Марк Миллер

Полночь! Нью-Йорк

Лизе, моей скале, моему компасу,

которая одним дивным утром

подарила мне идею и стала

моей первой читательницей

Только любовь может спасти человека от падения.

Пол Остер[1]

Mark Miller

MINUIT! NEW YORK

© XO Éditions, 2021 Published by arrangement with Lester Literary Agency

Перевод с французского Елены Клоковой

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Е. В. Клокова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Иностранка®

Пресса о романе Марка Миллера «Полночь! Нью-Йорк»

Роскошный триллер. Тревожная история, которая будет резонировать годами.

BFM TV

Саспенс, экшен, эмоции – все ингредиенты, из которых смешивается идеальный роман.

Gala

Оригинальный триллер с непредсказуемым финалом – искусство, любовь и интрига.

Version Femina

Месть, подозрения, семейные тайны – Марк Миллер рассказывает увлекательнейшую историю.

Femme Actuelle

У «Полночь! Нью-Йорк» есть все задатки бестселлера.

Ouest France

О Марке Миллере мы пока не знаем ничего. Да это и не важно: интригу и саспенс он выстраивает мастерски – и зачаровывает.

La Dépêche du midi

Перед вами блокбастер – блестящая мелодрама 2.0 пополам с триллером.

La Voix du Nord

Мощная романтическая интрига – колдовская, своеобычная, экзотическая. История любви развивается по законам высокого искусства под знаком неумолимого рока. Идеальный роман.

Télé Z

Любовь, саспенс – прекрасный роман о тайнах, написанный таинственным автором.

Ici Paris

Поразительная книга! Триллер, ловко смикшированный с историей любви, – этот роман полон страсти и держит в неослабном напряжении. Очень рекомендуем, если хотите приятно провести время, а главное – если вас соблазняет открытие нового автора, который предпочитает не выходить из тени.

Le 7

Роман, от которого не оторваться, – эта изумительная история раскинулась от Парижа до Нью-Йорка. Экшен, саспенс, накал эмоций, симпатичные персонажи и неожиданный финал.

Le Quotidien du Médecin

Автор, предпочитая не раскрывать свою личность, дарит нам саспенс и добела раскаленные эмоции.

La Gazette du Centre Morbihan

Любовь и мошенничество. Марк Миллер терзает и рвет сердца.

Les Affiches de la Haute-Saône

Не оторваться от первой до последней страницы.

Radio Massabielle

[Здравствуй, Лоррен. Помнишь меня? Вижу, ты снова одна сегодня вечером.]

[Кто вы?]

[Человек, который интересуется тобой.]

[Хватит! Я вас заблокирую!]

[Не получится. Разве тебе не интересно, кто я и как узнал о тебе столько всего?]

[Мне плевать, псих несчастный! Вы – мне – неинтересны! Вы просто еще один придурок на просторах интернета.]

[Ты правда не хочешь узнать, какие у меня планы? Зря, они касаются тебя.]

[Прощай, жалкий хмырь.]

[Я собираюсь убить тебя, Лоррен.]

[Что-о-о??]

[Как убил твоего отца…]

[Дебил хренов, мой отец умер двадцать восемь лет назад!]

[А убийцу так и не нашли, да?]

[И что с того? Любой может найти все детали той истории в Сети!]

[Любой не может знать твой адрес: авеню Барбе-д’Оревильи[2], 1, четвертый этаж, квартира слева. Любому неведомо, что ты живешь одна. Что у тебя нет ни дружка, ни домашнего питомца.]

[КТО ТЫ?]

[Скоро узнаешь.]

[Думаешь, я тебя боюсь? Лечи голову, болван! Я позвоню в полицию. А пока заблокирую тебя. Чао.]

Поначалу она думала, что все уладится. Верила, что так и будет. Говорила себе: «Он остановится. Ему надоест. Он отвяжется от меня».

Поначалу она хотела в это верить…

Пролог

О! (Джо Тилсон[3], масло, холст)

Май 2020 года

Нью-Йорк, 28 мая 2020 года, Манхэттен, около восьми утра: солнце ластится к крышам домов. Отражается в оконном множестве небоскребов, полыхает на широких каньонах авеню, протискивается сквозь листву деревьев в Центральном парке, шарит по витринным окнам офисных зданий и стеклам надземного метро.

Следуя установленным маршрутом, светило в положенный час попадает в Сохо и заглядывает внутрь студии художника в Мидтауне. Выхватывает крупное тело на дубовом полу у кровати со сбитыми простынями. Освещает большие постеры Ганса Гофмана[4] и Сая Твомбли[5] на стенах и пса, который скребет когтями паркет и жалобно подвывает рядом с телом.

Она оставила открытой тяжелую металлическую противопожарную дверь и смотрит на место происшествия с порога. Ошеломленная. Насмерть перепуганная. А минуту спустя слышит собственный голос:

– Лео!

Он не отзывается. Она идет к нему через огромную, залитую веселым хулиганистым солнцем комнату, чувствуя, что превращается в ледяную статую. В это невозможно тихое мгновение лежащий на полу человек кажется грандиозно прекрасным.

– Лео!

Нет ответа. Лоррен впадает в панику. Опускается на колени, трясет его, хлопает по щекам. Слезы текут по ее лицу и сверкают бриллиантовыми каплями росы в ярком утреннем свете.

– Лео! Ну пожалуйста! Открой глаза. Скажи хоть что-нибудь. ЛЕО!

Она наклоняется, пытается нащупать пульс, проверяет дыхание. Он жив! Он дышит!

Через двадцать секунд он открывает огромные бледно-серые глаза и обращает на нее тот ясный взгляд, от которого она всегда таяла, пробует улыбнуться. Он бледен как полотно.

– Лоррен… Ты здесь… Не пугайся… Вызывай подкрепление, – очень тихо и нежно говорит он. – Сейчас же, милая…

Он замолкает и теряет сознание, но пока дышит. Лоррен дрожащей рукой вытаскивает из кармана телефон. Она почти ничего не видит сквозь пелену слез. Соберись! 911 удается набрать только со второго раза. Оператор отвечает, она что-то лепечет, путается в словах. Ровный голос просит ее назвать фамилию и адрес «на случай, если связь вдруг прервется». Она сбивчиво, торопясь, излагает суть дела, ее просят повторить, и она начинает заводиться, спокойствие собеседницы бесит ее. Она делает глубокий вдох и объясняет, что стряслось. Ей велят оставаться на линии – дело явно серьезное.

Он снова открывает глаза, говорит:

– Take it easy.

И снова отключается – ровно в 08:30, 28 мая 2020 года, в Нью-Йорке.

Она смотрит, как его увозят на каталке, колесики противно скрипят по полу. На него надели кислородную маску, медики тоже в масках, но в обычных, медицинских. Волосы, показавшиеся ей слишком длинными при их первой встрече, обрамляют его красивое лицо с опущенными веками, и она снова пугается – так, что едва может дышать. Она провожает медиков до лифта, возвращается, закрывает дверь лофта, встретившись взглядом с кокер-спаниелем, печальным, потерянным взглядом собаки, оставшейся без хозяина, и к глазам снова подступают слезы.

Вустер-стрит. Белая с оранжевыми полосками «скорая» Пресвитерианской больницы города Нью-Йорка стоит с распахнутыми дверями. Каталку поднимают, и Лео исчезает внутри улюлюкающей машины. Лоррен поднимается наверх, чтобы собрать кое-какие вещи, пытается сообразить, что ему может понадобиться в больнице, точно зная, что на этот раз он не выкарабкается.

Часть первая

Конвергенция (Джексон Поллок, холст, масло)[6]

1

Если бывал в Нью-Йорке,

ты знаешь, о чем я говорю.

The Yardbirds, «New York City Blues»[7]

Пятью месяцами ранее

В понедельник, 9 декабря 2019 года, на Париж обрушился ливень. Она захлопнула крышку чемодана, брошенного на кровать в ее большой и практически пустой квартире на авеню Барбе-д’Оревильи, 1, в двух шагах от Эйфелевой башни.

Она: Лоррен Демарсан, дочь покойного Франсуа-Ксавье Демарсана и Франсуазы Бальсан.

В столице в том декабре все время шел дождь и холод стоял собачий, но Лоррен не было дела до погоды: через два часа она собиралась улететь в Нью-Йорк, в заснеженный город, если не врут синоптики.

Лоррен любила Париж, а Нью-Йорк обожала.

Он был полон энергии, вибрировал от нетерпения, и это делало его уникальным. В Нью-Йорке присутствовало нечто неуловимое – музыкальность, свойственная городу и его жителям, совершенно не похожим на бесконечно близких ей парижан. Француженка по рождению, Лоррен провела первые годы жизни в Большом Яблоке, а потом ее мать решила вернуться во Францию, забрав все имущество, что ей принадлежало, и прихватив дочь. Оказываясь в Нью-Йорке, Лоррен неизменно попадала под власть завораживающей магии этого города и чувствовала, что вернулась домой.

Она натянула джинсы, надела толстый свитер, обмотала шею пушистым серым шарфом и посмотрела на часы. 16:09. Такси приедет через минуту. Лоррен подошла к балкону и последний раз взглянула на Эйфелеву башню, которую атаковал ветер. Буря совсем распоясалась, но Старая Дама плевать хотела на стихию: устремленная в темное парижское небо как вызов быстротекущему времени, она спокойно пережила все эпохи, все кризисы и все шторма.

Лоррен проверила паспорт во внутреннем кармане пальто, испытывая нетерпеливое желание оказаться в салоне авиалайнера и отдаться в заботливые руки бортпроводниц и стюардов. Она выпьет пару бокалов шампанского, посмотрит киношку или сериал, а потом уснет под мягким пушистым пледом, спрятав глаза под маской для сна (ура бизнес-классу компании «Эр Франс»!) на высоте десяти тысяч метров над Атлантическим океаном. Лоррен терзали страхи и хандра. Ей не терпелось убраться из Парижа, хотя в свои тридцать пять она имела все основания радоваться жизни. Карьера на взлете, а назначение в заокеанский филиал открывает новый этап безошибочного прохождения дистанции. Пиар-агентство DB&S – Демарсан, Буржин и Саломе – вручило ей штурвал, продемонстрировав тем самым степень своего доверия. Поль Буржин и Поль-Анри Саломе – два ее компаньона, которых она фамильярно называет «два моих полюса». Так уж повелось с незапамятных времен, хотя друзья отца были старше, опытнее и время от времени слегка раздражали Лоррен излишне покровительственной манерой общения с ней.

И все-таки в Нью-Йорк они отправляют ее! Она свободно владеет английским, знает, как вести себя с этим городом и его жителями. По большому счету парижанка она во вторую очередь…

Лоррен зашла в одну из ванных комнат и достала из аптечки леденец от боли в горле. Вечно одно и то же: важное событие на пороге – ее организм преобразует психические переживания в соматические ощущения в виде симптомов различных заболеваний. В подростковом возрасте накануне свидания с мальчиком или экзамена у нее обязательно вылезала лихорадка на нижней губе. Лоррен прошла по бесконечному коридору своих апартаментов – шесть спален плюс четыре туалетные комнаты (цена одного квадратного метра – пятнадцать тысяч евро!), – расположенные в одном из самых шикарных и дорогих кварталов в Седьмом округе, которые достались ей в наследство от отца.

Пришла эсэмэска: «Ваше такси G7 ожидает у подъезда…»

Она в последний раз взглянула на экран ноутбука, чтобы проститься с «Дозорным», одной из картин Виктора Чарторыйского. Нет, не с «одной из», а с Картиной. Шедевром американского художника польского происхождения. Второй период его творчества, так называемый «метафизический реализм», начался в 1970-м и сделал его одним из самых известных американских художников ХХ века наряду с Поллоком и Уорхолом… Смутный силуэт человека, написанный широкими яростными мазками, черной краской на сером фоне с едва заметными вкраплениями зеленой, желтой кадмиевой и густыми слоями феерической красной.

«Дозорный». Любимое полотно отца. И Лоррен… Она посмотрела на него, возможно, в сотый раз и подумала: «Через несколько часов сокровище станет моим…»

Лоррен протянула руку, чтобы закрыть ноутбук, и тут на почту пришло сообщение. Отправитель неизвестен. Лоррен напряглась, в мозгу прозвучал сигнал тревоги. Рот мгновенно пересох, стало трудно дышать, но она все-таки прочла его:

Езжай куда хочешь, Лоррен.

От меня не скроешься.

На несколько мгновений ее парализовало, но она тут же встряхнулась, захлопнула ноутбук, погасила везде свет и побежала к двери с чемоданом в руке и компьютерной сумкой на плече, заперла квартиру и рванула к лифту. На улице в лицо ей кинулся холодный косой дождь, в момент уничтожив укладку, а болван-таксист припарковался на пересечении авеню Барбе-д’Оревильи и Дешанель[8]. Стоки переполнились, по фасадам домов и асфальту мостовых и тротуаров струилась вода. Квартал опустел, люди, бродячие собаки и уличные коты попрятались кто куда. «Никогда не видела города таким пустым…» – подумала Лоррен, устраиваясь на сиденье черного «мерседеса», и вдруг осознала, что ее трясет. Она подумала, что избежала неведомой опасности, и понадеялась, что неизвестный вряд ли отправится следом за ней в Штаты.

Лоррен хотелось как можно скорее покинуть Францию навсегда. В следующем месяце. Этот визит – подготовка к прыжку на «другой берег», расстояние в шесть тысяч километров лишит неизвестного агрессора возможности портить ей жизнь.

2

Я – король Нью-Йорка.

The Quireboys, «King of New York»[9]

Он покидает Райкерс-Айленд в тот же день. Небо затеяло снегопад, утренняя температура в Нью-Йорке опустилась ниже ноля. Город под хмурым небом сверкает первозданной белизной. Стоит обычный для Большого Яблока декабрь.

Его зовут Лео Ван Меегерен, ему тридцать один год, и в данный конкретный миг истории он наконец освободился.

Райкерс-Айленд, самый большой пенитенциарный комплекс штата Нью-Йорк и второй по размеру в Америке, стоит на одноименном острове (как следует из его названия), окруженном водами пролива Ист-Ривер. Чтобы попасть туда или выбраться оттуда, нужно преодолеть мост длиной тысяча двести восемьдесят метров, что Лео и осуществил на фургоне, сопровождаемом криками чаек и порывами ледяного ветра.

Сзади сильно трясло, но он улыбался, потому что покидал Райкерс, отсидев три года в исправительном центре Отиса Бантума. За что его осудили? Лео мог написать картины Писсарро, Ренуара, Ван Гога и Матисса не хуже – если не лучше – самих мэтров. Он был фальсификатором. Раньше. Отбыв три года, он твердо вознамерился спрятать кисти в сундук.

Длинноволосый брюнет Лео Ван Меегерен, одетый в линялые джинсы, черный свитер с высоким горлом и легкую замшевую куртку, больше напоминал художника – каковым, собственно, и являлся, – чем бывшего зэка. Роста в нем было метр восемьдесят пять, весил он восемьдесят кило: семь из них помогла набрать тюремная «качалка». Походка как у дикого кота, чуть развинченная, нарочито неторопливая, неизменно привлекала к нему внимание окружающих – как и пристально-мечтательный взгляд огромных серых глаз. Взгляд охотника – или художника, это уж как кому покажется.

Три года в Райкерс привнесли в характер Лео черты хищного зверя. Тюремная жизнь была насквозь пропитана агрессией, заключенные враждовали с охранниками и между собой, садизм, сексуальные правонарушения, подпольная торговля всем чем можно и нельзя, прилюдный шмон с раздеванием догола были обычным делом в бетонных джунглях. Здесь имелись госпиталь, часовня, бейсбольные площадки, электростанция, беговой стадион и две булочные, но дух насилия превращал Райкерс в одну из самых страшных тюрем США. 22 июня 2017 года мэр Нью-Йорка объявил о намерении закрыть ее в течение десяти лет.

Лео – слава всем богам, здешним и нездешним! – оставил роковое заведение за спиной и теперь сидел, прислонясь к вибрирующему борту, и незаметно поглядывал на своих спутников. В этот день освободили семерых. Семь историй, семь траекторий, семь лиц, возбужденных или потухших. Водитель сбросил скорость, машина остановилась, и двери открылись, впустив в кабину отражение сверкающей, слепящей белизны снега.

– Эй, вы там, на выход!

Люди моргали, переглядывались, не понимая, что происходит.

– Шевелитесь! Мы не собираемся из-за вас морозить задницы!

– Черт, не верю, не может быть… – просипел кто-то.

Молодой парень, лет двадцати от силы, плакал горючими слезами, самый старший, семидесятилетний, не мог подняться на ноги. Лео положил руку ему на плечо:

– Прибыли, Чарли, идем…

Тот взглянул на него с таким изумлением, что Лео вдруг понял: «Да ему страшно! Он боится свободы. Боится пустоты дней на воле!» – и вспомнил слова из песни группы U2: «Свобода в Нью-Йорке – это слишком широкий выбор…»

Он сразу замерз в куртке на рыбьем меху, холодрыга стояла жуткая, мокрый тяжелый снег падал на асфальт, кружился над линией надземки. Лео окинул взглядом тюремный фургон, пристроившийся недалеко от станции нью-йоркского метрополитена «Бульвар Астория – Дитмарс», что в Куинсе, и вдруг вспомнил: в вещах, которые ему вернули на выходе, была карточка для проезда. Интересно, она еще действительна? Миленький вопросик, такой только бывшему заключенному может прийти в голову.

В тряском вагоне, уносившем его на юго-запад, к острову Манхэттен, он сощурил зоркие глаза мечтательного хищника, ошеломленного ярким светом и толпой чужих людей.

Лео стоял, прислонясь лбом к стеклу, и любовался низкими домами с плоскими крышами под восходящим солнцем, и заснеженными улицами, и автомобилями, медленно, но упорно двигающимися вперед по своим делам.

Пока поезд не нырнул в тоннель, он вслушивался в лязгающий голос метро, казавшийся ему музыкой после осточертевшего шума тюрьмы.

Двадцать семь минут спустя он вышел на станции «Принс-стрит», поднялся на перекресток Бродвея и Восьмой улицы и пошел по скользким тротуарам мимо сугробов. Редкие прохожие ежились от холода, а Лео чувствовал себя неслыханно, чудовищно счастливым и никуда не торопился, наплевав на ледяной, пробиравший до костей ветер. Он узнавал каждую улицу, каждый перекресток, каждое здание и витрину, хотя за три года на месте прежних появилось много новых магазинов.

Это был его квартал с улицами, мощенными камнем, ресторанами, дорогими бутиками и чугунными домами, низкими домами, построенными сто лет назад и превращенными в дорогущие лофты для богемы[10].

Он почувствовал, что замерзает, и ускорил шаг, поднимаясь по Вустер-стрит, обогнул фургон, из которого молодые парни выгружали что-то прямо на снег, и остановился перед шестиэтажным кирпичным домом с велосипедом у крыльца, высокими окнами и зигзагом металлической пожарной лестницы на фасаде.

За три года заключения он плакал дважды – все мужчины льют слезы в тюрьме, – оба раза среди ночи, в темноте, бесшумно, чтобы не разбудить соседа по камере. В эти моменты ему казалось, что тюрьма уподобилась сказочному чудищу, проглотила его и уж точно не отдаст назад.

Снежный заряд шевелил его волосы, небо хмурилось, но он не плакал. Взгляд серых глаз ощупывал каждую деталь фасада, как будто он решил запечатлеть его на холсте в реалистичной манере Чарльза Шилера или Эдварда Хоппера[11].

И все-таки он был растроган. Чертовски, до глубины души взволнован.

Потому что вернулся домой.

Он не заметил слежки, не обратил внимания на мужчину с длинным худым лицом, словно бы состоявшим из одного только профиля. Наблюдатель стоял метрах в двадцати от дома, курил сигарету, зажатую в уголке рта, и время от времени щурился от дыма.

3

Верните его в Нью-Йорк,

И все мы поверим в чудеса!

Herman Düne, «Take Him Back to New York City»[12]

Лофт остался прежним: те же афиши Ганса Гофмана и Сая Твомбли на кирпичных стенах, тот же дубовый пол, те же кожаные клубные кресла, та же кровать, те же ковры, тот же велосипед «Кэннодейл» в углу и разноцветные безделушки, расставленные по всему огромному открытому пространству.

У него увлажнились глаза, когда он, закрыв противопожарную дверь, шагнул в тихую светлую комнату и мысленно сравнил ее со своим временным пристанищем в Райкерс. Лофт был необъятно пуст и немыслимо тих, свет попадал в помещение через три выходящих на восток окна и ничем не напоминал то мертвенно-холодное свечение, что с трудом протискивалось через сдвигаемые решетки.

Он снял куртку и подошел к длинному, на все три окна, подоконнику, занятому книгами, художественными журналами и пожелтевшими за три года каталогами. «Регтайм» Доктороу, «Странники» Ричарда Прайса, «Человек-невидимка» Ральфа Эллисона[13]. Его любимые романы. Все три о Нью-Йорке. Его городе.

Жить он всегда хотел только здесь, хотя много путешествовал, особенно по Европе. Получив диплом Национальной школы изящных искусств, без гроша в кармане объехал Италию, Испанию, Францию, Фландрию, Амстердам, Лондон, Вену… Посещал музеи, много музеев: Эрмитаж, Европейские Национальные галереи, музеи Ватикана, Лувр, Прадо, Венецианскую академию изящных искусств и Скуола Гранде ди Сан-Рокко[14], венский Музей истории искусств… В тюрьме он по ночам закрывал глаза и как наяву видел полотна любимых мастеров: Боннара[15], Рембрандта, Тициана, Гойи, Чарторыйского… Они устраивали оргии у него в голове, пировали, пока застенок не возвращал его к реальности.

В помещении не было ни пылинки, как будто время остановилось в тот день, когда его посадили: он знал, что раз в месяц уборщица наводила тут порядок, а сестра регулярно проветривала лофт.

Он положил ладонь на батарею. Теплая… Поставил на максимум, чтобы защититься от холода и ветра, которые спеленали город, и отправился на кухню, где кто-то оставил включенной итальянскую кофеварку-эспрессо, достал из шкафчика кофе, понюхал пакет и засыпал зерна в кофемолку. Запах, забытый за три года, был божественным. Вода не была перекрыта, а вот холодильник оказался не только девственно-чистым, но и пустым.

Лео включил стереосистему, разделся и встал под душ в ванной, отделенной от лофта стеклянной перегородкой. Рэй Чарльз запел «What’d I Say»[16]. Эта и несколько других песен позволили ему продержаться в Райкерс. Трубы загудели, потекла горячая вода, и он закрыл глаза, застонав от удовольствия, но вдруг насторожился и кинул беспокойный взгляд через плечо. Никого. Конечно…

Ты уже не в тюрьме, парень, расслабься: тут безопасно.

«Я сказал, что чувствую себя хорошо, детка», – рявкнул за стенкой Рэй Чарльз, решив подбодрить хозяина здешних мест.

Мягкие и пушистые банные полотенца нашлись в ящике; он насухо вытерся, посмотрел на свое отражение в зеркале и отметил бледный цвет лица, красные, как у всех, кто редко видит свет дня, глаза и несколько новых морщин.

Лео обвязался полотенцем и вернулся на кухню, чтобы насладиться кофе. Элтон Джон предупреждал: I’m still Standing – «Я все еще держусь». Тем лучше для тебя, дружище, – подумал он, – тем лучше для тебя: я, кстати, тоже. Лео улыбнулся и сделал несколько танцевальных па, охваченный диким, пьянящим восторгом.

Черт, до чего же хорошо быть свободным…

Мгновение спустя он застыл перед чистыми холстами, тюбиками краски, разбросанными по неструганому верстаку, полным арсеналом кистей в глиняных кувшинах… Он не прикасался к ним три года… Какие картины породит его заключение? Его снедало желание писать днем и ночью, без устали, до изнеможения, но сначала нужно было нанести один визит.

В шкафу нашлась кожаная куртка с воротником из искусственного меха, намного теплее его замшевой. Свитер из толстой шерсти, джинсы и белье. Пять минут спустя он окунулся в холод Манхэттена, сделал глубокий вдох и словно хлебнул крепкого алкоголя. Ему надо очень быстро урегулировать свои дела с банком, а пока придется довольствоваться несколькими мелкими банкнотами, полученными на выходе из Райкерс. Лео сунул руки в карманы и с легким сердцем зашагал к метро по Вустер-стрит. Ему было весело, несмотря на колючий ветер и грязную снежную жижу под ногами, и он только что не подпрыгивал от удовольствия. Свобода!

На углу Восточной Семьдесят третьей улицы и Лексингтон-авеню находится Kitty’s Fine Wines, шикарный винный подвальчик, знакомый всем ценителям изысканных вин. Лео толкнул стеклянную дверь, звякнул колокольчик, он стряхнул снег с воротника и огляделся.

Заведение не изменилось: стены, обшитые панелями из красного дерева, бочки, навевающие мысли о винных заведениях Бургундии и Тосканы, зеркала, создающие иллюзию простора. Хозяйка здешних мест в фартуке винодела, завязанном вокруг талии, вела с клиентом разговор на повышенных тонах.

Лео изобразил интерес к дешевым калифорнийским, чилийским и новозеландским винам, к запредельно дорогим французским, к крепкому виски из Тайваня и бутылке водки Grey Goose за восемьсот пятнадцать долларов, в фирменном футляре от Chopard: судя по всему, клиенты, живущие в окрестностях, за три года его отсутствия не обеднели.

Он с мечтательным выражением лица любовался запертым в витрине элегантным Petrus 1988 года, по три тысячи двести долларов за бутылку[17], когда молодая рыжеволосая женщина закончила разговор и быстрым шагом направилась к нему, прихватив по пути бутылку калифорнийского вина.

– Французское обходится слишком дорого из-за акцизов, – сообщила она, оказавшись рядом с Лео. – Могу предложить вот это, если хотите. Обойдется дешевле. Petrus вам в любом случае не по карману.

– С чего вы взяли? – оскорбился он. – Я предпочитаю французские вина – сколько бы они ни стоили… Французам нет равных в двух вещах: вине и живописи.

– Да что вы?! – съязвила рыжая. – Не будь таким снобом, Лео Ван Меегерен! А как же «Конвергенция»?

– Лично я не променяю одного-единственного Ренуара на всех Поллоков мира.

– Врешь, братец, – улыбнулась она. – Ты всегда считал Поллока и Чарторыйского полубогами.

С этими словами Китти бросилась в объятия брата, прижалась к нему, щекоча шелковистыми волосами шею, и он почувствовал биение ее сердца. Она расплакалась и никак не могла успокоиться.

– Господи, как же хорошо видеть тебя наяву! – пролепетала она, вытирая лицо фартуком. – Мог бы сообщить, что выходишь, мерзавец ты этакий!

Лео пожал плечами:

– Сама знаешь, как это делается, я сам узнал только вчера.

– Все равно должен был позвонить!

– Хотел сделать тебе сюрприз…

Китти расплывается в улыбке, поднимает на брата огромные заплаканные глаза. Волосы у нее рыжие, у Лео – темно-каштановые, но глаза у обоих серые, и веснушки украшают нос, щеки и даже губы.

– Не понимаю, как можно выглядеть еще более тощим и одновременно окрепшим… Ты в хорошей форме.

– В тюрьме только и остается, что качаться, – объясняет он.

– Да уж, классные бицепсы, – подтверждает Китти, пощупав руки брата через куртку. – Заходил в лофт?

– Спасибо, что присмотрела. Все на месте.

Китти лукаво морщит нос:

– Не забыл, что переписал его на меня?

Лео довольно хмыкает. Да, они тогда вовремя провернули эту операцию и спасли лофт от когтей правосудия. Китти посмотрела на часы, схватила брата за локоть и потащила к двери:

– Давай пообедаем. Я закрою магазин. Повешу табличку: «Исключительное событие! Закрыто по случаю выхода из тюрьмы!» Хорошая идея? Не каждый день моего младшего брата выпускают из застенка…

– А меня можете обслужить? – поинтересовался клиент, стоявший в трех метрах от них.

– Могу, но не буду, – отрезала Китти, надвинувшись на нахала. – Магазин закрыт!

– Как это закрыт? Что значит закрыт?! На двери написано: «Открыто с 9:00 до 18:00»!

– Случился пожар, – очень серьезно сообщила Китти. – Мы эвакуируемся…

– Пожар? Где? Почему нет пожарных?

– Они едут…

– Не вешайте мне лапшу на уши! Я даже дыма не вижу, не то что огня!

– Вы не чувствуете запаха дыма?

– Ни черта я не чувствую!

– Сходите к отоларингологу.

С этими словами Китти выставила мужчину за дверь.

Он все шел и шел. Не останавливался много часов. Пил вино обретенной свободы, пропитывался атмосферой Рождества. Подняв воротник, держа руки в карманах, он брел куда глаза глядят, спускался в метро, выходил на улицу, терялся, возвращался назад, а с наступлением темноты ноги сами вынесли его на Таймс-сквер. Здесь обитала душа Нью-Йорка. Здесь находился источник его жизненной силы и блистательного безумства.

Туристы и зеваки толпились перед огромными рекламными экранами, разгонявшими темноту, забыв о холоде и снеге. На тротуарах пузатые Санта-Клаусы звонили в колокольчики, зеваки делали селфи. Толпа обтекала Лео, он начал уставать от неугасающего возбуждения и решил взять такси. Остановилась третья по счету машина, знаменитое желтое такси Большого Яблока, Лео назвал адрес, и водитель в тюрбане по имени Джагмит Сингх (так было написано на карточке, висевшей над приборной доской) стартовал как ракета и буквально ввинтил свой «ниссан» в плотный поток уличного движения.

Через четверть часа таксист высадил его на пустынной Вустер-стрит у подъезда дома.

– Вы приехать! – радостно сообщил сикх.

– Спасибо, Джагмит… – Лео протянул ему деньги. – Вы всегда так водите?

– Как – так?

– Ну… довольно… быстро.

Водитель обернулся, скорчил забавную рожу и гордо улыбнулся в черную бороду:

– Быстро? Вы ошибаться… Это было не быстро, медленно.

– Медленно?

Таксист энергично закивал, Лео еще раз поблагодарил, открыл дверцу и нырнул в метель. Он обожал свой город, перемешавший народы, культуры, языки и судьбы, великие и заурядные. Нью-Йорк всегда был и остается городом-вселенной. Он покинул машину в 22:30, она рванула прочь, как болид «Формулы-1», и исчезла в ночи, а он глядел ей вслед и чувствовал, что вернулся.

А вот наблюдателя с лицом узким, как бритва, который сидел в машине с погашенными огнями, не заметил.

4

Другое место, другой поезд.

Beastie Boys, «No Sleep Till Brooklyn»[18]

Таксист высадил ее у «Плазы», на Пятой авеню, 768, на юго-восточном углу Центрального парка, в 20:53 по нью-йоркскому времени, в день вылета из Парижа: Лоррен «перепрыгнула» в другой часовой пояс, и к ее рабочему дню добавилось еще шесть часов.

Она сидела на заднем сиденье, спрятав лицо в воротник белого пальто, и через запотевшее стекло заново открывала для себя город. Лоррен в момент вернулась в зимы своего детства, когда шестилеткой лепила здесь снеговика с отцом и очередной «мамой», то ли второй, то ли третьей по счету. Она вспомнила, как стояла босиком, в бумазейной пижамке, у окна своей холодной детской и любовалась волшебными пушистыми снежинками, падавшими с неба на Восточной Семьдесят третьей улице.

Детство Лоррен было одиноким, няньки были ей ближе родителей, много долгих и скучных часов прошли в коридорах и пустых комнатах особняка, слишком большого и слишком безмолвного для девочки ее возраста. Компанию Лоррен составляли куклы, плюшевые любимцы и книги. В это трудно поверить, но всякий раз, возвращаясь в Нью-Йорк, она вспоминала одно и то же; вот и сейчас, в желтой машине, едва не задохнулась под лавиной чувств. Лоррен точно знала, что одиночество стало ее неотвязным спутником в раннем возрасте, и боялась, что не избавится от него в будущем.

И все-таки, ступив на тротуар, она испытала детскую радость, окунувшись в атмосферу царившего повсюду праздника. Разве может какой-нибудь город соперничать с Нью-Йорком? Час был поздний, но к «Плазе» возвращались после экскурсии последние коляски с пассажирами, укутанными в теплые пледы. Новогодние украшения и фонари блестели-сверкали, отражаясь от снега на тротуарах. Обстановка была неописуемая – как обычно в это время года.

Но завтра утром, на рассвете, колеса автомобилей превратят белое великолепие в жидкое грязное месиво, струи дыма из выхлопных труб отравят воздух, зазвучат пронзительные гудки клаксонов. И это тоже будет Нью-Йорк.

Лоррен подняла глаза на высокий фасад «Плазы», увенчанный угловой башенкой, словно бы шагнувшей с экрана фильма Джорджа Кьюкора[19]. Носильщик взял ее чемодан и провел в лобби, где стояла высокая сосна, украшенная тяжелыми гирляндами. Здесь останавливались Фрэнсис Скотт Фицджеральд с женой Зельдой и Майлз Дэвис[20], здесь снимали сцены из «Смерть идет по пятам», «Клан Сопрано» и «Мама, я снова опоздал на самолет»![21] Два Поля сделали чудесный подарок, зарезервировав номер в легендарном отеле. Так ей давали понять, что отныне она – босс со всеми полномочиями и… гигантской ответственностью на плечах. Эта мысль вызвала изжогу, но Лоррен сглотнула ее и бодрым шагом подошла к стойке портье.

Через десять минут она закрыла за собой дверь номера на шестом этаже с видом на парк. Кремовые стены, изголовье кровати с барочной позолотой, корзинка фруктов на мраморной столешнице комода – в этом декоре было своеобразное старомодное обаяние, отсылавшее к тем временам, когда Нью-Йорк еще был самой большой и самой знаменитой метрополией в мире.

Лоррен подошла к окну и раздвинула тяжелые портьеры. Центральный парк спал в декабрьской ночи, укутавшись белой шалью. Она подумала о тех, кто обречен оставаться на улице. «Богатые не имеют права грустить!» Она рассердилась, хотя мысль была идиотская, и вспомнила, что в детстве отец часто повторял ей, что начинал с нуля, что ничего никому не должен, что рос с пятью братьями и сестрами в жалкой сырой квартире, в доме недалеко от Пер-Лашез, в проезде Фоли-Реньо в Одиннадцатом округе Парижа. Он утверждал, что никогда не был счастливее… Даже став одним из именитейших галеристов Манхэттена, которого в узком кругу звали просто Французом, обожавшим женщин и коллекционировавшим не только картины, но и любовниц.

Лоррен положила чемодан на кровать, открыла его и достала три книги, которые прихватила в последний момент: «Дерево растет в Бруклине» Бетти Смит, «Джаз» Тони Моррисон и «Гламораму» Брета Истона Эллиса[22]. Все они были о Нью-Йорке, о чем же еще… Лоррен развесила вещи и пошла в ванную, где все краны были покрыты 24-каратным золотом. В прошлый раз Лоррен жила в Чайна-тауне на Генри-стрит, в невзрачной гостиничке над китайским рестораном.

Лоррен пустила воду и вернулась в комнату, взяла из мини-бара бутылку воды и приняла таблетку: как это часто случалось после перелетов, у нее разыгралась мигрень. Она устроилась на кровати, включила ноутбук и открыла почту, где обнаружился каталог завтрашних торгов аукционного дома Laurie’s с главным лотом, «Дозорный». Еще два полотна Чарторыйского первого периода его творчества тоже были хороши, но несравнимы с ее любимым шедевром. Лоррен вздохнула, нехотя оторвалась от созерцания любимой картины, взяла телефон и нашла в «Контактах» нужный номер.

– Как долетела? – спросил Поль-Анри Саломе своим неповторимым замогильным баритоном.

Она быстро подсчитала, что в Париже уже три утра, и благословила крестного за привычку поздно ложиться. Ее наставник сидит сейчас в своей квартире в Шестнадцатом округе, среди любимых полотен, наслаждается сигарой «Коиба»[23] и «Наполеоном» многолетней выдержки, коротая долгую одинокую ночь.

– Ты на видеосвязи? – спросила она.

– Как всегда, дорогая.

Лоррен улыбнулась и послала вызов, в следующую секунду на экране появился Поль-Анри. Он сидел на оттоманке, в шелковых подушках, одетый в роскошный халат. На лице, обрамленном серебристо-седой гривой волос, сверкали металлическим блеском голубые глаза. В свои семьдесят этот человек не утратил ни капли величественной красоты. Лучший друг отца Лоррен через двадцать лет после его смерти взял девушку на работу в агентство DB&S и стал ее учителем и духовным наставником. К нему и только к нему она обращалась за советами и в большинстве случаев следовала им.

– Все хорошо? – спросил он.

– Нервничаю… слегка… – призналась Лоррен.

– Ну а как же? Ты начинаешь большое дело, и все мы на тебя рассчитываем. Судьба нью-йоркского филиала в твоих руках, ты это осознаешь и волнуешься, что вполне естественно, но поставленные задачи не должны ввергать тебя в ступор.

– Я понимаю, но пойми и ты меня! До сих пор я была номером три, а теперь оказалась на передовой и отвечаю за все.

– Именно этого ты и хотела, разве нет? Хватит задаваться вопросом: «Смогу ли я управлять Нью-Йорком?» – ты готова, Лоррен. В той мере, в которой человек вообще может быть к чему-то готов.

– Есть еще кое-что…

В глазах под тяжелыми веками сверкнуло любопытство.

– «Дозорный»?

Она кивнула.

– Твой отец с ума сходил по этой картине.

Лоррен было семь лет, когда отец впервые выставил Чарторыйского в своей галерее в Мидтауне, и у нее об этом событии никаких воспоминаний не сохранилось. В том же году его убили перед галереей: неизвестный три раза выстрелил ему в грудь. Возможно, ее почти патологическая завороженность шедевром проистекала из совпадения двух этих событий.

«Двадцать восемь лет прошло. Вечность. Может, хватит? Брось уже свой грошовый психоанализ».

– Плохо, что ты далеко и не подстрахуешь меня, – говорит она, тут же пожалев о сорвавшихся словах.

– Безобразие, что ты так себя недооцениваешь! – Поль-Анри сердится, меняет позу, скрестив пухлые голые икры. – Ты почти тридцать лет взрослела без отца и до сих пор неплохо справлялась. Мать тоже не была тебе опорой… Ты сделала себя сама, Лоррен, – как когда-то твой отец. Тебе никто не нужен, уж поверь мне.

– Ему не пришлось справляться с наследством в пятнадцать миллионов! – бросает Лоррен. – Ладно, оставляю тебя в покое, Париж видит уже пятый сон.

Поль-Анри бросает на крестницу загадочный взгляд, лишенный привычной опасной проницательности, и говорит:

– Тебе прекрасно известно, детка, что ночью я сплю не больше трех часов. Я люблю это время суток. Оно располагает к философствованию, возвращает человека к себе, погружает его в меланхолию, будит самых странных демонов – тех, кого днем мы загоняем в дальний угол сознания.

Он затягивается сигарой, медленно раскручивает в бокале ароматную красновато-коричневую, с золотистым отливом, жидкость, потом выпускает в потолок струю серого дыма. Вокруг него царит полумрак, колышутся тени. Лоррен ежится.

– Завтра ты должна быть в форме, отдыхай, спокойной ночи, милая.

– Спокойной ночи, крестный.

Лоррен почувствовала странную смесь успокоенности и тревоги – так бывало всегда после полуночных разговоров с Саломе. Он был с ней с раннего детства, но она до сих пор не разгадала его до конца. Поль-Анри относился к ней как к родной дочери: когда ей было десять, они вместе играли, в двадцать она рассказывала, как обстоят дела с учебой, а в двадцать восемь стала компаньоном DB&S, внеся в уставной капитал существенную долю отцовского наследства.

Поль-Анри Саломе оставался вещью в себе, и никто не владел ключом к этому сейфу.

Она закончила разговор – и получила новое сообщение. Номер был незнакомый, и у Лоррен участился пульс, сердце тревожно бу́хало в груди. Она прочла – раз, другой, – и каждое слово отпечаталось в ее мозгу огненными буквами:

Ты не скроешься от меня, Лоррен. Даже в Нью-Йорке.

5

Повсюду в этом городе —

от ресторанов до забегаловок —

не расслабляйся, иначе

он съест тебя живьем.

AC/DC, «Safe in New York City»[24]

Они разбудили его той же ночью, около двух часов, а он так крепко спал, что ничего не услышал, не почувствовал, хотя за три года в Райкерс научился быть настороже всегда. Видимо, мозг неправильно идентифицировал металлическое поскрипывание в замке как звуки улицы.

Его потрясли за плечо, он открыл глаза и в то же мгновение оказался на полу.

Дальнейшее происходило с невероятной, потрясающей воображение скоростью. Кто-то тащил его за ноги, он отбивался, извивался, вырывался и рычал, как раненый лев. Пижамные брюки съехали до щиколоток, и свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, оставлял на его ягодицах и гениталиях полосы, как на шкуре зебры. Один из бандитов нанес удар ногой, как футболист, пробивающий пенальти, и Лео задохнулся от острой боли в промежности; его начали пинать по ребрам, рукам, животу…

Он почти ослеп от ярости и боли, но все-таки ухитрился схватить одного обидчика за лодыжку (их было трое) и повалил его, другому заехал по колену так резко и неожиданно, что почти выбил коленную чашечку. Негодяй рухнул с диким воплем, но первый уже вскочил на ноги, и третий, наблюдавший со стороны, решил вмешаться. Их взбесило сопротивление, они удвоили силы, удар кулаком по скуле едва не лишил его сознания. Лео молотили руками и ногами, он свернулся в клубок, пытаясь защитить голову согнутыми руками, и не шевелился, пока град ударов не прекратился – внезапно, как летняя гроза.

Главарь наклонился над Лео, и тот сумел различить бледно-желтое, как у трупа, лицо с острым подбородком, длинным и тонким, как лезвие ножа, носом над малюсеньким ртом с гнилыми зубами, большими хитрыми, алчно сверкающими глазами навыкате под огромным выпуклым лбом. В основном он напоминал вампира из немого фильма или скульптуру Джакометти, но гораздо более зловещую. Возраст Лео определить не смог, а когда тот заговорил – нет, зашептал, – у него от страха заледенела кровь.

– Мистер Ройс Партридж Третий передает тебе привет. Помнишь его? Ты втюхал ему фальшивого Модильяни – вместо подлинника. Всего-то за миллион долларов, между прочим… Буду с тобой честен: я не отличу настоящего Пикассо от поддельного, и мне на это плевать. Но патрон чуть не рехнулся, когда узнал, что лучшая картинка его коллекции – ненастоящая. Теперь он, само собой, желает получить назад свои бабки, ясное дело, с процентами: два миллиона… У тебя две недели. Не заплатишь – мы вернемся и отрежем по одному все пальцы твоей правой руки. Ты же правша, так? Рисовать вряд ли сможешь… Две недели, два миллиона: запомнить легко, мы всё тебе разжевали, парень, глотай!

Один из его сообщников, громила размером с зеркальный гардероб, был в больших белых наушниках, из которых доносилась стрекочущая музыка. Он почти равнодушно нанес Лео удар «на прощание», как будто выполнял обязательную, но неинтересную работу.

6

Но я не чувствую боли.

Fun Lovin’ Criminals, «Ballad of NYC»[25]

– Вам бы стоило обратиться к врачу… – сказал аптекарь.

– Знаю.

– Покажитесь специалисту.

– Конечно.

– Десять пятьдесят.

Лео расплатился.

Его разбудил свет, заливавший лофт. Он проспал всего два часа, потом боль напомнила о себе, и пришлось разлепить веки. Лео чувствовал себя святым Себастьяном, пронзенным стрелами, с полотна работы Беллини или Мантеньи. Белье на постели покрывали пятна крови разнообразнейших размеров, похожих на дриппинг Поллока, красное на белом, истинный шедевр… Малейшее движение вызывало нестерпимую боль.

В конце концов он сумел подняться на ноги, и все стало еще хуже. Похоже, сегодня на меня напал сумоист и всю ночь прыгал по спине двумя ногами. Под душем горячая вода и мыло на мгновение облегчили страдания. Вот именно, на мгновение. Лео посмотрел в зеркало: правая скула стала вдвое больше левой, правый глаз наполовину заплыл, все тело было в синяках и гематомах, на левом указательном пальце недоставало ногтя.

– Нальете мне стакан воды? – попросил он провизора.

– Что-что?

– Стакан воды…

Тот вздохнул, отошел от прилавка и вернулся с прозрачным пластиковым стаканчиком.

– По одной таблетке не больше шести раз в день, – предупредил он. – Это сильное средство.

– Угум…

На глазах у ошеломленного аптекаря Лео проглотил сразу две таблетки, поблагодарил и вышел.

«Два миллиона долларов, – думал он. – Два миллиона не позже чем через две недели…» Невозможно. Он гол как сокол, чудом удалось сохранить сто штук, спрятав их на мебельном складе на Южной улице у Ист-Ривер, снятом за двести пятьдесят долларов в месяц, но два миллиона… Такую сумму собрать невозможно.

Кроме того, нужно решить проблему собственной безопасности. В полицию обращаться нельзя: он бывший заключенный, только что выпущенный из тюрьмы, то есть неприкасаемый в кастовой системе нью-йоркских копов. А Ройс Партридж III – «брамин». Слово Лео легче плевка в сравнении со словом наследника одного из самых знатных семейств этого города. Лео даже оружие купить не может с такой «биографией»!

