но ни Реми, ни Айрис ничего не говорят о знакомстве с Мужем — они уже поняли по взглядам, интонациям и коротким фразам, что думает о нем их мать. Несколько дней назад Тамар услышала разговор в комнате Айрис — Реми рассказывал ей, что Муж сотрудничал с Эрдёшем, поэтому у него число Эрдёша единица. Если бы он сотрудничал с кем-то, кто сотрудничал с Эрдёшем, тогда у него была бы двойка, а если бы он сотрудничал с кем-то, кто сотрудничал с кем-то, кто сотрудничал с Эрдёшем, тогда тройка. Если человек совсем не работал с Эрдёшем, то у него номер Эрдёша, равный бесконечности. А у Мужа единица! И еще он отведет Реми на матч «Маккаби».

— А Эрдёш это кто? — спросила Айрис.

— Он гений, он написал больше всех статей по математике, решил несколько труднейших в мире задач и жил на чемоданах, — с гордостью в голосе сообщил ей Реми.

А вот Муж больше на чемоданах не живет. В решении этой задачи он Эрдёша обошел, думает Тамар, — она почитала об Эрдёше в Википедии. Он опроверг теорию Эрдёша о том, что женщины ловят мужчин и порабощают их в браке, и сам предложил себя в качестве потерянного мужа, тем самым завоевав место для своего чемодана в кладовке в подвале, а все его содержимое распаковав и разложив в ящиках, которые раньше принадлежали ее отцу.

Всю неделю до отъезда Тамар ждала, не скажет ли мать что-то насчет того, где им жить. Обычно, когда они приезжали в гости, то всегда останавливались у нее — Тамар в своей старой спальне, а Айрис с Реми в спальне Шломи, и на всех одна ванная, где в трубах почти нет напора воды. Неужели мать считает, что в присутствии Мужа все могло остаться по-старому? Квартира всегда еле вмещала четверых, а пятеро для нее уже слишком, особенно если один из них чужак. Может, мать ждет, что Тамар предложит остановиться в Яффе в доме Шломи и Дана — там могла поместиться огромная арабская семья, для такой семьи он, собственно, и строился когда-то. Но Тамар не предложила, мать не попросила, так что теперь им предстоит ехать на такси на Черниховски-стрит.

Илана ждет их снаружи, и пока дети бегут к ней обниматься, у Тамар есть шанс рассмотреть легкие изменения во внешности матери — волосы на несколько тонов светлее, медь обрела золотой отлив, леггинсы с леопардовым рисунком еще экстравагантнее, чем она обычно одевается, а на бедре поясная сумка из стеганой кожи с поддельным логотипом «Шанель». Роясь в этой сумке в поисках ключей, мать бодро сообщает, что с тех пор, как начала ее носить, ничего не теряет, она эту сумку носит с утра до вечера и все, что из нее достает, потом кладет обратно, так что не надо искать где что. Пока она все это объясняет, любовно похлопывая пухлую сумку, словно попку младенца, Тамар догадывается по ее довольному тону, что это придумал Муж, что мать радует не только решение проблемы, но и его сообразительность и то, что он направил свой ум на решение ее маленькой проблемы. Взбираясь по ступеням, пока Реми едет с багажом в крошечном лифте, и, глядя на поясную сумку с позолоченным двойным C, которая покачивается у нее перед глазами, Тамар готовится к надвигающейся встрече. Но когда мать отпирает дверь квартиры и дети вваливаются внутрь с чемоданами, там никого нет. Тамар вдыхает знакомые запахи дома и детства. И только когда развеиваются первые яркие ноты аромата приготовленных матерью блюд, старого дома и израильского стирального порошка, Тамар чует сквозь все это мускусный запах мужского одеколона.

— Где он? — спрашивает она, все еще принюхиваясь.

— Кто? — спрашивает ее мать, но веко у нее предательски подергивается, как будто морщинистый Муж, когда-то работавший с Эрдёшем — тем самым Эрдёшем, который выбрал для своей могилы эпитафию «Наконец-то я перестал глупеть», — схватил свою шляпу и вылез из окна ровно в тот момент, когда они зашли в дверь.

— Бабушка! — кричит Реми, вбегая в кухню с колодой карт как раз в нужный момент, чтобы помочь ее матери выпутаться из положения. — Можно я тебе фокус покажу?

Но даже если Муж взялся из ничего и из ниоткуда, это не значит, что мать может его отправить обратно в ничто и никуда, когда ей будет удобно: в ванной Тамар обнаруживает в стаканчике рядом с зубной щеткой матери еще одну, с примятой щетиной.

Вечером все едут на такси в Яффу знакомиться с младенцем. У него черные волосики, но в остальном он вылитый отец Тамар и Шломи. Малыш смотрит на них из бирюзового слинга, который Дан уже мастерски научился закручивать, с выражением абсолютного покоя на лице, будто он уже повидал иной мир и вернулся, чтобы наблюдать с безграничным состраданием за безумными земными заморочками, которые у них тут творятся. Когда малыша наконец распаковывают из слинга и дают всем желающим подержать, Тамар кладет его себе на колени и он награждает ее туманным неотмирным взглядом. Все повторяют в сотый раз, как он сильно похож на Эли — настоящий Эли, вплоть до ямочки на подбородке! Но при этом Эли без ругани и агрессии! Тамар невольно кажется, что на самом деле ее мать и брат имеют в виду нечто другое, на самом деле подтекст тут в том, что ее отец будто бы смотрит с небес на все это — брак Шломи, ее развод, появление Мужа, который планирует его заменить, — с безбрежным и мягким одобрением, с терпимостью, которой в жизни он не отличался. Шломи не просто так вступил с Даном в брак только после смерти отца. И Тамар не просто так держалась за свой брак так долго, а меньше чем через год после смерти отца наконец признала, что с ним все кончено. У Эли были такие твердые мнения, и он так громко и настойчиво их высказывал, что проще было действовать в обход, чем сталкиваться с его напором. Они с детства научились этому у матери — она позволяла отцу шуметь и бушевать, а потом, когда он засыпал, уходил на работу или отворачивался, давала детям то, что они просили, или потихоньку показывала им, как получить это самостоятельно.

Малыш клонится вбок и хватает Тамар за палец. Это правда очень странно, думает она, что безымянный младенец, появившийся на свет благодаря сперме Шломи, яйцеклетке сестры Дана, утробе и трудам женщины из Непала и капельке волшебного порошка, настолько похож на отца. Как так вышло? Но во все эти штучки она не верит. Ее сварливый отец не переродился в Непале, чтобы выразить свое милосердие и добрый дух. Эли нашлось бы что сказать по поводу всего, что произошло в семье, и разговор вышел бы неприятный. Эли, классический израильский неряха-шлумпадик, носивший мешковатые штаны с карманами и одни и те же рубашки, пока у них не отваливались пуговицы, не ценил элегантности математики. Он смял бы коричневую шляпу Мужа одной рукой и сказал бы, куда ему идти со своим вареньем и своим Эрдёшем.

Вынув палец из ручки малыша, Тамар передает его Айрис, и та берет кузена на руки с таким видом, будто, побыв сама младенцем, теперь точно знает, что с ними делать. Тамар подходит к витринному окну и смотрит на море. Если бы она осталась в Израиле, то, возможно, каждое утро перед ней открывался бы такой вид до самого горизонта. Но вместо этого она поехала в Нью-Йорк получать степень, вышла за Дэвида и где-то по пути потеряла свою способность к широте. Дэвид в этом был виноват не больше, чем она сама. Тамар просто не попала в струю и упустила шанс открыть для себя множественность возможностей, не приходившую ей в голову. Если послушать ее пациентов в возрасте от двадцати до сорока, моногамия — это огромный кит, выброшенный на берег, его раздутая гниющая туша кошмарно воняет, и чем быстрее убраться от нее подальше, тем лучше. Вывезет ли хоть кого-то куда-то волна полиамории, которую сейчас все пытались оседлать, или люди продолжат уходить под воду из-за ревности и страха нестабильности, Тамар не знала. Стоит только посмотреть на Шломи — он прокатился на гребне волны свободной любви, он любил и был любим всем Миконосом и всей Ибицей, но в конечном счете ему захотелось того, чего хотелось всем с тех самых пор, как люди себя помнят — как там говорилось в стихотворении? «…не всеобщей любви, а чтобы любили его».

Она отворачивается от окна, как раз когда Айрис поднимает маленького кузена в воздух, чтобы понюхать его попку. Тамар старалась воспитывать дочь так, чтобы та понимала, что выходить замуж необязательно, что для уверенности в себе вовсе не нужна стабильность семейной жизни. Но если посмотреть на то, как ее дочь сейчас нюхает попку младенца, похоже, Айрис именно что выйдет замуж к двадцати пяти и так и проживет всю жизнь замужем, пока наконец не придется в окружении внуков, сидя у постели умирающего мужа, растирать ему мерзнущие ноги. Тамар снова поворачивается к окну и смотрит на синие волны, приходящие на берег издалека. Какой толк от широты, если ты не расширяешься? Какой толк от такого множества возможностей, если ты ощущаешь их только как что-то, что распирает грудь, когда ты в сумерках ведешь машину по сельской дороге или когда дети уезжают к отцу, а ты стоишь неподвижно в комнате пустого дома и вдруг осознаешь тишину настолько чистую, что от нее мурашки по коже?

— Придумала! — кричит Айрис. Все поворачиваются к ней. — Как насчет Рафаэля? Он же настоящий Рафаэль! — восклицает она, поднимая младенца повыше, чтобы они посмотрели на него в этом новом свете. Ее дядья задумчиво переглядываются. Шломи все еще нравится имя Мика, но Дан не хочет связываться с Библией и всем, что она в себе несет. Он стоит и смотрит на младенца, уперев руки в бедра и перекинув пустой слинг через плечо, на котором двадцать лет назад висел пулемет.

— А может, Том? — говорит он. — Шандор вчера это предложил, и как-то это пришлось впору.

Тамар впервые слышит, чтобы кто-то произнес имя Мужа. И вообще его впервые упоминают с момента ее прибытия в Израиль. Несмотря на зубную щетку и запах одеколона, она уже начала задумываться — может, они все его выдумали в качестве какого-то сложного розыгрыша.

— Правда же, он похож на Тома? — говорит Дан.

— На Эли он похож, — настаивает ее мать.

— А мне нравится имя Том, — говорит Реми.

Айрис поворачивает ребенка к себе и снова изучает его лицо.

— Вообще-то и мне тоже, — говорит она.

Во взгляде Шломи ясно читается, что он не против, и все выжидательно поворачиваются к Тамар. Но ей трудно решить, о чем ее на самом деле спрашивают, на что она должна согласиться. Поэтому она вздыхает и поворачивается обратно к морю, будто там что-то есть, что-то, что идет издалека и ей нужно это принять.

5

На следующий день младенец чем-то заболевает. Они все пользовались антибактериальным гелем, который Дан выдавил им прямо на ладони, но младенец проснулся с заложенным носом и вскоре у него поднимается температура. Шломи не одобряет беспокойства, он настаивает, что это просто простуда. Но температура продолжает расти, и, когда прежде спокойный младенец начинает кричать и ему становится трудно дышать при кормлении, Дан вызывает врача. Уже три часа ночи, но его старая подруга Юли, педиатр, приезжает к ним домой на своей машине. Увидев, с каким трудом младенец дышит, и услышав застой в грудной клетке, она говорит, что у него бронхиальная инфекция, и настаивает на том, что лично отвезет их в больницу. Там младенцу делают рентген грудной клетки, кладут в педиатрическое отделение интенсивной терапии, в металлическую кроватку внутри кислородной палатки, ставят ему капельницу и сердечный монитор, а на палец надевают крошечный зажим, который шлет через него лучи света, чтобы врачи могли отслеживать уровень кислорода в его крови. У него респираторный вирус, который у взрослых встречается достаточно часто, но для жизни пятинедельного ребенка представляет опасность. К тому времени, как Тамар, Илана и дети приезжают в детский центр в Ихилов, Шломи уже напуган. Он безотрывно смотрит на монитор, на котором поднимаются и падают показатели жизнедеятельности младенца, или сидит, сутулясь, возле кроватки и поглаживает сына, просунув руку под полог кислородной палатки. Приходит медсестра и просовывает глубоко в горло младенцу длинную трубку, чтобы высосать слизь. Шломи в ужасе смотрит на это, заламывая руки. В ближайшие дни эту процедуру придется повторять каждые несколько часов. У младенца уже нет сил кричать, но из уголков его серых глаз текут слезы. Реми начинает всхлипывать, и Тамар ведет его вниз под предлогом того, что надо купить Шломи и Дану кофе.

— Том выздоровеет? — спрашивает Реми, уткнувшись лбом ей в живот.

— Да, — говорит она, хоть у нее и нет на то никаких полномочий, — Том обязательно выздоровеет.

Но с этого момента у ребенка есть имя. Имя, которое привязывает его к жизни, которое противостоит ничему из ниоткуда, которое тенью повисло за дверью больничной палаты. Имя, которое оба его отца могут выкрикнуть на второй день, когда звучит код «Красный» и в палату влетает бригада экстренной помощи, чтобы интубировать ребенка — после этой процедуры он не будет дышать самостоятельно. Имя, которое бригада экстренной помощи, собравшаяся у кроватки, может указать в его медицинской карте, когда цифры на мониторе потихоньку начинают ползти вверх, когда становится ясно, что пока чрезвычайная ситуация закончилась и ребенок все еще держится за свою хрупкую жизнь.

Муж появляется в больнице только на третий день. Он приходит с пластиковой сумкой от «Кастро», из которой достает домашние сэндвичи для всех, завернутые в фольгу, и большой термос сладкого чая. Коричневую фетровую шляпу летом сменила соломенная, и он вешает ее на крючок за дверью. Он объясняет, что был в отъезде и приехал, как только смог. Куда ездил, он не говорит. Может, все остальные уже знают, а может, им это неважно, главное, что он сейчас с ними. Реми и Айрис приветствуют его улыбками и косятся на мать, похоже, надеясь, что она ничего такого неуместного не скажет или не сделает. Тамар смотрит, как он берет ее мать за руку. Он ни на что не притязает в рамках семьи, но при этом его просто принимают с добротой и благодарностью. Глядя на него, Тамар вспоминает о том, что сказала когда-то Кейти: каким бы сложным ни был мужчина, где-то наверняка есть женщина, которая умирает от желания о нем позаботиться. Если Тамар вдруг устанет быть женщиной и решит сдаться — если б такое было возможно без больших сложностей и всяческой боли, — найдутся ли и для нее те, кто отведет ее по лестнице к незнакомой двери, где будет ждать женщина, а может, и целая семья, которые примут ее с распростертыми объятиями, не задавая никаких вопросов?