Он втянул голову в плечи и ускорил шаг, дрожа от холода и ужасной мысли о возвращении ночных «гостей». Подобная перспектива напугала бы любого, даже человека, который три года мотал срок в Райкерс. Лео вспомнил жестокое действо прошлой ночи и вдруг нашел решение – радикальное и одновременно радующее душу.

Место под названием «Убежище» на Центральной улице, между Маленькой Италией и Чайна-тауном. У молодого человека за стойкой было длинное, как морда борзой, лицо и по-собачьи добрые глаза за стеклами очков.

– Что именно вы ищете?

– Собаку.

– Какой породы?

– Любой.

Собеседник Лео почесал затылок:

– Объясните, какой пес вам нужен?

– Лающий…

Взгляд парня выражал задумчивость, но он с трудом удерживался от хохота.

– Вообще-то, все собаки лают…

– Немых не бывает? – Лео улыбнулся.

– Я таких не встречал, – ответил очкарик и подумал с долей уныния, что здоровенный тип с его животной повадкой, олимпийским спокойствием и красивой, хоть и здорово помятой, рожей относится именно к тому типу мужиков, о которых грезит его подружка…

Он протянул через стойку бланк с надписью: «Заявление об усыновлении собаки, meet your match»[26], – и Лео вписал свою фамилию, дату, адрес, номер телефона, потом ответил на вопросы. «У вас когда-нибудь была собака? – Нет». «Моя собака будет в основном находиться в: – В помещении». «Когда я дома, хочу, чтобы моя собака была рядом: 1) все время, 2) много времени, 3) мало времени». «Мне нужна сторожевая собака. – Да». «Хочу, чтобы моя собака охраняла стадо (в Нью-Йорке?). – Нет». «Хочу, чтобы у моей собаки был игривый нрав: 1) очень, 2) в меру, 3) «совсем не». Он закончил и вернул анкету сотруднику приюта, тот изучил ответы, вышел из-за стойки, открыл стеклянную дверь и жестом пригласил посетителя идти следом.

Лео увидел загоны, в которых сосуществовали коты и кошки, и индивидуальные отсеки для собак самых разных пород. Окон не было, помещение освещалось неоновыми лампами.

– Хотите большого или маленького друга? – спросил молодой человек, двигаясь по проходу.

Животные, разбуженные присутствием двуногих, заволновались, начали метаться.

– Не слишком большого, но и не кроху.

– А… какой масти?

– Любой… но чтобы был шерстяной.

– Вообще-то, шерсть есть у всех псов.

– Я пытался пошутить… – признался Лео.

– Ха, ха.

– Вот этот! – Лео резко остановился.

Сопровождающий проследил за его взглядом:

– Отличный выбор. Кокер-спаниель. Он очень хорошо социализирован, ладит с детьми, взрослыми и другими собаками, но иногда плохо реагирует на шум. Пес правильно надрессирован, он послушный, добрый, уравновешенный и веселый. Будет стремиться угодить хозяину. Например, бегать вместе с ним трусцой, – добавил молодой человек, бросив взгляд на атлетичную фигуру Лео.

Все это время пес наблюдал за людьми, вел себя спокойно, но в его карих глазах угадывалась искорка ожидания: он как будто ждал знака, чтобы проявить игривость.

Лео поднял руку, пес завилял хвостом, висячие уши шевельнулись, он тявкнул – громко и задорно.

– Он мне нравится, – сказал Лео.

– Это наш любимчик… – Парень одобряюще кивнул. – Он отличный пес-спутник, но его придется часто выгуливать… Кокеры склонны к ожирению, так что не перекармливайте и заставляйте бегать-прыгать. Чем вы занимаетесь?

– Работаю с красками…

– Маляр?

– Как его зовут? – спросил Лео, проигнорировав последний вопрос.

– Он безымянный, его привела одна дама, подобрала на улице, но хозяева у бедолаги точно были, это видно по поведению. Дрессировал его профессиональный тренер.

Лео с печалью в сердце подумал о всех собаках на свете, которых никто не забирает из приютов, и на мгновение решил было отказаться от «избранника», чтобы усыновить самого уродливого обитателя «странноприимного» дома. Песик коричнево-рыжей масти подобрался ближе, встал на короткие задние ноги, поскреб передними по стеклу. Он часто дышал, вывалив из пасти язык, как будто улыбался. Взгляд собачьих глаз выражал всеобъемлющую любовь и преданность.

– Вас признали, поздравляю! – Очкарик рассмеялся.

На последние деньги Лео приобрел все необходимое: миски, корм от ожирения, шампунь от блох, резиновые косточки, поводок, матрасик, корзинку – и погрузился с покупками и кокером в такси. Водитель нахмурился, но промолчал и довез пассажиров до места. Лео вылез, свистнул – и пес, вильнув хвостом, соскочил с заднего сиденья на тротуар. На полпути ко входу он вдруг замер, принюхался, огляделся, и у Лео защемило сердце. Выйдя из Райкерс, он тоже опьянел от воздуха свободы и решил сделать все, чтобы лофт не показался собаке темницей. «Понадобится, будем гулять три раза в день, но первым делом кое-что проверим».

Кокер бежал по лестнице, опережая хозяина, поджидал Лео на каждой лестничной клетке и смотрел, как приближается его Человек, со всем возможным собачьим почтением.

Лео открыл дверь, впустил в квартиру нового жильца, и тот заметался из угла в угол, яростно виляя хвостом. Лео поставил на пол в кухне две миски, в одну насыпал корм, в другую налил воды из-под крана. Кокер шумно вылакал все до капли и продолжил исследовать свое новое дивное обиталище, цокая когтями по паркету. Лео спустился на улицу покурить, вернулся и начал подниматься по лестнице – сначала в обычном темпе, а по мере приближения к лофту все медленнее и тише. Преодолев две последние ступеньки, он замер и прислушался. Тишина. Ни звука из-за двери. Он подкрался совсем близко и… улыбнулся, услышав лай.

Лео разбудило мокрое, теплое и колючее прикосновение к щеке. Лекарство, проданное любезным аптекарем, помогло заснуть, хотя совсем боль не ушла. «Ничего, бывало и хуже…» – подумал он, открыл глаза, услышал радостное тявканье и увидел черный нос и розовый язык, мохнатую морду, умные карие глаза, полные любви к новому хозяину.

– Ты что тут делаешь? – спросил он, с трудом вытягиваясь на кровати.

Пес в ответ весело гавкнул и вильнул хвостом, хотя сидел, закопавшись в простыни. Ему хотелось играть, а не беседовать. Ни за что, мы вчера играли целых полчаса!

– Слезай! – велел Лео и указал пальцем на пол. – Нечего тебе тут делать!

Пес одарил хозяина очередным нежным взглядом, и его хвост превратился в подобие пропеллера.

– Я кому сказал, слезай! – Лео повысил голос.

Взгляда кокер не отвел и с места не сдвинулся. Решил, что не уступит ни пяди завоеванного пространства, а когда человек подпихнул его к краю кровати, уперся четырьмя лапами, но хвост не «выключил».

«Не убедил…» – подумал Лео и пошел в душ, дезертировав с поля боя.

В шесть вечера он свернул на Восточную Пятьдесят пятую улицу у стоящего на углу банка «Уэллс-Фарго». Рядом, перед бутиком Вивьен Вествуд[27] и роскошным отелем St. Regis, находилась художественная галерея, до закрытия которой оставалась одна минута. Дворники очистили тротуар от снега, в витрине, в глубоком кресле в стиле Людовика XV, расположилась гиперреалистическая скульптура спящего пушистого кота. На секунду Лео решил, что мохнатик – часть инсталляции, но тот вдруг потянулся и спрыгнул на пол. Скульптура оказалась имитацией кресла, выдающей себя за реальный предмет мебели. Или все наоборот? Со времен Марселя Дюшана и его реди-мейдов мошенники от искусства совсем распоясались. Лео нажал на ручку, но дверь не открылась, и он постучал по стеклу.

– Мы закрыты! – ответил высокий голос.

Он постучал еще раз и услышал шаги, потом откуда-то из глубины появился смутный силуэт и пересек пустое пространство, как на воздушной подушке. Рост – около метра девяноста пяти, вес – сто тридцать кило, экстравагантные (и огромные) очки в золотой оправе с синими стеклами, прядь белокурых (крашеных!) волос падает на лоб, из всей одежды – подобие детского джинсового комбинезона с «художественными» прорехами и «конверсы». Владелец художественной галереи «Le 55» Захария Израиль Вайнтрауб, для друзей просто Зак, не оставался незамеченным (и это самое меньшее, что можно было о нем сказать!) ни на вернисажах, ни на Нью-Йоркском марафоне, который он бегал каждый год в образе Сальвадора Дали, Энди Уорхола или Фриды Кало – к вящей радости зевак и фотографов. Двойник Элтона Джона в размере XXL всем своим видом выражал неудовольствие, пока не разглядел, что за наглец посмел ломиться в дверь в момент закрытия.

Он повернул ключ в замке и распахнул перед Лео необъятные объятия огромных рук.

– Вот это сюрприз! Всем сюрпризам сюрприз! – воскликнул он. – Когда ты вышел?

– Вчера.

Великан хлопнул в ладоши, удивительно маленькие для мужчины таких габаритов.

– Что за день, святые угодники, что за день! Я продал картину за сто тысяч долларов и воочию вижу тебя! Две прекрасные новости за один день! Воистину Господь щедр и великодушен!

– Одну из моих? – спросил Лео.

– Твои взлетели в цене, как только тебя посадили, малыш, но все-таки не настолько. За последние полгода я продал два твоих творения.

– Вот и хорошо. Мне очень нужны бабки…

Гигант так крепко обнял Лео, что едва не придушил его, отодвинулся и вдруг заметил, в каком он состоянии.

– Святые угодники! Что стряслось с твоим прекрасным лицом?

– Я упал.

– Ага, а я – святой Петр. Входи, я не хочу простудиться и умереть – даже ради любимого художника!

– Ты всем это говоришь…

– А вот и нет!

Зак крутанулся на каблуках и пошел по галерее с девственно-белыми стенами. Паркет изготовили из ценных пород азиатского дерева, очень красивого и жутко дорогого: в художественных кругах города Нью-Йорка заботятся об экологии планеты и не скупятся на траты.

– Писал в тюрьме? – спросил вдруг Вайнтрауб, резко обернувшись.

– Ты это серьезно?

Галерист вяло махнул рукой:

– Сам не знаю… Разве для подобных тебе в наших узилищах не оборудуют мастерских?

Лео не захотел продолжать нелепый разговор, обвел мрачным взглядом развеску картин, казавшихся крошечными на белых стенах. Его всегда занимал вопрос, почему при немыслимой цене квадратного метра на Манхэттене галеристы готовы горло друг другу перегрызть за пустующие помещения.

– Не там, где я был, Зак, – мягким тоном произнес он. – Не там…

– Очень жаль. Правда.

– Там не летний лагерь, Зак.

– Понимаю, я все понимаю…

Толстяк изобразил сочувствующую серьезность.

Это вряд ли, дружище, ничего ты не понимаешь! Такой, как ты, и неделю бы не продержался в тюремных джунглях. Ты мог бы прийти на свидание, поговорить со мной, но не сделал этого. Может, и хорошо, что не сделал…

– Что скажешь о моих последних цыплятках? – спросил Зак, обведя рукой холсты на стенах.

Витринный котище ластился к ногам Лео и мелодично урчал, выпрашивая ласку.

– Нового Баския[28] среди них явно нет…

Гигант помрачнел:

– Сам знаю. Времена наступили тяжелые. Подлинное искусство теперь редкость.

– Что это там за красно-желтые пятна? – поинтересовался Лео.

– Менструальная кровь, моча плюс другие выкрутасы…

– И как оно называется?

– Pee & Poo[29].

– Затейливо…

Лео вспомнил 90 баночек по 30 грамм Merda d’artista в каждой, «сотворенных» итальянским художником Пьеро Мандзони в 1961 году[30]. У того хоть была привилегия «первого в жанре», а эти – жалкие эпигоны.

Зак снова хлопнул в ладоши, привлекая внимание гостя.

– Ты знаешь, что сегодня продадут «Дозорного»?

– Что?! – Лео не поверил своим ушам.

– У Laurie’s. Скоро начнут. Если не ошибаюсь, это была твоя любимая картина.

Не просто любимая, Зак. Она и все, что создал Чарторыйский. Я из-за него в пятнадцать лет взялся за кисть! «Дозорный» перейдет в другие руки. Именно сегодня. Удивительное совпадение…

– Можешь себе представить?! – воскликнул галерист, угадав мысли друга. – Ты вышел из тюрьмы – они выставили картину на торги. Можно подумать, только тебя и ждали.

– Но не в качестве покупателя, – усмехнулся Лео, – она мне не по карману.

– Мне тоже, – пожал плечами Зак. – Что не помешает нам сходить на аукцион и полюбоваться шедевром. Что за день! – повторил он. – Потрясающий день!

7

Даже если это мне только кажется,

Мои карманы набиты мечтами,

Я же из Нью-Йорка.

Jay-Z и Алиша Киз, «Empire State of Mind»[31]

В тот же день Лоррен присутствует на совещании: в следующем месяце открытие филиала DB&S-NY, необходимо еще раз обсудить тысячу моментов. Потом она улетит в Париж, а в январе вернется в Штаты и окончательно обустроится на новом месте.

Она терпеть не может совещания и однажды заявила двум Полям, что в DB&S тратят на них слишком много времени (как и на обеды, хотя этого Лоррен не сказала; здесь, в Нью-Йорке, все иначе – люди перехватывают что-нибудь на ходу и живут по расписанию).

Ей нельзя терять ни минуты, но она может опереться на двух представителей DB&S в Нью-Йорке: Сьюзен Данбар и Эда Констанцо. «Опереться» – громко сказано. У Лоррен сложилось четкое ощущение, что они сговорились и намерены держать ее на расстоянии… от всего. Сьюзен Данбар – пятьдесят восемь лет, серебристо-седые волосы, блестящие светло-голубые глаза, длинное лицо в глубоких мимических морщинах. Породистая дама в костюмчике от Шанель держится очень прямо, слушает объяснения француженки, не спускает с нее глаз и часто перебивает:

– Дорогая моя, мы в Нью-Йорке, тут вам не Франция, у нас все иначе.

– Я долго жила в вашем городе, – спокойно сообщает Лоррен.

– Да – ребенком, много лет назад. Нью-Йорк с тех пор изменился…

Какой апломб, а ирония граничит с язвительностью… Потрясающая женщина, всеми силами защищает свою территорию!

– Сьюзен Данбар, родилась двадцать шестого августа тысяча девятьсот шестьдесят первого года в Джанкшн-Сити, штат Канзас, – ровным тоном начинает Лоррен. – Родители: Эрл Данбар и Эбигейл Хьюсон. Вы получили степень бакалавра в области управления бизнесом и степень магистра экономики в университете Алабамы, прослушали курс управления персоналом в бизнес-школе Колумбийского университета и на факультете бизнеса в Гарварде. По знаку зодиака – Дева с асцендентом в Скорпионе. Начинали вы у Batten, Barton, Durstine & Osborne[32] в качестве бренд-менеджера, потом были директором по маркетингу в BBDO New York. Позже перешли к юристам в Venables San Francisco, после них – в BBH New York[33]. Мне хвалили ваши деловые качества и вашу заметную роль в работе DB&S c Gillette, и я очень надеюсь, что смогу использовать ваш опыт в нашей совместной деятельности. Вы будете отвечать за стратегическое планирование и общение с клиентами. Главными американскими клиентами. Ни одно важное решение не будет принято без консультации с вами.

Сьюзен Данбар удивлена и даже не пытается это скрыть. (Судя по всему, лесть действует на гранд-даму точно так же, как на остальные семь миллиардов землян.)

– Все мои знания, умения и базу я предоставлю в ваше распоряжение, – обещает она.

Лоррен делает вид, что верит, улыбается Сьюзен и поворачивается к Эду Констанцо, мужчине среднего роста и среднего возраста, с самым что ни на есть заурядным лицом, если не считать густых и кустистых черных бровей. Он крайне немногословен и держится почти враждебно. Видимо, считает, что пост, полученный Лоррен, должен был достаться ему.

– Эдуардо Констанцо, – начинает Лоррен, – родился тринадцатого апреля тысяча девятьсот семьдесят седьмого года в Майами, штат Флорида, родители – Мартин Контана и Делия Аурора Монтес, в шестьдесят втором бежали с Кубы. Имеете диплом университета Флориды по аудиовизуальному маркетингу. Родителей вы потеряли в одиннадцать лет. Овен с асцендентом во Льве. Начинали в Omnicom[34], быстро поднимались по карьерной лестнице. В две тысячи шестнадцатом году были вызваны в министерство юстиции США в связи с расследованием в секторе производства рекламы. Вы станете креативным директором наших главных проектов и будете отвечать за производство рекламы и постпродакшн. Вам, конечно же, известно, что, несмотря на общемировой рост инвестиций рекламодателей, конъюнктура в этом году более чем неблагоприятная, так что, открывая филиал агентства в Нью-Йорке, DB&S сильно рискует. Решая эту сложнейшую задачу, я хочу опираться на вас двоих – преуспеем мы только вместе. Я не премину довести до сведения Поля и Поля-Анри, какой вклад вы внесли в достижение успеха, и в случае провала поступлю так же.

Около 18:00, день, когда начались торги у Laurie’s.

Так называемые торги Various Owners – со множеством владельцев. Двумя гвоздями аукциона стали один Виллем де Кунинг и один Дэвид Хокни[35], предлагались также работы Марка Тоби в стиле «белой записи»[36], гипнотический ярко-красный Барнетт Ньюман[37] и фальшиво-наивная работа Филиппа Густона[38].

Лоррен смотрела только на «Дозорного».

Аукционист с молотком в руке походил на Леонарда Бернстайна[39]. Зал был полон, на правом и левом балконах толпились молодые люди, работающие с клиентами по телефону. «После папиной смерти в 1991 году в мире оставалось не больше ста долларовых миллиардеров, сейчас их тысячи, – размышляла Лоррен, – и даже если искусством интересуются пять-десять процентов, это немереные деньги…» В шикарных кварталах великих мировых столиц – Лондона, Парижа, Сингапура, Гонконга – открываются новые галереи, и лучшие из них – в Нью-Йорке.

У Laurie’s не ждали сумасшедших трат, которые имели место на торгах в аукционных домах Christie’s или Sotheby’s, и тем не менее сумма каждой продажи исчислялась миллионами долларов. Да, рынок произведений искусства перегрет, покупателей держат за простофиль, на живопись тратятся сумасшедшие деньги, что выглядит неприличным – чтобы не сказать преступным! – притом что миллионы людей голодают. И Лоррен, жестко контролировавшая свои траты – она даже одежду покупала на распродажах, – была готова согласиться с такой оценкой, но жаждала завладеть «Дозорным», хоть и понимала, что желание стало иррациональным, почти навязчивым. Достигнув совершеннолетия, она «отложила» часть отцовского наследства до того дня, когда шедевр снова вернется в оборот. «Так захотел бы папа…» – думала она, помня, что незадолго до смерти он сказал ей, семилетней девочке: «Об одном я жалею, малышка: что не купил картину сам».

Наконец этот день настал.

– Здесь все, даже болван Гвидо, – сказал Зак. Его телеса свисали с узкого сиденья, и он то и дело покушался на жизненное пространство соседей, стул Лео в том числе.

Лео не знал, кто такой этот «болван Гвидо», да это и не имело значения. Сейчас его интересовали только картины – за освещение он готов был поставить куратору высший балл, – и хотел он одного: встать к мольберту.

– Эти торги не прошли бы тест Бекдел, – заметил Зак.

– Что за тест?

– Он выявляет недоотображение женских персонажей в произведении искусства[40].

Лео не стал комментировать объяснение, он подумал о Райкерс, о драматичных последствиях гиперсосредоточения тестостерона внутри ограниченного пространства и о том, как сильно за три года изменился мир. Очки с затемненными стеклами скрывали часть синяков на лице, но, войдя в зал, он почувствовал на себе недоумевающие взгляды публики.

– Может, заткнешься… на некоторое время? – прошипел он сквозь зубы.

Великан весело оскалился и поправил огромные очки, сползшие на кончик носа.

– Здесь не тюрьма, Лео Ван Меегерен: все имеют право высказаться.

– Двести тысяч справа! Двести тысяч! Триста тысяч! Четыреста тысяч здесь!

Аукционист – двойник Бернстайна – вел торговлю в бешеном темпе, словно боялся опоздать на поезд:

– Пятьсот тысяч по телефону! Пятьсот тысяч! Шестьсот тысяч слева! Шестьсот тысяч! Семьсот тысяч от кого-то в зале? Нет? Да? Кто поднял цену? Вижу вас: семьсот тысяч! Восемьсот тысяч! Восемьсот тысяч! Девятьсот тысяч! Девятьсот пятьдесят тысяч! Миллион! Один миллион – раз… Один миллион – два… Один миллион – три! Продано!

Лоррен задержала дыхание. «Аукционист, наверное, под амфетаминами. Или нанюхался кокса. Вот, уже машет руками, будто дирижирует оперой „Вильгельм Телль“ в каком-то сумасшедшем ритме!» – удивлялась она.

– Переходим к одному из гвоздей сегодняшней программы. Изумительное, каноническое, известное всем вам произведение, дамы и господа, безусловный шедевр Виктора Чарторыйского, ставший неотъемлемой частью истории искусств. Я, конечно же, говорю о «Дозорном». Написанное маслом на холсте в тысяча девятьсот семидесятом году, оно открыло период так называемого «метафизического реализма» в творчестве мастера. Но начнем мы с двух более ранних картин, написанных в экспрессионистском стиле, более темных по общему тону, близких к испанскому маньеризму Эль Греко.

Экспансивный «человек с молотком» повернулся к картинам и простер руку к трем лотам. Помещенный в центре «Дозорный» притягивал к себе все внимание, как Иисус, висящий на кресте между двумя разбойниками на картине средневекового мастера.

– Три миллиона девятьсот тысяч здесь! Три миллиона девятьсот тысяч! – выкрикнул он через двадцать пять минут. – Три миллиона девятьсот! Кто-нибудь предложит четыре?

«Четыре миллиона! В два раза больше моего лимита! – с отчаянием подумала Лоррен. – Ну что за гадство такое, ведь другой возможности не будет, старушка, никогда не будет…»

Она подняла руку.

– Четыре миллиона! – возликовал «Леонард Бернстайн».

Шум в зале. Маленький японец, сидевший на два ряда ближе к кафедре аукциониста, обернулся полюбопытствовать.

– Четыре миллиона! Четыре миллиоооона!.. Give me one![41]

Руку подняла молодая женщина с телефоном возле уха, сидевшая в одном из боксов.

– Четыре миллиона сто тысяч по телефону! Четыре миллиона сто тысяч! – бесновался ведущий.

На табло у него за спиной высвечивались курсы доллара США, евро, фунта стерлингов, швейцарского франка и гонконгского доллара.

– Четыре миллиона двести в зале!

Японец. Проклятье. Лоррен чувствовала, что падает в яму. «Дозорный» сейчас ускользнет от нее. Все пропало.

– Дамы и господа, у нас в зале четыре миллиона двести! Четыре миллиона двести! Никто не предложит больше? Никто? Мы продаем! Четыре миллиона двести! Никто не предложит четыре миллиона триста тысяч? Последняя возможность!

Она подняла руку. Стало очень тихо.

Потом снова возник и усилился гул. «Дирижер» улыбался ей во все тридцать два зуба. Японец обернулся еще раз.

– Четыре миллиона триста! – Аукционист был близок к апоплексическому удару. – Четыре миллиона триста тысяч! Последняя возможность… Четыре миллиона триста тысяч… Отдаю? Никаких сожалений? – Он стукнул молотком по кафедре. – Последний лот сегодняшнего вечера… продан за четыре миллиона триста тысяч! Сердечно вас благодарю, дамы и господа! Поздравляю, мадемуазель!

Лоррен показалось, что земля разверзлась у нее под ногами. Она вбухала четыре миллиона триста тысяч долларов в чертову картину.

Совсем обезумела!

Лео не отрываясь смотрел на затылок молодой женщины, купившей «Дозорного» за четыре миллиона долларов. Эта сумма вдвое превышала ту, что требовал с него Ройс Партридж III. Дьявольщина…

Четыре миллиона триста тысяч долларов…

Четыре миллиона триста тысяч долларов…

К которым добавятся транспортные расходы и налог на расходы на участие в аукционах, но всем займутся сотрудники Laurie’s: в отличие от Sotheby’s или Christie’s этот аукционный дом предоставляет своим клиентам более индивидуализированный сервис, что в сравнении с суммами в обороте было сущей ерундой. Лоррен занялась подсчетами. Она потратила все оставшиеся у нее деньги. Воля отца исполнена, но ее все равно гложет чувство вины, что может показаться странным: наследство, о котором она не просила, жгло ей руки. Лоррен всегда хотела избавиться от семейных денег – любым способом. Она огляделась: люди покидали зал. Ей придется ждать тендерный лист.

Он курил на тротуаре Сентрал-Парк-Вест, в нескольких метрах от аукционного зала, и увидел, как она вышла. Чуть дальше на том же тротуаре Зак на повышенных тонах беседовал с высоченной худой брюнеткой и человечком в очках и тирольской шляпе с пером.

Она перешла дорогу по зебре таким твердым шагом, как будто пробовала вколотить каблуки в асфальт. Лео и сам не понимал, почему решил, что эта женщина француженка, но сразу вспомнил, как жил в Париже, ходил в Лувр, музей д’Орсе, Зал для игры в мяч, Сен-Жермен-де-Пре, Бобур и в кафе на площади Контрэскарп, где тщетно пытался встретить душу Хэма[42].

Он посмотрел незнакомке вслед, и в его глазах зажглись огоньки, появлявшиеся всякий раз, когда ему нравилась женщина или картина. Лео захотелось подойти и сказать, что «Дозорный» – его самое любимое произведение американского искусства второй половины ХХ века. И добавить, что она правильно поступила, купив картину, и он сам бы ее отспорил, будь у него деньги.

Лео все еще мечтательно улыбался, когда она вошла в Центральный парк, видимо не заметив, что уже стемнело. Он увидел мужчину, который сидел на скамейке, наклонившись вперед, его лицо скрывал капюшон толстовки. Когда женщина прошла мимо него, он выждал несколько секунд и резко встал с явным намерением отправиться следом.

Ой-ёй-ёй…

Ладно, Центральный парк больше не опасные джунгли, не то что в 1980-е, и все же… Разве не опасно гулять там, только что купив картину за четыре миллиона?

Силуэт в капюшоне не внушает доверия. В Райкерс, когда один заключенный вдруг «приклеивался» к другому, это не сулило ничего хорошего…

«А ты-то куда?» – спросил он себя, выкинул окурок, посмотрел направо-налево, решился, перебежал через четыре полосы Сентрал-Парк-Вест на уровне пешеходного перехода улицы Сезам и тоже углубился в парковые кущи.

Ночь подсинила выпавший снег, придав пейзажу феерический или призрачный – как посмотреть! – вид. Желтые лужи под фонарями покрылись льдом.

Лео видел, как молодая женщина шагает по извилистой тропинке между деревьями к Вест-драйв, пересекающей парк с севера на юг. Добравшись до нужного места, она повернула на юг, где в хорошую погоду катались бы десятки велосипедистов, но снег лишил их этого удовольствия, остались только пешеходы и лыжники, что слегка успокоило Лео. И тем не менее преследователь не отставал от женщины. Вот будет смеху, если им движет обычное любопытство… Особа, купившая вожделенную картину, заинтриговала Лео, прежде чем нырнуть в нью-йоркскую ночь, и он решил потратить на незнакомку еще несколько минут.

Та шла быстро и не слышала шагов за спиной. Вокруг парка, над деревьями, истекающие светом небоскребы штурмовали ночное небо, здесь же, в этом оазисе, скованном льдом и снегом, царил ирреальный, какой-то подавляющий покой, а серые глаза Лео не выпускали из виду два зыбких силуэта.

Они двигались по дуге вдоль Вест-драйв, когда молодая женщина внезапно решила срезать по короткой полутемной тропинке, соединяющей Вест-драйв и Сентер-драйв, вознамерившись выйти из парка на уровне Западной Пятьдесят девятой улицы. В этот самый момент и в этом месте неизвестный напал на нее – настолько внезапно, что застал Лео врасплох.

8

Потом я достал мою бритву.

Ramones, «53rd & 3rd»[43]

У него был нож! Лезвие блеснуло в лунном свете. Оружие оказалось в руке как по мановению волшебной палочки, когда он вдруг ринулся на молодую женщину, и она обернулась на непонятный звук. Лео заметил, что ее глаза округлились от ужаса, и побежал. Ледяной воздух обжигал легкие, все произошло стремительно, как во сне. Бандит нанес первый удар, разрезавший пальто, пиджак, блузку и задевший кожу, второй рукой он одновременно схватил ее за запястье. Жертва вырвалась, но потеряла равновесие и упала на спину, кагуляр[44] наклонился, чтобы нанести второй удар, но она успела откатиться по скрипучему, затвердевшему на морозе снегу. Лео оказался рядом, заорал во все горло, надеясь напугать преступника, и преуспел: человек обернулся, увидел подмогу и помчался к Сентер-драйв и Западной Пятьдесят девятой улице.

Лео без сил рухнул рядом с молодой женщиной.

Она дышала судорожно и часто, и в ледяной ночи маленькие облачка, вырывавшиеся изо рта, напоминали дымные сигналы индейского вождя. Лео расстегнул ее толстое шерстяное зимнее пальто, раздвинул серый шарф и удрученно покачал головой: на блузке расплывалось широкое кровавое пятно.

– Прошу прощения, – сказал он, – но мне необходимо осмотреть вас.

Дьявольщина! Тонкий шелк на животе промок от крови! Задубевшими от холода пальцами он расстегнул пуговички и в слабом свете, доходящем с Пятьдесят девятой улицы, увидел, что рана неглубокая, но убедиться, что не затронут ни один жизненно важный орган, не смог.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

Она опустила глаза на свой живот и сказала тоненьким, дрожащим, как паутина на ветру, голосом:

– Терпимо. Мне даже не больно. Но я замерзла…

Лео вытащил из кармана куртки пачку бумажных платочков в целлофановой обертке. Этому трюку его научили на курсах по оказанию первой помощи.

– Вот, держите. Прижмите к ране и сильно надавите. Нужно остановить кровь. А я позвоню девять-один-один.

Он пристроил пакетик под блузку, взял правую руку молодой женщины, положил ее ладонь сверху и надавил, потом запахнул полы пальто, чтобы она хоть чуть-чуть согрелась, и сделал один из ста сорока миллионов звонков, которые каждый год получает американская служба спасения.

– Здравствуйте, что у вас случилось? – спросила оператор.

Лео объяснил. Выслушав, она переключила его на службу срочной медицинской помощи, и пять минут спустя машина выехала, а его попросили оставаться на линии, пока не появятся врачи. Лео вернулся к раненой.

– Ну как вы тут? – спросил он, держа телефон возле уха.

– Ничего… – ответила она срывающимся голосом. – Только боюсь отморозить задницу…

Лео проверил рану и облегченно выдохнул: кровь остановилась.

– Вы спасли мне жизнь, – произнесла она, глотая слезы.

– Это мы обсудим потом. Не волнуйтесь. Молчите. Помощь на подходе…

С тропинки, выходившей на Вест-драйв, донесся шум, Лео обернулся и увидел высокий силуэт Зака. Толстяк неуклюже ковылял к ним, тяжело пыхтя.

– Господь милосердный! Лео Ван Меегерен заставил меня пересечь весь Центральный парк! В такой-то час! Только художнику могла прийти в голову такая странная идея! Я увидел, как ты сорвался с места, чуть не потерял тебя из виду! Куда это ты наладился в темноте?! – Зак внезапно смолк, наткнувшись взглядом на лежавшую на земле женщину. – Господи Исусе, она умерла?

– Пока нет, – прошептала Лоррен и улыбнулась, несмотря на трагизм ситуации.

– Она жива! – воскликнул великан. – Благодарение небесам! Жива!

– Ты не мог бы не квохтать? – попросил Лео.

– Но она вся в крови! – ужаснулся Зак. – Из нее течет кровь, Лео! Ты вызвал «скорую»?

– Все будет хорошо… – Лоррен попыталась успокоить толстяка. – Он унял кровь. И потом, рана поверхностная, так что…

– Вы француженка? – удивился толстяк, различив ее акцент.

– Да.

– Откуда?

– Из Парижа.

– Ах, Париж, Париж!.. Воображаю, как все удивятся, когда я расскажу, что помог парижанке в ночном Центральном парке!

– Даже не мечтай! – Лео счел своим долгом спустить Вайнтрауба с небес на землю. – Морального долга в тебе не больше, чем в Патрике Бейтмене[45], а храбрости – как у трусливого льва из страны Оз. Не мог бы ты…

Вдалеке завыли сирены.

– Вообще-то, мое имя Захария Вайнтрауб, – сказал Зак. – И я, в отличие вот от этого типа, очаровательный, учтивый и цивилизованный франкофил…

– Перестань, Зак! – Лео укоризненно покачал головой.

– Я Лоррен Демарсан, – представилась незнакомка.

Она перевела взгляд на Лео, снова присевшего рядом с ней на корточки и положившего ладонь на рану.

– А… вы…

– Его зовут Лео Ван Меегерен, – ответил за друга Зак. – Один из лучших художников, которых я выставляю у себя в галерее, – добавил он, вспомнив вдруг, что лежащая на земле женщина только что заплатила четыре миллиона долларов за картину. – Как поправитесь, приходите в гости на Восточную Пятьдесят пятую, мы расположились между банком «Уэллс-Фарго» и…

– Зак! – возмутился Лео. – Дай ей прийти в себя! Ну где они застряли?

– Вы пишете, а вы выставляете? – переспросила заинтересовавшаяся Лоррен.

Лео промолчал.

– Мы были у Laurie’s, – продолжил Зак. Если появлялся шанс «подсечь» потенциального клиента, он был неумолимо напорист, совсем как питбуль. – Мы видели, как вы купили «Дозорного». Вы удивитесь совпадению, но это любимое полотно вот этого здоровяка, немногословного, но талантливого. Он начал терзать меня разговорами о Чарторыйском с тех пор, как осознал себя мужчиной.

В глазах Лоррен зажегся огонек любопытства.

– Это правда? – спросила она у спасителя.

– Да что там, в конце концов, происходит? Где они? – воскликнул Лео, прислушиваясь к вою сирен, доносившемуся с Пятьдесят девятой улицы. Вопрос Лоррен он проигнорировал.

Хлопали дверцы машин, кто-то отдавал приказы, к ним бежали люди.

Лео объяснил медикам ситуацию, они склонились над Лоррен, начали светить ей в глаза ручками-фонариками, двое разложили носилки.

– Повезло – рана поверхностная, – сообщил минуту спустя один из врачей. – Не думаю, что задеты внутренние органы, но проверить необходимо, мало ли что. Внимание: поднимаем пострадавшую.

– Что случилось? – спросила женщина в полицейской форме. И она, и ее напарник показались Лео очень молодыми.

– Вот этот джентльмен, – начал Зак, кивнув на друга, – спас жизнь присутствующей здесь даме. Я не преувеличиваю: спас в прямом смысле слова, совсем как в кино. Это не гипербола. Он – гениальный художник и настоящий герой нашего времени. А дама, кстати, француженка.

Инспектор ничего не разобрала из прозвучавшей галиматьи и повернулась к Лоррен:

– Что с вами случилось, мадам?

– Зададите все ваши вопросы позже, нам пора везти пострадавшую в больницу, – вмешался сердитый медик.

– Кто-то ударил меня ножом, – сказала лежавшая на каталке Лоррен. – А мсье, – она показала пальцем на Лео, – появился и отогнал его. А меня спас. Я перед ним в неоплатном долгу.

– Будьте добры, назовите себя.

– Лоррен Демарсан. Я остановилась в «Плазе».

– Ну все, довольно! Грузимся – и поскорее! – подал голос врач.

– Куда вы ее повезете?

– В Маунт-Синай.

Инспектор обратилась к Лео и Заку, достав из кармана блокнот:

– Подойдите, господа, мне нужно задать вам несколько вопросов…

– Я замерз, – пожаловался Зак, похлопав руками в лиловых перчатках, – и сильно проголодался. Может, выпьем горячего кофе? Съедим по пончику? Угостимся хот-догом? Бейглом от Коссара? Или вы предпочитаете чай? Здесь недалеко Русская чайная… Решайтесь поскорее, иначе все мы превратимся в ледяные статуи.

– Можем побеседовать в участке, если хотите… – Инспекторша вздохнула. – Там уж точно будет тепло, и кофе выпьем, хоть и гадкого.

Зак сделал кислую мину.

– Не стоит, – вмешался Лео, – мы ответим на ваши вопросы здесь и сейчас и поедем по домам.

Лео услышал лай, открыл дверь и застыл на пороге: квартира напоминала дом в штате Канзас, переживший торнадо пятой категории. Уже через секунду он понял, откуда взялись белые очески, покрывавшие пол и летавшие по воздуху: «кто-то» распотрошил дивный четырехместный кожаный диван, «Честерфилд» цвета подгоревшего хлеба, который Лео повезло купить на блошином рынке Вильямсбург в Бруклине. Виновник безобразия весело встряхнулся и подбежал к хозяину, виляя хвостом и преданно заглядывая человеку в глаза.

Лео удрученно покачал головой:

– С ума сойти можно, только этого мне и не хватало…

Пес напрыгнул на него и поставил лапы на колени.

– Вернуть, что ли, тебя в приют? – задумчиво произнес Лео, сурово глядя на юное дарование, и тут же вспомнил, что утром не выгулял питомца. «Ну что же, сам дурак, взял на себя ответственность, будь любезен следовать правилам…»

– Идем, – строго приказал он, – прогуляемся, раз уж так положено. Но предупреждаю тебя, Пес: выкинешь еще раз такой фортель – надену на тебя намордник и наряжу в смешной комбинезон, какие носят только жеманные собачонки! Стыда не оберешься, будешь сидеть дома, мордой к стенке, и не посмеешь показаться на улице, в приличном обществе.

9

Никто не ищет спасителя.

Джон Бон Джови, «Midnight in Chelsea»[46]

Больница Маунт-Синай, Восточный Гарлем. Ровно в десять утра Лео подошел к стойке администратора и сказал, что хотел бы посетить Лоррен Демарсан – фамилия в его «исполнении» прозвучала как «Дееууумарзаанн». В ответ его спросили, кем он приходится пациентке. «Братом», – заявил он, и дежурный администратор назвала ему этаж, номер палаты и предложила пройти к лифту.

Медсестра, ехавшая вместе с Лео, обратила внимание на синяки на его лице, но никак их не прокомментировала. «В конце концов, мы в больнице…»

Он не без труда прокладывал себе путь между каталками, посетителями, озабоченными врачами. Один санитар – его правое ухо напоминало растрепанный кочан цветной капусты багрового цвета (типично боксерская травма) – бросил на него подозрительный взгляд, и Лео ускорил шаг, постучал в открытую дверь нужной ему палаты и вошел.

Рядом с Лоррен сидел мужчина лет пятидесяти, квадратный коротышка с крепкой челюстью и густой курчавой рыжей шевелюрой. Одежда – тесный пиджак из синтетики и сбившийся набок галстук – выдавала в нем легавого. Он обернулся и «просканировал» вновь прибывшего, задержав взгляд на синяках, и в его глазах вспыхнул огонек острого интереса.

– Что вам угодно?

– Это он! – воскликнула Лоррен. Она сидела, опираясь на спинку кровати, и смотрела на Лео. – Он пришел мне на помощь. Здравствуйте! – Она расплылась в очаровательной улыбке а-ля Джулия Робертс.

– Здравствуйте, – ответил он.

– Вот как, гм-гм-гм… – Полицейский сверился с записями. – Лео Ван Неггерен, так? Художник…

– Меегерен, – поправил Лео.

Накануне вечером он сообщил инспекторше свои данные, но, конечно же, не сказал, что только что вышел из тюрьмы.

– Ну а вы кто такой?

Рыжий сыщик усмехнулся, как кот-хитрюга, и показал Лео свое удостоверение.

– Детектив Доминик Финк, департамент полиции Нью-Йорка.

– Как у вас дела, Лео? – спросила Лоррен, впервые назвав его по имени. Наверное, решила дать понять, что ее гостя не следует зачислять в подозреваемые.

– Это я должен интересоваться вашим самочувствием.

– Сами видите, они оставили меня на ночь, хотели понаблюдать – лезвие ножа прошло слишком близко от чего-то там важного. Не спрашивайте, от чего именно, – я забыла, то ли селезенки, то ли поджелудочной. А может, желчного пузыря. Так мне кажется… Но сегодня я выйду на свободу. Спасибо, что навестили.

– Хотел узнать новости, – спокойно ответил Лео, – подумал, что застану вас здесь.

Он все еще стоял в дверях, но их глаза – смеющиеся карие Лоррен, задумчивые серые Лео – не отрывались друг от друга, и детектив Финк ощутил себя исключенным, забытым, выброшенным в туманные выси… «Я – ничто», – сказал он себе и вспомнил жену, пилившую его днем и ночью, и дочь, не уступавшую матери в сварливости. Он отыгрывался на коллегах, подозреваемых и всех, кто попадался под горячую руку.

– Гм… – Финк решился прервать молчание.

Лео и Лоррен посмотрели на него. И не увидели. Он не существовал.

– Я не знал, что обидчик мадемуазель Демарсан навредил и вам… – Финк нахмурился. Агент Грэнтам не отразила этого в протоколе опроса.

– Он этого не делал.

Недоверчивость – вторая натура всех полицейских мира, в том числе нью-йоркских. Финк сдвинул рыжие брови. Его лицо в этот момент выражало недоумение. Вот так же, наверное, Христофор Колумб смотрел на Америку, открыв ее вместо Восточной Индии.

– Я упал, – пояснил Лео.

Он посмотрел на Лоррен, не спускавшую с него глаз и продолжавшую улыбаться. Казалось, она задает себе тысячи вопросов, как и Финк, – тот, впрочем, оставался серьезным.

– Что, если мы оставим мисс Демарсан отдыхать и продолжим разговор в коридоре, господин Ван Меегерен?

– Думаю, это будет мудрое решение, – ответил Лео.

– Благодарю за понимание.

Финк сунул в рот жвачку, прищурился и спросил, уставясь на следы побоев на лице Лео:

– Как это случилось?

– Повторяю, я упал.

– М-да… И случайно оказались в том самом месте, где напали на мисс Демарсан?

– Вовсе нет. – Лео покачал головой, наблюдая за броуновским движением в коридоре. – Я шел следом.

– ?..

Доминик Финк то ли и впрямь искренне удивился, то ли был несравненным лицедеем.

– Думаю, Лоррен рассказала, как провела вечер: я был на аукционе, видел, как она вышла от Laurie’s, и заметил типа, сидевшего в парке на скамейке, который вскочил сразу, как только она…

Финк снова сдвинул брови, не переставая жевать, так что мышцы квадратной челюсти напоминали пучки шнуров.

– Получается, тот тип ждал мисс Демарсан на выходе из зала?

– Так мне показалось.

– Ну и дела! Вы рассмотрели его лицо?

– Нет.

– Почему?

– Он был в капюшоне.

– А вы не из болтливых, да, Ван Меегерен? Значит, вы шли за мисс Демарсан и тем типом через парк и не вмешивались, пока он не напал, я все правильно понял?

– Да.

– И он сбежал, как только вы появились?

– Точно так.

– Потом вы упали и заработали вот это?.. – Финк показал пальцем на лицо Лео.

– Все верно.

Лео прекрасно понимал, что его история, рассказанная подобным образом, должна вызвать подозрение даже у самого «доверчивого» копа, а уж Финк совсем непрост. Ох как непрост с этим его «мятым» лицом… Подобные ему пройдохи прокалывают вам шину и сами же помогают менять колесо, отвлекая разговорами, а подельник в это время шарит у вас по карманам. Финк отлепился от стены, вынул изо рта жвачку, осмотрел комочек, как улику, спрятал ее в носовой платок, свернул его и сунул в карман. Несколько секунд он созерцал коридор, где было по-прежнему многолюдно, потом перевел взгляд на Лео:

– Можно сказать, мисс Лоррен повезло, что вы оказались там, где оказались, и решили последовать за ней…

– Пожалуй.

Рыжий сыщик энергично покивал, но выглядело это ненатурально, и Лео мгновенно насторожился.

– Вот уж удача так удача, ничего не скажешь! Нью-Йорк – жестокий город, здесь можно подыхать на улице от сердечного приступа, и никто не проявит участия. Подобное случалось тысячу тысяч раз…

Финк смерил Лео долгим взглядом:

– А вы появились в нужном месте в нужный час и спасли прекрасную даму… Воистину как добрый самаритянин. Вы, кажется, живете в Сохо?

– Да.

– Там роскошно. Видно, у вас есть денежки… Вы ведь вроде бы художник? Ваши картины хорошо продаются?

– К чему вы клоните, Финк?

Доминик Финк покачал головой, сделал вид, что задумался, и заговорил – как будто нехотя, нарочито растягивая фразы:

– Ладно, давайте представим… только представим, что вы с тем типом знакомы. Допустим даже, что вы, как бы выразиться поточнее… сообщники. Вы заметили – или вычислили, уж не знаю как – красивую, молодую и очень богатую женщину. Ваш подельник кидается на нее с ножом, и тут появляетесь вы – в роли спасителя. Понимаете, куда я клоню? Нет? Предположим – снова только предположим, – что после этого вы просите у нее денег… Разве она сможет отказать спасителю, тем более что бабок у нее предостаточно, она только что выложила за картину четыре миллиона долларов. Вообразим, что вы идете еще дальше и соблазняете ее. Да, я заметил, как она на вас смотрела. Вы – красивый парень, артистичный тип, такие популярны в наше время. Итак, продолжим, господин художник и герой. Вы кадрите даму и тянете из нее бабки… все больше и больше… которыми делитесь с дружком-приятелем.