Илана настаивает на том, что всем надо сделать перерыв и пойти посидеть под деревьями на детской площадке. Шломи с Даном не выходили из больницы с тех пор, как приехали сюда, солнце и воздух пойдут им на пользу. Тамар спускается вместе со всеми, но на улице понимает, что забыла сумочку, в которой лежат темные очки. Она поднимается снова наверх, останавливается у двери в палату Тома и заглядывает внутрь. Муж сидит у его кроватки в лучах света из окна и тихо разговаривает с малышом на своем странном языке. Это мгновение существует вне логики, вне резонов, но при этом оно абсолютно естественно. Оно существует для этих двоих — новорожденного младенца, который прибыл из великого неизвестного и потому здесь чужак, и старика из чужой страны, который тихо поет ему песенку.

На пятый день Том наконец идет на поправку. Его жизнь в безопасности, вечером кислородную палатку убирают, и когда Реми откладывает карты для фокуса, который он разучивал, и подходит заглянуть в открытую кроватку, Том смотрит на него снизу вверх и улыбается. Утром шестого дня врачи обещают, что сделают последний рентген груди и отпустят Тома домой, но все-таки оставляют его на одну последнюю ночь, так что только утром седьмого дня его наконец выписывают, возвращают семье так же, как он к ним прибыл, только теперь все они с новой силой осознают, что люди, приходящие к нам из ничего и ниоткуда, — это всегда просто дар, который мы получаем, не зная, что можем о таком попросить, и нам остается только удивляться тому, сколько же всего дает нам жизнь.

Быть мужчиной

Мой отец

Мои сыновья стоят на краю мола. Или они с него спрыгнут, или не спрыгнут. Сейчас начало лета, июнь, мы на острове, где я выросла, и над нами огромный небесный купол. Волны приходят настолько издалека, что невозможно сказать, когда и где начался их вихревой поток, ясно только, что они несут с собой энергию, процесс передачи которой завершается именно здесь, разбиваясь о берег. Я смотрю на них, на моих мальчиков, стоя на песке. Отец тоже на них смотрит; на нем шляпа от солнца, и он сегодня необычно тихий. Он еще не старый, но вот прямо сейчас мне не вспомнить, сколько ему лет. Его жизнь кажется мне долгой, но это потому, что он изменился больше, чем любой другой человек, которого я знаю. Однажды на протяжении многих лет — по-другому тут не скажешь — он вывел весь свой огромный гнев в море, выпустил ветер из его парусов и вернулся домой без него. Вернулся домой с терпением и умиротворенностью на месте прежней кипящей ярости.

Иногда я и свой-то возраст забываю. Когда у меня спрашивают, сколько лет моим сыновьям, я округляю цифру в большую сторону, чтобы дать себе больше времени привыкнуть к тому, в каком направлении они движутся. У отца моего не так-то много времени осталось, у меня есть еще некоторый запас, а вот у сыновей пока времени полно. Младший приплясывает на конце мола. Старший запрокидывает голову, раскидывает руки и что-то кричит в небо.

Я смотрю на своих сыновей и говорю, а мой отец слушает. Это жизнь, говорю я или пытаюсь сказать, и она всегда происходит на многих уровнях одновременно.

Сломанные ребра

1

Тем летом, когда ее сыновья отправились на каникулы со своим отцом, она едет к своему любовнику в Берлине.

— Понимаешь, — говорит он, наклоняясь к ней и понижая голос, чтобы прохожие не слышали, — одной вещи ты обо мне не знаешь — что мне нравится служить.

Удивительно такое услышать от мужчины двух метров ростом со сложением боксера-тяжеловеса. Вообще-то он и правда боксер-любитель или, вернее, много лет им был, пока месяц назад не попал ненадолго в больницу с приступом Schwindel, головокружения. В больнице обнаружилось, что у него в мозгу рубец, и это положило конец его боксерской карьере. И тем не менее, хотя он утверждает, что больше на ринг ни ногой, и работает редактором очень авторитетной газеты, она так и называет его — и про себя, и в разговорах с друзьями — «Немецкий Боксер». Это легче, чем называть его по имени, которое означает «маленький дар богов», но дело не только в этом, но и в том, что если звать его «Немецкий Боксер», это подчеркивает различия между ними и сохраняет ироническую дистанцию, позволяющую ей не покидать новой страны, которую она недавно открыла, будто Христофор Колумб, плывущий по просторам души — страны свободной одинокой жизни.

Они гуляют вдоль Шлахтензее — длинного узкого озера на краю леса Грюневальд, — и обсуждают вероятность того, что восемьдесят лет назад он стал бы нацистом. Немецкий Боксер считает, что заявлять, что он бы на это не пошел, как делают большинство его ровесников, — это моральное показушничество, но потом он выходит за пределы обычных аргументов — мол, если бы он жил тогда, его бы сформировали исторические силы, которые почти неизбежно сделали бы его нацистом, — и переходит к уязвимым сторонам собственного характера.

— Я как раз того типа человек, каких набирали в НАПОЛА, — говорит он, имея в виду элитные подготовительные школы, в которых из сильных, послушных и относительно умных немецких юношей воспитывали руководителей СС. — Я всегда чрезмерно обожал своих наставников и стремился исполнить все до последнего требования, которые они ко мне предъявляли, потому что мне страшно было подумать, что я их разочарую. Если прибавить к этому мой рост и телосложение, то получится, что я как раз человек того склада, который им нужен. А быть нужным — это почетно. Так что, видишь, именно моя тяга к почету и похвале привела бы меня прямо в ряды СС.

— Ну и униформа тебе бы, конечно, понравилась, — говорит она, вспоминая сшитые в Лондоне белые рубашки, которые висят в ряд на перекладине под лучами солнца в его спальне, вспоминая костюмы, сшитые в Неаполе не только по его мерке, но и по его вкусу (никакого шелка, никакой подкладки, только грубые на ощупь материалы), его зимнее шерстяное пальто, так изысканно сшитое, что он не засовывает руки в карманы — боится его испортить. И его боксерские перчатки из белой кожи, сшитые на заказ фирмой «Уиннинг» в Японии на его тонкие пальцы и узкие запястья. Эти доказательства ее не радуют. Она предпочла бы верить, что мужчина, с которым она спит, ни при каких условиях не смог бы стать нацистом. Но она уже достаточно хорошо его знает и не может сказать, что он так уж не прав.

На берегу озера парочки лежат, прильнув друг к другу, на солнце или под ольхой, целуются или лениво поглаживают полуголые тела друг друга, и когда они проходят мимо красивой пары, Немецкий Боксер привлекает к ним ее внимание, отмечая их красоту, а может, даже немного завидуя. Он был счастливо женат почти десять лет — невероятно счастливо, как он это описывает, пока его жена, актриса, не ушла от него к своему партнеру по сцене, с которым они играли Гвиневру и Ланселота в спектакле театра Фольксбюне. С тех пор он лишился ощущения, которое было у него всю жизнь — что он благословлен и никакие беды не могут его коснуться. Близкие ему люди считают, что это даже хорошо, признает он, потому что до того, как его подкосил развод, он часто бывал невыносим. Но развод его сломал, он предпочел бы оставаться счастливым и невыносимым, чем таким, каким он теперь стал.

Они доходят до пивного ресторана на восточном конце озера и заходят выпить. Сегодня воскресенье, и за столами, покрытыми скатертями в красно-белую клетку, полно немцев, вышедших насладиться природой. От воды доносятся радостные крики детей. Немецкий Боксер говорит ей, что благодаря долговязой фигуре и длинным рукам ее старший сын, которого он видел на фото, мог бы стать отличным боксером, и она не видит смысла повторять, что ее сын никогда не будет боксером, что боксер из него примерно такой же, как и немец. Не найдя зацепки, разговор перетекает на Октоберфест, и он начинает ей объяснять, что такое дирндл.

— И ты бы убивал людей? — спрашивает она его теперь, хотя, наверное, в ее голосе было бы меньше изумленного неверия, если бы она не говорила с человеком, который периодически сбивал с ног незнакомцев одним ударом, а как-то раз чуть не сломал деревянные перекладины изголовья ее кровати, потому что посреди оргазма ощутил неудержимое желание что-нибудь уничтожить.

— Конечно, убивал бы, — говорит он. — Убивал бы и верил — меня бы вырастили так, чтобы я верил, — что поступаю правильно.

— Я бы не смогла никого убить, — уверяет она.

Немецкий Боксер смотрит на нее с вежливым скептицизмом, держа в руках бокал с пивом. И действительно, стоит ей это заявить, как сознание начинает подкидывать ей исключения.

Через несколько дней она в текстовом сообщении пишет, что вот в сорок первом он бы постучал к ней в дверь в кожаных сапогах, и он отвечает, что невинных людей точно не смог бы убивать. Ей кажется, что это не соответствует его собственным словам на той прогулке у озера в мирный солнечный день, но когда она ему отвечает, чтобы уточнить, каких тогда людей, он так уверен, что стал бы убивать, ответа она не получает, и ее сообщение висит в чистилище WhatsApp, помеченное всего одной серой галочкой, потому что Немецкий Боксер любит выключать телефон, когда ощущает, что он ему не нужен. Потом, когда они ужинают вместе в вегетарианском ресторане в Митте, он говорит, что, разумеется, не смог бы приходить за людьми к ним домой, депортировать или казнить их. За кого она его принимает? Когда он сказал, что смог бы убивать людей, он имел в виду в бою — он уверен, что его направили бы в Ваффен-СС и послали бы на фронт. Ей не хватает духа спросить, почему он так уверен, что его не послали бы в гестапо, или в общие СС, которые занимались проведением в жизнь расовой политики нацистов, или даже в подразделения «Мертвая голова», которые занимались концлагерями и лагерями уничтожения.

Они сидят молча и ждут, пока принесут заказанные ими клецки. Через несколько мгновений Немецкий Боксер говорит, что, может, он и ошибается. В конце концов, говорит он, у его деда вечно были неприятности от нацистов, потому что он разрешал цыганам жить на своей земле, прадеда убили в ходе программы Т-4, а отец был из тех людей, которые отказываются следовать за любыми вождями. Наверное, он все-таки не стал бы нацистом — будем надеяться, что не стал бы, говорит он. Она кивает. На самом деле она согласна, что эта беседа бессмысленна, потому что, каким бы человеком он сейчас ни был, в прошлом он был бы кем-то другим, его бы формировали другие силы, а человека, которым он стал бы тогда, сейчас не существует.

Хотя, конечно, она продолжает обо всем этом думать.

2

Познакомил их общий друг в Нью-Йорке, и они по имейлу договорились поужинать следующим вечером. Он попросил назначить встречу попозже, потому что днем у него боксерский матч. А где он боксирует, спросила она, ей было бы интересно посмотреть. Она вообще-то никогда не видела боксерских матчей, даже по телевизору — от жестокости и крови ее начинало мутить. Он написал, что после матча она вряд ли захочет иметь с ним дело, потому что боксирует он в клубе, где никто душ не принимает, но если она ему все еще будет нравиться после завтрашней встречи, он отведет ее в клуб и они побоксируют. А до тех пор он оставит клуб в секрете. «Там никто меня не знает, не знает, чем я занимаюсь, что я думаю и чего хочу», — написал он. Она перечитала его имейл три раза, потом ответила, что ему придется быть поосторожнее, потому что она смертельно опасна. Она не знала, почему так написала. Может, из-за высокомерия в его словах, скрытого вызова: «Если ты мне все еще будешь нравиться». Из-за гордости, которую пробудили в ней эти слова, хотя она знала, что он пишет на неродном ему языке и вряд ли владеет в нем всеми нюансами, как в немецком, и еще потому, что ей хотелось дать ему понять, что она обладает — и всегда обладала — определенной властью над мужчинами. Или она просто хотела показать, что взрывная сторона натуры есть и у нее, что между ними тут равновесие, а может, даже и не равновесие — если рассматривать способность взрываться как разновидность силы, то перевес, возможно, будет на ее стороне. Может, это было позерством, а может, и не было.

«У меня часто ломаются ребра, — написал он в ответ. — Пожалуйста, будь осторожнее, когда соберешься меня уничтожать». Иными словами, он точно знал, что с ней делать. Поймал ее, закружил и близко притянул; он знал, как с ней себя вести, знал, что сочетание силы и уязвимости в мужчине производит сильное впечатление на определенный тип женщин, к которому она, похоже, относится. И действительно, после этого краткого разговора она решила, что приведет его домой и переспит с ним.

Когда она приехала в ресторан, он уже был на месте, точно как немецкие поезда: всегда уже на месте и ждут тебя, когда приходишь на станцию. Его размеры производили впечатление. Такого нельзя не заметить — он был на голову, а может, и на две выше всех окружающих. Если бы ее кто-то спросил в тот момент — например, официант, проходивший мимо с высоко поднятым подносом, — нравится ли ей чувствовать себя маленькой рядом с мужчиной, она бы сказала, что да. Но с оговоркой! Маленькой, но сильной духом. Иными словами, ей бы хотелось, чтобы он был волком в овечьей шкуре, пока она не разрешит ему скинуть эту шкуру и стать волком, и тогда уж чистейшим волком, без малейшего следа овцы, на все то время, пока они будут трахаться у нее в постели, а потом пусть снова станет человеком, которому ни за что не придет в голову схватить ее за горло, если он чего-то от нее захочет. Можно ли на такое рассчитывать? А, и еще один момент: иногда ему следовало взрывать ее мозг очень медленно и нежно.

Он протянул ей стебелек крошечных бледно-лиловых цветов. Она подумала, что он сорвал их по дороге, но потом выяснилось, что он купил целый букет, просто остальные отдал беременной женщине в метро, которая ими восхитилась и спросила, для кого они, — ему как раз в тот момент пришло в голову, что он купил букет цветов для незнакомки и, возможно, это слегка чересчур. Их проводили к столику. В ресторане было сумрачно и тепло, вдоль стен стояли старые застекленные шкафчики, как в аптеке, — это место и было аптекой, а потом простояло закрытым несколько десятилетий, пока наконец не ожило вновь как итальянский ресторан. Когда к столу подходили официант или официантка, Немецкий Боксер прерывал фразу, улыбался им и благодарил.

Разговор у них шел легко и живо. Нос у него не так легко ломается, сказал он ей, только ребра, а губы — губы обычно распухают и кровоточат во время боксерских матчей, потому что они у него большие. Он спросил, длинные ли у нее руки, и не успела она ответить, как он через стол взял ее за руку и поднес ее ладонь к тому месту, где нижнее левое ребро у него выпирало, потому что после перелома болталось незакрепленным внутри тела.

Пришел официант и разлил по бокалам вино. Когда он ушел, она взяла Немецкого Боксера за руку и поднесла его ладонь к такому же ребру на своем теле, которое точно так же выступало всю ее жизнь, сколько она себя помнила.

— Как это возможно? — удивился он. — Наверное, ты тоже его ломала. — Но, насколько она знала, никаких ребер она никогда не ломала. В ребрах, как ей казалось, есть что-то изначальное, они пытаются что-то нам сообщить посреди всей этой поколенческой путаницы насчет того, что значит быть женщиной, что значит быть мужчиной, и можно ли сказать, что эти понятия друг другу равны или различаются, но при этом равны, или нет.