Инспектор почесал затылок.

– Вообще-то, марионеткой можете быть вы, а кукловодом – он. Судя по лицу, вас могли принудить…

Довольный своими выкладками, он бросил на Лео хитрый взгляд:

– Что скажете?

– Скажу, что это бред свинячий, не более того.

Полицейский кивнул с раздумчивым выражением на лице:

– Не исключено… Возможно, бред. Возможно, свинячий. А может, и нет… В данный момент никто, кроме вас, ничего не знает наверняка.

Доминик Финк смотрел на Лео без улыбки.

– Слушайте внимательно, Ван Меегерен: я не знаю, кто вы, но с вами что-то не так. Ваша история хромает… Хотите совет? Оставьте даму в покое. А теперь валите отсюда.

10

Нью-йоркские копы,

Нью-йоркские копы,

Они не слишком умны

Они не так уж умны…

The Strokes, «New York City Cops»[47]

Лео бежал вверх по лестнице с привычным чувством опаски (это было одно из многих действий, запрещенных в Райкерс, потому-то он так и поступал теперь – пора отвыкать от тюремных привычек!) и открыл дверь лофта, мучимый дурными предчувствиями. Все оказалось в полном порядке. Все, кроме одного: «сторож» спал без задних лап, и его не разбудил щелчок замка. В довершение всех безобразий пес отдыхал на кровати.

Первым побуждением Лео было как следует наподдать нарушителю порядка, но он вспомнил стеклянные приютские клетки и передумал. Кокер слегка похрапывал и видел сны, длинные уши то и дело нервно вздрагивали.

Лео улыбнулся, вспомнив, что в тюрьме, где моменты покоя, когда человек принадлежит только себе, очень редки, сон – величайшая ценность. Снова пошел снег, редкие пухлые снежинки медленно планировали на холоде, летели через дорогу, гонимые порывами ветра. Он сходил в ближайший магазин самообслуживания и отоварился чистящими средствами, зубной пастой и щеткой, шампунем и мылом, потом заглянул в «Гараж гурманов» на Брум-стрит, 489, и накупил продуктов: яиц, спагетти, кофе в зернах, оливкового масла, стейков, жареного калифорнийского цыпленка с ямсом, взял меч-рыбу и красный итальянский радиккьо[48] из Тревизо.

Вернувшись на «камбуз» с тяжелыми пакетами, он застал собаку в той же позиции. Спящей. Невероятно! И это, по-вашему, сторожевой пес?

Чуть больше тридцати часов назад ребята Ройса Партриджа III нанесли Лео визит и передали требование босса вернуть два миллиона долларов. Лео даже приблизительно не представлял, где он за две недели достанет такие деньги. Слишком мало времени… Даже если немедленно вернуться к работе, подходящий «клиент-простак» вряд ли найдется. Мысленно произнесенное слово «писать» пробудило жгучее желание встать к мольберту и успокоить прятавшуюся в дальнем углу мозга ностальгию.

Он наслаждался сочной ножкой цыпленка (никакого сравнения с дрянью, которую в Райкерс называют едой!) и голосом Леонарда Коэна, наплывавшим на него из двух колонок. Певец напоминал, что краплены карты и не с чего ходить[49], и тут в дверь постучали. Лео выключил музыку, услышал: «Это Финк», – открыл и оказался лицом к лицу с рыжим копом-коротышкой. В руке хитрован держал стаканчик дымящегося кофе.

– Можно войти?

Прозвучало не как вопрос. Финк вбежал в квартиру, как боксер на ринг, сделал несколько шагов и воскликнул:

– Ух ты, как здесь просторно! Не то что моя берлога в Куинсе! Ваша или снимаете?

Он резко повернулся, так что заиграли мускулы под слишком узкой курткой.

– Не похоже на Райкерс, да, приятель?

Финк допил кофе, кинул в рот пластинку жвачки и уставился на Лео:

– Вы не сказали, что только что вышли из тюрьмы…

В воздухе повисла пауза. Лео молчал, коп жевал. Молчание длилось и длилось, но тут проснулся кокер, тявкнул, весело завертел хвостом и спрыгнул с кровати, решив поприветствовать гостя. Финк аккуратно погладил пальцем черный собачий нос.

– Не знаю, что и думать… – задумчиво произнес он. – Бывший подделыватель картин якобы случайно оказывается на аукционе, где молодая женщина покупает один из лотов за четыре миллиона долларов. Она идет через парк, на нее нападает негодяй, легко ранит, а рецидивист приходит жертве на помощь. Кстати, мне почему-то кажется, что вот эти… украшения… – Финк кивнул на синяки на лице Лео, – вы получили гораздо раньше… Странная складывается картина, вам так не кажется? Вроде обманки. Граница между жизнью и искусством стерта… мошенник вмешался в псевдопокушение… Чистый хеппенинг, можно даже сказать перформанс… Называйте как хотите, автор вы.

Лео не знал, насколько соответствует истине песня The Strokes «New York City Cops» и действительно ли нью-йоркские полицейские не такие уж умные ребята. Возможно, это еще одно тупое клише для богатеньких. «Экземпляр», который нанес визит в лофт, выглядел прожженным типом.

– Ну что, я прав? Это была инсценировка?

– Я только что с нар.

– Отвечайте на вопрос, не увиливайте.

– Нет. Вы не правы.

– Где учат подделывать картины?

Лео улыбнулся, не скрывая сарказма.

– Сделаете так еще раз, – проворчал Финк, – получите в зубы.

Лео промолчал, но улыбаться не перестал.

– Вы ведь не успокоитесь? – спросил Финк. – Снова начнете рисовать фальшивки. Это ведь как наркотик, с него не слезешь. Копировать Пикассо так, что ведутся первоклассные специалисты, – все равно что играть в покер с лучшими и брать над ними верх. Между прочим, я обожаю покер. Неплохо играю, замечаю, кто блефует, кто нет, а Пикассо ваш – полный отстой.

Лео и глазом не моргнул. Он улыбался.

– Думаете, я ни хрена не смыслю в искусстве? – Финк подмигнул.

Лео молчал, смотрел сквозь Финка, как в больничной палате Лоррен, где тот чувствовал себя невидимкой, ничтожеством.

– Ладно… – Доминик Финк вздохнул, выплюнул жвачку в картонный стаканчик. – Забудьте. Один совет, Ван Меегерен: не пытайтесь меня перехитрить. Мы еще встретимся. Рано или поздно вы снова оступитесь. Это так же точно, как то, что моя мать – не ваша… Когда придет время, я буду на месте.

Полицейский пошел к двери. Лео улыбался, и улыбка исчезла, только когда он остался один.

Лоррен все еще в больнице Маунт-Синай; она сидит на кровати в своей палате и смотрит на женщину, которая говорит с ней как с десятилеткой. Эта женщина – ее мать. В Нью-Йорке 15:13, в Париже 09:13 утра. У них так мало общего, что Лоррен готова усомниться в родстве, иногда она даже сомневается, что их девять месяцев связывала пуповина. С течением лет красота Франсуазы Бальсан утратила блеск, но приобрела подлинность. Черты лица не кажутся суровыми, то, что только угадывалось за прелестной оболочкой, стало очевиднее. Франсуаза – жесткая и эгоистичная женщина. Ее тело стало массивным, как старинный буфет.

– Ты меня слушаешь или нет? – раздраженно спрашивает из планшета мадам Бальсан.

Лоррен смотрит на женщину, сидящую у камина в низком кресле в стиле Людовика XV, между пьемонтским комодом XVIII века и собранием английских и китайских древностей, мастерски расставленных во всех комнатах квартиры на улице Ле-Тасс, в Шестнадцатом округе столицы. Окнами на Трокадеро и Музей Человека.

– Да, мама.

– Гулять ночью по Центральному парку – верх идиотизма, и как тебе только в голову пришло подобное?!

Лоррен не отвечает, она давно поняла, что спорить бессмысленно: последнее слово все равно за матерью. Всегда. Тех, кто не сдается, она доканывает, так зачем терять время?

24 декабря, ей шесть лет, они с матерью катаются на коньках в Рокфеллеровском центре. Внезапно Лоррен подворачивает ногу, падает, морщится от боли, вот-вот заплачет, рядом останавливается мать, смотрит на нее и отдает приказ: «Вставай, на тебя все смотрят. И не ной, как мокрая курица, я не люблю мокрых куриц. Мне за тебя стыдно. Пожалуйста, не позорь мать, поднимайся».

– Да ладно тебе, мам, – говорит ее младший сын Димитри.

Ему двадцать восемь, и только с ним мать никогда не спорит. В отличие от Лоррен, он не познал гнева матери, не вкусил прелести ее нравоучений, его не унижали, не оттачивали на нем сарказм. Димитри – последыш, мамин малыш ростом метр восемьдесят восемь.

– Что ты намерена теперь делать? – спрашивает он с тревогой в голосе.

Он поразительно красив, у него прекрасная фигура, широкие плечи, светлые глаза смотрят дерзко, с вызовом, волосы вьются, а его животная грация то и дело покоряет сердце очередной подруги Лоррен. Димитри тоже Бальсан, у них общая мать, но разные отцы. Франсуаза носила его под сердцем и уже была в разводе с отцом Лоррен, когда того убили на манхэттенской улице в тридцать восемь лет, но продолжала жить в Нью-Йорке, у них с отцом Лоррен была совместная опека над дочерью. Через некоторое время после убийства Франсуа-Ксавье Демарсана она вернулась во Францию с дочерью и сыном, Лоррен было семь лет, Димитри – несколько месяцев.

В Париже мать Лоррен не отказалась от нью-йоркских привычек. Чай, суаре, теннис, вернисажи, поездки в Довиль в хорошую погоду с друзьями, зимой – в Куршавель с любовниками. Воспитание детей она препоручила частным школам и нянькам, так Лоррен стала для брата второй матерью.

– Вот ведь гадство! – рычит Димитри. – Жалко, что меня там не было…

Она улыбается. Знает, что младший брат чем угодно рискнет ради нее, он и правда мог бы расправиться с ублюдком из Центрального парка. Хилый в детстве, Димитри упорно занимался спортом, и результат получился впечатляющий. Сейчас он увлекся камбоджийским бокатором, боевым искусством древних кхмеров, почти неизвестным в Старом Свете. Брат Лоррен обожает открывать новые дисциплины и достигать в них необыкновенных высот. А еще он учит неомандейский, редкий язык, восточный диалект арамейского, на котором говорят на юго-западе Ирана, в провинции Хузестан, и пытается стать чемпионом по шахбоксу. В этой, мягко говоря, странной гибридной дисциплине два игрока попеременно играют в шахматы и дерутся на ринге. Придумали эту «прелесть» в Германии.

– Хочешь, я приеду? – спрашивает Димитри. – Стану твоим телохранителем, как Кевин Костнер у Уитни Хьюстон в «Телохранителе»…

Она качает головой и улыбается – идея ее позабавила, – наклоняется ближе к экрану и говорит:

– Я вернусь уже завтра, осталось урегулировать мелкие детали, так что сиди дома, а то прилетишь и не застанешь меня.

– Только поосторожнее, – строгим тоном произносит Димитри.

На почту Лоррен приходит сообщение, она пугается, и Димитри успевает заметить перемену в настроении сестры.

– В чем дело? – вскидывается он.

– Ни в чем, не беспокойся.

– Уверена?

Она кивает. Димитри недоверчиво щурится – он не купился, слишком уж хорошо они друг друга знают и чувствуют. Если у Лоррен грипп, у Димитри начинается насморк. Если она грустит, он звонит, чтобы сообщить: «На меня напала хандра, а ты как?» Им нравятся одни и те же цвета, фильмы, музыка и одежда. Между прочим, она не рассказала ему о таинственном «преследователе», который уже несколько месяцев запугивает ее, утверждает, что двадцать восемь лет назад убил Франсуа-Ксавье Демарсана, обещает прикончить и ее. Лоррен ни с кем не поделилась. Чего она ждет? Надеется, что он устанет и исчезнет? В глубине души она чувствует, что так не получится, и знает, что сообщение от него, хотя даже не открыла его.

– Ты побывала у Оскара де ла Ренты?[50] – спрашивает Франсуаза.

Лоррен сказала матери, что будет занята под завязку, и… получила длинный список поручений.

– Нет, мама, собиралась сегодня утром.

– Отстань от нее, мама! – злится Димитри, и Франсуаза умолкает.

Лоррен посылает им воздушный поцелуй, прощается и открывает письмо, пришедшее с очередного неизвестного номера.

Я почти достал тебя в Центральном парке.

Жаль, тот тип вмешался.

Ничего, в следующий раз я доведу дело до конца.

Липкий страх возвращается. У Лоррен холодеет кровь, она вспоминает чудищ, которых боялась в детстве. Ей казалось, что они бродят по особняку отца, но на помощь она не звала, пыталась быть храброй девочкой, лежала в постели, накрывшись с головой одеялом, и тряслась от страха. «Демарсаны не боятся, не жалуются, не ноют и не орут как резаные!» – внушала ей мать, но маленькая Лоррен знала, что чудовища существуют. Она выросла, но то, что ее пугало, никуда не делось. Монстры реальны. Нужны доказательства?

Они убили ее отца.

Она вспоминает другого типа – того, который вмешался и прогнал анонима. Мужчина с обезоруживающей улыбкой и спокойным и мечтательным взглядом, который дружит с экстравагантным типом в больших очках в золотистой оправе.

Лоррен набирает в поиске: «художественная галерея, Пятьдесят пятая улица».

11

Я вернусь на Манхэттен

как ни в чем не бывало.

Нора Джонс, «Back to Manhattan»[51]

Восточная Тридцать вторая улица, между Бродвеем и Пятой авеню. Сердце Корея-тауна, корейского квартала-анклава в центре Манхэттена. Между баром-караоке и рестораном Miss Korea Barbecue мерцает вывеска «Бокс Тревора». 11 декабря, ровно в 16:00, Лео прошел узким коридором и поднялся по ступенькам в зал, на второй этаж, где царил и правил хозяин здешних мест старик Тревор. Тридцать лет назад он приплыл с Ямайки, чтобы сразиться с Майком Тайсоном, и уже в первом раунде – чтобы быть точным, на семьдесят третьей секунде – был сражен нокаутом, но на родину не вернулся и в конце концов открыл собственный зал. В воздухе пахло по́том и резиной, несколько человек «сражались» с грушами, молодые парни отрабатывали движения в свете неоновых ламп, кто-то прыгал через скакалку. Девушек было мало, и вид они имели более чем неприступный.

Лео подошел к центральному рингу. Стройный жилистый смуглый мужчина лет тридцати боксировал с Тревором, расставив локти и защищая лицо кулаками. Боковым зрением он заметил Лео, от изумления забыл о защите и немедленно получил жестокий прямой удар в лицо. На мгновение окружающим показалось, что его голова оторвется от шеи и покатится по матам.

– Тревор, мать твою! – рыкнул пострадавший. – Я не был готов!

– Долго будешь готовиться? – рявкнул в ответ Тревор и попер на соперника, как танк. – В чем дело, Гонзо? Ты двигаешься, как Дэвид Ли Рот[52]. Мы не на танцах, парень!

– Кто он такой, этот Дэвид?! – Молодой брюнет разволновался, сорвал шлем, перчатки и швырнул их на пол. – Да я расколю тебя, как полено, старикашка!

Он пролез между веревками, спрыгнул вниз, кинулся к Лео, широко улыбаясь, сграбастал его за плечи и обнял, провожаемый насмешливым взглядом Тревора.

– Вы только посмотрите, кто тут у нас! «Художник» вернулся! Иисус, Мария, Иосиф! – радостно вопил Гонзо.

– Снова будешь малевать картинки? – спросил Гонзало Роча, или попросту Гонзо, впиваясь зубами в сэндвич с салом и луком. – На этом можно заработать? На настоящей живописи?..

– Ему хватит, если он вернется к своим поддельным Ван Гогам… Да они были в точности как настоящие…

– Думаешь, полицейские о нем забудут? – возмутился Роча. – Ты сбрендил или как? Вот Лео не дурак, он точно не хочет назад в тюрягу! Так ведь, Лео?

– Ты заматерел, – заявил Тревор, оглядев Лео взглядом специалиста, и шумно всосал порцию корейской веганской лапши. – Вон какие мышцы накачал, пока сидел.

– И правда, – покивал Гонзо, – настоящий маленький коммандос.

Гонзало Роча знал, о чем говорил: он провел десять лет в отряде «морских котиков» США – самом подготовленном отряде и самом опасном из подразделений специального назначения в мире, чьим девизом была фраза: «Единственный легкий день был вчера!» На гражданке Гонзо стал милейшим из людей, почти беспечным, со своеобразным чувством юмора. Он, конечно, все еще мог нейтрализовать любого противника одним пальцем, как Шон Коннери в роли подполковника Алана Колдуэлла в старом фильме «Президио» Питера Хайамса. Гонзо зарабатывал на жизнь, сидя за рулем лимузина, но работал не на «дядю», а на себя.

– Тебе нужна женщина, парень, – высказался он. – С твоей внешностью это будет непросто, но сколько ты не был с… ну, ты понимаешь?

Лео не переставал улыбаться. Встреча с друзьями, их искренность, бескорыстие согревали, как зимой жаркий огонь в камине. Их дружба родилась и постепенно окрепла в этом зале, невзирая на разное происхождение, социальную принадлежность и уровень жизни. Однажды Лео продал подделок на пятьсот тысяч долларов и сказал, что хочет вложиться в бизнес Тревора и Гонзо. Сначала они отказались, но он в конце концов добился своего.

– Отстань от него, Гонзо, – велел Тревор. – Пусть продышится, он только что вышел. Что у тебя с лицом, Лео? Подрался в тюрьме?

– Ерунда, не о чем говорить… – Лео дал понять, что не хочет развивать эту тему, и почувствовал на себе взгляд Гонзо.

– Этот мистер Ерунда – мастер кулачного боя, он точно знает, куда бить, – произнес бывший спецназовец, внезапно посерьезнев. – Что скажешь, Тревор?

– Хороший удар справа…

– Может, поговорим об этом, гринго?

– Нет.

– Как хочешь. Но если попадешь в историю, мы будем рядом.

– Я знаю, Гонзо. Спасибо вам.

– Проехали…

В этот момент завибрировал телефон Лео, и на экране высветился незнакомый номер.

– Да, – коротко произнес он.

Пауза.

– Прошу прощения, – произнес красивый голос с французским акцентом, – ваш номер мне дал мистер Вайнтрауб из художественной галереи. Надеюсь, что не помешала вам и вы не рассердитесь на друга за то, что он позволил себе подобную вольность… Вы свободны сегодня вечером?

Сначала он сказал «нет». «Нет, сегодня вечером я занят. Увы, и завтра утром тоже. О, завтра вы улетаете в Париж?.. Тогда в следующий раз… обязательно…» Лео не забыл фразу, которую сказал ему, уходя, инспектор Финк: «Оставьте даму в покое», – но она оказалась упрямой и твердо знала, чего хочет.

В конце концов Лоррен его убедила. Никто не посадит его в тюрьму только за то, что он согласится поужинать с этой француженкой. Даже Финк… Лео представил себе рыжего коротышку, который сидит в машине и наблюдает за ним, поедая бейгл со сливочным сыром, и усмехнулся. Незачем упираться, девушка ему нравится, он не забыл, как весело загорелись ее глаза в больничной палате, стоило ему заговорить. Лоррен… Даже имя ему нравится! И французский акцент. Едва различимый, но прелестный. И он сказал «да»: «Договорились, сегодня вечером, в восемь, в Per Se…»[53] Нужно заново привыкать к миру после Райкерс.

Она нервничает. Боится не успеть вовремя. Не любит опаздывать, хотя небольшое опоздание ему не повредит, так ведь? Одно плохо – не стоило сначала одеваться, а уж потом чистить зубы, обязательно заляпаешь пастой обшитый шнуром пиджак! Проклятье… Надеть что-нибудь другое? Переодеться? Ни за что, он идеально подходит к узким кожаным брюкам и блузке цвета слоновой кости… Она хватает салфетку, мочит ее, начинает оттирать пятно. Оно увеличивается! Идиотка! Намочи сильнее… Ну вот, исчезло. Зато пиджак промок… Где фен? В «Плазе» наверняка додумались оснастить номера феном… Она направляет струю горячего воздуха на пиджак.

Так, теперь ногти. Она не позаботилась о ногтях! Лоррен смотрит на часы. Теперь она точно опоздает. Где лак? Там… Ей не хватает практики, хотя премудрость невелика. Напряжение растет, даже внутренности скрутило. Незачем доводить себя до обморока, это просто ужин. Ну вот, ногти в порядке. Что еще? Она смотрится в зеркало, и настроение резко повышается. Ничего не скажешь: лифчик push-up любой женщине добавляет завлекательности. Вот, значит, чего ты хочешь – завлечь его? Она почти бежит к лифту, нажимает на кнопку и замечает, что лак цвета «Алая страсть» попал на кожу на двух пальцах. Растяпа! Неумеха! Нечего было носиться, как угорелая кошка!

Лоррен думает о Лео. Зачем она пригласила его? Хотела поблагодарить. Уверена? Так какого дьявола паникуешь?

Per Se, пятый этаж Тайм-Уорнер-Центра на Коламбус-сёркл, 10. Лео вошел в зал в 20:00 и сразу увидел Лоррен за столом, покрытым белой скатертью. Обстановка напомнила ему декор венских кафе. Девушка пила вино, его пока не замечала, и он успел разглядеть детали ее наряда, отметив, что этот смешанный стиль «Высокая мода плюс рок» очень ей идет. Лоррен сделала пучок, открыв высокий лоб, и умело, в меру, подвела глаза. Длинная шея, густые черные ресницы и пухлые губы довершали образ. Она явно оправилась от травмы и выглядела еще красивее, в чем не было ничего удивительного.

Лоррен наконец увидела Лео и одарила его волшебной улыбкой, разившей наповал, чего уж греха таить.

– Вы точны, – сказала она, пока художник усаживался за круглый столик.

Рядом с ними почти мгновенно материализовался метрдотель, поинтересовался, «хотят ли господа что-нибудь выпить», и протянул Лео карту с таким пиететом, словно это были скрижали Завета.

– Мне то же самое. – Лео кивнул на бокал Лоррен.

– Ночь Святого Георгия. АОС. Давид Дюбан[54], – с ученым видом прокомментировал метрдотель и удалился.

Лео поудобнее устроился на стуле, чувствуя взгляды посетителей на своем лице с синяками всех цветов побежалости. Он тщательно выбирал одежду, понимая, что за три года отстал от моды, и в конце концов остановился на старой доброй классике: белая футболка, серый шерстяной пиджак, джинсы и черное кашемировое пальто (его он, естественно, оставил в гардеробе).

– Что-то не так? – встревожилась Лоррен и сделала большой глоток вина, не отводя от Лео карих глаз.

– Все так, просто я не очень привык к… подобным местам, – признался Лео.

Лоррен улыбнулась – глазами: ее нисколько не смущал вид рассеченной и опухшей скулы собеседника.

– Уверен, еда здесь превосходная – и очень дорогая, но вам не кажется, что заведению не хватает… оживленности? – спросил Лео.

Лоррен с веселым удивлением обвела взглядом все столики, один за другим.

– Вы правы, вид у них чуточку кислый, – согласилась она.

– Гм-гм…

– Вас унылым типом не назовешь, – продолжала Лоррен, не меняя шутливого тона, и снова посмотрела ему в глаза.

Теперь улыбались оба, зацепившись взглядами.

– Есть идея получше? – спросила она.

– Очень может быть…

– Ну так поторопитесь, пока он не вернулся.

– Вы о гробовщике?

Лоррен засмеялась в голос. Лео достал телефон:

– Привет, Гонзо, мне нужен лимузин… сейчас… да… Тайм-Уорнер-Центр… да… через десять минут.

– Лимузин? – спросила Лоррен, когда он закончил разговор. – Однако! Ну что, платим за вино и уходим?

– Угу.

– Кто такой Гонзо?

– Увидите.

Ее победительная улыбка стала еще шире.

– Какая таинственность!.. Если он хоть вполовину так же забавен, как ваш друг Зак, будет весело.

– Гонзо очень забавный…

– Прошу на борт, ваше величество! – Гонзо согнулся в полупоклоне, придерживая дверцу.

Лимузин, «Крайслер-3000-Лимо» черного цвета удлиненной модели с затемненными стеклами, был припаркован у тротуара. Снегопад прекратился, похолодало, и Лоррен быстро скользнула в жаркое нутро машины, напоминавшее ночной клуб с мириадами крошечных голубых лампочек.

– Могу предложить охлажденное шампанское, – сообщил Гонзо, садясь за руль. – «Комплимент» от компании.

Они плавно тронулись с места и покатили по обледеневшему асфальту.

– Куда мы едем?

– В HanGawi[55], – ответил Лео.

– Рад служить вам, Королева. Кстати, меня зовут Гонзо, и я ваш водитель, если не заметили. Просите все, что хотите, даже луну с неба.

– Очень рада, Гонзо, – ответила девушка. – Я Лоррен. Ваши слова взяты на заметку.

Обычный рабочий «официоз» – строгий костюм, белую рубашку с черным галстуком – Гонзо сменил на пиджак из альпаки с манжетами на пуговицах, белую рубашку с воротником-стойкой и шелковый галстук. После отставки Гонзо проводил много времени перед зеркалом, в институтах красоты и у дантиста, где регулярно отбеливал зубы. Красивые девушки, чьи адреса и телефоны фигурировали в его записной книжке, легко заполнили бы все танцполы Манхэттена.

Сорок минут они медленно ехали мимо шикарных, ярко освещенных витрин и небоскребов Бродвея, потом по Седьмой авеню на юг, миновали сверкающую огнями Таймс-сквер, повернули на восток и вырулили на Тридцать вторую улицу.

– За типа, сидящего рядом с вами, я отдам жизнь, – серьезным тоном сообщил Гонзо. – В прямом смысле слова. Так что прошу, не разбивайте ему сердце, иначе мне придется порезать вас на куски и скормить рыбам из залива. Или превратить вас в суши.

– Вот это я понимаю – друг! – Лоррен улыбнулась.

Мимо окон проплывал укутанный светом город, который никогда не спит.

– Гонзало ничего не делает наполовину, – признал Лео.

– Сегодня я всего лишь ваш скромный шофер, – добавил Гонзо, – но прошу иметь в виду, что я интереснейший собеседник с искрометным чувством юмора и острым умом, поэтому дамы, как правило, ценят мое общество куда выше, чем компанию скучного типа, которому повезло сидеть сейчас рядом с вами. В случае, если через час или два ваши глаза начнут закрываться или вас одолеет зевота, не стесняйтесь – звоните мне.

– Вы воистину верный друг, – повторила Лоррен и улыбнулась Лео.

– Гм-гм…

Вскоре они оказались перед двойной дверью из массивного дерева, с большой круглой металлической ручкой; над ней Лоррен разглядела буквы корейского алфавита. Внутри их попросили разуться и провели в отделанный деревом зал чистых дзенских линий. Вневременной декор расслаблял и веселил взгляд, под каждым столиком имелось углубление для ног, так что, сев на подушки, гости оказались вровень с полом.

– Здесь красиво! – восхитилась Лоррен. – На удивление красиво…

– Что вас так удивляет?

– Не думала, что вы посещаете подобные места.

– Понятно. – Лео улыбнулся. – Думали, я хожу по стейк-хаусам и пиццериям?

Она кивнула.

– В следующий раз отведу вас в настоящий стейк-хаус, – пообещал он, – с декором а-ля Mad Men[56], где подают лучшие в Нью-Йорке бургеры и божественные устрицы «Рокфеллер». Там всегда полно актеров и писателей, тестостероном захлебнуться можно.

– Зато здесь царство дзена, – сказала Лоррен, оглядевшись и про себя отметив слова о следующем разе. – Кажется, тестостерон и вам не чужд, – съязвила она, намекая на его скулу.

Ее взгляд на миг задержался на соседнем столике и сразу вернулся к Лео.

– Это она? – Лоррен понизила голос.

– Она.

Знаменитая актриса сидела в трех метрах от них, но Лео смотрел только на свою спутницу.

– Как вы это заработали? – спросила та.

– Возник небольшой спор… – улыбнулся Лео.

Официант с невероятным изяществом расставил перед ними несколько блюд на рисовых подушках, рожковидные вёшенки, сезонные овощи, бататовую лапшу в пиалах из подогретого камня, суп из черного кунжута, тофу в имбирном соусе. Люди за столиками разговаривали тихими голосами, расслабляющая атмосфера влияла на настроение клиентов.

– Господи, до чего же вкусно! – простонала Лоррен и вздохнула так шумно, что к ней повернулось несколько голов. – И учтите, я не веганка.

Знаменитая актриса улыбнулась.

– Значит, вы пишете картины?

– Гм…

– Какие?

– Ответ на этот вопрос нужно заслужить, милая дама, – сказал Лео, уходя от темы. – На первом свидании такие интимные детали не обсуждаются…

– Покорнейше прошу простить меня, ваше величество. – Лоррен передразнила интонацию Гонзо и сразу посерьезнела. – «Дозорный» действительно ваша любимая картина? Или Зак хотел меня заинтриговать?

– Он сказал правду. Это полотно и многие другие Чарторыйского подтолкнули меня к мольберту.

У Лоррен участилось сердцебиение.

– Вам известно, что мой отец первым показал его публике?

– Кто и что показал?

– Мой отец. «Дозорного».

Серые глаза Лео загорелись.

– Правда?

– В семидесятых-восьмидесятых у моего отца была одна из самых известных художественных галерей в Нью-Йорке. Галерея Демарсана. Он выставлял Роберта Кушнера, Мириам Шапиро, Брайса Мардена[57] и много кого еще. Все художники той эпохи мечтали у него выставляться. Он первым увидел «Дозорного». Виктор Чарторыйский входил в его «конюшню» и был его другом.

Лео был ошеломлен.

– Сколько сейчас лет вашему отцу? – спросил он.

– Он был убит тремя выстрелами тринадцатого сентября девяносто первого года, в тридцать восемь лет, на тротуаре перед своей галереей. Ему могло бы исполниться шестьдесят шесть. – У Лоррен перехватило дыхание. – Преступника так и не нашли, – добавила она, глядя на Лео.

Он ладонью накрыл ее руку.

– Не смотрите на мои ногти! – Лоррен хихикнула.

– Почему? – изумился Лео.

– Не смотрите на мои ногти, они уродливы до невозможности…

Он поднял ладонь Лоррен на своей большой ладони, поднес ее к глазам и вынес вердикт:

– Произведение искусства…

Она рассмеялась.

– Вы не боялись воскресить воспоминания, выкупив картину? – спросил он.

Она пожала плечами, но его не обманула напускная беззаботность жеста.

– Мне было семь лет, когда это случилось. Мать сказала: «Твой папа умер…» Правду я узнала десять лет спустя. Воспоминания о том времени никак не связаны с его смертью.

Лео промолчал. Им подали десерт: ледяную сметану с засахаренной красной фасолью, орехами и финиками для него, зеленый корейский чай первого сбора из верхних листочков для нее.

– Потрясающе дзенское место, – сказала Лоррен, еще раз оглядев зал. – Мир и покой. Очень расслабляет. Корейцы умеют творить гармонию.

– Притом что это вторая по несчастливости страна мира, с самым высоким уровнем самоубийств, – ответил Лео. – Я о Южной Корее, у Северной другие проблемы. Чтобы побороть отчаяние и больше ценить жизнь, некоторые корейцы устраивают фальшпохороны. Псевдопокойник надевает саван, пишет близким прощальное письмо и зажигает у гроба свечу, потом лежит в темноте около получаса. Воздух поступает внутрь через просверленные отверстия. Говорят, это освобождает человека от всех огорчений. На некоторое время, разумеется.

Лоррен переплела свои пальцы с пальцами Лео и рассмеялась:

– Мрачноватый ритуал. А у вас есть гроб, Лео? Как у Белы Лугоши[58], который играл Дракулу? Кстати, где вы живете?

– На Вустер-стрит.

– Ого, в Сохо! Шикарное место… Женаты?

– Холост.

– Подружка есть?

– Последние три года не было.

– Три года?! Господь всемилостивый! Где вы были? На необитаемом острове?

Он не захотел включиться в игру. Спросил:

– А что у вас на любовном фронте?

– Выставила последнего дружка шесть месяцев назад.

Лео смотрел на Лоррен взглядом художника. Ее волосы и карие глаза блестели, как каштаны, в свете свечей, высокие скулы казались еще выше, длинные ресницы – светлее, зубы радовали глаз перламутровой белизной. Чуть ниже правого века он заметил маленькую родинку. Лоррен наклонилась к нему и спросила:

– Чем займемся теперь?

12

Не прошвырнуться ли нам через ночь?

Эд Ширан, «New York»[59]

– Гонзо ждет нас?

– Наверное, ездит вокруг квартала, врубив Энрике Иглесиаса на полную мощность.

Они вышли и увидели «крайслер» у бровки тротуара. Машина сотрясалась, как монстр-трак[60] на гигантских колесах, готовый в любой момент пуститься вскачь. Похолодало, Лоррен подняла воротник пальто, взяла Лео под руку, чтобы не поскользнуться, и, не стесняясь, пощупала бицепс через рукав.

– Прошу прощения, – сказал Гонзо и с поклоном открыл дверцу. – Увлекся… Куда теперь?

– Бруклин-Хайтс, Атлантик-авеню, сто тридцать пять.

– В Бруклин? Становишься вульгарным… – прокомментировал друг Лео, живший в Западном Гарлеме. – Что за безумная ночь!

– Еще один ресторан? – удивилась Лоррен, увидев вывеску Chez moi[61] над дверью, когда они добрались до места.

Она дрожала на холодном ветру, продувавшем улицу из конца в конец, и Лео поспешил завести ее внутрь, буркнув:

– Не совсем…

Они прошли через зал до фальшбиблиотеки, скрывавшей лестницу, которая вела вниз, в тайное место, и Лоррен тут же вспомнила славное времечко сухого закона. Тогда и в Нью-Йорке, и в Чикаго существовали десятки спикизи[62] – подпольных баров, по большей части принадлежавших организованной преступности. В современную эпоху они стали развлекательными заведениями для туристов и жителей города.

Спустившись, они попали в полутемную залу, которая человека с буйным воображением навела бы на мысль о Версале и Великом веке. А могла бы сойти и за французский бордель Прекрасной эпохи[63]: в альковах стояли банкетки, обитые красным плюшем, на стенах висели зеркала в золоченых рамах, колонны и потолок были расписаны в стиле рококо.

– Это «Будуар», – пояснил Лео. – Говорят, он похож на тайный будуар Марии-Антуанетты в Версале. Здешние коктейли называются «Гильотина», «Королевский Сад» и «Дофин».

Лео произнес эти слова по-французски с чудовищным американским акцентом.

– Вы привели меня сюда, потому что я парижанка? – развеселилась Лоррен.

Два «Дофина» спустя – в коктейль на базе миндального и кокосового молока добавлялись абсент и перечный мексиканский ликер – она почувствовала, что стремительно хмелеет, и вдруг подумала: «Что, если мистеру Улыбчивому только того и надо?»

– Пытаетесь меня напоить? – спросила она.

– Может, и так, – ответил Лео, сделал глоток виски безо льда и указал разгоряченной его взглядом и спиртным Лоррен на дверь в глубине зала. – За ней находится ванная комната, якобы точная копия той, где купалась Мария-Антуанетта, а еще легендарный тоннель Коббл-Хилл, самый древний тоннель метро в мире[64]. Его проложили в тысяча восемьсот сорок четвертом.

– Мы уйдем через него? – пошутила она. – Вы рубите головы гостям? Вы серийный убийца?!

– У меня дома есть мини-гильотина, – подтвердил он, – но отсекает она только кончики сигар.

– Вы меня не поцелуете, Лео?

Она высказала просьбу, даже не сменив тон, он посмотрел на нее, и на мгновение его серые глаза утратили задумчивое выражение, потемнели и почти напугали молодую женщину, когда он наклонился, чтобы исполнить просьбу. Его губы оказались нежными и горячими. Легкий поцелуй почти сразу стал страстным, Лоррен запустила пальцы в густую шевелюру Лео, он лизнул ее язык.

Она не знала, сколько продлилась ласка, от которой ее губы вспухли, а зрачки расширились. Несколько бесконечных мгновений эти двое смотрели друг другу в глаза, и любой человек, оказавшийся сейчас рядом с ними, мог бы потом с уверенностью утверждать, что видел столкновение протонов и тяжелых ионов в адронном коллайдере.

– Я должна кое-что тебе сказать, – шепнула она, понимая, что рискует разрушить возникшую между ними магию.

Лео искренне удивился, поняв, что Лоррен серьезна, как никогда.

– Я пока не рассказала об этом полицейским, но ты спас меня от убийцы… и если я и могу кому-то довериться, так только тебе. Очень надеюсь, что ты не сочтешь меня мифоманкой.

Лео не ответил, но улыбаться перестал. Он слушал не перебивая, не сводя с нее глаз, стараясь расшифровать язык тела: в тюрьме от этой способности часто зависело выживание человека. Лоррен объяснила, что уже много месяцев кто-то шлет ей сообщения с угрозами; последнее она получила в больнице Маунт-Синай.

Когда девушка закончила, он какое-то время обдумывал каждое ее слово, потом спросил, есть ли у нее догадки насчет личности преследователя.

– Ни одной, – со вздохом призналась девушка.

– Значит, это длится достаточно долго? – наконец спросил он.

– Да.

– Помнишь первое сообщение?

О да, еще бы она не помнила. Оно пришло в дождливый день, ее мучил противный насморк, что было совсем некстати на совещании с двумя По́лями.

– Там было написано: «Привет, я тот, кто убил твоего отца».

– На французском? Ты говорила, что твоего отца убили в Нью-Йорке…

– Да, на французском.

– Кто такие эти «два Поля»?

Лоррен объяснила.

– Ясно, что дальше?

Она рассказала, как через некоторое время злоумышленник нашел ее в «Фейсбуке», как все время менял номер телефона и адрес e-mail и день за днем забрасывал ее сообщениями.

– Сколько месяцев это продолжается?

– Семь… нет, восемь.

– И ты думаешь, что именно этот человек напал на тебя в парке?

Лоррен вздрогнула и кивнула.

– Получается, он полетел следом за тобой в Америку…

Лео не счел нужным скрывать свой скепсис.

– Ну, он, по меньшей мере, в курсе случившегося, – сказала Лоррен. – В сообщении, которое я получила в больнице, он заявляет, что «в следующий раз доведет дело до конца».

Лео нахмурился:

– Ты рассказала Финку?

– Да. Инспектор счел все это совпадением, но, если он прав, откуда автор сообщения узнал о происшествии в Центральном парке? Кстати, Финк задавал много вопросов о тебе и Заке.

Лео нахмурился еще сильнее.

– Все более чем серьезно, – сказал он. – Ты подала заявление о преследовании в парижской полиции?

– Нет. Пока…

Он неодобрительно покачал головой, и его озабоченность тронула Лоррен. Она наклонилась и снова поцеловала Лео. Поцелуй вышел очень чувственным и нежным, с привкусом абсента и ароматом кокосового молока. «Она делает это чертовски умело…»

– Лео… – шепнула Лоррен. – Давай вернемся в отель… Сейчас.

Он улыбнулся. Она любит командовать и все контролировать. Конечно, раз ты так хочешь.

В лимузине он обнял ее за плечи, они поцеловались. Один раз, другой, третий. Гонзо молча вел машину, не спуская глаз с дороги, светофоров и клубов пара, которые, как часовые в ночи, тянулись вверх из люков. Тихо звучала музыка – Эндрю Бель, «In My Veins»[65]. У Гонзо оказался хороший вкус – эта песня могла растопить любое сердце. Он не ошибся с выбором.

– Спасибо за изумительную ночь, Гонзало, – сказала Лоррен, доехав до «Плазы». – Мне было очень приятно познакомиться с вами.

– Взаимно, señorita, – ответил Гонзо. – В следующий раз звоните мне, если захотите провести время супершикарно: у моего друга низкие вкусы.

Лео и Лоррен улыбнулись.

– Уверена, все так и есть, – сказала она.

– Открою вам секрет, – тоном заговорщика произнес Гонзо. – Вы слишком хороши для него, но не передавайте ему эти слова, идет?

– Конечно. Спокойной ночи, Гонзало.

– Сколько с меня? – спросил Лео.

– Это был подарок, брат. Добро пожаловать назад в мир живых… Позаботься и о ней, и о себе, amigo, – бросил Гонзо и умчался прочь. Фары «крайслера» растаяли в нью-йоркской ночи под аккомпанемент Энрике Иглесиаса.

– Мне очень нравится твой друг, – сказала Лоррен.

– Мне тоже.

– Но его музыкальные пристрастия…

– Увы!

– Он всегда такой?

– Дважды «увы».

Лео скрипнул зубами, когда она попыталась снять с него рубашку. Увидев фиолетовые кровоподтеки на ребрах, повторяющие очертания континентов на глобусе, она передернулась от ужаса и спросила:

– Кто это сделал?

– Давай не сейчас, это длинная история…

– Пообещай, что расскажешь!

– Обещаю.

Лоррен начала нежно обцеловывать следы побоев, медленно поднимаясь все выше и выше.

– Эй, поосторожнее! – Она вскрикнула от боли, когда Лео разбинтовал ее рану и, едва касаясь губами, поцеловал кожу вокруг.

Они занялись любовью, потом разговаривали, смеялись, пили кока-колу и виски из мини-бара, опять ласкали друг друга, опять разговаривали и…

За окном снова пошел снег, пурга свистела и выла на бесконечных проспектах и белых улицах. Снежинки липли к стеклам, кружили над пустым Центральным парком, очерчивали силуэты башен-близнецов Сан-Ремо – роскошного жилого кооператива на Сентрал-Парк-Вест и легендарный абрис Дакота-билдинг, скользили по головокружительному карандашу Башни Центрального парка, супертонкому жилому небоскребу в 98 этажей… Но в номере на шестом этаже «Плазы», за тяжелыми шторами, царили тепло и покой. В приглушенном свете ламп пара продолжала узнавать и приручать друг друга, и каждый чувствовал себя первооткрывателем неведомого завораживающего мира.

13

Нью-Йорк, пожалуйста,

пожалей меня сегодня,

Нью-Йорк, пожалуйста,

будь осторожней с моим сердцем.

The Chainsmokers, «New York City»[66]

Их страсть в эту ночь была яростной и нежной, они почти идеально подходили друг другу и щедро делились равнозначными дозами серьезности и игры, мягкости и бурного чувства. Его словно бы специально запрограммировали для нее, а ее определили его второй половиной. Эти двое напоминали метеориты, чьи траектории обречены вечно сходиться.

– Хочу посмотреть твои работы, – сказала Лоррен, теснее прижавшись к Лео.

– Не получится – Зак продал две последние, – посетовал он, играя с непокорным локоном на виске Лоррен.

– И ты больше ничего не написал?

– Нет.

– Почему?

– Вдохновение закоротило.

Он соврал, осознавая, что это не лучшее начало отношений, но как она отреагировала бы на правду, узнав, что он только-только вышел из тюрьмы? Лео чувствовал себя удивительно хорошо, и дело было не в том, что он впервые после трехлетнего перерыва любил женщину. Встреча с Лоррен успокоила, смягчила его душу, и он не хотел рисковать. Пообещал себе, что все расскажет – в нужный момент. Если он наступит, этот момент…

– Есть хочу! – заявила Лоррен.

– Мы сможем заказать в номер? – На его часах было четыре утра.

– Это «Плаза», здесь не знают слова «нет»! – Лоррен перекатилась на бок и сняла трубку внутреннего телефона, дав Лео возможность полюбоваться своими несравненно упругими и круглыми ягодицами.

Она заказала континентальный завтрак: миндальные круассаны, улитки с изюмом, сконы, маффины, яблочные конверты, тосты, датский сыр и фруктовый сок.

– Чай? Кофе?

– Кофе.

– Добавите греческий йогурт? – спросила она в телефон, подумав, что Поль-Анри Саломе улыбнулся бы, увидь он счет.

– Ну и аппетит… – прошептал Лео, куснул ее за мочку и уложил теплую грудь в свою ладонь.

Лоррен улыбнулась, спросила, сколько придется ждать, а получив ответ, повернулась к Лео с пылающими от возбуждения щеками.

– Я могла бы сказать то же самое. Кажется, ты сказал правду…

– О чем?

– О трехлетнем воздержании…

– Сатир, распутник… – томно произнесла она сорок минут спустя. Крошки, рассыпанные по простыням, кусались, как муравьи, тут и там коричневели кофейные пятна, на стеганое покрывало пролился апельсиновый сок, под подушки забилось несколько изюмин. Поле битвы, да и только… Лео встал, потянулся. Ему зверски хотелось закурить – впервые за ночь, что было удивительно.

В половине восьмого Лоррен вышла из ванной, наградила его мимолетным поцелуем и начала собираться. Открыла чемодан и дверцы шкафов.

– Не могу найти другую пару чулок! Ну что я за балда, неужели забыла в Париже?

– Надень брюки, – посоветовал Лео.

– У меня встреча в Хадсон-Ярдсе. Сейчас вызову такси. Тебя куда-нибудь подбросить?