3

Ее большая двуспальная кровать была для Немецкого Боксера слишком мала, и ему пришлось свернуться клубочком, как ребенку. Свет гималайской соляной лампы окрашивал его тело в теплые розовые тона. Вот о чем они говорили: о его детстве на ферме у Северного моря и о том, как, если его семья ходила к кому-нибудь в гости на ужин, они всегда приносили с собой цветы, собранные в полях, и о том, что с тех пор у него осталось убеждение, что все цветы должны выглядеть так, будто их украли; о своих любимых книгах; о том, странно ли немцу спать с еврейкой, дедушка и бабушка которой пережили Холокост; о ее сестре; о его брате; о том, что она больше не хочет выходить замуж; о том, что теперь женщины постарше часто встречаются с мужчинами намного моложе, и эти мужчины хотят детей, а у таких женщин, как и у нее, дети уже есть; о проблемах, которые приносит с собой моногамность; о проблемах, которые приносит отсутствие моногамности; о его убежденности, что в боксе главное не насилие, а дисциплина: физическая и та, которая требуется, чтобы встретиться со своими страхами лицом к лицу.

А потом оказалось, что уже четыре утра, и он сказал, что ему надо домой. Она ответила, что он может поспать у нее. Он сел, начал натягивать джинсы и сказал, что не может. Он не может уснуть, если с ним в постели кто-то есть. Она удивилась, а он помрачнел. «Это никому не нравится», — сказал он, будто уже проводил референдум, и этот референдум дал однозначный результат. Когда жена ушла от него к другому, она ему сказала, что это потому, что тот, другой, держал ее в объятиях, когда они засыпали. Конечно, были у жены и другие причины для недовольства. Когда она наконец призналась, что влюблена в другого и собирается уйти от Немецкого Боксера, она это сказала по телефону, и во время разговора он делал записи, чтобы ничего не забыть. Записи он делал на форзацах «Призраков при свете дня», мемуаров журналистки о двадцати годах работы в зонах военных действий. И первым пунктом в списке, дважды подчеркнутым, был тот факт, что он не в состоянии всю ночь обнимать жену.

Он, может, и хотел бы уметь спать с кем-то рядом, сказал он сейчас. Просто ему так не расслабиться. Он лежит настороженный и напряженный, и чтобы уснуть, ему могло потребоваться несколько часов. Осложняло ситуацию то, что он знал: если не выспится, у него может начаться мигрень. Мигрени у него начались с тринадцати лет. Они сопровождались аурой, от которой темнело в глазах, и единственное, что можно было сделать при мигрени, — это свернуться в клубочек и ждать, пока она пройдет. Что именно вызывало приступы, точно никто не знал, но он был уверен, что недостаток сна имеет значение, так что сон приобрел для него невероятную важность. Спокойно он себя чувствовал только в одиночестве, и тогда он засыпал через несколько мгновений после того, как опускал голову на подушку. С ним всегда так было, сказал он ей. Последний раз он хорошо спал рядом с другим человеком в пять лет — он тогда просил маму посидеть у кровати и подержать его за руку. Но он до сих пор помнил, как спокойно ему было, как хорошо. И все равно каждый раз, когда Немецкий Боксер рассказывал, что его неспособность расстраивала его жену и других женщин, в тоне его слышались раздражение и обида: почему они не понимали, что ему плохо, когда он делит с кем-то постель? Что это причиняет ему страдания? В ту единственную ночь, когда они спали вместе — они были посреди леса и выбора у него не было, — он спросил ее, не против ли она, если он прочтет «Отче наш». Он как раз ее повалил, завернул ей руку за спину и навис над ней всеми своими девяноста килограммами. А теперь они лежали спокойно, ее спина к его животу, и он обнимал ее своими длинными руками. Vater unser im Himmel, geheiligt werde dein Name, прошептал он. Dein Reich komme; dein Wille geschehe, wie im Himmel so auf Erden.

Свобода

1

Тем самым летом, когда ее мальчикам было одному тринадцать, другому десять, а она спала и не спала с Немецким Боксером, она возвращалась со своим другом Рафи из находившегося в окрестностях Тель-Авива мошава, где он вырос. Мошав назывался Свобода — на иврите это звучало лучше, менее странно, но в любом случае тут он родился и вырос, и когда они подъезжали к мошаву по пыльной дороге, которая вилась между полями апельсиновых деревьев, а их дети шумели на заднем сиденье, он сказал ей, что, когда в сорок два наконец пошел к психотерапевту, он спросил вслух почти что самого себя, как иногда задаешь вопросы без ответа вслух в присутствии таких людей: «Чего я хочу? Чего я на самом деле хочу?» На что терапевт ответил: «Того же, чего вы всегда хотели. Свободы».

Была суббота, из Тель-Авива они выехали рано утром. Проснувшись, она получила сообщение от Рафи — он спрашивал, что они с детьми собираются делать, и предлагал кое-куда вместе съездить. Куда, спросила она в ответном сообщении. В поля моего детства, ответил он. Их с Рафи дети, все мальчики, хорошо ладили, так что они обычно уходили поиграть в футбол или где-нибудь лазали, и они с Рафи могли поговорить спокойно. Рафи танцор, он был танцором с трех лет, когда начал заниматься в танцевальной студии своей матери. Для него главным всегда было тело, а вот она много лет существовала исключительно внутри сознания (или так ей казалось) и полностью слилась со своим телом, только когда родила одного ребенка, а потом второго, когда выполнила то, чего требовала от нее биология, — и когда она это сделала, то наконец стала жить внутри своего тела и в тридцать пять лет начала заниматься танцами. Иногда они разговаривали об этом, иногда о своих романах или о том, чего еще они хотят от жизни. Мальчики носились по детской площадке, где Рафи потерял девственность. Он здесь повсюду успел позаниматься сексом, сказал он ей — вон в том здании, когда оно опустело, за тем сараем, на том бесплодном травянистом холме.

Потом они все пошли в дом его детства, мальчики набрали полные карманы красных плодов личи, их покусали ползавшие в траве противные муравьи, а после этого они поехали в соседнюю арабскую деревню пообедать, и владелец хумусии отругал их за то, что они налили собаке воды в миску, из которой ели люди. Собаке дали воду в пластиковой коробке для упаковки еды навынос, но она все равно не хотела пить.

Теперь они ехали домой по шоссе, и она как раз говорила Рафи, как всю неделю ей рассказывают совершенно невероятные истории. Вроде бы она не просила окружающих делиться с ней интимными и ошеломляющими деталями своей жизни, но, может, каким-то образом и просила — может, она выглядела как человек, который в чем-то пытается разобраться, в чем-то одновременно огромном и мимолетном, к чему нельзя подойти напрямую, а только через подобные чужие истории.

За окном пассажирского сиденья пролетало бирюзовое море. Дети то смеялись, то ныли.

— Я ведь тебе рассказывал про курицу под машиной в Ливане? — спросил Рафи. Нет, сказала она, не рассказывал, она бы запомнила.

Хоть Рафи и танцор, с восемнадцати до двадцати трех он служил в «Сайерет Голани», элитном подразделении спецназа, которое известно тем, что солдатам в нем приходится выдерживать невероятные физические нагрузки. Стать мужчиной в его стране означало стать солдатом — солдатская служба представляла собой инициацию, через которую необходимо пройти вне зависимости от того, нравится тебе это или нет, хотя сложно сказать, на какой стадии ты перестаешь быть мальчиком. В первый раз, когда стреляешь в движущуюся цель? В первый раз, когда воспринимаешь врага как животное? Или в первый раз, когда ты обращаешься с ним как с животным?

У Рафи, как и у любого восемнадцатилетнего израильтянина, не было иного выбора, кроме как пойти в армию. Но от него не требовалось проходить изнурительный процесс отбора в спецподразделения или год мазохистского обучения, который следовал за этим. Не требовалось от него и идти после трех лет обязательной службы еще два года служить офицером. Но Рафи давно сам себе обещал, что пойдет служить в спецназ, в такое подразделение, которое заставит его дойти до предела своих физических и умственных возможностей. Что он станет животным, но чистым животным, которое действует исключительно на инстинктах, как летящий тигр — символ «Сайерет Голани», который десантники получали в виде значка во время церемонии приема в подразделение.

— Нас привозили на поле, заросшее колючим кустарником, — сказал ей Рафи, — и его надо было перейти. Чтобы это сделать, разум должен просто отказаться воспринимать боль. Думать только о том, чтобы перейти поле, а боль сделать чем-то неважным.

А еще была Голодная неделя, в которую новобранцам семь дней не разрешалось есть и спать. Каждый вечер офицеры жарили мясо рядом с голодными новобранцами. Они жарили стейки, устраивали целый пир и говорили новобранцам: «Ну давайте, приходите поесть вместе с нами». И если кто-то поддавался голоду и ел, на этом все кончалось: после такого падения его немедленно отправляли в обычную пехоту. Однажды офицеры раздали им шоколадные шарики. «Просто небольшое угощение, — сказали они, — давайте все вместе их съедим». На счет три солдаты положили шарики в рот и стали есть, как оказалось, козье дерьмо. Конечно же, он готов был умереть за свою страну, сказал ей Рафи. Верить, что ты готов умереть за свою страну, — это абсолютный минимум, который требуется, чтобы вообще участвовать в процессе отбора, хотя в ходе этого процесса многие мальчики и мужчины обнаруживали, что они слишком боятся умереть или страдать, и не могли заставить свой страх раствориться, так что он сочился из пор их кожи, как будто запах, и как только это обнаруживалось, их немедленно признавали непригодными. Только потом, когда Рафи ушел из армии и влюбился, он осознал, насколько гротескно и абсурдно умирать за свою страну, умирать, а еще быть готовым убивать.

На заднем сиденье их мальчики затихли: телефон был только у старшего, и сейчас он достал его, а остальные склонились к нему, чтобы им тоже было видно.

2

Это случилось, когда он был офицером, в те годы, когда Израиль оккупировал южный Ливан. Его подразделению отдали приказ убить лидера «Хезболлы» в этом регионе. Разведка знала, что каждый день ровно в 6:30 утра командир «Хезболлы» выходит из дома и садится в машину, а их подразделение должно было подсоединить бомбу к двигателю этой машины. В подразделении Рафи было пятнадцать человек, их переправили через границу на вертолете и сбросили в горном укрытии. В десять вечера они отправились по-пластунски вниз с горы и через поля. Четыре часа они ползли на животе, пока не добрались наконец до деревни. Там располагался конвой ООН, и миротворцы не спали, они смеялись и пили, потому что ооновцы всегда веселятся, сказал Рафи, для них это все одна большая вечеринка. Подразделение проползло по-пластунски мимо палатки ООН и окружило дом лидера «Хезболлы». Рафи как командир подразделения занял позицию возле двери, и именно тогда, лежа на животе и целясь в переднюю дверь, пока взрывник работал под машиной, он заметил детскую обувь. Три или четыре пары стояли у входа — маленькие резиновые сандалии, точно такие они с братьями носили в мошаве, когда не бегали босиком. Про детей никто не упоминал. Хотя с какой стати вообще о них упоминать? Дети в раскладах военных операций или войн ценности не имеют. И хотя он почти пять лет прослужил в армии, ему всегда говорили только то, что ему необходимо было знать, а он ничего не спрашивал. Насчет гражданских единственный вопрос всегда звучал так: если ты в ходе операции встретишь гражданского, что ты будешь делать? Варианта было только три — похитить, убить или отпустить, и ни один из ответов не был правильным или хорошим. Но при этом Рафи беспокоило то, что он не знал про детей, а теперь лежит в десяти метрах от их сандалий. Тут его похлопали по плечу, и когда он отвел глаза от прицела своего ружья, то увидел лицо взрывника, выкрашенное в темно-зеленый цвет, как и его собственное. Взрывник дал ему знак, что все в порядке: бомба на месте и сработает в тот момент, когда командир «Хезболлы» опустит ногу на педаль газа. Рафи дал своим людям знак отступать, и они четыре часа ползли до горного убежища, а там устало свалились отдыхать.

Уже приближалось время, в которое командир «Хезболлы» покидал дом и садился в машину. Над деревней летал беспилотник и давал зернистое изображение происходящего на земле, так что в 6:20 подразделение собралось у экрана монитора и принялось ждать. На экране они увидели дом, от которого ушли четыре часа назад, темный и неподвижный. Наступило 6:28, потом 6:30, потом 6:35, и все еще ничего; 6:45, 7:00, 7:15, и все та же тревожащая неподвижность. «Какого черта?» — то и дело спрашивал кто-то. Разведка установила, что командир «Хезболлы» каждый день, без исключений, выходил из дома в 6:30 утра и садился в машину. И что там сейчас происходит? В половине восьмого все еще было тихо. Рафи послал радиосообщение генералу Северного командования. «Боксер вызывает Кодкод Север, прием. Что происходит?» «Кодкод Север вызывает Боксера, — радиопозывной Боксер всегда обозначал позицию Рафи, офицера антитеррористического подразделения, — Кодкод Север вызывает Боксера, ждите. Прием». Потом, через несколько минут после 8:00, дверь дома открылась и вышла вся семья.

Рафи, державший монитор, похолодел. На зернистом изображении отец, мать и трое детей подошли к машине, открыли дверь и исчезли внутри салона. Бомба была настроена так, чтобы срабатывать при повороте ключа в зажигании и включении двигателя, но взрыв происходил только после того, как педаль газа сдвинется на миллиметр. Стоит ей сдвинуться на миллиметр, как машина и все ее пассажиры разлетятся на куски. Двери машины закрылись, воцарилась тишина, потом ключ повернули и двигатель заработал. «Есть зажигание!» — подтвердили по радио.

— Следующие секунды, насколько я помню, стали самыми длинными в моей жизни, — сказал Рафи. — Я сидел, смотрел и ждал в состоянии полного и абсолютного ужаса. Секунда, две, пять. Через десять секунд дверь сиденья водителя открылась, командир «Хезболлы» вышел, нагнулся, чтобы заглянуть под машину, и достал оттуда курицу.

Наверное, эта курица в семье была вроде домашнего питомца и ее достаточно любили, чтобы кто-то внутри поинтересовался, где она, перед тем как машина тронется. «А где — как там ее зовут, — смотри, ее нет с остальными!» Или «Я только что видел, как она залезла под машину, она терпеть не может, когда мы уезжаем, она всегда так делает». Что-то подобное должен был сказать один из детей на заднем сиденье до того, как их отец нажал на педаль газа, отчего они все немедленно взорвались бы.

— Курицу он вытащил, — сказал Рафи, — а потом наклонился посмотреть еще раз, выпрямился и велел всем выйти из машины. Дверцы распахнулись, вылезли дети вместе с женой, и все вернулись в дом. Многие из моих солдат, смотревшие на это вместе со мной, были в ярости — все было зря, миссия провалилась, начальство наше тоже было в бешенстве.

А ты, спросила она, как ты себя чувствовал?

— Понимаешь, — сказал он, — я не помню. И чем дальше, тем больше я ощущаю потребность узнать то, что, кажется, никогда не узнаю. Испытал ли я облегчение, понял ли я, что курица спасла и мою жизнь тоже, или я перестал быть даже животным и превратился в машину.