– Во сколько ты вылетаешь?

– В два часа дня.

Он подошел, обнял ее за талию, она забыла о вещах и чемодане, прижалась к нему, щека к щеке, и закрыла глаза, вдыхая смешанный пряный аромат геля для душа и туалетной воды, исходящий от его кожи.

– Если бы я только могла задержаться еще на день или два…

– Что тебе мешает?

Она вздохнула:

– Я, в отличие от тебя, не свободный художник…

Он оценил ее иронию на «троечку».

В такси они почти не разговаривают, как будто, покинув «Плазу», вернулись к прежней жизни, нет – к новому существованию: оба, вне зависимости от случившегося, оказались перед очередным началом. Они держатся за руки, но каждый смотрит в окно и спрашивает себя: что он такое, этот «момент после»? Остановка в пути? Зачин истории? Занавес поднимается или опускается?

И что теперь?..

Дело в каждом из них. В каждом вдохе и выдохе, в каждом взгляде, которым они обмениваются. И что теперь?.. Она следит за пролетающими мимо улицами и проспектами. Ни один город под снегопадом она не любит так, как Нью-Йорк. И что теперь?.. Он по привычке считает перекрестки, витрины, ступеньки лестниц к подъездам, запоминает глазами художника, но сегодня ничего не видит. И что теперь?..

Такси останавливается на Вустер-стрит, у дома Лео, и время на несколько мгновений замирает. Они смотрят друг на друга, как смущенные подростки, не знающие, на что решиться. Лоррен почти не дышит.

Она встречает спокойный, ясный взгляд его серых, обрамленных длинными черными ресницами глаз, и он переворачивает ей душу.

– Как насчет последней чашки кофе в аэропорту? – бесцветным от тоски голосом спросила она.

Лео ответил не сразу, и она вдруг испугалась отказа, но он кивнул, и у Лоррен отлегло от сердца. Она притянула к себе его голову и жадно поцеловала. Лео продолжал улыбаться, сажая ее в такси, она смотрела через стекло и испытывала чувство простого, сильного, окончательного счастья пополам с диким возбуждением. Машина тронулась с места, а Лео начал подниматься по ступеням и не обернулся.

В коридоре он открыл почтовый ящик, где лежал один-единственный конверт со знакомым адресом: Остров Райкерс, Исправительный центр Отиса Бантума. Лео прочел – и не поверил своим глазам. Он был раздавлен, парализован, уничтожен. Смысл слов начал укладываться у него в голове, постепенно вытесняя счастье последних часов. Началось падение – медленное и неумолимое.

Лео закрыл глаза и позволил миру распасться. Он плыл без руля и ветрил, потерянный навек.

14

Я совсем не умею прощаться.

Нора Джонс, «Back to Manhattan»

Лоррен разглядывала огромное пустое пространство, ритмизованное бетонными колоннами. Тысяча пятьсот квадратных метров. Высота потолка – три пятьдесят: два По́ля ничего не делают наполовину.

Строительство 23-этажной башни в новом квартале Хадсон-Ярдс на западной оконечности Мидтауна закончилось месяц назад. Башня относилась к поколению небоскребов, выраставших в городском пространстве со скоростью грибов после дождя. С поперечин для подвесных потолков свисали пучки кабелей и электропроводки. Вид на серую воду Гудзона был такой, что дух захватывало.

Рядом с Лоррен стоял архитектор. Тощий, загорелый, седовласый тип в черной водолазке, светлых брюках-чинос и кедах от Валентино объяснял ей расположение кабинетов начальства и опен-спейса для рядовых сотрудников, общественных зон и зоны отдыха со столами для игры в настольный теннис.

– Ваш кабинет будет вот тут, – сообщил сопровождавший их Эд Констанцо, кивнув на участок пространства в центре безразмерной стеклянной стены с западной стороны. – Наилучшее расположение.

Он сделал паузу, ожидая реакции, и Лоррен, осознав, что будет любоваться несравненным видом на реку, сказала:

– Чихать я хотела на это ваше «наилучшее».

– Напрасно, – напористым тоном отозвался Констанцо. – Здесь символы имеют значение.

– А вы где намерены… расположиться?

– Там, – ответил он, указав на северо-восточный угол.

«И вид из окна у тебя будет лучше моего, – подумала Лоррен, – на Нью-Джерси, северную часть Манхэттена и даже на кусок Центрального парка».

– А Сьюзен?

– Она устроится напротив меня, в юго-западном углу…

«Вот это уж точно лучшее из трех мест с потрясающим видом на нью-йоркскую бухту и ВТЦ-1 – новый Всемирный торговый центр, самую высокую точку южной части острова и самый высокий небоскреб Северной Америки».

Все ясно как день: эти двое поделили пространство и наверняка здорово веселились, воображая ее реакцию. Лоррен задумалась. Должна ли она усмотреть негативную символику в уготованной ей «бутербродной» позиции? Люди не дураки, и остальные сотрудники мгновенно заметят, что парочка заняла лучшие места. Не только Наполеон знал, как тесно связаны тактика и топография.

– Знаете что, Эд, – сказала она, приняв молниеносное решение, – я высоко ценю ваш опыт и компетентность, мечтаю работать с вами рука об руку и сейчас это докажу. Я дарю вам предназначенное мне пространство, а сама займу северо-восточный угол.

– Но… вы… ваш кабинет в таком случае будет гораздо меньше.

– Сами знаете – дело не в размере.

Эд Констанцо стал мертвенно-бледным. Лоррен посмотрела на часы. 10:13. Время утекало со страшной скоростью. Сердце забилось, как пойманная в силок птица. Если она хочет хоть немного побыть с Лео, нужно закончить все дела немедленно.

– Итак, все решено? – с трудом сдерживая нетерпение, спросила она.

– Не совсем, мне нужна ваша подпись на документах, – ответил архитектор.

Усталость, недосып, страх не успеть проститься с Лео, поцеловать его последний раз едва не взяли верх над Лоррен, но она справилась с нервами, сделала глубокий вдох и произнесла спокойным деловым тоном:

– Давайте займемся делом.

Машины «скорой помощи», такси, грузовики, легковушки… Транспорт пробирался в пешеходном темпе по снежной жиже и лужам, черным от машинного масла и дряни, летевшей из выхлопных труб. Непогода всегда запирала въезд и выезд с Манхэттена, а в довершение всех прелестей рабочие в желтых флуоресцентных жилетах размахивали табличками «СТОП», пытаясь освободить одну из полос движения.

Лоррен мрачно взирала на вселенский хаос и возобновившийся снегопад. Ей не хотелось расставаться с Лео впопыхах. Черт, она должна все сделать как надо! Спокойно объяснить, насколько волшебной оказалась для нее эта ночь, которую – в этом нет сомнений – она не забудет. Лоррен надеялась услышать в ответ: «Я хочу снова тебя увидеть…» – а если Лео не произнесет этих слов – ничего страшного, сейчас XXI век, можно взять инициативу на себя… Таксист посигналил, отчего Лоррен занервничала еще сильнее.

– Эй, придурки, шевелитесь!

Мэрия Нью-Йорка хотела законодательно запретить водителям пользоваться клаксонами и даже развесила повсюду призыв «Не гуди», но из затеи ничего не вышло: любовь к бибиканью была у горожан в крови. Шофер поменял ряд, чуть не врезался в машину справа и выругался, хотя был явно не прав. Лоррен вжалась в сиденье: не хватало только в аварию попасть… Тревога усиливалась по мере того, как отдалялась перспектива довзлетного свидания. Впрочем, если она опоздает на самолет, придется задержаться на несколько часов или даже дней, и тогда… Заманчиво…

Она приклеилась лбом к окну, отделявшему ее от непогоды, подышала на стекло, вывела пальцем буквы «ЛВМ» на манер влюбленной девчонки и поймала в зеркале неодобрительный взгляд таксиста. Наверное, он считает ее дебилкой…

Внезапно поток машин каким-то чудом расступился перед ними, как Красное море перед Моисеем, и таксист с такой силой втопил в пол педаль газа, что Лоррен едва не размазало по сиденью. Таксист вилял между автомобилями, как заядлый слаломист, и к ней вернулась надежда успеть, но через пятьсот метров началась следующая пробка. Они снова поползли, как объевшаяся салатом улитка, а слабый огонек надежды погас так же быстро, как зажегся.

Лео, ты на месте? Я опаздываю, совещание затянулось.

Он не ответил.

Лео, ты в аэропорту?

Она выждала. Четыре минуты. Нет ответа. «Лео, прочти сообщения, пожалуйста!» Водитель ругался сквозь зубы, сигналил. Он с ума ее сведет. И тут она вспомнила, что, в отличие от французов, реже всех на земле славших друг другу эсэмэски, американцы обожают WhatsApp. Она попыталась связаться с Лео, ничего не вышло, а такси снова застыло на месте… Лоррен вдруг ужасно захотелось пи́сать, и она заерзала на сиденье. «Все, конец, сейчас рехнусь!»

Она снова нажала на кнопку вызова, услышала голос Лео: «Здравствуйте, вы попали на голосовую почту Лео Ван Меегерена, но он, скорее всего, храпит в своей постели или выгуливает собаку – и это не шутка! – а может, и это вероятнее всего, делает обход музеев. Оставьте сообщение, и он перезвонит… через час или через год». Лоррен так и поступила, ругаясь последними словами и мечтая прибить его за слишком расслабленный, слишком обаятельный, слишком сексуальный голос, повергавший ее в сладкую дрожь.

«Лео, это я, Лоррен… Застряла, пробки жуткие, перезвони. Встречаемся, как договаривались».

Ее телефон звякнул. Наконец-то! На экране высветилось сообщение от Поля-Анри: «Спокойного полета и удачного возвращения в Париж, Лоррен».

Такси остановилось у терминала № 4. Лоррен расплатилась оставшимися долларами, схватила чемодан и помчалась ко входу, уворачиваясь от снежных зарядов. Лео так и не отозвался. Да что с ним такое, будь он трижды неладен!

Терзаясь тревогой и нетерпением, она взглянула на табло вылета и ринулась к паспортному контролю. Посадка уже началась… Ну и свинство! Кофе тет-а-тет не будет, она едва успеет поговорить с ним, обнять, заглянуть в глаза. Лоррен мечтала о незабываемом прощании, а мир ополчился на нее. Она толкнула пассажира, тот ответил гневным взглядом, но ей было не до извинений.

Лоррен ворвалась в зону паспортного контроля и чуть не заплакала: Лео не было…

Господи, не может быть, кошмар какой-то! Она обвела взглядом здание аэровокзала, задерживаясь на лице каждого тридцатилетнего мужчины. Куда он подевался? Это не могло, не должно было так закончиться… Он появится, подойдет к ней, обнимет. Лоррен запаниковала.

Он обиделся, когда я сказала, что не могу задержаться ни на день, ни на два. И решил, что у этой истории нет будущего… Лео, умоляю, покажись…

В это мгновение она отдала бы все на свете, чтобы он появился. Она скажет: «Нет, ты не прав! У нашей истории есть будущее. Я хочу снова увидеть тебя и вернусь. Ты тоже чувствуешь: между нами произошло что-то необыкновенное…»

Не скажет, потому что его нет рядом и он ее не услышит!..

Лоррен захлестнуло чувство одиночества такой силы, какого она никогда прежде не испытывала. Она развернулась и прошла через весь зал обратно, мимо магазинчиков, кафе и ресторанов, оглядела, не различая деталей, террасы и прилавки: The Palm Bar & Grill, «Аптека», Le Grand Comptoir, Flatiron Coffee Roasters. Ее интересовали только лица, хотя у Лео не было никаких причин ждать ее здесь.

Времени не осталось, через пять минут посадка закончится… Черт, как больно! Горестное отчаяние захлестнуло душу Лоррен.

Что делать, как поступить? Не садиться в самолет, вернуться в отель, позвонить Лео и потребовать объяснений?

Опомнись, это была минутная прихоть, он уже все забыл, будь благоразумна…

Она прошла контроль, не чувствуя ничего, кроме усталости и разочарования, сдержала подступившие к глазам слезы и поклялась себе, что больше ни за что не расстроится из-за мужчины. Ты когда-нибудь повзрослеешь? Стыдно быть такой жалкой в тридцать пять лет!

Лоррен предъявила билет сканеру, и автоматические воротца закрылись за ней. Прощай, Нью-Йорк.

Часть вторая

Мишень (Джаспер Джонс, энкаустика и коллаж на холсте)[67]

15

Это не Токио, не Лондон,

не Нью-Йорк и не Амстердам,

нет, нет, это Париж.

Taxi Girl, «Paris»[68]

– Ваше здоровье, – сказал сидевший в соседнем кресле мужчина.

Лоррен в ответ коснулась губами бокала.

– Деловая поездка? – Мужчина вознамерился продолжить беседу.

Она кивнула, подумав: «Слава тебе господи, что мы не в экономклассе и от тактильного контакта меня защищает дурацкий плексигласовый кокон».

– Неплохое у них шампанское, – произнес он снисходительным тоном человека, налетавшего бог знает сколько миль и привыкшего отдыхать в VIP-залах аэропортов по всему земному шару.

Лоррен бросила быстрый взгляд на хвастуна: около пятидесяти, из-под слишком тесной рубашки выпирает круглое брюшко. За костюм, часы и ботинки выложил кучу денег. Что себе вообразил этот боров? Считает, что полет в бизнес-классе добавляет ему обаяния? Всерьез верит, что всех женщин можно соблазнить деньгами?

– Я экспортирую антиквариат в Америку, – сообщил он, – у меня своя фирма. Франсуа Лурден, рад знакомству.

«В школе тебя наверняка обзывали тупым жирдяем[69] или «психожопым», – подумала Лоррен и тут заметила полоску незагоревшей кожи на безымянном пальце левой руки. Вот так и прокалываются женатики…

– Возвращаетесь домой?

Он не удержался от довольной улыбки: наконец-то удалось пробить броню этой капризули! Но хороша, ничего не скажешь!

– Именно так.

– Не забудьте надеть кольцо, прежде чем покинете салон, – посоветовала она.

– Что… о чем вы?.. – Он изобразил благородное негодование.

– Сколько у вас детей, мсье Лурден?

– Э… трое.

– Уверена, вы прекрасный отец…

Лицо антиквара совершенно переменилось, глаза потемнели от злости.

– Не твое дело… – прошипел он угрожающим тоном, переходя на «ты» по привычке всех хамов, но от слова «сучка» воздержался, испугавшись скандала.

«Добро пожаловать в двадцать первый век, дорогая…» – мысленно усмехнулась Лоррен и снова подумала о Лео. Она отправила ему штук десять сообщений, пока стояла в трубе телетрапа. Он не ответил ни на одно. Она даже позвонила – с тем же результатом. Потом бортпроводница попросила ее перевести телефон в авиарежим. Кто он такой, Лео Ван Меегерен? Кто скрывается за неубиваемой улыбкой Чеширского кота и мечтательным взглядом? Бессердечный негодяй, который был не прочь развлечься с ней, но не собирался привязываться? Он что, добавил ее имя в свой донжуанский список, подумав: «Очень удобно, завтра дамочка улетит в Париж»? Она чувствовала себя одураченной, хотелось завыть от досады, но не позволяли приличия. Она не доставит удовольствия сидящему рядом мужлану, ни за что на свете!

Чувства оказались сильнее.

Так иногда в штиль на берег вдруг накатывает высоченная волна и смывает легкомысленного балбеса-курортника в море. Она отвернулась к иллюминатору, вгляделась в море облаков, в ослепительно-синее небо, полыхающее золотом солнечных лучей, потом занавесила лицо волосами и беззвучно заплакала.

«Дамы и господа, можете включить ваши гаджеты. Температура воздуха в Париже…»

Лоррен схватилась за телефон. Десять сообщений. От двух Полей, от Сьюзен Данбар, из «Плазы» – «с благодарностью за то, что выбрали наш отель», – от клиентов DB&S…

Ни одного от Лео.

«Пошел ты к черту, Лео Ван Меегерен!»

Она забрала чемодан из багажного отделения и нагнулась, чтобы посмотреть в иллюминатор. Париж тоже хандрил и не считал нужным скрывать от Лоррен дурное расположение духа. Совсем как в песне Барбары: «Это туманное небо нагоняет на меня скуку»[70]. Капли дождя барабанили по бетонным плитам летного поля, потоки воды заливали здания терминала 2Е. Текучий занавес скрывал стёкла перехода, по которому она шла к зоне прибытия.

Лоррен прибавила шагу, миновала багажный транспортер, толкнула дверь и взяла курс на стоянку такси, ненавидя весь мир и себя в первую голову.

Телефон подал голос в тот момент, когда она садилась в машину.

Последний шанс. Сейчас он все объяснит, попросит прощения, скажет, что ждет новой встречи… Номер неизвестен… У Лоррен участился пульс, когда она увидела на экране снимок табло прилетов с номером ее рейса, точным временем приземления самолета и одной-единственной «приветственной» фразой:

С возвращением, Лоррен, я о тебе помню.

16

Позволь сказать тебе: покидая

Нью-Йорк, ты никуда не уходишь.

Рэй Чарльз, «New York’s My Home»[71]

На следующий день, в пятницу, 13 декабря, ровно в 09:10, Лео покинул Нью-Йорк. Сначала он ехал по Франклин-Делано-Рузвельт-драйв, потом по Гарлем-Ривер-драйв, между Гарлемом и Бронксом, и оказался на мосту Джорджа Вашингтона, гигантском стальном чудовище, которое пропускает через себя триста тысяч машин в день, нависает над рекой Гудзон и соединяет северную часть острова Манхэттен и Форт-Ли в Нью-Джерси.

Накануне вечером он зарезервировал машину в Zipcar и теперь рулил по одной из самых диких местностей штата, к горам Кэтскилл и водопаду. Обычно он преодолевал маршрут за два часа, но из-за снегопада на этот раз понадобилось три. Погода не изменилась, небо было черным, а крыши большинства встречных машин покрывал снег, но в комфортабельном жарком нутре «тойоты» холодный и мрачный внешний мир казался таким же далеким, как Земля в иллюминаторе ракеты.

Лео был напуган. Страх не покидал его с той минуты, как он прочел письмо из Райкерс. Он боялся завтрашнего дня, следующей недели, будущего месяца… Ужас завладел всем его существом. Кто на его месте чувствовал бы себя иначе? «Сколько? – спрашивал он себя. – Сколько времени мне отпущено?»

Он думал о Лоррен. Интересно, она вспоминает о нем? Конечно вспоминает, иначе не забрасывала бы его сообщениями. Все написаны до посадки в самолет, потом она выключила телефон. Девушка забудет его, встретит другого… В конце концов, они провели вместе всего одну ночь.

За две мили до Хейнс-Фоллс, деревушки к востоку от Таннерсвилла, Лео съехал с 23А на узкую, петлявшую по полям дорогу.

– Здесь я вырос, – произнес он вслух. – Тебе нравится?

Ответом стал собачий лай.

– Я знал, что ты оценишь чистый воздух и природу.

Кокер сидел на переднем сиденье, касаясь носом приборной доски, и часто дышал, вывалив язык из пасти. Он посмотрел на хозяина, встряхнул ушами и коротко тявкнул.

– Вот что я тебе скажу, дружок: ты очень милый пес, просто отличный пес, даже суперпес, но собеседник никакой. Мог бы постараться…

Ответа не последовало, и Лео подумал: «Дожили! Ван Меегерен разговаривает с собакой. Сходишь с ума, старина…»

Леса перемежались обширными заснеженными пустошами, разбитыми на квадраты тропинками и дорогами. Метрах в трехстах, справа, между голыми заиндевевшими деревьями, Лео увидел дом, стоявший на откосе над лугом, огражденным белым забором. Он проехал по аллее между двумя высокими сугробами, выключил мотор, и наступила оглушительная тишина.

Лео вышел из машины в белый застывший пейзаж и сразу замерз: здесь было гораздо холоднее, чем в Нью-Йорке.

– Прибыли, – сообщил он то ли себе, то ли псу, выдохнув облачко белого пара.

Вокруг стояла поразительная тишина, только где-то вдали каркали вороны. Пес выскочил из салона и запрыгал по снегу, как козленок. Лео захлопнул дверцу, и звук взорвал великую тишь.

– Тебе не нравится снег? Вперед, слабак, буду тебя знакомить…

Они подошли к дому, выкрашенному в желтый цвет. Из трубы на заснеженной крыше вился дымок. Миновали коридор, оклеенный обоями в мелкий цветочек, и оказались в маленькой, жарко натопленной гостиной.

– Привет, папа.

Отец Лео читал у окна «Народную историю Соединенных Штатов» историка Говарда Зина с акцентом на положении рабочих, женщин, расовых и этнических меньшинств. Он поднял глаза.

Пауза.

– Привет, сын.

Ван Меегерен-старший сидел в любимом кресле, обитом вощеным ситцем, и молча смотрел на своего отпрыска, а когда поднялся на ноги, оказался почти таким же высоким, но более массивным, с широкой мускулистой грудью и венчиком белых волос на затылке. Старик был одет в коричневый шерстяной кардиган, который носил и до того, как Лео отправился на отсидку. Огромный непритязательный человек, он был напрочь лишен тщеславия и не думал о том, какое впечатление производит на других. Лео всегда восхищали эти черты отцовского характера. Тот никого не пытался ввести в заблуждение, но в глазах под кустистыми бровями угадывался острый ум, их блеск мог быть опасным и даже грозным.

– Ну наконец-то… – произнес он и протянул руки к сыну.

Они обнялись, и Лео почувствовал, что отец плачет.

– Старость… – Рассел Ван Меегерен отстранился, быстро справившись с волнением. – Она превращает самых отважных молодых людей в сенильных плаксивых стариков.

Лео осмотрелся, задержался взглядом на развешенных по стенам картинах: прецизионистских городских пейзажах, портретах рабочих и обычных горожан, достойных кисти основоположников «Школы мусорных ведер»[72]. Особенно выделялись два холста с абстрактными композициями, на которых главенствовали три цвета: кадмиевый желтый, основной синий и глубокий красный.

Первые были подписаны инициалами «PBM» – Рассел Ван Меегерен, два последних – «ЛВМ».

Ни одна картина не была свежей. Рассел Ван Меегерен словно бы уснул, как Рип ван Винкль[73], и проснулся накануне приезда сына: его творения украшали стены, но писать он перестал больше двадцати пяти лет назад. В его доме все, начиная с вощеного дубового паркета и массивной темной мебели до кружевных салфеток на подголовниках кресел, было старым, даже старинным – за исключением ноутбука и телефона.

Две маленькие картины в абстрактном стиле Лео написал в пятнадцать лет…

– Что случилось с твоим лицом? – поинтересовался отец.

– Ничего страшного, переоборудовал лофт и слегка не рассчитал силы.

– Нда… Выглядишь молодцом, форму не потерял.

– Ты тоже, папа.

– Врешь и не краснеешь…

Рассел Ван Меегерен снова обнял сына, и это проявление чувств удивило Лео: в детстве он считал отца богом, далеким и недоступным. Молчаливость и сдержанность Рассела научили его сына не только деликатности, уважительности в отношениях с людьми, но и властности, лишив при этом душевной открытости, которую не смогла компенсировать ему мать, женщина любящая, но тоже скупая на чувства.

Кокер крутился вокруг мужчин, вертел хвостом, подпрыгивал, пытаясь привлечь к себе внимание. Рассел посмотрел на него и спросил:

– Кто это у нас тут?

– Моя собака.

– Имя у него есть?

– Пес.

Старик подошел к круглому столику, взял бутылку виски «Вудфорд резерв» и два стакана.

– Не рано, папа? – удивился Лео.

– В самый раз, если сын только что вышел из тюрьмы!

Он налил, они чокнулись, выпили, и алкоголь обжег желудок Лео.

– Ну как?

– Напиток богов. Амброзия.

Лео не ждал, что отец сразу задаст сакраментальный вопрос, но он прозвучал:

– Снова начнешь писать?

– Не знаю… Они продали «Дозорного», – вдруг сказал он.

– Видел, – откликнулся Меегерен-старший (если он не возился с книгами, то бродил по просторам интернета).

– Я был на аукционе.

– Помню, ты всегда обожал Чарторыйского.

– В отличие от тебя…

Рассел Ван Меегерен снова сел в кресло, сделал глоток виски и посмотрел на сына поверх очков.

– Чарторыйский создал один шедевр. Все остальное талантливо, но не гениально.

– «Тюльпаны»?

– Грошовый неоэкспрессионизм.

– «Портрет Сола Беллоу»?[74]

– Жалкое подражание Джулиану Шнабелю[75].

– «Белая Гора»?

– Неталантливая Сьюзен Ротенберг[76].

Лео рассмеялся:

– Чарторыйский – великий художник, папа. Не понимаю, почему ты не хочешь это признать.

– Потому что у меня есть вкус. Получше твоего.

«Слава богу, старик все тот же».

– Где мама?

– Императрица в теплице, – ответил старик и улыбнулся глазами.

Для «ее величества» Эми Ван Меегерен была одета незатейливо: толстый свитер, потертые джинсы, синий холщовый фартук, выпачканный в земле. У нее были большие, как у куклы, бледно-голубые глаза и длинные белокурые волосы с проблесками седины, которую мать Лео никогда не закрашивала, потому что, как и муж, плевала на мнение окружающих.

Одной рукой она держала фартук за нижний край и складывала в него сезонные овощи, которые произрастали на плодородной земле теплицы, пристроенной к задней части дома. В Нью-Йорке появлялось все больше фермерских лавок и вегетарианских гастрономов, адепты био-органического питания следовали заветам Дэна Барбера, пионера движения «С фермы-на-стол», молодые администраторы отдавали предпочтение местной продукции, которую не травили удобрениями. Эми Ван Меегерен успешно сбывала свои тыквы, красную и желтую свеклу, помидоры, мед, яблоки и чернику по очень приличным ценам.

Увидев Лео, она уронила все, что несла, полетела к нему, обняла и прижала к себе, плача от счастья. От волос Эми пахло костром, а от ладоней землей – Лео почувствовал это, когда она коснулась его щек.

– Господи, они тебя отпустили…

Ее голос звучал привычно мягко, что не обмануло Лео: главной в семье всегда была миссис Ван Меегерен. Трудные решения принимала она. Нежность матери естественным образом сочеталась с властностью, которую никто не пытался оспорить.

– Откуда эти следы у тебя на лице? – спросила она, и ее глаза потемнели от гнева.

– Так, ерунда…

– Правда?

– Конечно.

Эми нахмурилась, помолчала, как будто решала, стоит ли задавать следующий вопрос, и все-таки спросила, глядя Лео прямо в глаза:

– Ты ведь не вернешься к прежним делам?

– О чем ты?

– Сам знаешь…

Таким же тоном она могла бы отчитать его за гипотетическую кражу лакрично-клубничных «твизлеров»[77].

– Нет, мама, с этим покончено. Я остепенился! – Лео улыбнулся.

– Обещаешь?

– Обещаю! – произнес он торжественным тоном.

Он дал слово матери, хотя противный внутренний голосок бубнил: «Не клянись, если не уверен…»

17

Я делаю все, что в моих силах,

И это добрые дела.

Джони Митчелл, «Free Man in Paris»[78]

В Париже Лоррен с головой погрузилась в работу: проводила совещания, приходила рано, уходила поздно, часто последней, выкладывалась до полного отупения, а дома устраивалась перед телевизором в большой гостиной на авеню Барбе-д’Оревильи и без всякого аппетита клевала какую-нибудь незатейливую еду. В субботу и воскресенье она до изнеможения бегала вокруг Марсова поля или сквера на авеню дю Бретёй, и ее не пугали ни дождь, ни ветер. Лоррен отвергала все приглашения, предпочитая этому ТВ-запой – она смотрела сериалы целыми сезонами, ее выручали стриминговые сервисы Netflix, OCS и Canal+.

В ней что-то изменилось.

Лео Ван Меегерен нанес ей последний удар отбойным молотком, довершив подрывную деятельность таинственного Преследователя. Шли дни, молодая женщина стремительно увядала, и два Поля, незаметно наблюдавшие за ней, то и дело переглядывались с растущей тревогой и в конце концов решили вмешаться.

Однажды в дождливую сумрачную погоду, какой Париж часто радует горожан, они дождались, когда все покинут здание на авеню де ля Гранд-Арме, и пришли в кабинет Лоррен. Поль-Анри Саломе был, как всегда, кричаще элегантен в сшитом на заказ костюме в «дипломатическую полоску», пестром галстуке, с платочком в тон в кармане пиджака и швейцарскими часами «Патек Филипп Наутилус» на браслете из золота и стали. Длинный бледный Поль Буржин, одетый во все черное, напоминал протестантского пастора. Лоррен оторвалась от бумаг и напряглась.

– Что с тобой происходит? – хором спросили мужчины.

– ?..

– Мы обеспокоены, – заявил Поль-Анри Саломе.

– Сильно обеспокоены! – подхватил Поль Буржин.

– Это фигура речи, – добавил первый.

– Эвфемизм, – поддержал второй.

– Чем именно вы обеспокоены?

– Тобой.

– Да, дорогая, именно так.

Это напоминало номер эстрадного дуэта: Дюпона и Дюпонна, Када и Оливье, Омара и Фреда…[79]

– У меня все хорошо, – сказала Лоррен.

– Ты совершенно в этом уверена? После Нью-Йорка ты изменилась, стала… угрюмой.

– Да-да, именно так. Значительно угрюмее, – покивал головой Буржин.

– Дело в том ужасном случае в Центральном парке?

– Хочешь посетить психотерапевта? У нас есть очень хороший.

– Не просто хороший – великолепный!

Лоррен улыбнулась:

– Не волнуйтесь, все будет в порядке, мне просто нужно время. Совсем немного.

– Ты ведь знаешь, что мы рядом? – спросил Поль-Анри Саломе. – Знаешь, да?

– Мы всегда будем рядом с тобой, – пообещал Поль Буржин.

– Мы помним тебя вот такой. Ты едва доставала нам до колена… – Для наглядности Поль Саломе сопроводил слова жестом.

– Все наладится, – пообещала Лоррен.

Этим вечером она ушла раньше обычного.

Лоррен задыхалась. Участливость двух Полей злила ее, как и взгляды окружающих. Она шла к своему «Фиату-500», который оставила на улице Перголез. На метро и автобусе она ездить перестала. Повсюду в общественных местах Лоррен казалось, что за ней следят, и она старалась их избегать. Да, это паранойя, но паранойя сейчас сильнее всех остальных эмоций.

Стемнело, в Париже шел дождь. Лоррен издалека заметила за дворником вспучившуюся от воды бумажку. Штрафная квитанция, рекламная листовка или флаер…

Она приподняла щетку и прочла напечатанные крупным шрифтом слова. «Times New Roman двадцать шесть или двадцать восемь», – определила она.

Ты выпуталась в Нью-Йорке, во второй раз не выпутаешься.

У Лоррен задрожали ноги, кровь забарабанила в ушах, ей пришлось на несколько секунд опереться на мокрую крышу своего «йогуртового горшочка» на колесах. Ей стало трудно дышать, на лбу выступила испарина. Или это дождь виноват?

«На сей раз придется рассказать двум Полям… Дело зашло слишком далеко… Они придумают, как поступить, к кому обратиться, найдут толкового полицейского… или бандита».

Лоррен посмотрела в сторону авеню де ля Гранд-Арме: машины ехали медленно, с включенными фарами, людей поблизости не обнаружилось. Она вернулась в здание.

– Что за бредовая история?! – воскликнул Поль-Анри Саломе.

– Да, что это еще за бред?! – возмутился Поль Буржин.

– И ты не обратилась в полицию?

– Неужели ты не пообщалась с полицейскими?

Лоррен перевела взгляд с Поля на Поля, вздохнула и подтвердила:

– Пока нет…

– Почему?

– Они все равно не стали бы ничего делать, пока не случилось нападения… У них и без того полно работы.

Поль-Анри Саломе покрутил бокал с коньяком и процедил сквозь зубы, не глядя на Лоррен:

– Нападение случилось.

– Вот именно, случилось! – поддержал коллегу Поль № 2, пивший черный кофе, несмотря на поздний час.

– Не здесь, а в Нью-Йорке. Наших сыщиков вряд ли заинтересует ночное происшествие в Центральном парке, как не заинтересовало оно и копов в Штатах.

– Ты сказала, какой-то мужчина пришел к тебе на помощь?

Лоррен опустила голову, пряча смятение от крестного.

– Повезло, – прокомментировал Поль-Анри.

«Как посмотреть, – подумала она. – Я бы это везением не назвала…»

– Подумаю, что можно сделать, – добавил он. – Есть одно агентство, там работают очень опытные детективы.

– Да, они очень…

– Достаточно, Поль, – оборвал партнера Саломе.

Она дрожащими руками заперлась на все замки и прошла в огромную пустую квартиру. Свет уличных фонарей не разгонял темноту, и она задернула шторы, зажгла все лампы и даже включила телевизор – для фона.

Слова Поля-Анри разбудили тягостную мысль о Лео Ван Меегерене. Рана даже не подсохла. Где ты, Лео? Чем сейчас занят? Лоррен не обманывала себя: воспоминание об американце превратилось в наваждение.

Да, она злится на него, но возненавидеть не может. Не получается, и все тут… Ну зачем этому человеку затевать подобную кутерьму ради банального перепихона! Ее собеседник той ночью был искренен, он не притворялся.

Что-то случилось… Но что? Она бы душу продала, чтобы узнать. Понять… Но сейчас нужно решать другую проблему, срочную и опасную…

– У меня нет слов, старик… – Гонзо покачал головой.

По глазам друга Лео понял, какую горестную муку тот испытывает.

– Иисус, Мария, Иосиф… Меня это убивает, понимаешь, парень? Тебе страшно?

Взгляд Лео, обращенный на Гонзо, был отстраненным, задумчиво-туманным.

– До смерти. До усрачки, – ответил он будничным тоном, каким человек сообщает: «Есть хочу!»

– Ты уверен, что в тюрьме не ошиблись?

Они находились в Восточном Гарлеме, который люди вроде Гонзо зовут Испанским Гарлемом или Эль-Баррио, в двух шагах от его дома, расположенного на пересечении Парк-авеню и Сто шестой улицы.

Лео и Гонзо смотрели сквозь снегопад на многоцветные теги[80] «Зала славы» Граффити, во дворе учебного центра Джеки Робинсона[81], открытого в этот день для публики.

– Нет, Гонзо, – сказал наконец Ван Меегерен. – Они не могли ошибиться…

– Родителям рассказал?

Тот же ответ.

Гонзо удрученно смотрел на теги, не видя их.

– Деньги нужны?

Лео подумал было о Ройсе Партридже III, но расклад изменился: Ройс Партридж III мог причинить ему очень большой вред, но письмо, полученное в то утро, когда он расстался с Лоррен, все изменило. Раз и навсегда. Необратимо.

– Пока нет. Зак отдаст мне деньги за две проданные картины, на них я продержусь несколько месяцев. То есть до…

– Нет, прошу тебя, не произноси это вслух! – воскликнул Гонзо, тряся головой. – Пресвятая Дева Мария и все ангелы Небес… Серьезно, если я хоть что-то могу сделать… Мне бы так хотелось помочь…

Лео попробовал улыбнуться:

– До чего же сентиментальным ты иногда бываешь.

Гонзо ткнул друга кулаком в плечо и выдавил из себя невыносимо несчастную улыбку:

– Хорош болтать, Лео Ван Меегерен. Нечего разыгрывать передо мной крутого парня. Как говорит Аль Пачино в «Пути Карлито»: «Если уж начались неприятности, от них не уйти…»

– Неточно цитируешь, приятель[82], – усмехнулся Лео.

Он повернулся к Гонзо и увидел, что бывший морской пехотинец вот-вот развалится на куски: глаза у того были красные, рот кривился в тоскливой муке.

– Правда? – жалобно спросил он. – Плевать, моя версия лучше. Дьявольщина, Лео, друг мой…

Гонзо опустил глаза, пытаясь не заплакать, потом спросил:

– Есть новости от той девушки… Лоррен?

– Забудь.

18

Вблизи Нотр-Дама

Порою как в драме,

Но в нашей Панаме

Наладится все.

Жюльетт Греко, «Sous le ciel de Paris»[83]

Париж, 21 декабря, 11:00.

Снизу позвонили в домофон.

Лоррен взглянула на крошечный экран и увидела на тротуаре двух курьеров «ФедЭкса».

Наконец-то…

В экспедиции аукционного дома картину упаковали, поместили в ящик, подготовили документы для транспортировки, привезли в зону приемки грузов аэропорта JFK, занесли в самолет, а французские таможенники захотели выяснить у американских коллег, все ли чисто со сделкой, поэтому путь «Дозорного» занял больше времени, чем предполагала Лоррен.

Она повесила шедевр Виктора Чарторыйского на самом видном месте в гостиной и забыла о времени. Она впервые видела картину так близко и могла наслаждаться ею без помех. Линии – яростные черные, написанные свинцовыми белилами, светлой серой, жженой красно-коричневой сие́ной, королевской пурпурной, – сверкали и переливались, потрясая душу светом и совершенством. С «Дозорным» отныне будут соседствовать маленькая акварель Дюфи в синих и желтых тонах – море, паруса, пальмы – и Климт – рисунок черным мелом[84], изображающий Тесея и Минотавра; обе работы куплены ее отцом, как и другие произведения искусства, которые она получила в наследство вместе с квартирой.

Став хозяйкой жилища, Лоррен по совету своего консультанта заменила систему безопасности и увеличила сумму страховки.

Она налила себе вина и вернулась к картине: изображенный Чарторыйским силуэт человека (человека ли?), величественный и великолепный, завораживал ее.

Она подумала о Лео.

Он тоже околдован «Дозорным», сказал, что это его любимая картина. Может, врал, заманивая ее в свои сети?

Вот ведь напасть, снова я о нем думаю…

Вечером того же дня Лео Ван Меегерен вернулся домой сытым и довольным – в кармане лежали двенадцать тысяч, врученные Заком. Его картины стоят дешевле работ Джеффа Кунса[85], но на некоторое время ему хватит. Он все еще не знал, как будет решать проблему двух миллионов долларов, и ясно понимал, что его ждут очень неприятные часы: болван Ройс Партридж III не разбрасывается пустыми угрозами, он их «конкретизирует» затейливыми способами, наказывая должников.

Во французском ресторане «У Даниэля» на Шестьдесят пятой улице Лео удовлетворился пуляркой с гарниром из артишока, печенного с грибами и салом, а Зак угостился дегустационным меню из семи блюд, соответствующими винами и настоял, чтобы сотрапезник попробовал изумительную ромовую бабу – спесьялите[86] шеф-повара. К полуночи желудок Лео, привыкший к скудной тюремной кухне, взбунтовался, да так резко, что пришлось бежать в сортир. В лофте он подошел к одному из окон, чтобы полюбоваться фантастическим оранжевым ореолом, витающим вокруг города.

К нему подбежал пес, прижался к ноге, и он, как добрый хозяин, решил вывести животинку на ночную прогулку, а заодно выкурить сигарету. Или две. Ночь была холодной, улица – пустынной, а городской гул уподобился сигналу с далекой планеты. Внезапно перед глазами как наяву всплыли четыре стены камеры, в ушах зашумело, словно тюрьма подала голос, он ощутил психический натиск тысяч запертых вместе мужчин, их отчаяние, ярость и страх.

Человек и собака поднялись в лофт, кокер помчался в угол и накинулся на одну из кистей, стоявших в банке, назначив ее костью. Лео смотрел, как играет пес, и его глаза приняли мечтательное выражение, хорошо знакомое его друзьям.

Так прошло две минуты.

И он начал методично проверять, какие тюбики пригодны к употреблению, открыл банку с терпентином – знакомый запах скипидара ударил в ноздри, мгновенно добравшись до мозга, – выбрал несколько кистей, взял палитру и стал писать с такой яростной силой, словно от этого зависела его жизнь.

Сомнения мучили ее со вчерашнего дня.

Она сфотографировала картину под всеми углами. Издалека и с близкого расстояния. Отослала снимки двум Полям, брату, подругам и даже матери. Та ответила: «Ты такая же чокнутая, как твой отец».

Только один человек ничего не получил…

Она поклялась больше не писать ему. Не думать о нем. Забыть его навсегда. Это напоминало фразу на двери кабинета невролога: «Не думайте о белой обезьяне…» Все пациенты, конечно же, думали.

В ту ночь в «Плазе» Лео говорил с Лоррен о Чарторыйском, как настоящий чародей. Он нашел слова, которые она сама хотела бы написать о польско-американском гении. Это не было ни враньем, ни выпендрежем: Лео действительно любил живопись Виктора Чарторыйского.

06:30, Париж. Нормальный кофе закончился, она достала из шкафчика остатки старого Nescafé, вскипятила воду в кастрюльке, выбрала чашку и, все еще сомневаясь, нашла номер телефона американца.

Там время за полночь. Он наверняка в кровати с хорошенькой блондинкой, рассуждает о Рембрандте и Матиссе. Очнись, девочка! Или ты хочешь, чтобы они с Гонзо поржали над тобой?

Лоррен залила водой кофе в чашке, вдохнула ароматный пар.

«Все, хватит, – подумала она и левой рукой нажала кнопку „отослать“. – Мне это необходимо…»

19

Настало время, и любовь дрожит.

Лео Ферре, «Paris, c’est une idée»[87]

Лео смотрит на только что законченный портрет.

Час ночи, 22 декабря.

Лицо написано широкими мазками впавших в неистовство кистей, хроматический взрыв говорит о буйстве акта творения и ярости художника, нисколько не умалившей красоту модели, изображенной с почти пугающей точностью.

Лео с трудом распрямляется. Колени ноют – нечего было работать, сидя на корточках! – но он начинает отмывать кисти. Телефон подает голос. Ему пришло сообщение.

В такой час?

Художник идет к широкому верстаку из некрашеного дерева, берет сотовый и узнает международный код.

Он колеблется.

А когда на экране появляется снимок «Дозорного», невольно бросает взгляд на портрет и улыбается.

Несколько часов спустя, выйдя из дома, Лоррен увидела у тротуара «ягуар» Поля-Анри Саломе.

Он опускает стекло.

– Что ты тут делаешь?

– Сама видишь, – невозмутимо отвечает он. – Работаю твоим шофером и телохранителем.

– Ты же не серьезно?

– А похоже, что я шучу?

– Это просто смешно, – говорит она, когда машина въезжает на мост Альма, чтобы перебраться на другой берег Сены.

Лоррен отворачивается, смотрит на мост Александра III, остров Сите, берега реки, стеклянные крыши Гран-Пале под серым сводом небес. Будет дождь.

– Почему бы тебе не провести какое-то время у нас в Лувесьенне? Домик сторожа пустует, а Изабель будет счастлива разделить с тобой аперитивы.

– У меня отличная охранная система, а ваш парк вряд ли безопаснее моей квартиры.

– Ты живешь одна, чем искушаешь грабителей. Не хочешь завести собаку?

– Классное решение! Ты умеешь убеждать.

Погода совсем испортилась, небо нахмурилось, но витрины больших магазинов на бульваре Осман ярко светились и были заполнены заводными плюшевыми медведями, электрическими поездами, выезжающими из тоннелей, пробитых в недрах гор из папье-маше, и роботами, разгуливающими в фееричных декорациях на радость детям и взрослым. Лоррен вошла в «Галери Лафайет», увидела гигантскую ель и вернулась в детство.

Она всегда покупала подарки в последний момент. Оба Поля хотели сопровождать ее – о, только из соображений безопасности! – но она наотрез отказала обоим. Ей только Дюпона с Дюпонном не хватало!

Два часа спустя, покончив с делами, она решила прогуляться по этажу готового платья, и ее внимание привлекло совсем простое платье на одном из манекенов: строгое, минималистичное, безукоризненное. Именно такая одежда больше всего шла Лоррен, подчеркивала ее формы. Она взглянула на этикетку. Ух ты! Нелепо запрашивать такую цену за лоскут ткани! Обычно Лоррен ждала распродаж, но уж очень ей понравилась эта шмотка! Она нашла продавщицу, попросила принести свой размер и направилась в примерочную, подхватив пакеты. Вот досада, велико… Она оделась и, бросив в кабинке все, кроме сумки и телефона, снова отправилась за помощью.

– Эта модель есть на размер меньше?

Платье нашлось.

Лоррен отдернула шторку и застыла, похолодев от ужаса. Кровь отхлынула от ее лица. Кто-то раскромсал платье, которое она примеряла три минуты назад, и лохмотья ремешками свисали с перегородки. Она почти не дышала, по телу побежали мурашки. Это снова случилось. Сначала в Нью-Йорке, теперь здесь… Лео задал правильные вопросы. Он тоже полетел самолетом? Он последовал за ней в Нью-Йорк? Он вернулся в Париж одновременно с ней? Ему что, больше нечем заняться?

Кто он? Почему он так зол на нее?

Сорваться с места, бежать, бежать, бежать…

Лоррен покинула место происшествия и поискала глазами обслуживавшую ее девушку. Та, к счастью, стояла метрах в двадцати от нее и была занята с другой клиенткой.

Лоррен рванула с места, как спринтерша, спустилась по эскалатору, прижимая к себе пакеты с подарками, а когда неслась через холл, едва не сбила с ног зеваку, не успевшего отскочить в сторону.

Оказавшись на углу бульвара и шоссе д’Антенн, она кинулась прочь, как лань, спасающая свою жизнь от пули охотника.

– Это та самая девушка, – сказал Зак, – та, что была в парке.

– Да.

Через очки в гигантской оправе модели «Пантера» Зак смотрел на полотно опытным взглядом галериста и то и дело судорожно разевал рот, что было признаком сильнейшего волнения.