3

День клонился к вечеру, и они уезжали прочь от Свободы — они оба с Рафи это отметили. До брака у нее постоянно были бойфренды, один за другим, потом после десяти лет брака она развелась, потом долго встречалась с мужчиной помоложе, и наконец теперь, впервые за двадцать лет, у нее не было отношений ни с каким мужчиной. Поначалу отсутствие мужчины вызвало у нее ужас, шедший из таких глубин, что она не могла даже определить его источник. В начале этого периода, превратившегося для нее в настоящий кошмар, она обедала с подругой, и подруга сказала ей: «Каждая женщина, неважно, насколько любимая, ужасно боится, что ее бросят», и она очень долго пыталась понять, что это значит. Может быть, подруга верила в это, потому что она намного старше, и ее сформировало время, в которое женщины не могли или почти не могли выйти на путь, ведущий к самодостаточности и независимости? Когда она сама об этом задумывалась, то приходила к мысли, что мужчины могли ей теперь дать очень мало из того, в чем она нуждалась, — разве что секс, но его найти несложно. Через полгода приступов паники, непрекращающейся бессонницы и депрессии страх одиночества и отсутствия мужской поддержки наконец отступил и сменился тихой эйфорией.

Что же касается Рафи, то в прошлом году они с женой после двадцати трех лет брака решили перейти к открытым отношениям. У них был хороший брак, полный любви, их по-прежнему тянуло друг к другу, но они все-таки приняли такое совместное решение. Им хотелось чего-то нового, хотелось развиваться. Поначалу Рафи не был уверен, захочет ли он когда-нибудь другую женщину. Он думал, что, возможно, пошел в отца, который не представлял себе жизни без матери Рафи и был ей предан душой и телом. А потом на стажировке за границей Рафи переспал с танцовщицей из Кореи намного моложе его, и ему казалось, он в нее влюбился, но потом встретил еще одну, из Таиланда, от которой просто сошел с ума. Когда он вернулся домой, тайка осталась в Бангкоке и сообщила, что у них все кончено. Помучившись несколько недель, он встретил юную француженку, потом пару-тройку израильтянок. Жена его тем временем ходила на пляж с детьми, и пока они играли в волнах с собакой, она познакомилась с мужчиной на пятнадцать лет ее младше и влюбилась в него.

Никаких правил Рафи и его жена заранее не оговаривали. Им казалось, что нельзя устанавливать правила по поводу свободы. Ну или они были слишком нетерпеливы, чтобы вести утомительные дипломатические переговоры, которые понадобились бы для выработки подобных правил. Но вскоре стало ясно, что отсутствие правил ведет к мучительным проблемам и что, хотя любовь может быть взаимной и общей, боль человек всегда переживает в абсолютном одиночестве.

Дальше последовал сложный период, в ходе которого и Рафи, и его жена Дана часто звонили ей поговорить. Она слышала эту историю с обеих сторон — или две разные истории, которые чем дальше, тем меньше были похожи друг на друга. Ей приходилось следить за тем, чтобы не рассказывать Рафи то, в чем призналась ей Дана, а Дане не упоминать то, о чем говорил Рафи. Это становилось все труднее и утомительнее по мере того, как их истории расходились, а боль и гнев с обеих сторон нарастали.

Роман Даны с мужчиной помладше продлился пять месяцев. Те дни и ночи, когда она возвращалась домой после того, как занималась с ним любовью, или постоянно проверяла телефон, ожидая от него сообщений, были для Рафи почти невыносимы. Он сидел и курил травку на балконе среди коричневых усохших растений в горшках, которые не пережили сияния израильского солнца, и иногда слушал море, а иногда осознавал, что разговаривает сам с собой вслух. Что молодой бойфренд ей давал такого, чего не мог ей дать он? Он всю свою жизнь танцевал, и для него всегда главным было тело, но Дане, актрисе и драматургу, пространство языка было подвластно так же, как и физическое пространство, и он не всегда мог дотянуться до нее в царстве слов. А мог ли бойфренд? Рафи достаточно успел насладиться новыми телами, чтобы понимать, как это возбуждает — уж для этого ему воображение не требовалось. И все равно он, конечно, не мог не воображать. Он свел сам себя с ума, воображая это все, а когда наконец больше не мог выносить боль, сломался и попросил Дану порвать с бойфрендом, но через два дня снова передумал — он осознал, что если она закончит эти отношения, потому что он ее попросил, то на этом может закончиться и весь эксперимент, а он уже стал не тем человеком, которым был до его начала. Иными словами, ему больше не приходилось гадать, является ли для него главным в жизни та единственная женщина, на которой он женат. Он узнал о себе много нового, его чувство собственного «я» расширилось, и он не хотел терять свою новую свободу, пусть даже ему было мучительно жить рядом с женой, пока она наслаждалась собственной свободой.

Но было поздно. Дана тяжело переживала его боль и не хотела разрушать брак и семью, поэтому она уже успела сказать бойфренду, что им надо расстаться. И тот согласился — для него ситуация тоже становилась некомфортной. Он хотел иметь детей, и хотя в Дану он был влюблен, ему хотелось найти женщину, с которой он сможет построить общую жизнь, женщину своего возраста, которая не была бы замужем за кем-то еще. Сердце Даны было разбито, а вскоре она расстроилась еще сильнее, узнав, что он начал встречаться с преподавательницей йоги. Она так внимательно следила за тем, как он ведет себя онлайн в WhatsApp, что могла определить, когда он отклоняется от своего обычного расписания. Если она ему писала, то ждала, сколько времени уйдет на то, чтобы появились две голубых галочки, и если галочки оставались серыми, она расстраивалась, а если становились голубыми, то даже если он не отвечал, она знала, что он о ней думает. Дана скучала по всему, что с ним было связано, но больше всего она зациклилась на их с ним сексе.

Дана тогда так часто рассказывала ей о размерах достоинства ее бойфренда, что в какой-то момент, через несколько месяцев, она наконец сказала Дане, что не может больше про это слушать. Она понимала, что пенис для Даны символизирует и кучу других вещей, которых она хотела или в которых нуждалась, но ей все равно трудно было воспринимать Данину навязчивую идею, поскольку по ее личному опыту огромный пенис внутри твоего тела — это не всегда приятно, особенно если дома у тебя уже есть вполне нормальный пенис, от которого ты получала удовольствие двадцать три года, принадлежащий мужчине, с которым ты столько пережила и до сих пор его любишь. На это Дана ответила, мол, то, что выглядело как счастье, с учетом нового опыта оказалось вовсе не счастьем, а чем-то, что она принимала за него по недостатку опыта, теперь же она лучше знает. Но мы ведь редко что-то знаем лучше, сказала она Дане, мы просто знаем что-то другое, потому что наша память о прошлом всегда корректируется, чтобы сохранить связность нашей личной истории. Дана с этой мыслью согласилась, но в жизнь ее претворить была не в состоянии.

Примерно в то же время, когда она прекратила обсуждения пениса, во время очередного ужасного скандала с Рафи Дана проговорилась на этот счет. Слово не воробей — стоило раз это сказать, и сказанного было уже не отменить. После этого, если верить Дане, скандалы стали агрессивнее, и впервые за весь их долгий брак начала разрушаться иллюзия равенства. Деньги, которые Рафи зарабатывал, а Дана нет, из средств на жизнь превратились в источник власти — теперь Рафи постоянно напоминал ей, что она от него зависит, что он целый день работает, а она сидит дома и пытается написать пьесу. Со временем Дана почувствовала, что эксперимент по переходу к открытым отношениям принес им только боль и смятение и что если они и развивались, то это развитие принесло им только страдание.