– Совершенство, – выдохнул он. – Чудовищно нервно, выразительно, даже агрессивно… Ты как будто творил в состоянии транса. Какие краски, что за спонтанность и плотность! В ней сочетаются немыслимая первозданная брутальность и нездешняя нежность…

Зак загорелся и воспарил. Белокурый великан ни в чем не признавал «умеренности»: всех художников он делил на ничтожеств и гениев.

– Господь свидетель, ты никогда не писал лучше!

– Эй, давай без подхалимажа! – прикрикнул на друга Лео.

– Никакой лести, дорогой мой, не в этом случае: сейчас я совершенно искренен. Лео Ван Меегерен, вы вернулись. И в отличной форме! Если напишешь еще с десяток таких же картин, я устрою выставку, и она будет иметь феноменальный успех. Фурор! Мы заработаем кучу денег…

– С десяток? Всего-то? Я должен тебе кое-что сказать, Зак…

– О чем, мой птенчик? – безо всякого интереса спросил галерист: он не мог оторваться от портрета Лоррен, подсчитывая в уме продажные цены, проценты и комиссионные.

– Для начала сядь, и я налью нам чего-нибудь покрепче.

Через пять минут бледное от природы лицо Зака лишилось остатка красок, он постарел на десять лет и, в отличие от Гонзо, даже не пытался скрыть слезы.

– Не может быть… – лепетал он. – Это ошибка… Они наверняка ошиблись…

– Нет, не ошиблись.

– Боже мой, боже мой, Лео, какой кошмар! Только не это… только не у тебя, такого молодого…

Они помолчали, потом Зак спросил:

– Сестра знает?

– Нет, Китти пока не в курсе.

– Когда расскажешь?

– Не знаю. Буду тянуть, сколько получится…

Зак снял очки. Вытер покрасневшие глаза. Новость сразила его, но он был не из тех, кто надолго выпускает из виду практическую сторону дела.

– Тебе, наверное, понадобятся деньги?

– Ты уже заплатил мне за картины, так что…

– Этого не хватит! – перебил друга Зак. – У тебя будет много расходов…

Лео спросил себя, как реагировал бы великан, узнай он о «долге» в два миллиона долларов, и решил не думать об этом, во всяком случае пока.

– Я смогу выплатить тебе аванс за эту вещь и несколько следующих, – сказал Зак. – Подпишем договор по всей форме на случай, если…

Галерист не закончил.

– Так и поступим, – угрюмо согласился Лео. – Правильнее будет сразу расставить все по местам, да, Заки? Пока не поздно.

– Я не это имел в виду…

– Именно это.

– На сей раз ты просто обязана обратиться в полицию.

– Знаю.

– Ты должна им все рассказать, Лоррен!

– Да знаю я!

Димитри кипел от ярости. Она понимала его чувства, однако нет ничего хуже поединка с невидимкой. Ее брат метался по гостиной, как Мохаммед Али по рингу, то и дело останавливался взглянуть на «Дозорного» и снова начинал ходить.

– Хочешь, я на некоторое время перееду к тебе? Тут легко разместить целый полк! Не понимаю, как ты можешь жить одна в подобном месте. Здесь ничего не изменилось за двадцать восемь лет, а его призрак никуда не уходит.

Лоррен улыбается. Ее брат все еще живет с матерью на улице Ле-Тасс среди собрания древностей и китайской мебели. Только он способен выноси́ть эту женщину больше часа. Даже Ришар Бекман, пластический хирург, уже десять лет состоящий при матери (и периодически ее «подновляющий»), не решается обитать под одной крышей с драконихой и сохраняет за собой трехкомнатную квартиру на улице Сен-Круа-де-ля-Бретоннери, в квартале Марэ.

– Почем тебе знать? Когда он умер, ты еще на свет не родился…

– Просто знаю, – отвечает Димитри, сдувает со лба волосы и впивается взглядом в Лоррен. – Все картины принадлежали ему. В этой квартире он жил, когда бывал в Париже. А ты теперь выбрасываешь деньги на ветер, чтобы купить «Дозорного». Когда же ты наконец забудешь твоего отца, сестричка?

«Твоего» отца… Она иногда забывала, что отцы у них разные. Над ними висело проклятие, как над кланом Кеннеди: отец Димитри, французский промышленник, переехавший в Штаты и расставшийся с их матерью почти сразу после рождения сына, погиб в автомобильной аварии, когда мальчику было пять лет, оставив ему в наследство только долги.

Лицо Лоррен закаменело. Ее все еще трясло после пережитого в магазине ужаса.

Димитри задумчиво вздернул брови:

– Ты правда веришь, что эти мерзкие сообщения шлет убийца твоего отца? Двадцать восемь лет спустя?.. Какая-то идиотская история в духе Монте-Кристо…

– Упрекать Дюма в идиотизме непатриотично, – рассмеялась Лоррен.

– Не язви, ты прекрасно поняла, что я имел в виду.

Он улыбается, и они снова чувствуют единение, неразрывную связь, которая обнимала Лоррен на манер пушистого одеяла, когда брат был с ней в одной комнате. Он делал ее сильнее и отважнее.

Внезапно ее осенило: Димитри и Лео похожи – не лицами, но манерой двигаться, улыбаться, смотреть на нее. Ей стоило большого труда скрыть от брата смятение чувств.

Она не хотела думать о Лео Ван Меегерене…

И фотографию «Дозорного» нечего было посылать – он даже не ответил!

Лео проводил Зака и вернулся к картине. Им владело возбуждение, почти такое же сильное, как после выхода из Райкерс. Он поставил громкость колонок на максимум: Guillemots, «Standing on the Last Star»[88], «Теперь я в небе, на высоте полумиллиона миль». Именно так он себя и чувствовал. Этой ночью Лео впал в творческий транс и знал, почему так случилось. Он подошел к холсту, кое-что подправил и отступил назад, оценивая эффект.

– Что ты думаешь о француженках? – спросил он у пса, очищая кисти.

Четвероногий приятель коротко гавкнул, что Лео счел положительной оценкой.

– По-моему, они вовсе не такие снобки, как о них говорят. Согласен?

Кокер снова подал голос.

– Мог бы время от времени иметь собственное мнение, приятель.

Ответом ему стало веселое тявканье.

Лео снял холст на телефон, посмотрел, как получилось, и отослал.

20

Ты не знаешь, чего ждешь,

Но это не имеет значения.

Taxi Girl, «Paris»

Лоррен смотрит на экран.

Портрет потрясающе хорош: красный фон отсылает к Модильяни, дерзкий желтый на правой стороне лица – к Алексею фон Явленскому и Максу Пехштейну, синий – к Андре Дерену[89]. Гремучая смесь экспрессионизма и фовизма. Ма́стерская работа. Нет, это слабо сказано: Лео Ван Меегерен фантастически талантлив.

Эта мысль потрясает Лоррен. Она снова чувствует связь с ним. Чудо той ночи действительно было чудом.

Что-то произошло той ночью…

Но почему он не приехал в аэропорт? Почему не ответил на твои сообщения? Почему выбросил тебя из своей жизни, как старый носок?!

Лоррен нужны ответы на вопросы. Он не сделал приписки к фотографии, но ведь она поступила так же. Да, но он не извинился за то, что ее надул.

Димитри ушел. Лоррен сидит на кухне одна, перед ней на столе «макбук-про», айфон и айпад, она пьет кофе и грызет увядшее яблоко, которое завалялось в холодильнике. Дождь плавно перешел в снег, а снег потихоньку засыпает двор ее дома.

Она открывает почту и пишет на адрес, что он дал ей той ночью:

От кого: Лоррен

Кому: leovanmeegeren@gmail.com

Воскр., 22 дек., 09:41

Тема: картина

Это великолепно. Она прекрасна

Ей хочется добавить: «Ты по-настоящему талантлив», – но он не заслужил после всего, что сделал.

Она нажимает на клавишу «отправить».

Телефон звонко сообщил о письме.

Лео помедлил, но все-таки положил кисть, босиком дошел до барной стойки, где лежала трубка, открыл почту, прочел послание и коротко улыбнулся: он не может, нет – не должен! – подавать ей ни малейшей надежды.

Ответив одним словом, он вернулся к работе.

Она читает послание от Сьюзен Данбар (эта женщина плевать хотела на выходной день!), когда приходит ответ от Лео. Ругая себя последними словами, она кидается открывать письмо.

От кого: Лео

Кому: Лоррен

Воскр., 22 дек., 09:53

Тема: Re: картина

Спасибо

И все? Он это серьезно? Она не верит своим глазам. Ни объяснения, ни извинения? Ни одного слова? Лоррен приходит в ярость и возвращается к письму Сьюзен, но не может сосредоточиться. Лицо покраснело и горит от злости и стыда. Так просто он от меня не отделается! Она научит его хорошим манерам…

Лоррен обдумывает «прочувствованный» ответ и получает новое сообщение.

От кого: Лео

Кому: Лоррен

Воскр., 22 дек., 10:20

Тема: Re: re: картина

Как поживаешь? Понимаю, ты очень злишься на меня, но я должен знать: он не отстал?

Лоррен читает и перечитывает письмо. Он и правда переживает или его слова – пустая формальность? Ей хочется ответить немедленно, но она удерживается. Выжидает целый час, безуспешно пытается работать – мешают порхающие в животе бабочки, голова занята другим. Ровно в одиннадцать она начинает печатать:

От кого: Лоррен

Кому: Лео

Воскр., 22 дек., 11:01

Тема: Re: re: re: картина

Гляди-ка. Мужчина на Одну Ночь вернулся…

Нет, он не отстал.

От кого: Лео

Кому: Лоррен

Воскр., 22 дек., 11:03

Тема: Re: re: re: re: картина

Что происходит? Тебе страшно?

Он и не думает оправдываться. Невероятно!

Озабоченный тон двух последних сообщений слегка утешает ее и даже – идиотка несчастная! – радует. Она берет тридцатиминутный тайм-аут.

От кого: Лоррен

Кому: Лео

Воскр., 22 дек., 11:31

А ты как думаешь? Я умираю от страха.

Неожиданно подает голос WhatsApp. Кто-то из друзей или брат? А вот и нет – Лео! Наверное, устал ждать. Так-так. Господин Живописец в нетерпении, не любит, чтобы с ним обращались как с простыми смертными…

Лео: Есть новости от полиции НЙ?

Лоррен: Ни одной

Лео: А от французской?

Лоррен: Заявление приняли, но у них много других дел. Ничего не хочешь сказать мне?

Пауза.

Лео: Об аэропорте?

Лоррен: Да. Ты негодяй и сам это знаешь.

Пауза. Она видит, что он уже печатает, и смиряет нетерпение.

Лео: Прости, Лоррен, когда-нибудь я все тебе объясню, но не сегодня.

Лоррен: Что объяснишь?

Лео: Объясню, почему я не приехал проститься и почему молчал столько времени.

Лоррен: Нечего объяснять: ты получил, что хотел, провел со мной ночь. Точка.

Лео: Вот, значит, как ты все понимаешь…

Она колеблется с ответом.

Лоррен: Да… Нет… Не знаю…

Лео: Все было совсем не так.

Лоррен: Неужели?

Лео: Я могу объяснить, но не сейчас.

Прости. Я поступил по-свински. Сам знаю.

Но на то были причины.

Лоррен: Ну конечно…

Лео: Ты не обязана мне верить, но однажды все поймешь. Обязательно.

На нее находят сомнения, ей хочется прервать разговор. Он грозит горьким послевкусием. Лоррен смотрит на экран своего телефона, но Лео ее опережает:

Лео: Какая у вас погода?

Лоррен: Снег идет.

Пауза.

Лео: Знаешь картину «Парк под снегом, Париж»?

Она изумлена, но улыбается. Это что, тест такой?

Лоррен: Пффф. Гюстав Кайботт.

Лео: Браво. Твоя очередь.

Да он не шутит! Что бы такое спросить?

Лоррен: «Снег в Аржантейе»?

Лео: Легко: Моне… «Крыши под снегом»?

Улыбка Лоррен становится шире.

Лоррен: Тот же самый Кайботт.

А «Мороз в Лувесьенне»?

Лео: Моне?

Лоррен: Проиграл! Сислей!

Лео: Ладно. Ты впереди.

Подожди секунду, пес принял одну из моих кистей за косточку.

Лоррен: Как его зовут?

Лео: Пес.

Она издает смешок.

Лоррен: Хилое у тебя воображение.

Лео: Между прочим, я и не претендовал на звание затейника.

Первым побуждением Лоррен было ответить: «Не скромничай, в ту ночь…» – к счастью, в последний момент она удержалась. Во что ты играешь, детка? Мало тебе было одного раза, хочешь снова попасться на его удочку?

Лоррен: Мне пора.

Лео: Ладно…

Она готова выйти из чата, и тут появляется новое сообщение:

Лео: Рад, что мы поговорили. Хорошо, что портрет тебе понравился.

Она не отвечает. Пусть не думает, что прощен…

Лео ждет. Новых сообщений нет… Он идет в гардеробную, надевает толстый свитер, теплые брюки и мартенсы. Свистит псу, дрыхнущему на кровати.

Кокер открыл глаз, поднял голову, принюхался, как будто решал, во сне раздался свист или наяву. Он обожал прогулки, но не собирался отказываться от сладкого сна из-за пустяков.

Человек свистнул второй раз, и собака, окончательно проснувшись, с веселым лаем спрыгнула на пол.

21

Он возьмет тебя за руку.

Kings of Leon, «Manhattan»[90]

Лоррен: Как поживает живопись?

Лео: Продвигается, сегодня утром был в Уитни[91].

Лоррен: Ух ты… Перед какими картинами стоял дольше всего?

Лео: «Четыре темных в красном» Марка Ротко[92],

«Музыка, розовый и голубой II» Джорджии О’Кифф[93],

ну и конечно, «Кейп-Код, закат» Хоппера[94].

Лоррен: Все так же одержим цветом, да?

Лео: Чем же еще?

Четыре часа спустя.

Лоррен: Когда я увижу следующую картину?

Лео: Скоро.

Лоррен: Они на продажу?

Лео: Нужно спросить у Зака.

Лоррен: Даже мой портрет? Модель не имеет права голоса?

Лео: Не знаю. Я подписал контракт с Заком, и он включил в него портрет.

Лоррен: Времени зря не терял…

Пять часов спустя.

Лоррен: Доброй ночи, Лео.

Лео: Доброй, Лоррен. Пусть тебе приснятся хорошие сны.

«В том числе ты?» – думает она, но тут же гонит прочь крамольную мысль.

На следующий день.

Лео: Привет.

Лоррен: Привет.

Лео: Что будешь делать в сочельник?

Лоррен: То же, что всегда: проведу его с матерью, братом и несколькими друзьями. А ты?

Лео: С сестрой и племянником.

Несколько часов спустя.

Лоррен: Чем занимаешься?

«Не слишком ли я навязчива? – думает она. – Реши, чего хочешь, старушка».

Лео: Я в Метрополитен. Перед великим Поллоком.

Лоррен: Вот это да! Везет же некоторым.

Он улыбается, читая ее сообщение, и не торопясь бредет к выходу. Снова пошел снег, большие, легкие, как пух, крупные хлопья кружились в воздухе и медленно падали на асфальт. Лео проголодался, купил хот-дог и направился к Пятой авеню. Ему оставалось пройти метров двадцать, когда к тротуару подкатила длинная черная машина и из нее выскочили двое мужчин. В Райкерс он был настороже днем и ночью, а в самом сердце Манхэттена, в двух шагах от знаменитого музея, расслабился.

Лео удивился.

Он не успел оказать ни малейшего сопротивления – его затолкали в «линкольн», на заднее сиденье, где мужчина в черном пальто наставил на него «глок». Лео сразу узнал его, не «глок» – человека. Типа с узким лицом рыбы-луны, гнилыми зубами и глазами навыкате, который посетил его дом среди ночи с двумя подручными бандитами. При свете дня Лео заметил, что лишенная всякой растительности кожа – у «вампира» не росло ни бровей, ни ресниц – была цвета свернувшегося молока и блестела, как у угря.

А в глазах страшилища плескалась нечеловеческая злоба.

Неудивительно, что он стал злым. При такой-то внешности! Эта мысль посетила Лео, сидевшего между Угрем и другим бандитом, тыкавшим ему под ребра стволом «Глока-19». Их дружок расположился рядом с водителем. «Интересно, от кого из них так отвратительно воняет дешевым одеколоном? – подумал Лео и посмеялся над собой. – Тебя сейчас прихлопнут, а ты недоволен чужим амбре!»

Ровно через сорок одну минуту машина въехала в заброшенный склад на Хантc-Пойнт[95] в Бронксе, поблизости от Ист-Ривер. Там их ждал четвертый человек. Он сидел на стуле, в центре склада. Ройс Партридж III.

– Приветствую, Лео. Ты не заплатил, и дела твои плохи, – очень спокойно произнес Ройс Партридж III, когда его подручные усадили пленника в двух метрах от хозяина, прямо напротив.

Ройсу Партриджу III исполнилось сорок лет. Крупным телосложением, черными глазами и крепкой квадратной челюстью он походил на отца, знаменитого финансового магната, но черты лица сына обрюзгли, лишились остроты, шея стала дряблой. Тем утром Ройс был в красивом костюме из шерстяной фланели и черном вигоневом пальто, небрежно наброшенном на плечи. Галстук был золотой, туфли – двухцветные. Типичный прикид мафиози. Ройс Партридж III посещал лучшие школы, оценки получал от посредственных до самых низких, но походить хотел на Марлона Брандо в роли дона Корлеоне из «Крестного отца», или на Аль Пачино из «Лица со шрамом», или на Джека Николсона из «Отступников». У него не вышло, и он изображал плохого парня и любил окружать себя мелкой шпаной и хулиганьем.

– Я сделаю тебе больно, и ты пожалеешь, что родился, – пообещал Ройс Партридж III мягким ровным тоном и мило улыбнулся Лео, как старому приятелю. – Ты будешь молить, чтобы я прервал твои страдания, и захочешь умереть.

Лео заставил себя ответить улыбкой и произнес, бравируя напускной смелостью:

– Прямо Шекспир, да и только!

Это была ошибка. Зеркальный Гардероб, не снявший наушников даже в присутствии грозного босса, нанес Лео удар по ребрам, лишив на несколько секунд способности дышать. Кулак ублюдка попал по тому же самому месту, что и в первый раз, боль была адская, художник согнулся пополам и наверняка завалился бы на спину, если бы меломан не придержал стул за спинку.

– Ты правша или левша? – все так же спокойно поинтересовался Ройс Партридж III. – Не ври мне, не пытайся защитить руку, в которой держишь кисть: во-первых, я уважаю художников, а во-вторых, хочу, чтобы ты продолжал работать.

– Правша-а, – простонал Лео, чувствуя, что его сейчас вырвет прямо на ботинки Зеркального Гардероба.

– Левая, – скомандовал Ройс Партридж III. – Указательный.

С пугающей стремительностью, не оставившей Лео ни единого шанса на отпор, Угорь схватил его одной рукой за левое запястье, а другой потянул указательный палец назад и не отпускал, пока не услышал хруст.

Лео заорал, срывая голос до визга, который превратился в надсадный кашель, вскочил, пытаясь смягчить боль, оттянуть момент, когда палец вылетит из сустава, что в конце концов и случилось.

– Гребаные дегенераты! – прохрипел он, отдышавшись. – Проклятые нацисты!

– Говорят, я не такой умный, как отец, – откликнулся Ройс Партридж III, – что у меня нет его тактического и делового чутья. Но в одном я лучше: превосхожу папу в жестокости. Старик внушил мне, что быть злым – достоинство, а не порок. Ты получил малюсенький урок, всего лишь намек на то, как я обхожусь с теми, кто пытается меня надуть…

Лео сидел, согнувшись пополам, он взмок от пота и дышал тяжело, со всхлипами.

– Ну что, перейдем к следующему пальцу?

– Нет! Я все понял! Я заплачу.

– Конечно заплатишь, еще как заплатишь, малыш Лео! Кстати, у твоей сестры красивый магазин, я купил у нее несколько бутылок марочного французского вина. Вино превосходное, хотя могло бы стоить дешевле. И сама она симпатичная, похожа на мальчишку.

Ройс Партридж III встал, поправил галстук и надел пальто.

– И где же ты намерен достать деньги? – спросил он.

– Снова начну писать…

– Подделки?

Лео кивнул. Ройс на прощание похлопал его по плечу и произнес снисходительным тоном:

– Советую тщательнее подыскивать простаков, когда соберешься кого-нибудь облапошить. Даю тебе шанс на искупление, парень, используй его по-умному.

– Ты уверен, что не хочешь сходить к врачу? – спросил старик Тревор, стягивая вместе два пальца левой руки Лео так, чтобы здоровый послужил естественной шиной покалеченному.

В зале, под лампами дневного света, девушки и парни прыгали через скакалку и отрабатывали движения. Оба ринга пустовали.

– Ты лучше любого докторишки… – Лео зашипел от боли.

– Да уж, сломанных пальцев я починил немало, – буркнул его старый друг. – В прошлый раз лицо, теперь вот палец… Может, объяснишь, что происходит?

– Не бери в голову. Я контролирую ситуацию.

– Не похоже.

Пес встретил Лео с неуемной радостью, но почти сразу уловил настроение хозяина и перестал ласкаться. Кокер смотрел на своего Человека с задумчивым видом, склонив голову набок. «Такая чуткость не всем людям дана…» – подумал Лео и набрал номер, который поклялся забыть после того, как вышел из Райкерс. Ему ответил голос с густым и тягучим, как дешевое ирландское виски, акцентом:

– Угу…

– Фрэнк? Это Лео.

В трубке наступила глухая тишина.

– Лео Ван Меегерен? Ну надо же! Вышел…

– Новости быстро распространяются.

– В моем деле быть информированным важнее, чем Ахиллу иметь запасное сухожилие.

Фрэнк Маккена родился в Бронксе, от отца-докера и матери-пьянчужки, питавшей пагубное пристрастие не только к спиртному, но и к другим докерам. Фрэнку было десять, когда отец убил мать и одного из ее многочисленных любовников, сел в тюрьму, где вскоре и повесился. Мальчик кочевал из одной приемной семьи в другую, тычков получал больше, чем поощрений, а потом один из боссов ирландской мафии взял над ним шефство. Фрэнк был умным и дерзким, он быстро поднимался по «карьерной» лестнице и теперь имел доли во многих казино Атлантик-Сити и других разнообразных бизнесах. Все приносили хорошую прибыль, но не все дружили с законом. Маккена запустил Лео на фальсификаторскую орбиту после того, как купил один из его «подлинников». «Искусство – старейшая приманка в мире», – сказал он тогда.

– Ты вряд ли позвонил, чтобы пожелать мне счастливого Рождества, – сказал Маккена. – Неприятности? Дай угадаю: один из лопухов требует назад свои деньги.

– Ройс Партридж Третий.

– Ах этот…

Голос Фрэнка Маккены мгновенно похолодел на несколько градусов.

– Я предупреждал: не связывайся с ним. Что он тебе сделал?

– Оторвал палец.

– Только-то? И ты позвонил мне по такому пустячному поводу?

– Он пригрозил, что займется моей сестрой и племянником. Был более чем серьезен.

Фрэнк Маккена выдержал паузу.

– Да, это серьезно, – наконец согласился он. – Ройс – кретин, но кретин непредсказуемый. Он считает себя одним из нас – чего, конечно же, никогда не было и не будет. И это делает его еще опаснее. Ройс хочет изображать злого волка, но не знает, как быть злым волком. Он ничем не рискует только с людьми вроде тебя.

– Ты, случайно, не знаешь человека, способного произвести впечатление на придурка?

Пауза.

– Может, и знаю… У меня много друзей со всяческими талантами. Некоторые из них мои должники. Но что с этого поимею я? У меня с Ройсом счетов нет.

– Я возвращаюсь в дело. И работаю только на тебя.

Фрэнк Маккена присвистнул.

– А за это мои друзья сделают так, чтоб он отстал от вас с сестрой? Ладно, это честная сделка. Есть один бешеный огурец, который люто ненавидит Ройса. Уверен, что хочешь именно этого? Подумай, прежде чем ответить, потому что в подобных делах никогда не знаешь, чем все закончится.

– Да, Фрэнк. Я уверен.

– Ну что же, как сказал Цезарь перед кубиком Рубика: Alea jacta est. Жребий брошен.

– Он произнес эту фразу, стоя на берегу Рубикона, Фрэнк.

– Не нуди, артист.

22

Боже, какая улыбка, полная жизни.

Шарль Трене, «Retour à Paris»[96]

Лоррен хотелось треснуть себя по башке: у нее кончился запас чулок, а все трусики оказались в корзине для грязного белья! А теперь еще и телефон почти разрядился, в самый неподходящий момент! Где зарядник?

Проклятье! Бывают же такие сволочные дни…

На нарядной блузке, в которой она решила пойти на праздничный ужин, обнаружилось пятно.

Ну что за свинство! Она никогда не соберется и опять явится последней, а мать не преминет высказаться.

В довершение всех бед – ни одного сообщения от Лео с самого утра. Впрочем, чему тут удивляться: этот малый пишет, когда вздумается.

Так уж устроена жизнь: получаешь ненужные сообщения, на которые не хочешь отвечать, а люди, по которым скучаешь, испытывают твое терпение…

Люди, по которым скучаешь?.. Ты сама-то себя слышишь?! Дожила…

Ей следует смириться с реальностью: Лео где-то там, далеко, и только воспоминание о паре серых глаз тревожит ее время от времени, причиняя боль. Смутная мечта, не более того. Такие грезы лелеешь, зная, что им не суждено сбыться. Никогда. А ведь она и Лео каждый день встречаются на WhatsApp, делятся информацией, шутят. И всегда здороваются и прощаются. Что это значит?

Ничего. Он проявляет вежливость. Не возбуждайся и не питай ненужных надежд.

Лоррен почистила зубы, наклонившись над раковиной, чтобы не забрызгаться пастой. Подал голос телефон, она бросила щетку, забыла сплюнуть пасту, засуетилась, подбежала, взглянула на номер и чуть не подпрыгнула. Это Он!

Лео: Думаю, пора выбираться из пещеры и идти на праздник. Избегай крепких напитков.

Лоррен улыбнулась.

Лео намекал на второй акт их первой встречи, когда она здорово набралась…

Жизнь снова улыбалась ей. Она посмотрелась в зеркало, нашла свое отражение сносным, схватила сумку и выбежала, глупо улыбаясь… Или счастливо.

– Как в Штатах называют умного человека? – спросил Поль-Анри Саломе, не обращаясь ни к кому конкретно. – Не знаете? Его называют туристом! Наша дорогая Лоррен скоро засверкает, как тысячеваттная лампа, среди тысяч светил Манхэттена. Здоровье Лоррен! Удачи, милая!

Смех. Восклицания. Все поднимают бокалы с шампанским. 23:00, 24 декабря 2019 года, улица Ле-Тасс.

По случаю праздника ее крестный облачился в пиджак в крупную темно-синюю клетку с жилетом в тон, белую рубашку и экстравагантный галстук горчичного цвета в цветочек. Золотая цепочка соединялась с брошью, приколотой к карману на груди. Поль-Анри Саломе любил находиться в центре всеобщего внимания.

Улыбающийся Димитри послал сестре насмешливый взгляд сообщника по детским шалостям, она едва заметно кивнула: мол, не обращай на них внимания.

Их мать сидела в дальнем торце стола и, как всегда, председательствовала. Сверкающая драгоценностями Королева управляла беседой, как Герберт фон Караян Берлинским филармоническим оркестром. Они с Полем-Анри обменивались остротами, сплетнями и гадостями.

Напротив Лоррен, рядом с ее матерью, сидел Ришар Бекман, жених лет на двенадцать (как минимум!) моложе невесты, хотя его таланты пластического хирурга стерли – до некоторой степени – разницу в возрасте. Бекман был физически привлекателен, совсем не злобен, но бесцветен и донельзя банален как собеседник.

Димитри пришел с Агатой, своей нынешней двадцатишестилетней подружкой. Она убрала тяжелые светло-каштановые волосы в пучок и украсила его серебряными нитями и жемчужинами. Большие желто-золотистые глаза и тонкие черты лица делали красоту девушки почти старомодной. Лоррен не сомневалась, что их властная мать не замедлит подвергнуть бедняжку допросу с пристрастием.

Ночь опускалась на сады Трокадеро, дворец Шайо, Эйфелеву башню, Сену с корабликами, и этой эпинальской[97] лубочной картинке недоставало только аккордеона. Лоррен вспомнился Центральный парк в белом пушистом одеянии среди небоскребов Манхэттена.

– Тебе известно, что я часто летаю в Нью-Йорк, – начал объяснять Ришар, перегнувшись через серебро и хрусталь баккара, и тут она услышала тихий сигнал «бип»: пришло сообщение. – Надеюсь, – продолжал между тем Ришар, – что мы воспользуемся случаем и походим по ресторанам. Я знаю несколько очень хороших. Вопреки досужему мнению, Нью-Йорк – гастрономическая земля обетованная, все кухни мира чувствуют себя там лучше, чем в Париже. Ньюйоркцы почти не готовят дома, предпочитают питаться в кафе и ресторанчиках.

Ришар распинался, видимо забыв, что детство Лоррен прошло в Верхнем Ист-Сайде. Она положила телефон на колени, включила, прикрыв краем скатерти, и прочла:

Лео: Держишься?

Лео… Она улыбнулась, подняла голову, увидела, что застольная беседа в разгаре, и коротко ответила:

Лоррен: Пока да. А ты?

Через десять секунд он отозвался:

Лео: Аналогично. Good luck.

Лео выключил телефон.

– Что ты делал в Китае? – спросил его племянник, одиннадцатилетний Тим, шедший рядом.

– Рисовал.

– Что рисовал?

– Китайцев, – улыбнулся Лео.

– Значит, у тебя было полно моделей! – Тим солнечно улыбнулся.

Наступил вечер. Они двигались по Дайкерс-Хайтс в Бруклине, среди сотен украшенных гирляндами саней, оленей, снеговиков, из репродукторов звучали рождественские гимны: как и каждый год, жители превратили свой квартал в настоящий парк аттракционов, привлекающий толпы возбужденных веселых людей.

– А какие они, китайцы? – продолжал расспрашивать Тим, не слишком увлеченный световой оргией.

– Оставь дядю в покое, Тим, – велела сыну Китти. – Почему ты не можешь радоваться магии Рождества, как все люди?

– Ну я же не ребенок, мам… – вздохнул Тим.

У одиннадцатилетнего мальчишки был интеллект двадцатилетнего очень умного парня. С ним и подобными ему ребятами, учившимися в специализированной школе, плотно работали ученые, их вели психиатры, а Тим плюс ко всем наукам обожал мультики о супергероях, хип-хоп и телевизионные игры. Но идол у него был один – Лео.

Мать, само собой разумеется, не рассказала Тиму, что его дядя сидел в тюрьме, и придумала «китайскую версию».

Лео рисовал китайцев…

– Все это здорово красиво, мама, – продолжил Тим, – но кто позаботится о планете? В праздничные дни наша страна потребляет электричества больше, чем Эфиопия или Сальвадор за год! Четырнадцать миллионов холодильников могли бы проработать на этом запасе двенадцать месяцев! Люди – дураки, – заключил мальчик.

– У него на все есть ответ! – посетовала Китти.

– А вот и нет! – возмутился Тим. – Я не знаю, являются ли черные дыры переходами между множеством миров и что происходит с поглощаемой ими материей, исчезает она навсегда или возникает на той стороне? Мне неизвестно, есть ли мозг у Джастина Бибера. Никому не известно. Пока. Хотя насчет второго пункта у меня есть подозрение. Лео…

– Да?

– Когда вырасту, хочу быть тобой.

Лео: Давай в один из дней поговорим о моем племяннике.

Она ухмыльнулась. Надо же. Ему захотелось излить чувства!

Лоррен: У тебя есть племянник? Сколько ему? Как его зовут?

Лео: Тим. 11 лет. Он гений.

Лоррен: Образно выражаясь или правда гений?

– Боже, Лоррен, неужели нельзя хоть недолго обойтись без этого дрянного телефона?

Она подняла глаза и встретилась с гневным взглядом матери, чей громкий голос привлек всеобщее внимание. Лоррен покраснела. Будь ты неладна, мама…

– Когда ты летишь в Нью-Йорк? – спросил с другого конца стола Поль Буржин.

– Через две недели.

– Я попрошу Сьюзен, чтобы помогла тебе найти квартиру, – пообещал Поль-Анри Саломе.

– Предпочитаю заняться этим сама.

Крестный окинул Лоррен подозрительным взглядом.

– Ты недовольна ее работой?

– Очень довольна.

– У этой женщины выдающиеся способности, – вступил в разговор Поль № 2. – И Эд тоже очень хорош.

– Согласна.

– Лоррен всегда была самостоятельной, – заметила ее мать, язвительно улыбнувшись слишком красными и слишком блестящими губами. – Она никому не доверяет. Даже собственной матери… Моя дочь – гордячка. С детства самоутверждается от обратного: сопротивляется, критикует, ничего не прощает. Мне жаль тех, кому придется работать под ее началом.

«Спасибо, мама! – подумала она. – Высший класс материнской помощи и поддержки…»

– Все хорошо, детка? – спросил Димитри, когда все вышли из-за стола и они, отойдя в сторонку, смогли спокойно поговорить.

– Как ты ее выносишь? – вопросом на вопрос ответила она, кивнув на мать, хохотавшую над шутками двух Полей.

– Сама знаешь, я ее любимчик, и она меня не дергает. Оттаптывается на тебе… Она хотела всегда быть в центре внимания, особенно если рядом есть хоть один мужчина, и не выносит женщин красивее и моложе себя. Даже собственную дочь… Ей не пластический хирург нужен, а психиатр…

Димитри подмигнул сестре.

– Бедняга Ришар заслуживает медали… – добавил он.

Лоррен хихикнула. Димитри засмеялся, и оба, не сумев сдержаться, захохотали, как дети, заставив обернуться нескольких безусловно взрослых гостей.

– Спасибо за то, что не меняешься, братец, хорошо, что ты здесь.

– Я всегда буду рядом, защищу, если что… Кстати, как там твой преследователь?

Лоррен напряглась, и лицо Димитри потемнело от гнева.

– Все ясно. Чего ты ждешь, почему до сих пор не сделала того, о чем я просил?

– Хочешь, чтобы я наняла частного детектива? – Она подумала о двух Полях.

– Надеешься, что он не перейдет к действию? – Димитри по-настоящему разозлился. – Святая простота!

Ни брат, ни сестра не заметили, как на них посмотрел один из Полей.

Ключ вошел в скважину с третьей попытки. Она сняла пальто, разулась, смешно подпрыгивая, и вздохнула с облегчением – ноги распухли и зверски болели. Проклятые ботильоны на весь вечер перекрыли доступ крови к ступням. Лоррен избавилась от носков, расстегнула пуговицу на джинсах, которые в конце концов надела вместо платья (и заслужила замечание матери: «Оделась так, что сделалась похожа на куль рогожи!»), и пошатываясь прошла в гостиную.

Ой-ёй! Похоже, я перебрала…

У нее кружилась голова, показалось, что в комнате слишком жарко. Лоррен открыла балконную дверь, вдохнула холодный воздух. Стало легче, и она вернулась мыслями к Нью-Йорку, глядя на крупные снежинки, сыпавшиеся с ночного неба, совсем как в американских комедиях, идущих под Рождество по телевизору.

«Лео… Что он сейчас делает?»

Лоррен резко повернулась, подошла к дивану, легла, закрыла глаза и подпустила воспоминания о его ласках совсем близко…

Она достала телефон, но писать не стала, набрала номер и услышала голос Лео: «Здравствуйте, это автоответчик Лео Ван Меегерена, но он, скорее всего, давно храпит в своей кровати или пошел выгуливать…»

Она дождалась сигнала и оставила сообщение:

– Чем ты занят в эту минуту? Хочу знать… А ты хочешь? – Она хихикнула. – Скажи, если да. Потому что… Потому что…

Две минуты спустя пришло сообщение от Лео:

Лео: Ты пила?

«Вот дерьмо, – подумала она, – неужели и по телефону слышно? Не лучшая идея – общаться подшофе, старушка…»

Она засмеялась и написала:

Лоррен: Настолько заметно?

Через тридцать секунд:

Лео: Слегка. Праздник продолжается?

Она представила, как он сейчас забавляется, ухмыльнулась и выдала залпом, не дожидаясь ответов:

Лоррен: Нет, закончился. Слава богу…

Уже вернулась.

Ты прав, я злоупотребила.

Немножко.

Лео: Плохо тебе?

Лоррен: Сами догадайтесь, господин Разумник.

Лежу на диване.

Расстегнула пуговицы на джинсах.

Хочешь знать зачем?

Шокирован?

Хочу тебя.

Она подождала. Минуту, две. Пять. Еще немного… Нет ответа. Никакого гадского ответа…

– Кто тебе пишет? – поинтересовался Тим.

– Никто.

23

Достань пистолет из ящика.

Kidepo, «August in New York»[98]

На северо-востоке Лонг-Айленда, омываемого Атлантическим океаном, тянется бесконечная череда пляжей и дюн, живописных деревень и роскошных особняков, любимое место отдыха нью-йоркских знаменитостей – Хэмптонс.

У Ройса Партриджа III была здесь вторая резиденция, если точнее – в Западном Хэмптонсе, на Фезер-лейн: тысяча двести квадратных метров жилья, десять комнат, девять ванных комнат, восемь каминов, винный погреб, бассейн, спа-зона, теннисный корт с травяным покрытием и розарий. Отец оставил ему все это хозяйство, когда переселился в Калифорнию с четвертой женой. Ройс обожал Хэмптонс. Особенно ему нравилось иметь в соседях Роберта Дауни-младшего, комика Джерри Сайнфелда и Алека Болдуина.

В тот день его жена и три дочери уехали обедать «К Пьеру» в Бриджхэмптон в надежде встретить какую-нибудь знаменитость, а он предпочел остаться дома, в приятном одиночестве, и расслабиться, разгуливая в трусах и сером хлопчатобумажном свитере. Подручные остались в Нью-Йорке – Ройс никогда не брал их с собой в Хэмптонс: они выглядели бы неуместно на фоне здешнего пейзажа и раздражали бы его жену. Ройс наводил страх на окружающих, а сам мог никого не бояться.

День выдался хмурый, гулять по пляжу не хотелось, вода в Атлантике была холодной и серой, как листовая сталь, поэтому Ройс разделся и лег в машину для загара.

Из беспроводных наушников лилась «Прелюдия № 1 до мажор» Баха. Ройс включил тревожную кнопку, начал засыпать, и тут по ушам ударили децибелы хеви-метал.

Это что еще такое?!

Ройс выдернул наушники, резко выпрямился, оттолкнул колпак лампы. И увидел их. В свете ультрафиолета, извергаемого аппаратом, они напоминали призраков. Имен их он не знал, но понимал, с кем имеет дело.

– Вам известно, кто я такой?

Самый высокий из незваных гостей улыбнулся, его спутники, крепко сбитые коротышки, остались невозмутимыми. «Ирландская мафия… – подумал Ройс. – Лица незнакомые. Из Бостона?»

– Что вам надо?

Они схватили его за руки и за ноги и вытащили из аппарата.

– Отпустите меня, придурки! Вы не понимаете, во что ввязались!

Его понесли по коридору, он увидел ванну, наполненную водой со льдом, и запаниковал. Ройс понял, что злоумышленники дождались ухода миссис Партридж и девочек, после чего набрали льда на первом этаже, пока хозяин дома слушал Баха. Дело плохо. Эти парни – профессионалы.

– Что вам нужно?! – выкрикнул он дрожащим голосом, задохнулся, рухнув в ледяную воду, и разинул рот в немом крике.

– Холодно тебе? – спросил тощий Коннор Костиган.

– А сам как думаешь? – огрызнулся Ройс.

Костиган наклонился, и Партридж услышал сначала лязг, потом низкое гудение и свист. Он дрожал всем телом и клацал зубами, кожа на теле полиловела.

– Сейчас согреешься.

Ройс Партридж III выпучил глаза, увидев желтый огонек паяльной лампы. Ирландец повернул колесико, и пламя поменяло цвет на голубой, а мучитель надел очки сварщика.

– Чего вы хотите? – пролепетал Ройс, лишившись всякого апломба и выбивая зубами дробь – то ли от холода, то ли от страха, а может, от того и другого одновременно.

Коннор Костиган поднес раскаленный наконечник к груди Ройса, тот вжался в эмалированное дно ванны, но четыре сильные руки не дали ему ускользнуть.

– Чего вы хотите?! – проорал он.

Партридж уже чувствовал кожей жар пламени, и тут ирландец сказал:

– Ты отцепишься от художника.

Художника? Какого еще художника? Ах да, Ван Меегерена…

– Того, который делает фальшаки?

– Ты оставишь его в покое, – повторил Коннор.

– Ладно. Договорились!

Пламя погасло. Ройс облегченно вздохнул. Ему было ужасно стыдно за проявленное малодушие, но на отпор не было сил.

– Открой рот, – приказал Костиган.

– Что?..

– Пасть открой, а глаза закрой!

– Зачем?

– Соскучился по огоньку?

– Нет-нет, только не это!

Он подчинился, замер с колотящимся сердцем и, когда щипцы выдернули один из его резцов, издал нечеловеческий вопль.

– Это тебе для памятливости, – пояснил главарь ирландцев, и они исчезли.

– Пантиго-Плейс, триста, – повторил Ройс Партридж III, записывая на листочке адрес стоматологического кабинета Ист-Хэмптона. – Через час. Превосходно. – Он присвистывал и пришепетывал, что было естественно в его ситуации. Повесив трубку, он вернулся на место своих мучений и убедился, что ванна пуста: на дне дотаивали две ледышки. Его одежда крутилась в сушке, на подбородке и шее не осталось следов крови, он принял два порошка парацетамола и спустился в кухню. Ему позарез требовалось взбодриться, он открыл шкафчик и тут заметил пятнышко крови на чистой футболке. Проклятье… Открылась входная дверь, и детский голос позвал:

– Па-а-апа!

На пороге появилась младшая дочь Ройса. Девочка вдруг застыла и воскликнула:

– Папочка, у тебя кровь!

– Знаю, малышка, не обращай внимания…

– Пап, а где твой зуб?

– Я ударился, детка.

– Мама, мама! – Голос бедняжки сорвался на фальцет.

Жена и две другие девочки (младшей было восемь, средней – двенадцать, старшей – шестнадцать) немедленно явились на зов.

– Что стряслось? – спросила Ева Партридж, глядя на мужа с привычным выражением на лице. Она считала Ройса денежным мешком, необразованным и дурно воспитанным, но умеющим зарабатывать и пользоваться своей мужской силой по прямому назначению.

– Я поскользнулся, упал, выбил зуб, никакой трагедии… Через час поеду к стоматологу.

– Хорошо. И пусть все исправит за один визит – вечером мы идем к Джеймесону. Вряд ли кому-нибудь понравится косноязычный собеседник.

– Достаточно и того, что нам приходится краснеть за него при обычных обстоятельствах, – вякнула старшая дочь, не уступавшая матери в язвительности.

Ройс готов был взорваться, но все-таки сдержался. Он никогда не испытывал страха сильнее сегодняшнего, но теперь им овладела ярость.

24

Я грежу наяву,

Я бодрствую во сне.

Париж – Нью-Йорк,

Нью-Йорк – Париж.

Жак Ижлен, «Paris – New York, New York – Paris»[99]

Улицы еще не расчистили, но снегопад прекратился, когда утром 8 января она прилетела в Нью-Йорк. С ясного бескрайнего голубого неба на мир смотрело солнце, был великолепный прохладный зимний день.

В «Плазе» она обменяла деньги, разобрала чемоданы и посмотрела в окно. В Центральном парке было полно народу: люди катались на лыжах, коньках и санках, она как будто оказалась в шале, высоко в горах.

У Лоррен сжалось сердце. Он появится через несколько минут. Лео писал, что каждый день в одно и то же время выгуливает собаку в парке и проходит мимо «Плазы». Лоррен терялась в догадках. Чего он ждет от нее? Ужасно, что она напилась в праздничную ночь: на ее откровенное сексуальное приглашение он отреагировал только на следующий день идиотской отговоркой: «Прости, был с сестрой, не мог ответить. Похмелье не мучит?»

Ладно… Намек ясен: останемся добрыми друзьями. Никаких штучек-дрючек.

Лоррен включила кофемашину и вернулась к окну. Солнечные лучи ласкались к стеклу, комната купалась в золотом свете, а Лоррен вдруг испугалась, что никогда не узнает счастья. Она, как и все вменяемые люди, понимала, что счастье – категория динамическая, оно мимолетно. Его нельзя поймать, как не получится остановить время. Но ведь одни люди и правда счастливее других. Не только в работе, но и в семейной жизни, и в отношениях с детьми. Лоррен ужасно хотелось получить от жизни свою толику счастья…

После Рождества они с Лео как ни в чем не бывало обменивались сообщениями; он был забавным, искренним, глубоким, легкомысленным и внимательным, но никогда не пересекал невидимую черту, разделяющую два стиля общения, дружеский и интимный.

Обманывать себя Лоррен не могла: с каждым днем она все больше думала о Лео Ван Меегерене, и все ее надежды были связаны с ним.

В метро Лео гладил пса по голове, торчавшей из рюкзака. Через несколько секунд поезд въедет на станцию «Пятая авеню». Кокер вел себя на удивление спокойно, как, впрочем, и все остальные манхэттенские собаки, которых хозяева перевозили по городу подобным образом. Жители Нью-Йорка проявили недюжинную смекалку и воображение, когда мэрия запретила все иные способы транспортировки четвероногих членов семьи: питбулей сажали в огромные спортивные сумки, хаски – в хозяйственные, карликовых пуделей – в дамские, на шарпеев надевали сбрую с ручками… Собаки всех пород и сумки всех форм и размеров радовали взгляд Лео как наглядное свидетельство изобретательности сограждан и их способности извратить букву закона, чтобы соблюсти – более или менее – его дух.

Вынырнув из метро, он освободил кокера. Какой чудесный день! Солнце сверкало на снежной корке, сохранившейся в тенистых местах. Воздух был холодным, но казался чище обычного. Пес радостно тявкнул и с любовью посмотрел на хозяина.

– Знаю, дружок, тебе не нравятся метро и сумки. Я тоже терпеть не мог тюрьму, но мы не всегда оказываемся там, где хотим, понимаешь?

Женщина лет сорока, закутавшаяся, как для похода на Северный полюс, улыбнулась Лео – умилилась, что этот сексуальный красавчик так нежен с животным.

Он поднял глаза на фасад «Плазы» в неоренессансном стиле, смотревший на него сверху вниз множеством окон. Душа заныла при воспоминании об одной особой ночи и особенной женщине. Он достал телефон и написал:

Лео: Привет. Какая погода в Париже?

Лоррен замерла. Это он. Там, внизу.

Разговаривает со своим псом… Какая-то женщина солнечно улыбнулась ему, и Лоррен невольно сделала то же самое. Он и впрямь неплох, мой Лео… Твой Лео? Ты серьезно?

Она смотрела на него из-за стекла, ее душа волновалась, хотелось сбежать вниз по лестнице и немедленно встретиться с ним. Нельзя. Нужно придерживаться плана. Она не сказала Лео, что прилетела, решила сделать ему сюрприз.

Он достал телефон. Ну-ка, ну-ка… Кому он звонит? Не звонит – пишет. И улыбается, надо же!

Лео отослал сообщение и пошел дальше. А Лоррен вдруг встревожилась. Он далеко, но она видит, что его мысли заняты чем-то приятным. Кому он написал? Прекрати сейчас же. Мало ли с кем захотелось связаться этому мужчине?!

Телефон звякнул, Лоррен улыбнулась, прочла:

Лео: Привет. Какая погода в Париже?

Не переставая улыбаться – ведешь себя как слабоумная! – она повернулась к окну и напечатала:

Лоррен: Солнечная. Холодная.

Великолепная. А у тебя?

Она увидела, как он остановился, чтобы прочесть и ответить:

Лео: Похожая. Чем занимаешься?

Она написала:

Лоррен: Смотрю в окно.

Лео не двинулся с места, хотя кокер нетерпеливо тянул его за собой. Он прочел и написал:

Лео: А что ты видишь?

Лоррен: Мужчина выгуливает собаку.

Ответ пришел почти сразу:

Лео: Серьезно? Ну и совпадение.

Мы с псом тоже совершаем моцион.

Это мог бы быть я…

Лоррен засмеялась.

Лоррен: Мог бы. Кстати, он на тебя похож.

Немножко: тот же возраст, тот же силуэт.

Может, покрасивее.

Лоррен смотрела, как он улыбается, качая головой.

Лео: Ха-ха! Очень смешно.

А как он одет?

Она принялась описывать.

Лоррен: Черная куртка с капюшоном, оранжевый свитер с высоким горлом, джинсы, сникерсы.

Ответ не заставил себя ждать:

Лео: Ух ты… Невероятно. Совсем как я.

Только свитер другого цвета.

«А ты хитрюга!» – подумала Лоррен и напечатала:

Лоррен: И правда невероятно.

Лео: Пока, Лоррен.

Она смотрела, как он входит в заснеженный парк, и ее сердце сжималось от предчувствия беды.

25

Теперь мое место в этом безумном,

безумном городе.

Bee Gees, «Nights on Broadway»[100]

Она вынуждена была признать: Сьюзен Данбар и Эд Констанцо справились с поставленной задачей. В помещениях еще пахло свежей краской, тут и там не хватало розеток, но все остальное было готово. Лоррен обвела взглядом шкафы и стеллажи из красного дерева, большой стол, кресла, компьютеры, лампы, потрясающий вид на Гудзон и юго-западный сектор Центрального парка.

– Поздравляю, – сказала она. – Поразительно, как много вы успели сделать за столь короткий срок.

Все представленные сотрудники произвели на Лоррен прекрасное впечатление. Завтра нью-йоркский филиал DB&S будет открыт. Все собрались у буфета, Лоррен съела оливку, взяла бокал и сказала:

– Завтра начнется волнующее приключение, и я уверена, что все мы проявим себя с наилучшей стороны. Конкуренция будет жесткой: в этом городе работают мировые агентства первого порядка. Но у нас есть козырь: мы – аутсайдеры, Давид против Голиафа, маленьких никто никогда не опасается.

В ответ зазвучал смех.

– Так давайте поднимем бокалы за филиал DB&S-NY! There’s a new kid in town![101]

Первое сообщение она отправила из такси:

Лоррен: Совещание окончено.

Уровень стресса – зеленый.

Она с волнением ждала ответа, который пришел через три минуты:

Лео: До какого уровня он поднимался?

Она улыбнулась. Ответила:

Лоррен: До красного.

Лео: А сколько их всего?

Лоррен: Три: зеленый, оранжевый, красный.

Лео: Фиолетового нет?

Машина ехала на юг по Девятой авеню, обтекаемая струями света. Манхэттен переживал очередную снежную бурю.

Лоррен: Бывает – в исключительных случаях.

Лео сидел в одном из клубных кресел под лампой авторской работы, гладил лежащего у него на коленях пса и улыбался, а Джон Ли Хукер пел «Miss Lorraine»[102]. Пришло новое сообщение:

Лоррен: Сейчас оранжевый.

Лео: Что происходит?

Лоррен: Уровень стресса поднимается.

Лео: Это я понял. Не понял почему.

Что делаешь?

Лоррен: Я в такси.

Лео: Парижские пробки?

Лоррен: Нет.

Лео: Тогда что?

Лео нахмурился. Улыбнулся. Ловко она держит его в напряжении! Захотелось немедленно узнать, что такого произошло, почему Лоррен вдруг разволновалась.

Лоррен: Уже красный…

Лео: Боже, скажи наконец, в чем дело!

Лоррен: Чем ты занят?

Лео: Сижу с Псом, он меломан, и мы слушаем Ли Хукера.

Лоррен: То есть у тебя уровень стресса зеленый?

Лео: Зеленее не бывает.

Говори, в чем дело?

Лоррен: Не знаю. Но тревожность взлетела до красного уровня.

Близка к фиолетовому…

Лео: Хочешь, я помогу?

Лоррен: Да, открой дверь.

26

Скажи мне что-нибудь,

скажи мне что-нибудь…

Гарри Стайлз, «Ever Since New York»[103]

– Что ты тут делаешь?

Он неподвижно стоял в проеме двери. И больше не улыбался. Выглядел… удивленным.

– Впустишь меня?

Он отодвинулся, и она вошла в лофт, купающийся в мягком приглушенном свете и заполненный по углам тенями. Собака подбежала к Лоррен, подпрыгивая и радостно вертя хвостом.

– Привет, песик, – сказала Лоррен, пытаясь держаться естественно, хотя в желудке от страха снова образовался узел. Она не ожидала подобного приема… Ни тебе поцелуя, ни дружеского рукопожатия, только холодный душ вопросов.

– Когда ты прилетела?

Она обернулась к Лео, нахмурилась:

– Сегодня.

– Значит, тем мужчиной с собакой был я…

Лео одарил ее летящей улыбкой и тут же снова стал серьезным. Лоррен похолодела, глядя на его непроницаемое лицо. Рад он точно не был. Куда подевался тот нежный, теплый, обволакивающий, чуть насмешливый и мечтательный взгляд, которым он смотрел на нее в их первую ночь? Что вообще происходит?

– Да, – коротко ответила Лоррен.

– Налить чего-нибудь?

– Почему мне кажется, что в этом доме мне не рады? – сказала она, проигнорировав вопрос.

– Не глупи.

Слова прозвучали, но тон был неубедительный, почти отсутствующий. У Лоррен похолодела спина. Лео прошел за стойку, достал бутылку виски.

– Ты можешь объяснить, что происходит? – не сдалась Лоррен, чувствуя, что сердце переместилось в район горла.

Он поднял глаза. И она увидела в них какую-то странную… печаль. Разве он не должен был возликовать? У нее закружилась голова.

– Ничего. Абсолютно ничего не происходит, – спокойно сказал он. – Будешь виски?

Лоррен оцепенела. Хорошо себя чувствовал в этой комнате только Джон Ли Хукер с его блюзом.

– Нет, спасибо. Я надеялась… надеялась, что ты мне обрадуешься.

Боже, детка, тебе конец!

– Я обрадовался… – Лео выдал очередную дежурную улыбку.

Он посмотрел на Лоррен большими серыми глазами в обрамлении по-женски длинных черных ресниц, и его взгляд был таким нежным и одновременно напряженным, что ей захотелось кинуться в объятия этого мужчины и крикнуть: «Люби меня! Сейчас, здесь!» Помешала барная стойка…

– Объясни хотя бы, почему ты не приехал в аэропорт?

Лео колебался, смотрел на Лоррен взглядом невинного младенца.

– Я ведь пообещал, что однажды ты все поймешь… Я виноват. Должен был предупредить… Но не предупредил, что теперь поделаешь.

– Это и есть твое объяснение?! – разозлилась Лоррен. – Полагаешь, я удовлетворюсь парой пустых фраз?

– Не усложняй, прошу тебя!

Взгляд Лео оставался спокойным и отстраненным. Лоррен не понимала: они писали друг другу каждый день, она преодолела расстояние в шесть тысяч километров, с их последней встречи прошли недели – и все это ради такого приема?!

– Не усложняй? Да пошел ты, Лео Ван Меегерен! – крикнула она и кинулась к двери, до последней секунды надеясь, что Лео ее остановит.

Не остановил.

Лео смотрит ей вслед. Она оборачивается – последний раз, ее глаза сверкают праведным гневом. В это мгновение она чертовски хороша в сером костюмчике и черном пальто, с конским хвостиком и непослушными прядями на лбу и висках, которые так ее молодят. Лоррен выбегает, даже не закрыв за собой дверь. Лео слышит, как она мчится вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Кокер несется следом. Дьявольщина! Лео зовет Пса, но тот с отчаянным лаем бежит за молодой женщиной.

Лео тяжело вздыхает, идет следом и оказывается в холле. Из открытой двери дует ледяной ветер, в ночном городе снова идет снег.

Вустер-стрит. Типично нью-йоркская улица с высокими кирпичными фасадами, подъемно-опускными окнами и металлическими пожарными лестницами. Снег скрипит под ногами, и Лоррен сразу замерзает. Она чувствует, что бездна одиночества затягивает ее, хочет сожрать…

Забудь. Он даже не попытался тебя остановить. Ему было неприятно, что ты заявилась. Может, ждал кого-то другого… Конечно, именно так… Какой же идиоткой ты бываешь! Обрадовалась, как девчонка, а мужику до тебя и дела нет…

Она достает телефон, чтобы вызвать такси, слышит лай и оборачивается.

Собака стоит посреди улицы, утопая лапами в снегу. И лает, зовя Лоррен. Вертит хвостом, а нежный дружеский взгляд зовет: вернись… вернись… Только бы не разрыдаться. Она нужна другу человека, но не самому человеку…

Появляется хозяин кокера. Стоит на верхней ступеньке крыльца и смотрит на нее, не отводя взгляда.

Потом свистом подзывает пса, и они исчезают в доме, оставив Лоррен в одиночестве.

27

Нью-Йорк, я люблю тебя,

но ты меня истощаешь.

LCD Soundsystem, «New York, I Love You but You’re Bringing Me Down»[104]

Лоррен сидит в глубине зала «Гастронома на Второй авеню»[105]. Она едва притронулась к горячему сэндвичу с вяленым мясом и капустному салату. Люди вокруг нее объедаются еврейскими вкусностями – фаршированной рыбой, копченой семгой, картофельными оладьями, фаршированной шейкой[106] и домашними колбасами – и громко беседуют.

Несмотря на поздний час, в «Гастрономе» по-прежнему много посетителей.

Что, черт побери, за хреновая ситуация! Ее никогда еще так не унижали, она ранена на всю оставшуюся жизнь. И растеряна… Лоррен осталась совсем одна в ночном городе – что может быть хуже?

Что может быть хуже? Как насчет того, чтобы сдохнуть на улице от голода и холода в этом самом городе?

Подобные мысли не помогали.

Она встретилась взглядом со старой дамой в потертой шубе из искусственного меха, сидевшей через два столика от нее. Та словно бы понимала и разделяла печаль Лоррен. Возможно, в молодости эта женщина пережила нечто подобное? Морщинистое, как печеное яблоко, лицо одарило ее короткой сочувственной улыбкой, и Лоррен стало стыдно. Да как она посмела так распуститься, что ее жалеет одинокая грустная старушка?!

Так, в Париже сейчас четыре утра. Она достала телефон. Задумалась. Кому звонить? Полю-Анри? Димитри? Подругам? В таком-то состоянии? Она вызвала такси, отодвинула тарелку и три минуты спустя уже ехала в отель.

Мужчина видел, как она пересекла мозаичный тротуар и вошла в «Плазу». Лучи прожекторов подсвечивали монументальный фасад, превращая здание в волшебный замок. Он сидел за рулем старого «форда» на углу площади Великой Армии и Западной Пятьдесят восьмой улицы и, как только цель исчезла в здании, повернул ключ зажигания и ввел в навигатор адрес мотеля «Летние домики», что рядом с Бед-Стаем[107]. План напасть прямо на улице провалился, ему помешал свидетель, наблюдавший за ней из окна. Завтра… Жертва уже в Нью-Йорке, торопиться некуда. В свете фонаря было заметно его ухо, похожее на кочан цветной капусты, и черные глаза. В них не было ни следа волнения или нетерпения. И уж точно ни капли человечности.

Он рисует. Лихорадочно. Яростно.

Выдавливает краску из тюбиков на палитру, смешивает ребром мастихина, прореживает и наносит на холст. Он уже сделал вчерне набросок лица, и первый слишком жидкий слой краски стек вниз и успел высохнуть. Теперь Лео наносит густые слои зеленой и желто-зеленой, желтой кадмиевой, синей кобальтовой. Свет заставляет сверкать утрированные мазки импасто[108], создает блики и светлые места, сгущает тень, заполняя пустоты. Получается богатая текстура. Едва проработанная, так что изначальная сила красок не меняется. Лео хочет добиться максимальной лаконичности и экспрессии – чистого сплошного цвета.

Он голый по пояс и босой. Его окружают кисти, мастерки и тряпки. Пол запачкан краской, он топчется по ней, безразличный ко всему, кроме картины. Белой, желтой, красной краской испачканы грудь, лицо и руки художника, он ведет яростное сражение с холстом и с Лоррен, героиней картины.

Лео издает боевой клич, швыряет кисть через комнату, возвращается к работе.

Пес молча наблюдает за хозяином из угла: животное волнуется за Человека, он почти в ужасе.

Кто-то стучит в металлическую дверь.

Лео открыл глаза, едва не ослеп от света дня и моргнул – раз, другой, третий… Лежавший рядом с ним кокер почувствовал, что хозяин просыпается, перевернулся и начал вылизывать ему лицо.

– Подъем, бездельник! Мир принадлежит тем, кто рано встает! – крикнул из-за двери Гонзо.

Лео заворчал, но джинсы натянул и пошел открывать.

– Боже, что тут было? Ядерный взрыв?

Лео отложил кисть в половине шестого утра, совершенно лишившись сил, вымыл их, но прочую уборку оставил на потом.

Он зевнул, потянулся:

– Который час?

– Восемь утра. Собирайся. Мы идем оздоровляться, – сообщил Гонзо, и Лео только тут заметил, что его друг одет в черные тайтсы, флуоресцирующие кроссовки и толстовку.

– Я спал два часа, Гонзо!

– Ничего не хочу слышать! Известно ли тебе, что восьмидесятилетний человек в среднем тратит двадцать пять лет жизни на сон? Два года он жрет, сто двадцать дней писает и только сто пятнадцать смеется. Хватит терять время попусту, будем бегать и смеяться. Эй, да это Лоррен на холсте… Почему у нее желтая кожа и зеленые волосы?

– Ты темный язычник, Гонзо, и ничего не понимаешь в живописи.

– А ты в этой боевой раскраске напоминаешь апача.

– В точку.

– Так вперед, Сидящий Бык! Покажем бледнолицым, кто он такой, настоящий воин племени апачей!

– Сидящий Бык был вождем индейского племени хункпапа – это часть народа лакота из группы народов сиу.

– Неистовый Конь?

– И он тоже. Военный вождь племени оглала, оно входило в союз семи племен лакота.

– Джеронимо?

– «Тот, кто зевает»? Пойдет. Он был выдающимся вождем чирикауа-апачей и знахарем.

Они бежали, пока Лео не запросил пощады.

– Разве тебе не стало лучше? – спросил Гонзо, кружа рядом.

– Мерзавец! У меня случится сердечный приступ.

– Может, и так. Вот, попей. Так лучше? – встревожился Гонзо. – Прости, я слегка переусердствовал…

Лео поднял голову и посмотрел ему в глаза:

– Не ври, мы бежали вдвое медленнее обычного. Скажешь, в чем дело?

– Ну… сам знаешь…

– Мне твое слюнявое сострадание ни к чему, ясно?

– Прости, парень… – виноватым тоном произнес Гонзо.

Лео взял у него из рук фляжку. Они находились в Центральном парке, у водохранилища имени Жаклин Кеннеди Онассис, бегали вокруг, как Дастин Хоффман в фильме «Марафонец», по снегу, растоптанному любителями спорта в черное месиво.

Гонзо, стоявший спиной к Лео, спросил, потягиваясь:

– У тебя есть новости от той француженки?

– Она здесь. В Нью-Йорке, – выдержав паузу, ответил Лео.

– Ты ее видел?!

– Вчера вечером, в лофте…

Он коротко передал разговор с Лоррен, и лицо Гонзо потемнело. Он нахмурился.

– Не позволяй этой мерзости стать твоей второй тюрягой! – отчеканил он. – Нужно жить дальше, гринго. Позвони ей и склей разбитое.

Лео покачал головой, выражая сомнение, и Гонзо стало невыносимо грустно.

28

Страницы зашелестели,

И вот рассказ начинается.

Палома Фейт, «New York»[109]

Врач был молод, года на два-три старше Лео. На столе он держал фотографию очень красивой блондинки и девчушки смешанной крови. У нее были голубые глаза матери и темная кожа отца.

– И тем не менее я настаиваю, – сказал он. – Вам не придется подолгу лежать в больнице: будете приезжать утром, а в конце дня отправляться домой…

– Я уже все решил, доктор, – ответил Лео, и лицо врача приобрело угрюмое выражение.

– Вам совсем немного лет, у вас крепкий организм. Прошу, обдумайте все как следует еще раз. Это поможет…

– Выиграть несколько месяцев?

– Да, врать вам я не намерен.

Доктор нервно поигрывал ручкой с золотым пером, наверняка подаренной кем-то из пациентов. Лео читал, что, по данным Ассоциации американских медицинских факультетов, три четверти студентов-дипломников должны за обучение по двести тысяч долларов.

– Симптомы у меня отсутствуют, – сообщил Лео. – Я не страдаю от болей. Я в хорошей форме. Если бы в Райкерс у меня не болели ребра и позвоночник и не было тошноты, я бы не обследовался и не узнал диагноза.

– Вам известно название этой болезни? – спросил тубиб[110], откинувшись на спинку стула и глядя Лео в глаза.

– Конечно, доктор. Она зовется «бесшумным убийцей».

– Что ты тут делаешь, дядя?

– Пришел забрать тебя.

Лицо мальчика просияло.

– Зачем?

– Приспичило немедленно увидеть любимого племянника, – пояснил Лео, спрятав волнение за беззаботным тоном.

– Почему?

– А почему бы тебе не завязать с вопросами, начинающимися со слова «почему»?

Тим расхохотался:

– «Роза не знает слова „почему“, она цветет, потому что цветет».

– Откуда цитата?

– Из Ангелуса Силезиуса, немецкого христианского мистика, теолога, врача и барочного поэта семнадцатого века.

– Надеюсь, врачом он был таким же хорошим, – философски заметил Лео.

Они шли по Бруклину, где находилась специализированная школа Тима.

– Мой одиннадцатилетний племянник цитирует немецких поэтов семнадцатого века, – по-твоему, это нормально? – спросил Лео.

Тим хихикнул и вдруг заявил, резко сменив тему:

– Кажется, у меня сейчас начнется гипогликемический криз.

– Правда? – Лео улыбнулся, не выказав ни малейшей тревоги. – Будем считать чистейшим совпадением, что это случилось в ста метрах от кафе-мороженого Emack & Bolio’s…

Тим захохотал и пожал плечами:

– У меня нет ни диабета, ни непереносимости глюкозы.

– Поправь меня, если я ошибаюсь: разве мать не запретила тебе сладкое?

– А мы ей не скажем. В науке один раз не в счет. Нельзя сделать вывод о событии, случившемся один раз: это называется принципом воспроизводимости и повторяемости.

Они добрались до Монтегю-стрит, миновали элегантные частные каменные особняки в Бруклин-Хайтс с изящными лестничными перилами из кованого железа и высаженными вдоль тротуара деревьями. Отец Тима скоропостижно скончался от разрыва сердца на Шестой авеню (выйдя с работы, он замертво рухнул на тротуар), и Лео взял на себя многие его обязанности. Он вспомнил слова врача и почувствовал невыносимую печаль.

– У меня слюнки текут, – объявил Тим, любуясь витриной кафе. – Знаешь, откуда берется слюна?

– Нет, но ты мне, конечно же, объяснишь…

– Слюноотделение начинается при виде еды или даже от одной только мысли о…

– Ух ты, как интересно, теперь и у меня слюнки потекли, – перебил его Лео. – Ну что, заходим?

Кабинеты DB&S опустели, осталась только Лоррен. Было очень тихо, за окнами сверкал огнями ночной Манхэттен. Сколько раз за этот первый день она отвлекалась на панораму, превратившуюся сейчас в мерцающую феерию: монолиты из черного хрусталя переливались, штурмуя ночь, по улицам текли потоки машин с зажженными фарами, в тысячах офисных помещений не было людей, но свет там не погас…

Она посмотрела на часы.

22:00, без трех минут, 9 января.

Лоррен работала четырнадцать часов кряду, хотя знала, что в отличие от Франции дополнительные часы в Америке не только не компенсируются, но и считаются признаком неумелого планирования времени. Все, включая Сьюзен и Эда, покинули здание два часа назад, и ей пора было последовать их примеру. Лоррен понимала, что трудится до седьмого пота, пытаясь заглушить мысли о Лео. Она должна двигаться вперед, не оглядываясь, – эту грошовую философскую максиму обожают гуру всех мастей. Люди для них – те же скаковые лошади, выпущенные из стойл на поле.

Она выключила компьютер, взяла пальто и тут услышала, что открылись двери лифта. На этом этаже он обслуживал только сотрудников DB&S, так кто же это мог быть в такое время? Уборщица только что пропылесосила и собрала мусор из корзин.

Лоррен вгляделась в помещение пустого офиса. Никого. Клинг… Двери закрылись. Ей был виден только вход в коридор.

Может, человек ошибся кнопкой и теперь спустился на другой этаж? Или это был охранник? В такой час в здании человек тридцать, не больше. Свет в коридоре горел – зажигался автоматически, когда кто-то выходил из лифта. Лоррен занервничала. Хотела крикнуть: «Кто здесь?» – но не стала, услышав звук открывающихся и закрывающихся дверей в отдалении, как будто кто-то что-то искал. Или кого-то…

Лоррен затаила дыхание: по стене, бесшумно скользя, приближалась тень. По наитию она сочла ее угрожающей, погасила свет и пригнулась, оставив узкое поле обзора.

Силуэт замер у входа в темный офис DB&S. Незваный гость наблюдал. Не охранник – они носят форму, и он зажег бы свет. Лоррен съежилась за деревянной частью перегородки, а через сорок секунд, когда она решилась высунуть нос, тип уже исчез. Теперь он открывал дверь в другом конце коридора. Кровь застучала в висках – она узнала обидчика из Центрального парка.

Мы одни… Он ничего не найдет и вернется сюда… Он знает, что я в здании… знает, на каком этаже я работаю…

Лоррен вспомнила, что офис открылся меньше недели назад и доску с названием еще не повесили, потому-то он и ищет по всему коридору.

У нее схватило живот, она потянулась дрожащей рукой за телефоном, нажала на кнопку.

– Слушаю… – ответил охранник из холла.

Лоррен прошептала свою фамилию и название компании.

– Кто-нибудь проходил мимо вас за последние пять-десять минут?

– Да. Мужчина. У него был бейдж, он сказал, ему назначено. В чем дело? Что-то случилось?

– Этот человек сообщил, с кем именно он встречается?

Охранник сверился с журналом:

– Подождите… Да… вот… он назвал вашу фамилию.

– Он солгал, я не назначала ему встречу. Сейчас он ищет меня по всему этажу.

– Что ему нужно?

– Уж точно ничего хорошего.

– Сейчас поднимусь, спрячьтесь и ждите! – Охранник запаниковал.

Спасибо за совет…

Она высунулась посмотреть, и темнота пустого офиса до смерти ее напугала. Сердце рвалось из грудной клетки на волю, пот стекал по вискам, Лоррен нашла в «Контактах» еще один номер и, почти теряя сознание от страха, ждала ответа.

Где ты, откликнись, умоляю…

– Лоррен?

Голос звучал сухо.

– Лео, умоляю, выслушай меня! Тип из Центрального парка вернулся!

Секундная пауза.

– Где ты?

– Прячусь в своем кабинете. Он здесь! Он меня ищет! Обыскивает этаж…

– Ты вызвала полицию?

– Нет, но предупредила охранника. Он поднимается…

– Я еду. А ты не вылезай!

Лоррен дрожащими губами продиктовала адрес.

29

Все, что тебе нужно, —

Один хороший друг.

The Manhattan Transfer, «Walkin’ in N. Y.»[111]

Он ворвался в холл Хадсон-Ярдса через восемь минут и тридцать пять секунд после ухода из лофта. Действовал стремительно. Добежал до Принс-стрит, поймал желтое такси и пообещал водителю двадцать баксов сверх счетчика, если домчит его до места, несмотря на снегопад. Результат составил пять минут пятьдесят восемь секунд.

Восемь минут – это и очень мало, и очень много. В машине он позвонил Доминику Финку, но попал на автоответчик.

Холл был пуст. За полукруглой мраморной стойкой – никого. Он перепрыгнул через автоматические воротца, в три скачка оказался у лифтов, вызвал один из пяти и через минуту двадцать секунд оказался на двадцать третьем этаже, вспомнил, что Лоррен сказала: «Налево от лифта…» – преодолел коридор и увидел темное офисное пространство.

– Лоррен!

– Мы здесь… – донеслось справа, и в нескольких метрах от него блеснул слабый огонек.

На одном из барных табуретов сидел щуплый охранник, ко лбу он прижимал полотенце. Лоррен кинулась в объятия Лео.

– Преступник напал на Джеффа, как только он вышел из лифта, – повалил его и улизнул.

– А ты где была?

– Пряталась за баром.

– Уверена, что узнала того мерзавца?

– На все сто.

Лоррен трясло, она все крепче прижималась к Лео, пытаясь успокоиться. Он осторожно и очень нежно положил руку ей на затылок, погладил по волосам.

Доминик Финк посмотрел в серые глаза Лео.

– Восемь минут! – Он прищелкнул языком. Шесть из них на то, чтобы доехать на такси из Сохо в Хадсон-Ярдс. Отменный результат. Можно даже сказать – выдающийся.

Его сарказм не укрылся от Лео.

– Восемь минут, – повторил коп, набрал что-то на телефоне и повернул экран к собеседникам.

Приложение выдало следующие данные: Маршрут Сохо – Хадсон-Ярдс, на метро – 13 минут, на автобусе – 33 минуты, пешком – 50 минут, на такси —7 минут.

– В хорошую погоду, не в снегопад, – уточнил Финк.

– Я предложил хорошие чаевые, – невозмутимым тоном отозвался Лео.

– Не сомневаюсь, – кивнул Финк и повернулся к Лоррен. – Вы уверены, что это был тип из Центрального парка?

– Абсолютно.

Финк посмотрел на охранника со здоровенной, размером с пасхальное яйцо, шишкой на лбу:

– Говорите, он прошел мимо вас в холл?

– Так точно, командир.

– Внизу есть камеры наблюдения?

– Да.

– Покажете запись?

– Конечно.

Финк улыбнулся Лео:

– Люблю тех, кто отвечает «да» на мои просьбы.

Они смотрели на лицо, взятое крупным планом под наклоном – камера висела высоко, в северо-западном углу холла.

– Этот человек напал на меня в парке. Я не ошибаюсь! – сказала Лоррен.

– Там было темно… – Финк все еще сомневался.

– Говорю же, это точно он! – разозлилась Лоррен.

– Ладно, ладно, не нервничайте… – Финк примиряющим жестом поднял руки.

– Можно еще чуть-чуть увеличить правое ухо? – спросил Лео.

Охранник кивнул, и на экране возникла ушная раковина в форме кочана цветной капусты.

– Я видел его в больнице, – уверенно заявил Лео.

– То есть?

– Он был одет как санитар. Мы столкнулись в коридоре тем утром, когда я пришел навестить Лоррен. Вы сидели у нее в палате, и мы с вами познакомились, Финк. Я узнаю его по этому уродливому уху.

У инспектора сделалось озабоченное лицо.

– Давайте-ка все уточним. Я ни черта не понимаю в вашей истории. Нападение на молодую женщину в парке не было случайным. Присутствующий здесь… господин художник его не подстраивал. Преступник охотился именно за вами, мэм… – Он ткнул пальцем в экран.

– Я о том и говорю… – кивнула Лоррен.

По особому блеску в глазах полицейского Лео понял: Финк не только поверил Лоррен, но и почувствовал, что ему в руки приплыло крупное дело.

– Нам закрыли доступ к системе распознавания лиц с тех пор, как компанию Clearview AI[112] поймали за сбором данных миллионов пользователей Facebook, LinkedIn и Twitter, но некоторые коллеги втихаря ее используют. Попрошу пропустить это личико через базу. Сделайте мне снимок с экрана, – попросил он охранника и сунул в рот очередную пластинку жвачки. – Знаете историю о Вуди Харрельсоне?[113]

– Об актере? – удивилась Лоррен.

Финк кивнул и ухмыльнулся:

– Коллеги из Департамента полиции Нью-Йорка получили изображение одного воришки, промышлявшего в супермаркетах. Разрешение было ужасное, и проверка ничего не дала, но один из сыщиков заметил, что преступник здорово похож на артиста Харрельсона. Знаете, что они сделали? Завели в машину фото настоящего Вуди, и она отыскала нужное лицо в полицейской картотеке! Жалко только, что обо всем прознали журналисты, – это было незаконно…

Финк уставился на Лоррен:

– Нам не хватает конкретики, так что защиту я вам обеспечить пока не могу, поэтому советую не оставаться одной. Судя по наглости вашего преследователя, он настроен решительно, иначе не поперся бы в здание и не переоделся санитаром из Маунт-Синай. Рядом с вами все время должен находиться крепкий мужик.

Он указал на Лео.

– Я считал себя «участником аферы», – усмехнулся художник. – Вы мне наконец-то поверили? А вдруг мы с этим типом сообщники?

Лоррен нахмурилась, удивившись последней фразе; Финк смутился и буркнул:

– Проехали, Ван Меегерен. Каждый может ошибиться.

– Кто сказал, что вы были не правы в первый раз, а, инспектор?

– Мизинчик подсказал. Ему и большому на правой руке я доверяю больше всего. Кстати, что случилось с вашим? – Финк кивнул на забинтованный указательный палец Лео.

– Прищемил дверью.

Они сели в такси, и Лео назвал адрес украинского ресторана «Веселка» в Ист-Виллидж, работавшего всю ночь. Они молчали, каждый закрылся от другого, между ними словно бы возникла невидимая перегородка.

– Переночуешь в лофте, – мягко, едва слышно сказал Лео. – Во всяком случае, сегодня. Дальше будет видно.

Она повернула голову, посмотрела на него, Лео взял ее за руку:

– Я должен кое-что тебе рассказать, но давай сначала поедим.

«Иначе ты потеряешь аппетит…» – подумал он.

30

Я почти мертв и похоронен.

Ричард Эшкрофт, «New York»[114]

Серые глаза смотрят на нее не отрываясь, взгляд проникает в душу, тревожа и пугая. Он заказал пироги, сметану и свекольный салат с хреном, она едва прикоснулась к своей вегетарианской тарелке. Зал «Веселки» на три четверти пуст.

– Я недавно вышел из тюрьмы, – начинает он.

Она решает, что ослышалась.

– Провел три года в Райкерс.

Не ослышалась.

Он молчит. Ждет вопросов.

– За что тебя посадили? – спрашивает она, боясь услышать: за изнасилование, за убийство, за торговлю наркотиками.

– Я подделывал картины. Писал Гогенов, Ван Гогов, Сислеев, Ренуаров, Писсарро, Модильяни…

Он издевается?

– Наработал за годы на миллионы долларов. А однажды спалился. Конец истории.

– Когда ты вышел?

– Центральный парк и аукцион случились на мой второй день на свободе.

Она не верит своим ушам.

– Финк поэтому заподозрил тебя в соучастии?

Он кивает:

– А еще потому, что видок у меня был тот еще, помнишь? Один из обманутых клиентов захотел получить свои деньги назад, наказать меня и прислал… не адвокатов.

Следующий вопрос готов сорваться с языка Лоррен, она поднимает голову, смотрит ему в глаза и спрашивает:

– Ты намерен продолжать?

– Писать подделки? Нет… С фальшаками покончено… Я остепенился, Лоррен.

– На самом деле?

Он кивает, не отводя взгляда:

– Да. На самом деле.

Почему ей хочется верить? Какое ей дело до проблем этого человека? Они ведь… не вместе.

– Как случилось, что ты стал этим заниматься?

– Встретил плохого человека, он и подтянул меня в этот бизнес.

Он имеет в виду Маккену. От ирландца нет новостей, и Лео не знает, решил он проблему Ройса Партриджа III или нет.

– Есть кое-что еще, – добавляет он мрачным тоном.

По спине Лоррен пробегает дрожь: глаза Лео потемнели, взгляд стал тяжелым.

– Хочу объяснить, почему в тот день не приехал в аэропорт, – говорит он. – Мне важно, чтобы ты поняла. Ты не обрадуешься… Я вернулся домой из отеля, проверил почтовый ящик и нашел в нем конверт с тюремным логотипом…

Через пять минут она отворачивается к окну, выходящему на Девятую улицу, и смотрит на кружащиеся в воздухе снежинки, чтобы Лео не заметил слез у нее на глазах. Лоррен чувствует вселенскую печаль и не может не плакать.

– Симптомы рака поджелудочной часто проявляются поздно, – продолжает Лео с обезоруживающим спокойствием, – когда болезнь успевает поразить другие органы…

Лоррен не хватает воздуха, она вот-вот задохнется.

– Всего десяти процентам счастливчиков диагноз ставят на ранней стадии, когда можно удалить опухоль, – безжалостно продолжает Лео. – Хирургический метод – единственный по-настоящему эффективный – дает один шанс из трех на выздоровление.

Ей хочется заткнуть уши, улететь в другую вселенную… Она смотрит в тарелку.

– У меня, к несчастью, четвертая стадия…

Замолчи. Замолчи же ты наконец! Не хочу больше слушать…

– Сколько у тебя времени? – севшим голосом спрашивает она.

– Девять месяцев, год… Может, чуть больше… Помнишь актера из «Грязных танцев»? Он прожил двадцать месяцев[115]. Если захочу побить рекорд, придется согласиться на химиотерапию… Облучение при метастазах назначают, только если есть боли в костях.

Лоррен дрожит, по ее лицу текут слезы.

– Ну вот, теперь ты все знаешь. Прости за аэропорт. Нужно было тебя предупредить. Прости. И за прошлую ночь тоже прости. Я не хотел, чтобы ты страдала из-за меня. Думал, будет лучше, если ты уйдешь, даже обиженная, но по собственной воле.

Черт, черт, черт.

Сердце Лоррен разбито на тысячу осколков, она трясется, задыхается (хотя дрожать следовало бы ему), произносит сквозь слезы, глядя Лео в глаза:

– Теперь это не имеет никакого значения.

Часть третья

Поцелуй II (Рой Лихтенштейн, масло и магна)[116]

31

Завтрак в Нью-Йорке,

И я знаю, что мы мечтаем.

Oppenheimer, «Breakfast in NYC»[117]

Она повернулась к нему и сказала:

– Потрясающе…

Взволнованная, почти оглушенная, она смотрела на свое лицо на портрете, возвеличенное талантом и кистью Лео. Красками, которые он выбрал. Зеленой, желтой, красной. Изначальными цветами – агрессивными, яркими. Она вспомнила фразу Матисса: «Фовизм, таким образом, был для меня испытанием средств. Поместить рядом синий, красный, зеленый, соединить их экспрессивно и структурно. Это было результатом не столько обдуманного намерения, сколько природной внутренней потребностью художника». Результат вышел мастерский.

Лео написал ее. С тех пор как они встретились, она стала единственным интересующим его сюжетом.

У Лоррен перехватило дыхание.

– Давай постелемся, – произнес Лео у нее за спиной.

– Не стоит, я буду спать на диване, – ответила Лоррен.

– И речи быть не может. На диване сплю я. Кровать в твоем распоряжении – если не боишься собачьего общества…

Она улыбнулась, испытывая смешанные чувства. Будущее пугало ее. До ужаса. Что будет, если она полюбит этого человека? Мужчину, который может… который умрет через полгода или год. Душа Лоррен разрывалась между желанием любить и бежать со всех ног, пока не стало слишком поздно.

Лео посмотрел на нее большими светло-серыми глазами, и Лоррен поняла, что пропала. Навсегда. Пропала и проклята. Уже слишком поздно… Слишком поздно с первого момента знакомства. Слишком поздно пытаться спастись. Слишком поздно делать вид, что она не понимает, какую пустоту он оставит на Земле, уйдя в лучший мир…

Слишком поздно…

Он работал до утра. С той же страстью, что и в прошлый раз, держа в узде свою ярость, чтобы не разбудить Лоррен, измученную событиями прошедшего дня.

Время от времени Лео прерывался, чтобы посмотреть на молодую женщину. Вид у нее был мирный, рядом спал пес, на них лился свет керосиновой штормовой лампы, стоявшей на полу рядом с мольбертом. Весь остальной лофт был окутан тенями.

Лео не знал, сыграл ли роль единственный источник света или его рассказ Лоррен, но этой ночью главным цветом стал черный. Он клал на холст густые слои сажи, черный отражал свет и играл с ним, а между бороздками краснели и желтели параллельные полоски. Лео работал, присев на корточки, в полутьме, и чувствовал себя доисторическим человеком, рисующим при свете факелов на стенах пещер Ласко и Альтамиры[118].

Солнечный луч все-таки добился своего – разбудил Лео. Он открыл глаза, и желудок среагировал на аромат растопленного масла, кофе и горячих панкейков, витавший в лофте. В кухне раздался какой-то шум, Лео приподнялся, бросил взгляд поверх спинки старого дивана «Честерфилд» и увидел Лоррен на боевом посту – за барной стойкой, в обвязанном вокруг талии фартуке шеф-повара, с засученными рукавами и со сковородкой в руке. Волосы она заколола в пучок.

– Черт, который час?

– Добрый день, господин Портретист. Уже поздно. Я сходила за покупками, приготовила завтрак и теперь могу опоздать на работу, что будет некрасиво выглядеть, на второй-то день.

Лео потянулся.

– Нужно вывести пса, – сказал он.

– Уже. Мы с ним долго беседовали.

Лео улыбнулся, встал, одернул футболку, поправил шорты, подошел к стойке и только тут заметил, как она привлекательна в черном саржевом приталенном блейзере, белом шелковом топе и широких брюках с высокой талией.

Кокер тихо сидел у ее ног, подняв черный нос, и всем своим видом выражал надежду на угощение: вдруг что-нибудь перепадет?

– И что он тебе сказал?

– Что ему надоело зваться Псом.

Лео залез на один из высоких табуретов и поставил локти на стойку.

– Понятно… И какое же имя желает носить наш мохнатый принц?

– Оревильи, – ответила Лоррен.

– Оревильи?

– Так называется улица в Париже, на которой я живу.

Лео задумался. Улыбнулся. Повторил с сильным акцентом:

– Оревильи… Мне нравится. – Он повернулся к собаке. – Ты не передумал, Оревильи?

Кокер гавкнул.

– Ему вроде нравится.

Лоррен подвинула к Лео тарелку с двумя панкейками, политыми кленовым сиропом, чашку черного кофе и свежевыжатый апельсиновый сок.

– Настоящий пир.

– Я видела то, что ты написал сегодня ночью. Напоминает Сулажа…[119] Это твое «черное настроение»? Кстати, во сне ты выглядишь моложе.

Она сразу пожалела, что выдала себя этой фразой.

– Правда? – Лео усмехнулся, но сразу посерьезнел и сказал: – Хочу задать тебе несколько вопросов насчет вчерашнего, если не возражаешь.

– О типе, проникшем в башню?

– Да.

Прядка светло-каштановых волос упала на глаза Лоррен. Она вытерла руки, убрала волосы за ухо и сняла фартук.

– Задавай свои вопросы. Только быстро. Иначе я и правда опоздаю.

Лоррен вдруг осознала, что эта обыденная фраза больше подошла бы «жене со стажем», и ее это странным образом взволновало. Следующей стала мысль о чудовище, поселившемся внутри Лео, и настроение сразу испортилось. Она обула лодочки с ремешками, которые слегка натирали ноги, но были очень уж хороши, как и костюм от Стеллы Маккартни[120]. Лео, кстати, ее наряд тоже понравился, и он не сумел (или не захотел) этого скрыть.

– Вчера ты упомянула первое сообщение от преследователя: «Привет, я тот, кто убил твоего отца»… С этого все началось.

– Именно так.

– В тот день больше ничего не случилось?

– Нет. Продолжение имело место на следующий день…

Лео кивнул:

– Можешь вспомнить, не было ли чего-то необычного в дни до или после сообщения?

– Нет. Ничего особенного. За исключением… – Лоррен колебалась. – Двумя днями раньше я узнала, что буду руководить нью-йоркским филиалом.

Лео нахмурился:

– Нью-Йорк – город, в котором убили твоего отца… напали на тебя… и сталкер[121] начинает игру через несколько дней после известия о новом назначении.

– И что с того?

– Кто-нибудь в Нью-Йорке был в курсе?

– Да. Два человека. Они же отвечали за все до моего переезда: Эд Констанцо и Сьюзен Данбар. В этом нет никакого смысла: сталкер, как ты его обозвал, действовал в основном в Париже, и он говорит на безупречном французском – в отличие от них.

– Физического контакта до Центрального парка не было или я ошибаюсь?

– Контакта не было, но после возвращения в Париж случился инцидент в «Галери Лафайет».

Лоррен описала инцидент в примерочной.

– Нужно рассказать Финку, – решил Лео, – выяснить, летал ли кто-нибудь из парочки Данбар – Констанцо в Париж в это самое время.

– Сьюзен жила в Париже…

– Какая она?

– Честолюбивая, компетентная, уверенная в себе.

– Вы хорошо ладите?

– Я загрузила ее ответственной работой. Посоветуй, что мне теперь делать.

– Просто работай. Остальное я беру на себя.

Он набрал номер Фрэнка Маккены. Ирландец ехал на велосипеде «Пинарелло Догма F12» по дорогам Лонг-Айленда.

– Ты сбил мне дыхание, – сказал он недовольным тоном. – Надеюсь, у тебя важное дело.

– Собрался выиграть «Тур де Франс»?

– Нет, но хочу в этом году закончить Race[122], для чего нужно пройти квалификацию. Чего тебе, Лео?

Race Across America: четыре тысячи восемьсот сорок километров по Соединенным Штатам, с Западного на Восточное побережье, которые нужно преодолеть за минимум времени (победители справляются за семь-девять дней). Затея для больных на всю голову. Требует высшей степени велосипедной выносливости. Лео знал, что Маккена обожает подобные авантюры: они позволяют ему чувствовать себя живым. Он рассказал ирландцу о Сьюзен Данбар и Эде Констанцо.

– Посмотрим, что я смогу сделать, – пообещал Маккена. – С первым клиентом все улажено. Когда ты произведешь первую отгрузку товара?

– Фрэнк, я не знаю, смогу ли…

– Не играй со мной, Лео Ван Меегерен, – перебил его ирландец ледяным тоном. – Я оказал тебе одну услугу. Ты попросил о второй. Обе придется оплатить. Получать будешь половину прежней суммы. Времена-то меняются, как поет Боб Дилан[123]. Придется искать новых идиотов, не знакомых с твоей историей, а это непросто. Сейчас у меня на примете есть один техасец, денежный мешок, считающий себя ценителем искусства, но вряд ли умеющий отличить Донателло[124] от Черепашки-ниндзя. Ты напишешь для него одного Коро[125] и еще какого-нибудь француза: придурок с ума сходит по барбизонцам[126].