С другой стороны, с Рафи она за это время тоже часто беседовала, и он ни разу не упоминал части тела, насилие и деньги. Он говорил о том, что, сколько он помнил свои отношения с Даной, он всегда отдавал больше, отдавал охотно и добровольно, но он от этого устал. О том, что он хотел более равного обмена между ними. Но, рассуждая о том, что хочет равенства, хочет и отдавать, и получать, он не переставал говорить о том, что хочет свободы, хотя равенство связано с тем, как один человек обращается с другим и насколько его ценит внутри системы отношений, вовлекающей компромиссы и ограничения, а свобода подразумевает разрушение или преодоление этой системы, выход из нее на ничейную землю, где человек полностью беззащитен, где он ничего не обещал и ему ничего не обещали, но перед ним ясно и четко открывается бесконечный вид до самого горизонта.

Детство

Мои сыновья сидят на заднем сиденье машины, устав от жары и светившего целый день солнца, откинув головы и глядя остекленевшим взглядом на море, проносящееся мимо. Они едут то ли от свободы, то ли к ней. После трудных месяцев моего развала, когда они встревоженно наблюдали за мной, хотели знать, как я спала, как я себя чувствовала, не хотели от меня отходить, хотели знать, закончится ли когда-нибудь моя внутренняя борьба, они вернулись в свое беззаботное состояние: середина лета, восторг от жизни, ощущение, что о них заботятся.

У меня скопилось столько знаний о них, что ближе мне вряд ли когда-нибудь удастся подойти к обладанию бесконечностью, и лишь малую часть этих знаний можно выразить словами. А от нас ведь отчасти именно это и требуется, так ведь? Быть свидетелем, быть в состоянии рассказать историю своих детей с самого начала. Где именно и когда именно они были зачаты, как старший предпочитал правую сторону матки, а левой не очень-то интересовался, и изнутри пинал меня в живот коленкой или кулаком, а младший появился на свет с нахмуренным философским видом, пожалуй, выражавшим некоторый скептицизм, но при этом и готовность дать себя убедить, а на плечах у него был пушок, который потом исчез. Я много раз рассказывала им, как они родились, но в какой-то момент что-то изменилось, они стали настаивать на том, чтобы история была обо мне, а не о них. Теперь они хотят слушать о том, как сильно мне приходилось тужиться, чтобы их вытолкнуть, как я отказалась от обезболивающих, потому что хотела быть в состоянии стоять, ходить и извиваться столько, сколько нужно, чтобы помочь им пройти через родовой канал. Они хотят снова и снова слушать о том, какую сильную боль я перетерпела, — просят ее описать, спрашивают, с чем ее можно сравнить. Мне кажется, им нравится слушать о том, какое огромное усилие понадобилось, чтобы выпихнуть их в мир, и о том, что я, их мать, оказалась на него способна. А может, они хотят снова порадоваться старому и уже увядающему порядку вещей, в котором им не нужно быть защитниками, а их самих защищают и заботятся о них.

При рождении они были огромными, а теперь оба такие тонкие, что, когда они снимают рубашки через голову, видны их ребра. Я знаю все о костной структуре, выступающей у них из-под кожи, и о самой коже, знаю, где каждая родинка и когда она появилась, где шрамы и как они появились; я знаю, в каком направлении растут волосы у них на головах, как они пахнут вечером и утром, знаю наперечет все лица, которые они успели сменить до тех пор, пока у них появились нынешние. Ну разумеется, я все это знаю. Когда старший беспокоится, что он слишком худой и слабый, я ему рассказываю, что мой брат в детстве и юности был таким же, а потом — без предупреждения, словно шторм, который приходит так внезапно, что кто-то где-то явно о нем молился, — он изменился. Что худоба у них в генах, что руки-палочки, тонкая талия и выпирающие ребра вписаны в их тела словно древняя история, но рано или поздно настанет момент, когда худоба и маленький рост будут поглощены массой, и нынешние мальчики исчезнут, погребенные внутри мужчин, которыми они станут.

«Твой брат?» — спрашивает он, пытаясь это представить. Он однажды — но только однажды — видел, как мой брат в приступе ярости, которую не сумел сдержать, толкнул меня так сильно, что я пролетела через всю комнату, и угрожал мне кулаком.

Младший еще слишком юн, чтобы стремиться влюбиться. Он окружен любовью, и этого пока для него достаточно. Старший уже начал мечтать о влюбленности, но его тело еще не доросло до этих желаний. Об этом он еще в состоянии со мной шутить. Пока что желания и функционирование организма еще предметы шуток, но с течением времени за шутками стало вставать что-то другое, что-то большее. Он ждет перемен, которые видит в друзьях, и боится, что для него они не наступят, что он не будет испытывать желаний так, как это делают другие.

Это как переключатель, говорят мне друзья, у которых растут сыновья, — однажды он просто срабатывает, и потом уже все по-другому, закрывается дверь в одну эпоху и открывается в следующую, и назад не вернуться. Еще один друг, мужчина, говорит мне, что все детство он был тихим любителем книг, а потом вдруг начал швыряться стульями. Старшего и это тоже беспокоит — шанс, что он станет не тем, кем был всегда, что он потеряет какую-то часть своей чуткости, которую так ценят все, кто его любит, и станет способен на насилие. Когда я захожу поцеловать его на ночь, он прижимается ко мне и нервно говорит, что хочет остаться ребенком, не хочет, чтобы что-нибудь менялось. Но он уже больше не ребенок. Он стоит на полосе между берегом и морем, которое уходит вдаль, и, как говорится, вода поднимается.

Список благодарностей

Выражаю искреннюю признательность следующим изданиям, в которых были впервые опубликованы упомянутые рассказы:

«Будущие катастрофы» первоначально опубликован в журнале «Эсквайр» 1 ноября 2002 года.

«Будущие катастрофы» был отобран для антологии «Лучшие американские рассказы» под редакцией Катрины Кенисон и Уолтера Мозли (Нью-Йорк, Houghton Mifflin, 2003).

«В саду» первоначально опубликован под названием «Расположение света» в «Байлайнер» в августе 2012 года.

«Я сплю, но сердце мое бодрствует» первоначально опубликован в журнале «Нью Рипаблик» 30 декабря 2013 года.

«Зуся на крыше» первоначально опубликован в журнале «Нью-Йоркер» 4 февраля 2013 года.

«Увидеть Эршади» первоначально опубликован в журнале «Нью-Йоркер» 5 марта 2018 года.

«Увидеть Эршади» был отобран для антологии «Лучшие американские рассказы» под редакцией Энтони Доэра и Хайди Питлор (Нью-Йорк, Houghton Mifflin Harcourt, 2019).

Об авторе

Николь Краусс — автор романов «В сумрачном лесу», «Большой дом», «Хроники любви» и «Человек входит в комнату». Ее произведения печатались в журналах «Нью-Йоркер», «Харперс», «Эсквайр» и антологии «Лучшие американские рассказы», а ее книги переведены более чем на тридцать пять языков. В настоящий момент она занимает впервые введенную должность приглашенного писателя Института разума, мозга и поведения Колумбийского университета. Она живет в Бруклине, в Нью-Йорке.

Примечания

1

Основоположник сионизма Теодор Герцль выступал за создание независимого еврейского государства. — Прим. пер.

Content

Николь Краусс
Быть мужчиной

Швейцария

Зуся на крыше

Я сплю, но сердце мое бодрствует

Конец дней

Увидеть Эршади

Будущие катастрофы

«Amour»

В саду

Муж

Быть мужчиной

Мой отец

Сломанные ребра

Свобода

Детство

Список благодарностей

Об авторе

Примечания