Лео ничего не ответил. Фрэнк Маккена, конечно, мафиозо, но в искусстве разбирается, и в делах ему нет равных. Плохо дело; получается, что накануне вечером он соврал Лоррен, сказав, что не вернется к прежним делам.

Почему ты так боишься разочаровать ее?

– Ван Меегерен, снова вы… – сказал в трубку Доминик Финк. – Я снял вас с крючка, но на бар-мицву[127] сына приглашать не собираюсь.

– Суровая нежность, прозвучавшая в вашем голосе, свидетельствует о душевной симпатии, – пошутил Лео.

– Не наглейте, – буркнул коп. – Что вам нужно?

Лео рассказал о Сьюзен Данбар и Эде Констанцо.

– Принято, – ответил Финк. – Попробую что-нибудь разнюхать. А вы позаботьтесь о даме.

Лоррен все утро общалась с новыми сотрудниками, принимая их по одному в своем кабинете. Она поговорила с копирайтером и с графическими дизайнерами, с шефом производства и начальником отдела рекламы… Сьюзен Данбар и Эд Констанцо тоже удостоились аудиенции, и Лоррен постаралась ничем не выдать своего смятения.

Она пыталась сосредоточиться на работе и гнала от себя тяжелые мысли, неизменно возвращавшие ее к Лео, к тому, что утром, во сне, он выглядел по-детски невинным, трогательным и улыбался. Как это ему удается с дамокловым мечом над головой?

Размышления о болезни, поджаривавшей его на медленном (а вернее, на сильном) огне, переворачивали ей душу, и она начинала плакать. Неужели такой человек может умереть молодым? Это чертовски… несправедливо.

Лоррен никогда еще не чувствовала себя такой потерянной. Пережитые чувства грозят навсегда лишить ее покоя. Происходящее пометило Лоррен, как тавро, которым клеймят племенное животное.

Завибрировал телефон: Финк.

– Слушаю… – произнесла она дрожащим голосом.

– Картотека сработала, мы опознали вашего обидчика, – сообщил коп.

Лоррен ждала продолжения, почти не дыша.

– Его зовут Майк Каррен. У него криминальное досье длиной со Свиток Торы. Много отсидок за уголовные правонарушения. Он жесток и страшен, так что вы в опасности, пока он разгуливает на свободе.

Лоррен затошнило.

– Вам удалось выяснить, где он живет?

– Нет. По обычному адресу не появляется. Его телефон выключен. Он умело уходит от радаров. Возможно, это хороший знак: негодяй понимает, что полиция у него на хвосте и в курсе случившегося. Майк не дурак и вряд ли полезет на рожон, во всяком случае в ближайшее время.

Лоррен задумалась. Слишком много «если»… Она никогда не встречала никого с именем Майк Каррен.

– Вы не знаете, он говорит по-французски? – спросила она.

Финк хрюкнул в ответ.

– Я изучил его досье. Если подонок знает французский, то я играю на гитаре как Джими Хендрикс![128] Он вырос в Бед-Стае в те годы, когда буржуа скорее позволили бы отпилить себе руку, чем поселились в этом районе. Школу он бросил очень рано, образование получил на улице. Он профессор бейсбольной биты, торгует всем, чем только можно, убивает из девятимиллиметрового. C’est la vie, – добавил Финк, – но мы его поймаем, Лоррен, верьте мне, и узнаем, почему он к вам прицепился.

– Сколько ему лет?

– Тридцать девять.

Мог ли этот человек в одиннадцать лет убить ее отца тремя выстрелами в упор? И французского он не знает… Никак не связан с художественными кругами… Не сходится. Сообщения писал не он. Каррен – мелкая сошка, марионетка. Кто-то другой дергает за ниточки.

32

Какой дурной, дурной город.

Джон Леннон, «New York City»[129]

На следующее утро солнце освещало тихие улицы квартала Грамерси на северо-востоке Нижнего Манхэттена. Лоррен стояла у окна и смотрела на фасады маленьких частных особняков Восточной Девятнадцатой улицы. В большей части таунхаусов и городских особняков обитала одна семья или были устроены кондоминиумы. Роскошный анклав, покрывшийся патиной времени, был защищен от сутолоки, находясь при этом в центре квартала, поблизости от всех ключевых точек.

– Это здесь, – сказала она и показала Лео экран своего телефона. 131-бис.

Он взглянул на особняк.

– Три тысячи двести долларов в месяц за квартиру со спальней на первом этаже? По-моему, дороговато.

– Ничего не поделаешь, это Манхэттен. И потом, здесь очень красиво.

«Она права…» – думал Лео, любуясь узкими ступенями высокого крыльца, выдающимися на тротуар эркерами и лепниной под оконными рамами. Все вместе напоминало декорации романтических «нью-йоркских» комедий. Если выдавалось жаркое лето, высаженные вдоль тротуара деревья одаривали дом животворной тенью.

– Ну что, зайдем и посмотрим? – веселым тоном спросила Лоррен.

– Беру, – решила она всего через полчаса.

Риелтор, отдаленно смахивающий на молодого Леонардо Ди Каприо, кивнул, улыбаясь, как именинник, и сказал:

– Вы француженка, у вас нет кредитной истории в нашей стране, выяснить, платежеспособны вы или нет, мы не сможем, поэтому придется заплатить за четыре месяца вперед.

Лоррен не возмутилась – ей была известна манхэттенская практика, – и он добавил:

– Мои комиссионные – исключительно ваша прерогатива…

Она кивнула, довольно оглядывая натертый мастикой паркет, дизайнерскую кухню, мраморную столешницу, маленькую, но уютную гостиную, библиотеку, охранную систему… Все это было далеко от парижских стандартов меблированных квартир. Внизу за окнами радовала глаз прелестная Девятнадцатая улица. Лоррен уже чувствовала себя дома, хотя стиральная машина и сушилка были установлены в прачечной, а риелтор не смог ответить, что включено в расходы по эксплуатации, а что нет. Обычное дело, когда ищешь жилье в Нью-Йорке.

– Что думаешь? – спросила она воодушевленным тоном.

Лео чуть поморщился, пожал плечами и сказал:

– Тебе здесь будет удобно.

Слово «будет» прозвучало как удар в солнечное сплетение. Лоррен расшифровала посыл фразы: Лео уже исключил себя из ее будущего, – и мгновенно потеряла всякий интерес к квартире.

– Давайте побыстрее закончим, – сказала она, обращаясь к риелтору. – Когда я смогу подписать договор аренды?

– По закону – через сорок восемь часов, начиная с этого момента. Готовьте деньги. Желаю всего наилучшего.

Бранч в итальянском ресторане Maialino[130] предлагал посетителям маффины с оливковым маслом, рулетики с корицей, деревенский пирог с тыквой или овечьим сыром, яйца во всех видах – в мешочек, печеные, яичницу-болтунью, омлет, – блинчики, бекон, сосиски и свежие фрукты, но Лоррен снова лишилась аппетита. Зато Лео ел за троих.

Она никак не могла избавиться от мысли о том, что будет, когда Лео покинет этот мир, и невыносимо страдала. Физически и душевно. Боль проникла в самые дальние уголки мозга и отравила его, терзая, как хищная крыса. «Ну зачем, зачем нам даны чувства, эмоции, сердце и душа?» – вопрошала она неизвестно кого.

– Я найму охрану для офисов DB&S, пусть стерегут здание и жизнь сотрудников, пока не задержат этого Каррена, – сказала Лоррен.

Она передала Лео слова Финка; Лео задумался и сказал, откусывая от энной по счету сосиски:

– Попрошу Гонзо стать на время твоим шофером. Он когда-то служил в отряде коммандос, лучшего телохранителя нам не найти.

– И ради тебя он в лепешку разобьется. – Лоррен попыталась улыбнуться.

– Это точно… Ты что, совсем не хочешь есть?

Они сидели у окна, за столиком, покрытым клетчатой скатертью. Лоррен бросила взгляд на заснеженный парк:

– Совсем…

Лео промолчал.

– Прости, что порчу тебе настроение.

– Хочу прогуляться! – вдруг объявил Лео. – В наследство от трехлетнего пребывания в шестиметровой тюремной камере, вынужденного сожительства с соседом и двух прогулок в день по двору, окруженному колючей проволокой, мне досталось периодическое онемение ног.

– Куда бы ты хотел отправиться?

– В разные места! В Центральный парк, Брайант-парк, в Вашингтон-сквер-парк в Гринич-Виллидж, в Риверсайд-парк, Бэттери-парк на южной оконечности Манхэттена и Хай-Лайн…

– Ты же не серьезно? Представляешь, сколько это километров?

Лео не шутил.

В лофт они вернулись без сил, но им пришлось выгулять Оревильи – кокер ясно дал понять, что помнит свои права, – так что субботу закончили в лежачем положении: он – на диване, она – на кровати, пьяная от кислорода и эндорфинов.

Лоррен посмотрела на «умные» часы и не поверила своим глазам: за шесть часов они прошли по снегу и холоду двадцать пять километров! Она чувствовала себя разбитой, как траппер из книг Джека Лондона после суточной охоты, но это не имело значения. Важно было лишь чувство, возникшее к этому лофту, этому псу и…

«Даже думать не смей».

Она подняла глаза и посмотрела на Лео. Он лежал на диване с закрытыми глазами, и ее на мгновение потрясли бледность осунувшегося лица и черные круги под глазами. Он выглядел измотанным. Лоррен уже в конце их великого похода заметила, что Лео старается скрыть физическую слабость, и снова ужаснулась будущему.

Лео проснулся, потянулся за телефоном и заказал рогалики из Liberty Bagels. Когда заказ доставили, Лоррен изумилась их внешнему виду: бейглы повторяли цвета картин на стенах, они были желтыми, синими, красными и немыслимо ослепительно-белыми.

– Они съедобные? – с сомнением в голосе поинтересовалась она. – Или ты размажешь их по холсту?

Стемнело, и она босиком подошла к окну, чтобы полюбоваться оранжевой световой короной, увенчавшей манхэттенские крыши.

Зазвонил телефон Лео, и он ответил:

– Китти?.. Что?.. Когда?.. Ты на месте?.. А Тим?.. Я еду.

Лоррен обернулась:

– Что случилось?

– Кто-то разгромил магазин моей сестры. Разнес все в щепки.

Они вылезли из такси перед разбитой витриной Kitty’s Fine Wines и застали полицейских на месте происшествия. Глядя с улицы, можно было решить, что по магазину выстрелили из гранатомета. Внутри дело обстояло не лучше. Полицейские осматривались, и лучи света их фонариков отражались от винных луж и осколков стекла.

Все произошло 11 января 2020 года, в 21:13.

Китти отвечала на вопросы дознавателей, синие мигалки крутились на крышах патрульных машин, превращая живых людей в подобие зомби. Увидев брата, Китти извинилась перед копом, подошла, укрылась в объятиях Лео и тихо заплакала.

– Познакомьтесь, девочки, – сказал он, отстранившись. – Лоррен, это моя сестра.

Китти вытерла слезы и рассеянно пожала протянутую руку, после чего Лео попросил «объяснить толком, как это произошло». Сестра рассказала, что в магазине сработала сигнализация, это зафиксировал ее телефон, а камера оказалась «вне сети». Она, Китти, сообщила о случившемся в охранную фирму, вернулась в магазин, прикинула размер ущерба, вызвала полицию, а потом позвонила Лео. В таком вот порядке.

– Не знаю, кто мог сделать такое, но они оставили сообщение.

Китти указала на нижнюю часть витрины, которая осталась нетронутой. Кто-то старательно, крупными буквами, вывел на ней с помощью баллончика с краской: «ОКО ЗА ОКО». Лицо Лео осталось невозмутимым, но взгляд серых глаз сделался недобрым.

– У тебя хорошая страховка, детка?

– Да, но… Ты же знаешь, у меня были редкие, бесценные вина, я так люблю свое дело, а теперь…

На улице пахло вином, как будто кто-то откупорил бочку и выставил ее на воздух, чтобы напоить соседей.

– Они не взяли ни одной бутылки, – добавила Китти. – Варвары!

– Попрошу Гонзо отвезти тебя в гостиницу, – сказал Лео, обращаясь к Лоррен. – Я останусь на ночь с сестрой.

Она спросила, понизив голос:

– Ты ведь знаешь, кто это сделал?

– Да.

– Те же, кто напал на тебя в лофте?

Он молча кивнул.

Вечером Лео вернулся в лофт, чтобы выгулять пса и взять кое-какие вещи. Выйдя из лифта, он увидел приоткрытую дверь, вспомнил, что запирал ее, и, почувствовав неладное, позвал Оревильи. Кокер, как это ни странно, прибежал с верхнего этажа и выглядел очень испуганным: хвост был зажат между лапами, все тело дрожало.

Лео погладил песика, чтобы успокоить и проверить, все ли с ним в порядке, решил было позвонить Гонзо, прежде чем входить, но передумал: если бы подручные Ройса Партриджа III находились в здании, они бы сразу его схватили.

Квартиру разгромили – в точности как магазин Китти, не пощадили даже портреты Лоррен, распотрошили диван, кое-как залатанный после знакомства с зубами Оревильи; бару и кухне тоже нанесли значительный урон. А на одной из стен оставили надпись:

ЗУБ ЗА ЗУБ.

33

И вот я единственный

Живой парень Нью-Йорка.

Simon & Garfunkel, «The Only Living Boy in New York»[131]

– Почему у вас такие лица? – спросил на следующий день Тим, с удовольствием поглощая Oreo O’s.

На завтрак он ел только эти хлопья, в крайнем случае соглашался на Reese’s Puffs с арахисовым маслом и соевым молоком (на худой конец – с коровьим, но без лактозы). И это притом что ему никогда не диагностировали ни аллергии, ни непереносимости какого-то продукта.

– Как на похоронах, – не отставал он.

За кухонным столом, кроме Тима, сидели его мать и Лео, продолжавшие хранить молчание.

– Я понял! – воскликнул Тим. – Это касается исключительно взрослых, да?

Тим так разозлился, что со всего размаха хлопнул ложкой по хлопьям и они разлетелись, как горошины из стручка.

– Мне надоело, что ко мне относятся как к мальчишке!

– Ты только что выступил как мальчишка, – парировала Китти.

Тим сразу успокоился – он умел соглашаться с чужим справедливым замечанием, – выпрямился и сел прямо:

– Прости, мам… Так что случилось?

– Вчера вечером в моем магазине устроили погром.

Мальчик вздернул одну бровь:

– В каком это смысле? Ограбили?

– Нет, они ничего не украли.

Лео по глазам племянника понял, что тот уже все разгадал своими могучими мозгами.

– Разгромили только твой магазин? Соседей не тронули? – продолжил расспросы Тим.

– Только мой.

– Они правда ничего не украли?

– Нет.

Тим посмотрел на Лео, на мать, снова на Лео:

– Разве это не странно?

Ответа он не дождался и сделал вывод сам:

– Вам известно, кто это сделал.

Следующая пауза продлилась всего секунду.

– С чего ты взял? – удивилась Китти.

Тим уставился на Лео:

– Я прекрасно знаю, что дядя не был ни в каком Китае. История про китайцев – смешная и глупая. После его возвращения мы не увидели ни одной фотографии китайца или какого-нибудь китайского города…

Лео улыбнулся.

– Если вы не хотите сказать, где он был на самом деле, значит чего-то стыдитесь. Во всяком случае, ты, мама. Дядя сказал бы.

Лео откровенно забавлялся, слушая выкладки вундеркинда.

– Дядя не псих, его не запирали в дурдом, получается, что три года он мог быть в одном-единственном месте. В тюрьме.

– Тим!

– Пусть продолжает, – сказал Лео сестре, подмигнув племяннику.

– Еще я уверен, что дядя не способен убить, изнасиловать, даже украсть может только у богача. А разве для человека, умеющего рисовать, есть способ лучше подделки картин? Я ошибаюсь?

– Нет, Шерлок.

– Не Шерлок, Дюпен! – обиделся Тим. – Шарль Огюст Дюпен. Первый сыщик детективной литературы. Его придумал Эдгар Аллан По в тысяча восемьсот сорок первом году. Впервые он появился в рассказе «Двойное убийство на улице Морг», опубликованном в «Журнале Грэма»[132]. Наделенный феноменальными аналитическими способностями, блестяще образованный затворник, Дюпен доверяется рассказчику, как Холмс – Ватсону. Конан Дойл все списал у По.

– Но именно Шерлок остался в веках, – возразил Лео. – Скажи лучше вот что, маленький гений: кто, по-твоему, мог разгромить магазин твоей матери?

Тим обожал, когда его называли гением. Он улыбнулся:

– Ну, это совсем просто. Тебе оставили послание, дядя. Тот, кому ты продал подделку и кто теперь хочет получить назад свои деньги.

Китти с ужасом посмотрела на брата:

– Он прав?

От ответа Лео спас телефон. Звонил Маккена. Лео встал, извинился и пошел в гостиную.

– Привет, Фрэнк.

– Я получил твое сообщение, – сказал ирландец, и в его голосе прозвучала холодная ярость. – Сучонок Партридж заплатит. Напав на магазин твоей сестры, он оспорил мой авторитет. Я раздавлю этого таракана, как ржавую тачку прессом. – Маккена вздохнул. – У меня есть информация по двум твоим объектам. Женщина гораздо перспективнее мужчины.

В воскресенье утром Лео, Лоррен и Гонзо сидели в баре «Плазы», где почти не было посетителей, и обсуждали текущие события.

– Сьюзен Данбар использовала кредитку на Коламбус-сёркл, в четырехстах метрах от Аукционного дома Laurie’s за тридцать минут до того, как ты оттуда вышла, – выложил Лео.

– Откуда у тебя эта информация? – изумилась Лоррен.

– От одного из моих… контактов. Есть кое-что еще. Сьюзен было двадцать четыре, когда убили твоего отца. Знаешь, что самое забавное? Она изучала изящные искусства и была вхожа в узкий круг нью-йоркской художественной богемы.

Лео положил телефон на низкий столик, и Гонзо с Лоррен увидели на экране молодую Сьюзен Данбар на вечеринке. Очень красивую, похожую на Дебби Харри[133], одетую экстравагантно, как вокалистка Blondie, со стаканом в руке. Она разговаривала с самим Китом Харингом[134]. На заднем плане были еще люди, в том числе женщина в кожаной куртке с заклепками и темных очках – или, возможно, Лу Рид[135].

– Она именно тогда почти наверняка познакомилась с твоим отцом. Нью-йоркская богема – одна большая деревня. Все друг друга знают, а она, судя по этому снимку, была очень даже вхожа на сейшены.

– Мама называет моего отца великим соблазнителем, – сказала Лоррен. – Он прожигал жизнь, везде бывал, употреблял всякие наркотики. И трахался… Как кролик. Безостановочно. Если верить маме, «член у него был как у жеребца, а либидо – как у племенного скакуна перед случкой».

Гонзо расхохотался.

– Через год после смерти твоего отца Сьюзен Данбар провела некоторое время – недолго – в Психиатрическом центре Кингсборо, где ей диагностировали шизофрению. Она тогда принимала много наркотиков, – продолжил Лео.

– Ты чертовски хорошо осведомлен, не взять ли мне тебя в рекрутеры? – поддела его Лоррен, хотя ей было не до шуток. – Допустим, Сьюзен знала моего отца и между ними произошло что-то нехорошее. Как это связано со мной? Зачем ей вредить мне через столько лет? Я тогда была ребенком. Кстати, а на Констанцо твой «контакт» что-нибудь нарыл?

Лео сдвинул брови.

– Не понимаю, как вы нанимаете служащих, – укоризненно произнес он. – Может, в рекламной среде так принято, но… Короче говоря, Эд – кокаинист. Он тратит все свои деньги на порошок и эскортниц.

– Констанцо сейчас тридцать девять, значит ему было одиннадцать в момент смерти моего отца, он не мог быть убийцей. Никак не мог! – с железной уверенностью в голосе заявила Лоррен.

Лео сидел на краю кресла, поставив локти на колени, и не отрываясь смотрел на нее.

– В таком случае начнем с Данбар. – Он просмотрел свои заметки в телефоне. – Дамочка живет в Бруклине, на Кэрролл-стрит, восемьсот сорок пять. Как выгнать пчел из улья? – спросил он у Гонзо.

– Пустить дым, – ответил тот.

– Сыграешь карманника?

Гонзо кивнул, улыбнулся Лоррен и пожаловался:

– Я веду праведную жизнь уже пятнадцать лет, а этот гринго искушает меня… Пользуется тем, что я на все готов ради него…

– Вы меня пугаете, детки, – откликнулась она. – Что это за история с карманными кражами?

В молодости, до армии, Гонзо жил в Испанском Гарлеме и ловко подрезал бумажники у прохожих на улице. На флоте, в спецотряде, прежние умения очень ему пригодились.

– Расслабься, – велел Лео Лоррен. – Позвони Сьюзен и пригласи ее пообедать, поняла?

– Прямо сейчас?

– Да.

34

На улицах Нью-Йорка

ты не замечаешь зла.

Эллиотт Мёрфи, «The Streets of New York»[136]

В Парк-Слоуп, один из самых богатых кварталов Западного Бруклина, они приехали около полудня, потратили некоторое время на парковку лимузина и дошли до самой шикарной, тихой и тенистой части Кэрролл-стрит, поблизости от Проспект-парка и Гранд-Арми-плаза.

Викторианские дома тесно прижимались друг к другу, перед каждым крыльцом лежал снег, смешанный с сухими осенними листьями. У этого квартала имелся «класс»: хороших школ, ресторанов, дорогих магазинчиков, рынков, биомагазинов эко-товаров, открытых зеленых пространств и маршрутов общественного транспорта здесь было больше, чем в любом другом районе города.

Сьюзен Данбар вышла из дома № 845 ровно в 12:30 и сбежала по ступеням, в буквальном смысле слова налетев на Лео, который топтался на тротуаре с развернутым планом города в руках.

– Эй, вы! – воскликнула она. – Повнимательнее!

Лео одарил женщину самой обаятельной из своих улыбок и заговорил с аристократическим бостонским акцентом, кидая на нее взгляды, по жгучести превосходящие солнце Новой Мексики.

– Мне искренне жаль, но я, кажется, потерялся. Монтгомери-плейс находится поблизости? Там продается угловой дом, городское поместье, но я его не вижу. Какой квартал! Выглядит великолепно…

– Это улица рядом с нашей, – ответила внезапно смягчившаяся Сьюзен. Гонзо в это время неслышно подбирался к «клиентке» со спины. – Думаете поселиться у нас?

– Именно так. Я только что приехал из Бостона. По работе…

Лео протянул руку, представился:

– Марк Рубенс.

– Сьюзен Данбар, рада знакомству, Марк, но теперь мне пора, я опаздываю…

– Как и все в наши дни. Встретимся в местном магазинчике! – Лео улыбнулся на все тридцать два зуба.

Сьюзен махнула рукой и быстрым шагом пошла по тротуару.

– Ключи? – спросил Лео у Гонзо.

Третий ключ на украденной связке подошел. В вестибюле, следуя указаниям Маккены, они дошли до первой двери справа на первом этаже.

Лео молча, с недовольным видом смотрел на висевшую на стене репродукцию «Дозорного», книги по искусству на полках низкого стеллажа, треть из которых была посвящена творчеству Чарторыйского. Каталог последнего аукциона Laurie’s лежал на одноногом стеклянном столике.

На каминной полке, рядом с японским эстампом работы Хиросигэ[137], стоял рисунок Чарторыйского, выглядевший подлинником.

Лео сделал первый вывод: Сьюзен Данбар, как и они, одержима подлинной страстью к американо-польскому художнику, а ведь отец Лоррен выставлял его картины в тот самый момент, когда девушка открывала для себя нью-йоркские художественные круги. Вероятность встречи Сьюзен с Франсуа-Ксавье Демарсаном росла по экспоненте! На всех фотографиях девица очень хороша, а тот, как известно, не пропускал ни одной юбки. Была ли Сьюзен одной из его любовниц? Возможно ли, что присутствие госпожи Данбар в профессиональной жизни Лоррен вовсе не совпадение?

Они обыскали шкафы, ящики комодов, не только не заботясь об отпечатках пальцев, но и намеренно оставляя следы на одежде, бумагах, украшениях и модных романах. Некоторые книги Гонзо сбросил на восточный ковер – чтобы выглядело поживописнее. Потом они ушли и не потрудились закрыть за собой дверь.

Оставленный хаос был дымовой завесой, а Сьюзен – пчелой, которая вернется и найдет улей развороченным.

Они сели в лимузин, покатались вокруг домов, пока не освободилось удобное место на Кэрролл-стрит, и припарковались у бровки тротуара метрах в пятидесяти от дома № 845. Оставалось только ждать. Полчаса, час…

– Не смей! – сказал Лео, когда заскучавший Гонзо попытался сунуть в плеер диск Энрике Иглесиаса.

Полтора часа… И ни одной патрульной машины поблизости. Сьюзен Данбар не вызвала полицию. Почему?

Ответ они получили, когда на улице стемнело, начали зажигаться окна, а фонари образовали на снегу желтые кляксы. Сьюзен покинула квартиру и направилась к маленькой «тойоте» цвета серебристый металлик.

– Дым прогнал пчелку… – прокомментировал Гонзо.

У хозяйки «тойоты» оказалась нервная манера вождения. Они поехали на восток, держась на приличном расстоянии, обогнули Проспект-парк, пересекли Бруклин, добрались до Браунсвилла, миновали Питкин-авеню и направились в Саратогу.

– Что такая женщина забыла в Браунсвилле? – подал реплику апарт[138] Гонзо.

Здесь не было и следа обуржуазивания. Пик крэко-героиновой эпидемии 2000-х миновал, но Браунсвилл оставался одной из самых опасных точек Большого Яблока. Никаких тебе прелестных мирных улочек Парк-Слоупа, одни только выщербленные тротуары, ветхие здания и шлагбаумы перед домами с умеренной квартирной платой, унылыми до слез на фоне серого зимнего неба.

Сьюзен Данбар остановилась у дома № 731-бис по Саратога-авеню, отличавшегося от других разве что соседством с низенькой облезлой церковью, которой кто-то дал пышное имя «Дом Бога, Веры, Надежды и Милосердия».

Гонзо философски заметил, что «нужно быть воистину верующим, чтобы надеяться отыскать Господа в подобном месте, тем более что милосердие и не ночевало на улицах Браунсвилла». Лео промолчал – он приглядывался к дому. Лимузин у бровки выбивался из общего пейзажа, но они на то и рассчитывали: кому придет в голову вести слежку из такой машины? Тем более в Браунсвилле…

Внезапно в окнах первого этажа зажегся свет, и Лео с Гонзой увидели Сьюзен. Она яростно спорила с худым мускулистым брюнетом в рубашке с закатанными рукавами. Руки незнакомца украшали затейливые татуировки. Даже без звука было понятно, что женщина рассказывает об учиненном в квартире погроме. Они еще немного поспорили, потом хозяин квартиры достал телефон и с кем-то поговорил на повышенных тонах, пока его гостья металась по комнате. Оба были чрезвычайно взвинчены, но татуированный что-то сказал, и Сьюзен успокоилась. Он дернул ее за руку, притянул к себе и жадно поцеловал. Сначала она слабо отбивалась, потом положила ладонь любовнику на затылок, и он, не отрываясь от губ женщины, стал ласкать изгибы ее тела.

– По всему выходит, что достопочтенная миссис Данбар любит «плохих парней», – поделился своим мнением Гонзо.

– Мы не его ищем, – отозвался Лео. – Это не Майк Каррен.

– Может, она так сильно любит юнцов без тормозов, что их у нее несколько, – предположил Гонзо.

– Или же красавчик-латинос и Каррен знакомы. Поинтересуюсь у Маккены, – решил Лео.

– Дело воняет все противнее… – Гонзо тяжело вздохнул. – Они что, даже шторы не задернут?

– Похоже, что нет.

– Я шокирован! – воскликнул ничуть не шокированный Гонзо. – Моя природная стыдливость оскорблена. А если по улице мимо дома пройдет мальчик? Монашка? Раввин? Имам? Давай убираться отсюда, а то меня вырвет.

– Нужно выяснить что-нибудь о типе из Браунсвилла, он может вывести нас на Каррена, – заключил Лео через час, когда заговорщики собрались в лобби отеля «Плаза».

– Пока ясно одно: ваша мисс Данбар ведет бурную двойную жизнь, – заявил Гонзо. – Если татуировки на руках мачо сделаны не в тюрьме, значит я никогда не ел тако.

– Я не знал, что Сьюзен сопровождала тебя на аукцион к Laurie’s, – сказал Лео, обращаясь к Лоррен.

– Сьюзен там не было…

– И тем не менее на столике в квартире я видел каталог…

Лоррен побледнела. Гонзо заметил, что она не переоделась, но подкрасилась: положила тени на веки, подвела глаза. Надо же… Интересно, что между ними происходит? Ни один взгляд и уж тем более жест не позволял думать, что эти двое возобновили отношения… Но у Гонзо глаз наметанный, его не провести! Роча ухмыльнулся, но сразу вспомнил про опухоль Лео и почувствовал отчаяние и гнев.

Он посмотрел на часы, решил, что пора и честь знать, и объявил:

– Я ухожу, ребятки. Лоррен, когда тебя завтра забрать?

Она назвала время и добавила со смешком:

– Ездить на работу на лимузине – высокий полет!

– Ваше присутствие в моей карете, о благородная дама, – высокая честь для меня! – Гонзо отвесил шутливый поклон и добавил, обращаясь к Лео: – Оставляю красавицу на твое попечение, брат мой…

Тот не поддержал игру, а когда Роча ушел, сказал Лоррен:

– Мне нужно выгулять Оревильи и навести порядок в лофте. Я прошу тебя закрыться в номере: это не отель, а проходной двор. Можешь, конечно, переночевать у меня, но там полный разгром.

Выражение лица Лоррен сделалось непроницаемым – она поняла намек.

– Конечно, я так и поступлю… – Лоррен кивнула. – Слава богу, дверь запирается на два замка и защелку. В случае чего буду звонить портье.

– Ты позвонишь мне! – поправил ее Лео. – В любое время дня и ночи. Пошли, я провожу тебя до номера…

Лоррен снова кивнула, они встали, сели в лифт, ехали молча, не глядя друг на друга. Ей ужасно хотелось сказать: «Мне плевать на бардак в лофте, я там как дома и прекрасно выспалась прошлой ночью, было здорово встать раньше тебя и смотреть, как ты спишь, приготовить завтрак, я уже скучаю по Оревильи… И хочу сейчас же заняться с тобой любовью…»

Ничего этого Лоррен не произнесла.

Они молча шли по коридору, молчали, пока Лоррен открывала дверь. Она обернулась и посмотрела на Лео. Он ответил – взглядом. Не улыбнулся, но глаза полыхнули огнем, и у нее перехватило дыхание.

– Спокойной ночи, Лоррен, – сказал он.

Лео Ван Меегерен оставил ее одну.

35

Он почти уверен, что

никогда его не видел.

Bob Seger & The Silver Bullet Band, «Manhattan»[139]

Утром следующего дня Лоррен сняла трубку внутреннего телефона.

– Сьюзен? Можете зайти ко мне прямо сейчас?

Манхэттен за стеклом напоминал пыхтящего белого медведя на Северном полюсе. Этим прекрасным холодным и светлым утром здания сверкали под ярким солнцем, как золотые слитки. Даже с высокого двадцать третьего этажа ясно ощущалась энергия невероятного города Нью-Йорка.

В дверь постучали, вошла Сьюзен Данбар, и Лоррен со злорадным удовлетворением отметила для себя, что вид у женщины осунувшийся и озабоченный.

– Прошу, садитесь, Сьюзен, – пригласила она. – Как провели воскресенье?

Американка недовольно поджала губы, но сделала над собой героическое усилие и улыбнулась:

– Прекрасно. Спасибо.

– Рада за вас, я тоже. А теперь давайте поработаем. Что у нас с кампанией Heart of New York?[140]

Рекламная кампания разрабатывалась для одной из самых больших магазинных сетей города, флагман которой находился на Пятьдесят девятой улице. Подобные бюджеты радикально меняют годовой итог любого агентства уровня DB&S. Творческие команды и художественная дирекция решили разместить по всему Нью-Йорку, в метро и на автобусах «хэмптон-амбассадор», в «Инстаграме» и на телевидении плакаты с изображениями лиц, «непосредственно связанных с Нью-Йорком», таких как Сара Джессика Паркер[141] или «Диди» Грегориус, игрок «Янкиз». Эти люди расскажут о своей любви к городу, а значит, и к сети магазинов. Сьюзен Данбар заявила двум По́лям и Лоррен, что вице-президент сети, он же директор по маркетингу, – ее близкий друг и она не сомневается в успехе дела.

Лицо Сьюзен окаменело.

– Вы не прочли мое сообщение? Контракт достался BBDO.

Взгляд Лоррен сделался колючим.

– Конечно прочла. Но вы ведь гарантировали нам успех. Мы очень рассчитывали на эту кампанию.

Сьюзен непроизвольным движением, по-черепашьи, втянула голову в плечи:

– Я ошиблась… Мой друг заверил меня…

– Понимаю. Это очень досадно. Нам нужен был этот бюджет.

– Знаю…

Лоррен выдержала короткую паузу.

– Чем занимались после нашего совместного обеда?

– Что? Не понимаю, при чем тут… – изумилась Данбар. – Я вернулась домой… К чему этот вопрос?

– Вы работали? Слушали музыку? Куда-нибудь ходили?

Лоррен намеренно провоцировала американку, и та ответила недоуменно-опасливым взглядом.

– Ну… Я отдохнула, потом готовила. В чем, собственно, дело?

– …

– Вы задаете странные вопросы, потому что недовольны моей работой? Я сожалею, что так получилось с контрактом, но…

– Пустяки, Сьюзен, – сказала Лоррен, глядя ей в глаза. – Я просто хотела поговорить с вами как женщина с женщиной. Вчера мне показалось, что вам не терпится уйти, вот я и…

Сьюзен Данбар насторожилась: в словах Лоррен что-то было не так. «К чему она клонит? Что ей известно?»

«Отлично получилось, – думала Лоррен. – Если запаникует, может допустить ошибку…»

Два каменных льва уже сто лет охраняли здание Публичной библиотеки Нью-Йорка на Пятой авеню. Лео допил кофе, выбросил стаканчик в урну и поднялся ко входу в здание, ловя ртом снежинки.

Эта библиотека с ее четырьмя с половиной миллионами единиц хранения – вторая по значению в стране после Библиотеки Конгресса в Вашингтоне. Этим утром Лео интересовала коллекция «Искусство и архитектура». Он побывал на многих сайтах в интернете (к некоторым доступ открывался только после регистрации), где можно было прочесть издания, посвященные творчеству Виктора Чарторыйского, но больша́я часть хранилась в этой секции основного здания, приютившего тысячи работ по изящным и декоративным искусствам, архитектуре и дизайну.

Лео решил погрузиться в жизнь Чарторыйского, чтобы найти хоть какой-нибудь след. Разве не всё в этой истории связано с живописью? Шансы невелики, почти смехотворны – это вам не эпизод сериала «Шерлок»! – но он должен попытаться. Нельзя сидеть сложа руки и ждать, когда продвинется расследование Финка или сталкер снова примется за Лоррен.

Если верить биографам, Виктор Чарторыйский родился и вырос в Гринпойнте, прозванном Маленькой Польшей (там компактно проживает большое польское сообщество), на севере Бруклина, недалеко от моста Пуласки, в семье рабочих и докеров, приехавших из Галиции в конце XIX века. У Виктора очень рано проявилась склонность к рисованию, но учеником он был недисциплинированным, спорил со всеми преподавателями, и его исключили из лицея. Потом, если верить биографам, он нищенствовал, воровал, был мойщиком окон, промышленным альпинистом на строительстве небоскребов, могильщиком на городских кладбищах (очень удобно – можно заодно рисовать мертвецов), жиголо и, наконец, уличным художником. Тогда его и приметил один из преподавателей Лиги студентов-художников Нью-Йорка – художественной школы на Западной Пятьдесят седьмой улице, которую до него посещали Сол Басс, Норман Рокуэлл, Джексон Поллок и Рой Лихтенштейн. Оттуда его тоже выгнали – за статью в газете, критиковавшую методы обучения. Многие городские музеи дают начинающим художникам несравненную возможность получить самообразование, Виктор продолжил рисовать и писать, зарабатывая на жизнь разными более или менее законными способами. Встреча с другими художниками его поколения привела к созданию в конце 1960-х так называемой школы «Нью-Йорк. Даунтаун». Ее представители вместе с Дэвидом Хокни привили публике вкус к фигуративной живописи.

Все эти сведения были очень увлекательны, но Лео искал другое: его интересовали встречи, анекдоты, фотографии, где могли фигурировать разные персонажи и лица…

Сидя в тишине читального зала, лишь изредка нарушаемой чьим-нибудь кашлем, он листал страницы, пока не дошел до толстого тома, посвященного художникам школы «Нью-Йорк. Даунтаун», богато иллюстрированного и содержащего точные и подробные статьи о каждом представителе этого течения.

Лео перевернул очередную страницу и вдруг замер при виде репродукции картины маслом, изображающей сельский пейзаж штата Нью-Йорк. Волосы зашевелились у него на затылке: он знал эту натуру… Сотни раз ребенком гулял по полю, находившемуся на расстоянии вытянутой руки от дома родителей… Работа датировалась 1989 годом.

Лео еще полистал страницы и скоро напал на другое, хорошо ему знакомое изображение: этот сарай принадлежал соседской ферме! Третий холст того же художника представлял мост через ручей. У Лео участился пульс. Что это такое? Наваждение? Он смотрел на пейзажи своего детства…

Он нашел фамилию художника. Нил Гринанн. Лео никогда о нем не слышал, а биографическая справка оказалась короткой: родился в 1963-м, учился в Парсонсе[142], недолгое время принадлежал к нью-йоркскому культурному андерграунду «Нью-Йорк. Даунтаун», покончил с собой в тридцать лет.

Сходство манер Гринанна и Чарторыйского бросалось в глаза, их легко было спутать, и это смущало Лео, как и тот факт, что талант Гринанна был безусловен и ни в чем не уступал дару знаменитого старшего товарища. Кто такой этот Гринанн? Откуда он взялся? Получается, что его творчество кануло в небытие, хотя заслуживало славы и света. По какой причине? Возможно, все дело в малом количестве работ, созданных этим патологическим перфекционистом. Автор статьи, апеллируя скорее к слухам и сплетням, чем к фактам, утверждал, что перманентная неудовлетворенность то и дело ввергала Гринанна в депрессию, а в 1993 году привела к самоубийству. Прощального письма художник не оставил и причин своего поступка не объяснил.

Лео заворожила и взволновала манера, в которой мастер преподносил пейзажи его собственного детства, то, как он играл с цветом и культурными кодами, делая зрителя частью композиции. Техника Гринанна производила впечатление, но в пейзажах, помимо всего прочего, существовала независимая реальность моделей. Поразительная, завораживающая реальность… Лео испытывал чувство, близкое к ужасу: как могли не заметить подобного мастера?! Почему никто о нем не пишет, не исследует его творчество? Как можно не помнить Гринанна и восторгаться прохвостами, чей единственный талант заключается в делании денег и умении создать ажиотаж вокруг собственной персоны?! А ведь они доминируют на рынке произведений искусства и в профессиональных изданиях…

Лео душила ярость; он закрыл блокнот, отнес книгу на стойку и покинул зал.

– Тебе что-нибудь говорит имя Нил Гринанн?

– Кто это? – спросил Зак, поправив на переносице огромные очки в усыпанной блестками оправе.

– Гринанн, художник школы «Нью-Йорк. Даунтаун».

– Ах этот… Он убил себя где-то в тысяча девятьсот девяностых… Да, помню, мы разбирали какую-то из его работ в школе. Один из эпигонов Чарторыйского, так? С чего ты вдруг заинтересовался им?

– С того, что его живопись заслуживала иной судьбы. Он был невероятно талантлив…

Белокурый великан пожал плечами, обвел взглядом стены галереи и сказал:

– Ах, если бы в этой среде все решал талант…

– Нил Гринанн? – переспросила Лоррен. – Никогда о таком не слышала…

Лео положил на журнальный столик большой альбом – он только что купил последний экземпляр в книжном магазине Музея современного искусства на Манхэттене, – единственное издание о Гринанне.

– Тебе не кажется, что его работы очень напоминают холсты Чарторыйского?

Она вгляделась. Сдвинула брови.

– Ты прав. Это просто удивительно. И очень красиво. Чистой воды Чарторыйский, но в цвете…

– Это работа очень большого мастера, – добавил Лео.

– К чему ты клонишь?

– Сам не знаю… – Он отпихнул нос Оревильи, жаждавшего прогуляться и проявлявшего нетерпение. – Есть кое-что еще. Все эти картины он написал в тех местах, где я рос. Не исключено, что мой отец знал Гринанна…

– А что, если мы нанесем ему визит? – вдруг предложила Лоррен.

– Кому? Моему отцу?

– Нет. Чарторыйскому.

Лео так изумился, что ответил не сразу.

– Ты серьезно?

Она не шутила.

– Зачем искать информацию в книгах или интернете, лучше обратиться к первоисточнику, согласен?

Лео встал, и Оревильи заметался между гостиной и дверью.

– Чарторыйский перестал писать двадцать восемь лет назад, после аварии, в которой безнадежно искалечил правую руку. В тот же год, когда умер твой отец. С тех пор он живет затворником в Нью-Гэмпшире. Заперся и никого не принимает. Отказывается от интервью, посетителей не пускает. Особенно сильно ненавидит журналистов.

– Мы не журналисты… И я не незнакомка: Чарторыйский знал меня ребенком, он дружил с моим отцом…

– Его считают мизантропом и эксцентричным стариком. Отшельником. Злые языки болтают, что Чарторыйский рехнулся от одиночества и скопившейся в душе желчи. Я слышал немало забавных историй о том, как он управляется с наглецами, которые осмеливаются сунуться к нему.

– За спрос по лбу не бьют, Лео. Ты боишься стареющего художника?

– Не дразни меня, Лоррен.

– Он может побить тебя кистями…

– Ха-ха-ха.

– Представляешь сцену: идол гонит тебя в шею ударами трости…

– Очень смешно!

– Это уникальная возможность встретиться с живым гениальным живописцем. Ты ведь им восхищаешься?

– Ты не отстанешь?

– Нет.

– Согласен.

36

Мы жаждем справедливости.

B.o.B., Эминем и Алиша Киз[143], «New York, New York»

На следующий день рано утром они выехали из Нью-Йорка. Лоррен перенесла все назначенные встречи. Ей казалось – вполне справедливо, – что заварившаяся каша становится помехой для работы, а уступать бразды правления агентством, пусть и на один день, Сьюзен и Констанцо, тактически неверно, но… Плевать!

Лео арендовал машину, и им понадобилось время, чтобы выбраться из чудовищных манхэттенских пробок. С 278-й межштатной автомагистрали они перебрались на 95-ю, которая тянулась вдоль побережья Атлантики через Нью-Рошель, Мамаронек и Бриджпорт до Нью-Хейвена, поворачивала на север, прямо к Вермонту и Канаде. Шоссе 25А из Фэрли тянулось на восток, пересекало реку Коннектикут и оказывалось в Нью-Гэмпшире. Пять часов они ехали под дождем и слушали The Killers и Каунта Бейси, Леонарда Коэна и Элтона Джона[144].

Около полудня они остановились в Гринфилде, чтобы перекусить в ресторане Applebee’s. Лоррен взяла кусок торта, Лео – яичницу с беконом. Она забежала в туалет, умылась, причесалась и вернулась в зал.

– Давай я поведу, – предложила она.

Лео ответил ничего не выражающим взглядом.

– Зачем? Боишься, что усну за рулем? Или потеряю сознание?

– Не будь идиотом.

– Тогда в чем дело?

– После нашей прогулки ты выглядел усталым. – Лоррен решила быть честной.

– Ничего подобного.

– У тебя и сейчас тот еще видок!

Лео напрягся.

– Эту тарантайку веду я, понятно? Только я – и никто другой. Так записано в договоре аренды.

Следующий час прошел в молчании, только шуршали по стеклу дворники. Когда добрались до Вентворта в Нью-Гэмпшире, было без нескольких минут два. Шел проливной дождь, домов вдоль сельской дороги среди лесов попадалось мало, и вдруг вдалеке показалась ферма.

Как выяснилось, Вентворт был поселением из тех, которые именуют «жопой мира», деревней на девятьсот одиннадцать душ с деревянной церковью, чья колокольня и белый фасад отражались в лужах воды на перекрестке. Несколько домов под небом, словно бы нарисованные углем, почта с промокшим насквозь флагом и музыкальный класс, закрытый, наверное, сразу после Корейской войны[145]. На заднем плане, как на холсте, укрытом титановыми белилами с мазками зеленых и серых тонов, красовались Аппалачи. И ни одной живой души на горизонте. Трудно вообразить более жалкий вид. Что понадобилось в этой дыре Чарторыйскому?

– Невесело здесь, – сказал Лео.

– Не веди себя как идиот-горожанин! – Лоррен ткнула его кулаком в бок, чтобы разрядить атмосферу.

– Я и есть идиот-горожанин, – ответил он шутливым тоном.

– Мы знаем его адрес?

– Нет. Биографы не опускаются до таких ничтожных деталей.

– Смотри, там кто-то есть…

В саду, под большим, разоренным зимой деревом, среди опавших листьев, старик в охотничьих брюках и желтом клеенчатом дождевике складывал поленья в ржавую тачку. Машина подъехала ближе, остановилась перед лужайкой, и Лео опустил стекло.

– Мы ищем Виктора Чарторыйского – знаете, где он живет?

Старик бросил на них неприязненный взгляд:

– Чокнутый! На Эллсворт-Хилл-роуд, тридцать два. В той стороне… А вы откуда?

– Из Нью-Йорка.

– Не мое это дело, только зря вы прокатились. Старый псих никого к себе не пускает.

– Спасибо, – сказал Лео.

– И он не любит неожиданные визиты.

– Спасибо, – повторил Лео.

– Не за что.

Дом Чарторыйского обнаружился на выезде из деревни, на узкой Эллсворт-Хилл-роуд, змеившейся по холмам и обрамленной редкими строениями. Неказистый на вид дом был крыт белой черепицей, окна закрывали черные ставни. Лео и Лоррен вылезли под унылый зимний дождь и добежали до трухлявого, в три ступеньки, крыльца.

Позвонили.

Ответа не дождались.

Лео кивнул на допотопный «форд», стоявший на короткой подъездной аллее, и еще раз нажал на кнопку. Где-то в глубине дома раздался сухой кашель.

– Господин Чарторыйский? – позвала Лоррен.

Внутри зашевелились, они ясно расслышали скрип половиц.

– Виктор? – окликнула Лоррен.

Нет ответа. Третий звонок в дверь.

Тихие шаги, как будто кто-то скользит по полу в войлочных тапочках. За москитной сеткой возник силуэт.

– Убирайтесь! – каркнул хриплый голос. – Если я не отвечаю на звонки, значит не хочу видеть ваши гнусные рожи, кто бы вы ни были! Я сыт по горло придурками-журналистами. Проклятье, даже в этой крысиной норе мне нет покоя.

– Мы не журналисты, господин Чарторыйский, – подала голос Лоррен.

– А кто? Свидетели Иеговы? Сайентологи? Охотники, так вас и растак, за автографами? Плевать я хотел, кто вы, валите с моей земли.

– Господин Чарторыйский, я Лоррен Демарсан, дочь Франсуа-Ксавье Демарсана. Помните его? Вы знали меня, когда я была совсем маленькой. Уверена, вы помните моего отца, а может, и меня тоже.

В ответ – глухая тишина. Скрип ржавых петель. Сетчатая дверь распахнулась без предупреждения.

– Конечно помню, я не маразматик. И никогда не забываю лица моих моделей. Сколько вам было в нашу последнюю встречу, шесть?

Чарторыйский был когда-то красивым мужчиной, но время его не пощадило: перед Лео и Лоррен стоял старик, которому на вид можно было дать лет сто. Грязные, седые, слишком длинные волосы падали на лицо, борода (раньше, если верить фотографиям, она была изящно подстрижена) полностью скрывала подбородок, шею и доходила до середины груди. Записной остряк сказал бы: «Мужика вырвало бородой…»

– Что вам нужно? Зачем пришли?

Блеклые голубые глаза на мгновение вспыхнули и тут же погасли; у старика был тусклый, как у многих пьяниц, взгляд, а пахло от него джином и сигарным дымом. Коктейль резких ароматов мог любого свалить с ног.

– Для начала мы хотели бы войти, Виктор, если не возражаете, – ответила Лоррен.

– Именно что возражаю! – проворчал Чарторыйский. – И не зовите меня Виктором, молодая леди. Я не впущу вас в дом только потому, что вы дочь Демарсана и мы познакомились раньше, чем у вас отросли сиськи и вы начали кадрить мальчиков.

Художник перевел взгляд на Лео.

– Вам известно, что они продали «Дозорного»? – спросила Лоррен.

Старик уставился на молодую женщину, словно хотел проникнуть в ее мысли.

– Нет, я не знал. Здесь нет интернета, газет я не читаю, а Fox News подобная информация не интересует. Никто не счел нужным оповестить меня. И знаете что? Плевать я хотел на «Дозорного». С высокой башни.

– Картину купила я, – спокойно продолжила Лоррен. – Этого хотел мой отец. Он всегда жалел, что продал ее.

Тишина. Только дождь стучит по крыльцу за их спинами.

– Входите… И ноги вытирайте, да получше.

На стенах не было ни одной рамки – ни картины, ни рисунка. Ничего. Отсутствовали и запахи скипидара, льняного масла и лака, характерные для мастерской любого художника. Воняло пивом и затхлостью. Можно было подумать, что Виктор Чарторыйский больше не пишет картин. Или работает в другом месте.

– Сколько вы за нее заплатили? – спросил он.

– Четыре миллиона долларов.

– И явились сюда, чтобы похвастаться?

Он сидел в одном из кресел, одетый в свитер крупной вязки в пятнах разного размера, цвета и текстуры и засаленные джинсы, державшиеся в целости на атомах грязи. Лео сумел разглядеть неподвижную и деформированную правую руку художника, делавшую его похожим на капитана Крюка.

– Нет. – Лоррен покачала головой. – Я, как вы выразились, «явилась», потому что меня кто-то преследует. И этот человек утверждает, что убил моего отца…

Хозяин дома на мгновение онемел, поморщился и начал оглаживать длинную кудлатую бороду здоровой рукой. Он казался пьяным, хотя день начался сравнительно недавно. Лоррен коротко изложила последние события, задержавшись на деталях нападения в Центральном парке после покупки картины, не утаила и попытку проникновения в офис DB&S. Старик слушал с непроницаемым видом – не было никакой возможности догадаться, о чем он думает и слушает ли Лоррен. Несколько секунд Чарторыйский смотрел на дождь, потом его бледные глаза сверкнули и уставились на гостью.

– И почему вы думаете, что это имеет ко мне хоть какое-то отношение или может меня заинтересовать? – наконец спросил он.

– Моего отца, вашего друга, убили перед его галереей, где он выставлял ваши картины. Преступник, вооруженный ножом, напал на меня через несколько минут после того, как я купила самую знаменитую вашу картину. Это сделал человек, утверждающий, что он пришел из вашего прошлого. Оно-то нас и интересует. Никто из ныне живущих на этом свете людей не знает его лучше вас, Виктор, вы занимаете в нем центральное место. Вся история завязана на вас, нравится вам это или нет…

Пауза.

Старик медленно переводит взгляд налившихся кровью глаз с Лео на Лоррен, с Лоррен на Лео и начинает говорить:

– Я помню тебя… Молчаливую девчушку, которую Демарсан иногда брал с собой, чтобы сыграть для окружающих роль «хороший отец». Он никого не мог обмануть, все знали его безумный нрав, он интересовался только бабами и деньгами. Ты всегда и везде выглядела печальной… и трех слов не произносила за вечер. Я долго считал, что у тебя задержка в развитии или ты совсем дурочка. Я не любил детей, тем более тупых… Но ты вознамерилась сделать меня своим другом – неизвестно с какой стати. Стоило нам встретиться, и ты шла ко мне – как пес, ищущий хозяина. Кстати, собак я тоже терпеть не могу. Как и стариков. А еще меньше люблю молодых. Наш мир обернулся прибежищем идиотов и бездельников, обожающих поучать других, поверьте моему слову.

Старик поднялся, подошел к буфету, достал стакан, бутылку джина и здоровой левой рукой плеснул себе щедрую порцию.

– Хотите?

Лео и Лоррен отказались, он сделал глоток, икнул.

– Я и тогда отличался мерзким характером, но ты каким-то чудом приручила меня. Наверное, потому, что умела молчать. В отличие от остальных придурков. Не исключено, что я хотел досадить твоему мерзавцу-отцу за то, как он с тобой обращался.

Лоррен почувствовала дурноту. Она вдруг вспомнила, как Чарторыйский водил ее в зоопарк и в кино, как они ели мороженое… а отец был только рад, что кто-то заботится о его ребенке, пока сам он кувыркается с очередной девкой! Где были эти воспоминания? Скорее всего, мозг пятилетней девочки спрятал их после трагедии на чердак памяти.

– Летом весь бомонд – твой отец, любовницы твоего отца, твои няньки, друзья твоего отца, его секретарь – являлся ко мне в Монток, и начинался праздник! Ах, как же мы кутили! Купались, загорали, ели, курили траву, баловались ЛСД, играли в пляжный волейбол, занимались любовью, ссорились, задирали копов и соседей… Мы были молоды, красивы и богаты. А ты, маленькая грустная девочка, ругалась, как извозчик, над кувшинками Моне. Но я любил тебя. Мы с тобой приятельствовали…

Лоррен хотелось плакать.

– Так я тебя и звал – «маленькая грустная девочка». «Как дела, маленькая грустная девочка? Чем займемся сегодня?» А ты отвечала: «Пойдем в зоопарк, дядя?» Тогда я и написал «Дозорного». И другие лучшие мои картины, в том числе несколько твоих портретов. Не знаю, где они сегодня. Наверняка в коллекции какого-нибудь придурочного богатея с помойными вкусами…

Выцветшие глаза пьяницы стали влажными от слез; Лоррен тоже стоило невероятного труда сдержаться.

– Ты была моей единственной семьей… – вдруг признался он дрогнувшим голосом.

– Вам что-нибудь говорит имя Сьюзен Данбар? – спросила Лоррен, взяв себя в руки.

Глаза старого художника блеснули.

– Сьюзен?.. Конечно говорит. Она тоже была в этой компании. Очень красивая женщина…

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Ее представил остальным твой отец. Она ходила за ним по пятам, уж очень была влюблена. А он относился к ней как… к сексуальной рабыне, к игрушке, которой пользовался, когда появлялось желание. А в остальное время не обращал на нее внимания и даже открыто флиртовал с другими женщинами. Сьюзен все терпела и молчала, как будто не имела собственной личности. Твой отец совершенно ее подавлял. Почему ты о ней заговорила?

Кровь застучала в ушах Лоррен. Сьюзен Данбар все-таки была связана с ее отцом… И имела все основания ненавидеть его дочь.

– Как по-вашему, что еще из прошлого способно помочь нам опознать преследователя Лоррен? – спросил Лео, наклонившись к Чарторыйскому.

Тот поднял голову и недобро зыркнул мгновенно высохшими глазами.

– Нас вроде не знакомили, мистер Любопытный Нос, – буркнул он. – Кто ты такой, а? Ее дружок?

– Меня зовут Лео Ван Меегерен.

Густые брови старика взлетели.

– Ван Меегерен… как Рассел Ван Меегерен?

Лео вздрогнул:

– Это мой отец. Вы знакомы?

Чарторыйский молча смотрел на гостя. Он выглядел потрясенным. Его настроение изменилось внезапно и радикально, лицо омрачилось, напугав Лоррен, и он так резко встал, что пролил джин на штаны.

– У меня время сиесты, детки… Вам пора на выход.

– Подождите! – запротестовал Лео. – С чего вы вдруг вскинулись?

– С того, что разговор окончен и я хочу, чтобы вы немедленно убрались из моего дома!

Лео поднялся, подошел вплотную к Чарторыйскому:

– Откуда вы знаете моего отца? Он тоже писал картины… Вы поэтому познакомились?

– Я же сказал – выметайтесь!

– Отвечайте, черт бы вас побрал!

– А если не отвечу, то что? Ударишь старика? Пошли вон!

Он зашаркал к двери и так резко распахнул затянутую сеткой створку, что она ударилась о стену. Лео не сдвинулся с места.

– Идем… – Лоррен взяла его за руку.

– Нет, пока этот рамолик[146] не расскажет все, что знает о моем отце. – Глаза Лео потемнели. – Как вы познакомились, отвечайте!

– Лео…

– Спросите у него, – рыкнул старик, держа дверь открытой.

– Уходим! – приказала Лоррен.

Чарторыйский провожал их взглядом, когда они спускались по ступенькам. Дождь прекратился, но небо все еще хмурилось.

– Ваша мать была самой красивой женщиной из всех, кого я видел в этой жизни, Ван Меегерен! – выкрикнул старик в спину Лео. – Самой прекрасной в Нью-Йорке, так-то вот! Она могла бы стать актрисой, весь мир был бы у ее ног!

Он закрыл дверь. Лео обернулся, посмотрел на дом, не веря своим ушам, потом перевел взгляд на Лоррен:

– Моя мать – красивейшая женщина Нью-Йорка?

– В чем дело? – удивилась Лоррен.

– Это шутка, или он совсем разум потерял. Я видел фотографии матери в молодости: она никогда не была хороша собой. Милая, очаровательная, но не прима… Не знаю, о чем он там лепетал…

– Наверное, спутал ее с другой женщиной.

Воспоминания Чарторыйского доказывали одно: выпивка не повредила его память. Так что же он имел в виду, чтоб ему провалиться?!

37

Прекрасно снова жить…

Билли Холидей, «Autumn in New York»[147]

– Мое восхищение Чарторыйским сильно поуменьшилось, – объявила Лоррен. – Мерзкий тип.

– А мне он показался трогательным, – не согласился Лео. – Удивительно, что он так возился с тобой в детстве… Ты что-нибудь помнишь о том времени?

– Я все забыла, но когда он начал рассказывать… Странно, правда? Ладно, возвращаемся в Нью-Йорк?

– Едем к моим родителям. Хочу прояснить эту историю до конца. Узнать, когда и как познакомились Чарторыйский и мать с отцом, почему они никогда мне об этом не рассказывали.

– Ничего себе крюк!

– Зато выспимся как люди.

– Попросишь разные спальни?

Она сразу пожалела о вылетевшей фразе, хотя Лео ее проигнорировал. Лоррен смотрела на его профиль и угадывала волнение, несмотря на отсутствие реакции. По радио Элтон Джон пел «Don’t Go Breaking My Heart»[148].

Они ехали по дороге, идущей вдоль шоссе 25А и Нижнего Бейкер-пруда. Выкатившееся из-за туч солнце подсвечивало водную гладь.

– Останови машину, – вдруг попросила она.

– Зачем?

– Остановись!

Он затормозил на обочине пустой дороги, включил аварийку, повернулся к Лоррен, оставив ладони на руле, и спросил:

– В чем дело?

– Хочу, чтобы ты поцеловал меня, сейчас же, немедленно.

Лео моргнул, светлые глаза заблестели ярче, но он колебался, потом снова закрылся:

– Лоррен…

– Проклятье, Лео, почему нам так трудно вести себя по-взрослому, как двум людям, которые хотят друг друга: я чувствую твое желание, несмотря на этот вид побитой собаки, Лео Ван Меегерен, и я… я тоже хочу тебя. Так во что мы играем, зачем ходим по кругу, соблюдаем дистанцию? Можешь ответить?

Она говорила слишком громко, почти кричала, поддавшись гневу, и заметила, что пробила его защиту. Наконец-то.

– Лоррен, послушай…

– Нет, это ты послушай! Я знаю, что ты пытаешься меня оттолкнуть и сейчас начнешь перечислять аргументы. Класть я на них хотела! Ответь на единственный вопрос: я тебя больше не привлекаю и поэтому между нами все кончено или ты боишься ранить меня, причинив боль в будущем?..

Лео молча смотрел на Лоррен с бесконечной печалью, и она поняла, что готова отступиться.

– Лоррен, все не так просто, позволь, я…

– Заткнись!

– Что-что?

В его глазах появилось удивление. Она собрала в кулак всю волю и храбрость, сделала глубокий вдох и выложила все, что было на сердце:

– Заткнись и поцелуй меня. Я больше не маленькая грустная девочка, о которой лопотал старый сумасшедший. Не веди себя как дебильный мачо, защитник и покровитель. Ненавижу этот дерьмовый патернализм. Хочу прожить вместе все то время, что тебе отпущено. Хочу пользоваться каждым мгновением, чтобы они остались в моей памяти и не были испорчены твоим страхом за меня и боязнью завтрашнего дня. Будь мужчиной, сволочь!

Она плакала, не скрывая слез. Рыдала горючими слезами.

– Все? – мягко спросил он.

Она кивнула, зажмурившись, не в силах сдержать слезы.

– Да.

Лео разжал пальцы и отпустил руль. Посмотрел в глаза Лоррен.

И вдруг… И вдруг его ладонь коснулась мокрой щеки Лоррен и смахнула слезинку. Он наклонился, прижался губами к ее губам. Сначала поцелуй был только нежным, но очень быстро стал страстным, плотоядным, проникающим вглубь души. Каждый отдавался, забывал о себе, помнил лишь губы и язык другого… Снова пошел дождь, но солнце то и дело пыталось пробиться сквозь влажную пелену и одарить влюбленных сиянием.

38

Было так легко жить день за днем.

Билли Джоэл, «New York State of Mind»[149]

– Ты хорошо целуешься, Ван Меегерен.

– Ты тоже, Демарсан.

– А руку совать мне между ног было обязательно?

– Ты вроде не возражала?

Она засмеялась. Поцеловавшись, они стали звать друг друга по фамилии. С межштатной автомагистрали 91 они перебрались на шоссе 103 и поехали на запад, потом по 11-му и 7-му на юг и добрались до Кэтскиллов.

На путь от Вентворта до дома родителей Лео они потратили три часа сорок пять минут.

Во дворе стояла маленькая машина Китти.

– Ого… – испуганно произнесла Лоррен. – Кажется, вся семья в сборе…

Он улыбнулся:

– Трусишь, Демарсан?

– Сильно.

– Все будет хорошо. Ты француженка, отец будет смотреть на тебя так, словно ты сошла с картины какого-нибудь импрессиониста, а сестра – как на бутылку лучшего марочного вина.

– Зови меня Лоррен Ренуар, – попросила она.

– Ты – моя Берта Моризо[150], – ответил он и поцеловал ее еще раз.

Она взлохматила ему волосы:

– Идем, они наверняка глазеют на нас в окно.

– Развратница…

– Ты не лучше, Ван Меегерен.

Кое-где на полях еще лежал снег, но бо́льшую часть дождь уже смыл. На телефон Лео пришло сообщение. Он повернул экран к Лоррен, и она увидела салон лимузина Гонзо, украшенный гирляндой из крошечных лампочек. Сзади, на диване, сидел пассажир, которому там совершенно нечего было делать: кокер-спаниель. Он смотрел в камеру, свесив из пасти длинный розовый язык. Комментарий гласил:

Он обожает Энрике Иглесиаса.

Мать Лео встретила их на пороге с улыбкой, но он знал, что ее внутренний компьютер анализирует параметры Лоррен, – анализирует и делает выводы. К концу вечера она поставит диагноз – конечно же, благоприятный. Он вспомнил слова Чарторыйского о «самой красивой женщине в мире» и снова почувствовал тревогу. Неужели старик и правда знал его мать?

– Познакомьтесь с Лоррен, – сказал он, входя в гостиную, где собрались его отец, сестра и племянник. – Она француженка, из Парижа. – Других подробностей он не добавил.

– Да здравствует Франция! – провозгласил Рассел Ван Меегерен и низко поклонился, успев оценить и одобрить увиденное. – Мы двадцать лет не были в Париже. Помню, в последний раз в музее Орсе была выставка Мондриана, а первого мая на улицы столицы вышел миллион человек.

Он посмотрел на жену и дочь.

– Кстати, неплохая идея – снова повидать Париж, согласны? Я схожу в Зал для игры в мяч[151] и в Лувр. Потом съездили бы в Бон на ежегодный винный аукцион Оспис. И Тим никогда не видел этот дивный город, – добавил он, бросив взгляд на мальчишку, сидевшего за игровой консолью.

– Оспис де Бон – в ноябре, папа, – заметила Китти. – Ты правда хочешь увидеть Париж в ноябре?

– Хемингуэй говорил: «Париж – это праздник, который всегда с тобой…»

– Простите за прошлый раз, – сказала Китти, обращаясь к Лоррен. – Обстоятельства не располагали к светскому политесу. Мне захотелось провести несколько дней на природе, вот мы с Тимом и приехали. Он пропустит школу, ну и черт с ней.

– Как дела в магазине? – спросила Лоррен.

– Пришлось пободаться со страховщиками, но через неделю-другую надеюсь открыться…

Китти посмотрела на брата:

– Я все-таки хотела бы выяснить, кто это сделал… Любите бордо? – спросила она, резко меняя тему. – Мы будем пить «Шато О-Брион» две тысячи девятого года, premier cru classé[152]. Тим, поздоровайся с Лоррен.

Тим встал, оглядел Лоррен, повернулся к Лео и одобрительно подмигнул.

– Дайте девочке прийти в себя, – велела Эми Ван Меегерен.

Лео обвел взглядом родных и произнес очень спокойно:

– Нужно поговорить, папа.

– О чем, дружок?

– О Викторе Чарторыйском.

Глаза Ван Меегерена-старшего загорелись.

– Лоррен купила «Дозорного»… – Лео сразу перешел к делу. – Мы сегодня нанесли Чарторыйскому визит.

– Что вы сделали?! – Рассел решил, что ослышался.

– Сейчас я все объясню.

И Лео повел неторопливый рассказ. О том, кто такая Лоррен. Чья она дочь. Перечислил все ее проблемы: преследование, угрозы, нападение в Центральном парке. Послания от человека, утверждающего, что он убил отца Лоррен. Отсылки к прошлому. Глаза Рассела Ван Меегерена затуманились, на лице появилось выражение испуга и потрясения. Он то и дело поглядывал на Лоррен, как и остальные члены семьи, внимавшие словам Лео, как сказке.

– Чарторыйский среагировал, услышав мою фамилию, он тебя помнит… Почему ты никогда не говорил, что вы знакомы?

Рассел как-то неопределенно пожал плечами и начал объяснять:

– Мы встречались несколько раз, когда я занимался живописью. Никогда бы не подумал, что он меня вспомнит. Молодые художники Чарторыйского не интересовали, как, впрочем, и все остальные люди. Виктора интересовал только он сам. Ваш отец, Лоррен, был звездой. Я помню его галерею… Мечтал там выставляться. Многие из тех, кто сегодня знаменит, преуспели благодаря Демарсану.

Лео повернулся к матери:

– Чарторыйский говорил и о тебе, мама…

В комнате стало тихо, и эта тишина почему-то напугала Лоррен. Ей показалось или с лица матери Лео сошли все краски? Воздух сгустился, и все это почувствовали.

– Он заявил – цитирую, – что ты была «самой красивой женщиной Нью-Йорка»…

Ни отец, ни мать никак не прокомментировали последнюю фразу. Китти побледнела. «Что тут происходит?» – спросила себя Лоррен.

– Еще он сказал, что ты могла бы стать актрисой…

Лео не отрываясь смотрел на мать.

– Ну все, довольно… – сухим тоном произнес Рассел Ван Меегерен.

– Происходило в прошлом что-нибудь такое, что могло бы объяснить недавние события? – продолжил Лео, проигнорировав предупреждение отца. – Есть идеи насчет личности преследователя Лоррен?

– Я же сказал – хватит! – взорвался отец семейства. – Наш ответ: конечно нет! Не понимаю, откуда взялась эта абсурдная идея, и не думаю, что ответы на ваши вопросы следует искать в прошлом. Вряд ли твою подругу преследует убийца ее отца…

– И почему же, скажи на милость? – удивился Лео.

– Хотя бы потому, что с тех пор прошло очень много времени, – ответил Рассел Ван Меегерен, торопясь закончить разговор.

Оставшаяся часть вечера прошла в напряженной атмосфере, которую удалось разрядить только совместными усилиями Лоррен, Китти и Тима. Особенно преуспел мальчик, который за столом забросал молодую женщину вопросами о Франции и французах: «Правда, что французы едят лягушачьи окорочка?», «Вы любите Эдит Пиаф? Я ее обожаю. Ее и Азнавура».

– Не знаю, поеду учиться во Францию или нет. Я навел справки: в ваших университетах преподаватели мало общаются со студентами, не дают ни адреса электронной почты, ни номера телефона, а на занятиях не разрешают выдвигать собственные идеи. Это досадно. Чего они боятся? У преподавателей «Сьянс По»[153] в расписании не предусмотрены часы для встреч со студентами, и договариваться нужно заранее, не то что здесь. А еще во французских университетах гораздо меньше преподавателей-женщин. Разве это не странно? Хотят быть прогрессистским государством, а сами… Некоторые преподы не отвечают на письма, если пишешь не инклюзивным языком[154]. По-моему, жуткая глупость, насмешит любого в Гарварде. Но не в Стэнфорде… Здешние студентки так сексуально одеваются на выход, как француженкам и не снилось…

– Кто тебе все это наплел? – спросила Лоррен.

– У меня есть старшие друзья.

– Сколько тебе лет? – с улыбкой спросила она.

– Одиннадцать.

– Папа, тебе что-нибудь говорит имя Нил Гринанн?

Вопрос прозвучал в середине обеда, прямо перед десертом. Во взгляде отца читались печаль и боль.

– Конечно…

Рассел на мгновение опустил глаза в тарелку, посмотрел на сына:

– Он был моим другом… Художником первого ряда, одним из лучших в своем поколении… Но покончил с собой, не дожив до тридцати.

Печаль Ван Меегерена была такой тяжелой, что ощущалась на физическом уровне. Прошло очень много лет, а он все еще переживал, и Лоррен почувствовала себя почти виноватой.

– Почему ты заговорил о нем сегодня? Это как-то связано со всем остальным?

– Я нашел в одной книге его пейзажи и понял, что Гринанн писал их рядом с нашим домом…

– Да… – Отец Лео кивнул. – Он любил этот уголок, открыл его для меня задолго до того, как мы здесь поселились. Нил мог сделать потрясающую карьеру, он был лучшим из нас.

Душевная рана Рассела не затянулась, самоубийство друга осталось для него трагедией, а они явились и оживили воспоминания. Лоррен стало стыдно: никому не позволено вваливаться в чужую жизнь, как медведь в валежник.

– А Сьюзен Данбар? – Лео и не подумал остановиться.

– Какая еще Сьюзен?

– Данбар.

– Ах да… напоминала певицу из этой группы… как ее там?

– Blondie.

«Сейчас Сьюзен совсем на нее не похожа…» – подумала Лоррен.

– Что ты хочешь о ней знать? – спросил Рассел.

– Какой она была?

– Так сразу и не скажешь… Я не слишком хорошо ее знал. Следовала за вашим отцом, как собачка на поводке…

«Забавно, Виктор использовал те же слова», – подумала Лоррен.

– …а однажды просто взяла и исчезла… – Рассел нахмурился. – У нее всегда как-то странно сверкали глаза. Я считал ее психопаткой. Больше ничего особенного сказать не могу. Ее быстро забыли.

– Когда? – спросил Лео.

– Затрудняюсь назвать точную дату… Просто не помню. Полагаю, в тот момент, когда отец Лоррен променял ее на другую… женщину.

Настроение Рассела Ван Меегерена вдруг резко изменилось, из его груди вырвалось глухое рыдание.

– Заметил, как странно повели себя твои родители? – спросила Лоррен, когда они с Лео остались вдвоем.

– Еще как заметил!

Она ждала продолжения.

– Они отреагировали, как Чарторыйский. Можно подумать, в прошлом есть нечто такое, о чем никто не хочет говорить. Запретная тема…

– Мы должны выяснить, что это, Лео. И разработать тему «Сьюзен»…

На сей раз она не назвала его Ван Меегереном, и Лео кивнул:

– Согласен.

– Не обижайся, но твои родители что-то от нас скрывают.

Лео помрачнел:

– И снова согласен, но сейчас не время для допроса с пристрастием. Ты, Китти и Тим – нежелательные свидетели. Мне надо остаться с ними наедине.

– Ну так поторопись!

Лео снова кивнул – с недовольным видом: ему не понравилось, что Лоррен раскомандовалась. Она огляделась. На стенах бывшей комнаты Лео теснились постеры Эминема. А также афиши «Бешеных псов»[155] и «Таксиста».

– Ты был фанатом Слима Шейди[156], – сказала она, чтобы сменить тему.

– А ты?

– Аланис Мориссетт и ее «Ironic»…[157] и Тарантино.

Он улыбнулся.

– И Скорсезе, – добавила она.

– You’re talking to me?[158]

– Твой любимый фильм, когда ты был подростком?

– Ммм… Непросто ответить… «Крестный отец», «Апокалипсис сегодня», «Таксист», «Бойцовский клуб»…

– А у меня «Девственницы-самоубийцы»[159].

– Твоя любимая книга? – спросил он.

– В каком возрасте?

– В двадцать лет.

Лоррен задумалась.

– «Средний пол» Джеффри Евгенидиса. А у тебя?

– «Американский психопат» Брета Истона Эллиса.

– Мне пора испугаться?

Наступила ночь. Остатки снега на полях фосфоресцировали под луной. В маленькой комнате на прикроватном столике горела лампа, и Лоррен вообразила, какими были ночи подростка по имени Лео вдалеке от Нью-Йорка, ведь он уже тогда хорошо рисовал и наверняка мечтал о славе и девушках.

– Ты пользовался успехом у противоположного пола? – поинтересовалась она.

– Еще бы.

– Правда?

Он усмехнулся:

– Нет, я был тощим и слишком застенчивым. Только первая красавица лицея Стелла почему-то считала меня загадочным и интересным.

– Вы были вместе?

– Признавайся, Демарсан, ты решила написать мою биографию?

– Да. Назову ее «Правда Подделки».

– Неплохо. А кем были мужчины твоей жизни?

– Тема исчерпана.

– Тогда поговорим о твоей разнузданной сексуальности…

Рука Лео отправилась за открытиями. Он придвинулся совсем близко к лицу Лоррен, и в его серых глазах вспыхнуло желание.

– Мы в доме твоих родителей, не забыл? – сказала она. – И стены здесь тонкие.

– Старики спят очень крепко. А ты не так уж и шумишь.

Лоррен вздохнула: пальцы Лео коснулись самого чувствительного места.

– Не уверена, что это комплимент, – сказала она. – Твое эго было бы польщено, если бы я орала, как Мег Райан в «Когда Гарри встретил Салли»?

Под веками Лоррен разгорался огонь, зрачки расширились, губы горели, когда она прошептала на ухо Лео:

– Хочешь трахнуть меня, Ван Меегерен?

Она укусила его за мочку, прижала ладонью выпуклость в джинсах.

– Угадала, – ответил он.

Жар охватил ее промежность, дыхание замедлилось, стало глубже, их губы соприкоснулись, языки встретились. Несколько минут он ласкал ее нежными и сильными руками, пока она не застонала, выгнув спину. Лео, твердый как камень, вошел в нее, и лоно оказалось влажным. Шелк и мед. Сначала темп был медленным, потом ускорился в ожидании ответных движений, кровать скрипела, Лоррен цеплялась за тело Лео ногтями, затягивая его все глубже, и весь остальной мир исчез. Лоррен задыхалась, кусала нижнюю губу, царапала спину Лео, и вдруг все исчезло, и она достигла высшей точки, на пару секунд опередив его.

– Дьявол… – проговорила она, возвращаясь к действительности. – Я очень шумела?

Лео кивнул, и она ударила его кулаком в грудь:

– Негодяй! Мог бы предупредить! Стыдись, Лео Ван Меегерен! Что обо мне подумают твои мать с отцом?!

Рот Лео разъехался до ушей.

– Они спят в другой половине дома.

– Надо было сказать – уж я бы поорала…

– У меня барабанные перепонки чувствительные…

На тумбочке зазвонил телефон Лоррен. Вызов был от Димитри. Она сомневалась, отвечать ли, оглянулась на Лео и решилась:

– Слушаю…

На экране появилось лицо брата, и Лоррен с трудом удержалась от крика. Те, кто избил молодого человека, поработали на славу: нос приобрел форму проросшего картофельного клубня, на распухших скулах растекались синяки, один глаз – господи боже ты мой! – закрылся до размеров щелочки между веками, другой налился кровью из-за полопавшихся сосудов. Нижняя губа треснула в двух местах.

– Как это случилось?!

Димитри рассказал, что на подземной стоянке на него напал неизвестный и ударил кастетом, повалил на землю и бил ногой. Камбоджийское боевое искусство бокатор не помогло: эффект неожиданности оказался слишком велик, а кроме того, преступник был опытным уличным бойцом.

– Ты был у врача?

– Конечно. Съездил в больницу.

Лоррен была в ужасе, но не могла не спросить:

– Ты разглядел лицо?

– Нет, он был в капюшоне.

– Этот гад что-нибудь сказал?

– Да… – Димитри выдержал паузу. – «Передай сестре, пусть не пытается меня искать!»

Лоррен долго молчала – происшествие с братом сильно ее напугало. Сильнее, чем случай в Центральном парке. Она стала умолять Димитри быть осторожнее, не выходить из дома, он отказывался, утверждая, что в следующий раз будет во всеоружии.

– Это тебе надо беречься, ему нужна ты, а не я. Я с ума схожу из-за тебя!

– Успокойся, милый, я не одна.

– А с кем? – Глаз Димитри (красный, но открытый) блеснул.

Лоррен максимально коротко описала ситуацию, косясь на Лео.

– Уверена в этих людях?

– На все сто. Они ни при чем. Один коп, Финк, взялся за расследование.

Димитри осторожно кивнул и поморщился от боли.

– Держи меня в курсе, – велел он. – Если что, сразу звони. Днем или ночью.

– Мы все ближе, – прокомментировал Лео. – И он это знает.

Потрясенная Лоррен подняла на него глаза.

– Не хочу, чтобы члены семьи страдали из-за меня, – сказала она, садясь на кровати и обнимая себя за колени, не в силах унять дрожь. – Не хочу вовлекать в эту историю никого из близких: ни Тима, ни двух По́лей, ни Димитри. В следующий раз он членовредительством не ограничится.

На последней фразе голос Лоррен сломался: себя она могла худо-бедно защитить, тех, кто находился за шесть тысяч километров от Нью-Йорка, – нет. Лео притянул ее к себе – она прижалась, ища утешения.

– Думаешь, он отстанет, если ты бросишь его искать? – мягко спросил Лео. – Все началось задолго до того, как мы пошли по его следу. Он всего лишь пытается выиграть время, а значит, мы близко, совсем рядом. Мы должны еще раз обдумать все, что узнали к сегодняшнему дню, и отыскать ниточку к нему.

– Или к ней… – добавила Лоррен.

39

Я возвращаюсь к нью-йоркскому груву.

KISS, «New York Groove»[160]

Лео проснулся и увидел застывшую у окна Лоррен. Он встал, подошел, неслышно ступая босыми ногами, обнял ее за талию и положил подбородок на плечо. Она прижалась спиной, щекоча волосами его щеку.

– Давно проснулась?

– Я не спала.

Лео перевел взгляд на пейзаж за стеклом и увидел, что снова пошел снег. Крупные снежинки кружились в воздухе, создавая обстановку детского праздника и чистой радости. «Возможно, это моя последняя зима…» – меланхолично подумал он.

– Нужно успеть вернуться в Нью-Йорк, пока дороги не замело…

– Будьте осторожны, – наставляла их через полчаса миссис Ван Меегерен. – Лоррен, милая, я очень рада, что мы познакомились, и надеюсь как можно скорее снова увидеть вас в нашем доме.

Лоррен тронула искренняя теплота этой фразы, тем более что старший Ван Меегерен простился с ними куда сдержаннее, а Лео упрямо молчал. Он так злился на отца, что боялся сорваться, если скажет хоть слово.

– Берегитесь гололеда! – наставительным тоном произнесла Китти.

– Если потеряешь сцепление с асфальтом, – перенял эстафету Тим, – смотри в ту сторону, где хочешь оказаться, и тихонько крути руль туда же. Держи траекторию. Не тормози и не ускоряйся.

– Слушаюсь, сэр! – рявкнул Лео и улыбнулся.

– Гололедное место практически невозможно заметить издалека, но, если включишь фары, увидишь отсвет. Это работает только днем.

Лео посмотрел на сестру:

– Есть хоть что-нибудь, чего не знает этот мальчик?

– Я не мальчик!

Китти взъерошила сыну волосы и сказала:

– Такого немного, братец, уж не знаю, хорошо это или плохо.

Холодный влажный воздух коснулся лица Лоррен, когда она вышла на крыльцо.

– Мне понравились твоя мать, твоя сестра и даже твой отец: они не жеманные, общаются просто, без церемоний. А Тима я уже полюбила.

Последнее замечание доставило Лео удовольствие.

Они ехали по просторам Дикого Леса[161] по шоссе 23А, и дорога белым шарфом ложилась под колеса машины. Лео вел осторожно, ускорялся аккуратно, выше восьмидесяти скорость не набирал. Он залил полный бак на заправке у Хейнс-Фоллс, прямо перед ними снегоуборщик расчистил асфальт, но Лоррен все равно с тревогой всматривалась в стремительно темнеющее небо.

Лео глядел только на дорогу, а Лоррен искоса, украдкой, посматривала на его осунувшееся, усталое лицо. Она почувствовала, что задыхается от одной только мысли о сгустке мрака, поселившемся внутри Лео. Он будет расти и в конце концов поглотит Лео, как черная дыра – соседние галактики.

Не позволяй страшной мысли угнездиться в твоей башке, идиотка! Она смертоносна!

– Я обдумал вчерашний рассказ отца, – сказал Лео.

Гигантские заснеженные ели, обрамлявшие дорогу, и обледеневшие сугробы напоминали декорации сказочной феерии.

Лоррен в короткой джинсовой юбке, ребристых колготках, толстых шерстяных носках, бежевой водолазке, клетчатом пончо с бахромой и коричневых кожаных ботинках напоминала хиппушку конца шестидесятых. «Плевать на стиль! – думала она. – Зато тепло…»

– Ну и?..

– Вспомни, как он закрылся. Никогда не видел его таким… враждебным. Что-то происходит, вот только я не понимаю что…

– Думаешь, он может знать того, кто нам нужен? – удивилась она, но вопрос задала небрежным тоном, боясь обидеть Лео.

Тот покачал головой:

– Нет. С какой стати? А если бы знал, непременно рассказал бы, поверь. Он хороший человек и оказал бы нам любую помощь. Но есть кое-что еще…

– Согласна.

– Мы возвращаемся к тому же вопросу: может преступник действовать одновременно в Париже и Нью-Йорке?

– Это не один и тот же человек.

– Верно.

– Считаешь, моему брату грозит опасность?

– Пока сталкера не задержат, в опасности будут все.

Лоррен готова была удариться в панику.

– Твои два По́ля могут нанять телохранителей?

– Да. Во всяком случае, на какое-то время.

– Вели матери уехать из Парижа. Ей есть где укрыться?

– В Боньё – это в Любероне – у нас есть дом. Там живет семейная пара, сторожит. Они за матерью присмотрят.

– Прекрасно. Остается Димитри…

– Брат слишком большой гордец, – ответила Лоррен. – Он ни за что не станет прятаться.

В голосе Лоррен прозвучала тревога, Лео посмотрел на нее и хитро улыбнулся:

– Есть одно решение.

– Какое?

– Пусть летит в Нью-Йорк. Скажи, что тебе страшно, что ты просишь его защиты…

Она задумалась, улыбнулась и кивнула:

– Может сработать. У него разряд по… забыла, как называется это боевое искусство… Димитри обожает разыгрывать рыцаря и прилетит.

Сообщение пришло в тот самый момент, когда они наконец покинули леса и выезжали по автомагистрали штата Нью-Йорк у деревни Согертис.

У тебя все хорошо? Сьюзен сказала, что ты куда-то отлучилась.

Это был Поль-Анри. Она напечатала ответ.

В Нью-Йорке, в Нижнем Манхэттене, в штаб-квартире департамента полиции Нью-Йорка, детектив Доминик Финк разглядывал документ, лежавший перед ним среди груды бумаг, ноутбука, стаканчика горячего кофе, сэндвича с пастромой и капустным салатом на ржаном хлебе. Через окно своего кабинета он видел подъездной пандус Бруклинского моста. Напротив тянули головы вверх новые небоскребы. Будущие резиденции миллионеров с иронией взирали сверху вниз на здание департамента, отвечающего за дешевое городское жилье.

Финка нисколько не удивляло нелепое соседство. Некоторые профессии лишают человека всех иллюзий, и работа полицейского принадлежит к их числу.

С улицы доносился приглушенный вой сирен, кряканье клаксонов и рычание моторов. Финк любил этот фоновый шум, как автограф родного города, и с удовольствием открыл бы окно и послушал голос пробок и свист пурги над замерзшими улицами. Инспектор, в отличие от большинства людей, любил холодные белые зимы – они напоминали ему о детстве, прошедшем в жалкой квартирке на другом берегу реки.

Откусив от сэндвича, он задумался над смыслом того, что лежало перед ним. На вид – ничего подозрительного, и все же… Он запросил у судьи ордер на проверку телефонных звонков Сьюзен Данбар и Эда Констанцо. И ему повезло. Женщина больше тридцати раз звонила в декабре в Париж на один и тот же номер. Возможно, по работе, но почему ночью? Тот, кто отвечал Данбар, был не на работе, а дома.

Интересно…

Финк еще раз взглянул на имя абонента Сьюзен Данбар: Поль-Анри Саломе. Компаньон Лоррен Демарсан по DB&S. Полицейский мог бы, не боясь проиграть, поставить на то, что в случае смерти одного из трех компаньонов его доля отходит к двум остальным.

Финк был рыжим, как лис, и таким же хитрым, – во всяком случае, так ему нравилось думать. Он не представлял, как глубоко заблуждается.

Полночь в Париже, вечер того же дня.

Поль-Анри Саломе стоял на одной из передвижных лестниц в своей библиотеке и рассматривал первое издание «Госпожи Бовари», выпущенное в 1857 году, in duodecimo[162], в сафьяновом переплете на прочной веленевой бумаге. Редкое издание.

В соседней гостиной зазвонил телефон. Поль-Анри потуже затянул пояс халата из камчатого шелка и по восточному ковру босиком дошел до винтажного аппарата.

– Слушаю…

– It’s me…[163]

Короткая пауза.

– Это Сьюзен, – повторила женщина. – Боюсь, Лоррен что-то подозревает.

40

Чтобы ходить по Нью-Йорку,

вам необходим пистолет.

Кэт Стивенс, «New York Times»[164]

Следующим вечером Гонзо открыл картонные коробки из «Дома Пекинской утки», стоявшие в ряд на низком столе, и по лофту, как джинн из лампы, заструились ароматы азиатской кухни.

– Паровые фрикадельки, – начал перечислять Гонзо, – весенние рулетики, свинина в кисло-сладком соусе, креветки, жаренные в масле с имбирем и шалотом, морские гребешки и кальмары фри…

Он раздал палочки и бумажные салфетки, но Лео сходил на кухню за приборами.

– Еретик… – прокомментировал Гонзо.

Все были голодны. Лоррен весь день нагоняла время, потраченное на их эскападу, и практически ничего не ела с утра. Гонзо в режиме нон-стоп возил бизнесмена из Миннесоты – или из Миннеаполиса? – у которого были дела в Нью-Йорке, а Лео все утро стоял у мольберта, после чего отправился в гимнастический зал.

– Боже, до чего вкусно! – простонал Гонзо. – Ну же, банда обжор, признайте, что это вкусно-вкусно-вкусно…

– Восхитительно, – согласилась Лоррен. – Нежно, мягко, смачно, гениально, слюна так и капает…

– Довольно… китаезничать, – попросил Лео.

Оревильи крутился вокруг стола, как танцующий дервиш, хвост возомнил себя пропеллером, пасть была приоткрыта. Пес сопровождал глазами каждый кусочек вкуснотищи, проплывавшей в нескольких сантиметрах от его носа. Зазвонил телефон Лео, и на экране высветилась фамилия. Маккена. Он ответил.

– У меня есть то, что ты ищешь, – сказал ирландец.

– Когда?

– Сейчас.

Ирландец продиктовал адрес: набережная Ист-Ривер, между мостами Бруклина и Манхэттена.

– Мне нужно ненадолго отлучиться, – сообщил Лео друзьям, закончив разговор.

– Кто это был? – спросила Лоррен.

– Потом объясню.

– Маккена? – догадался Гонзо.

Лео кивнул.

– Составить тебе компанию?

– Останься с Лоррен.

Секунду спустя Лео испарился.

Фрэнк Маккена любовался роскошной ночной панорамой: Ист-Ривер катила черные воды с миллионами золотистых отсверков, справа и слева высились мосты на гигантских опорах, неся реку света на другой берег. Мягкая шляпа и поднятый соболий воротник зимнего пальто придавали Маккене вид киношного гангстера, но Лео узнал его силуэт. На почтительном расстоянии угадывались две тени, мрачные и наводящие ужас, как призраки.

– Ты начал писать? – не оборачиваясь, спросил ирландец.

– Да…

Лео соврал наполовину: он действительно взялся за работу, но писал совсем не то, чего ждал Маккена.

– Врешь.

Ледяной тон Маккены подействовал на Лео как порыв смертоносного ветра.

– Я дал слово, Фрэнк, но мне нужно время…

– Его больше нет. Первую я хочу получить до начала следующего месяца.

Ирландец медленно повернулся.

– Признайся, что тебе страшно, – приказал он.

– Мне страшно, – согласился Лео.

– Тем лучше. Другого я бы уже наказал. Понимаешь, что это значит?

– Да.

– Но просишь о новой услуге, не закрыв предыдущий долг, чем ухудшаешь свое положение.

– Фрэнк…

– Помолчи. Не зли меня, Лео. Ты устал и плохо выглядишь…

Ирландец протянул ему пакет:

– Держи. Серийный номер сбит. Отследить невозможно. Это для защиты от Партриджа?

– Нет, для другого дела.

– Умеешь пользоваться?

– Я служил в армии.

– Давно?

Лео промолчал.

– Не знаю, во что ты вляпался, мой мальчик, – сказал Фрэнк, – но для подобного требуются стальные нервы. Можешь этим похвастаться? В какой момент насилие становится приемлемым? Ты когда-нибудь задавался этим вопросом? Каждый человек имеет безусловное право защищаться. Иногда закон нам мешает. Я именно этим и занимаюсь: защищаю себя от всех, кто хочет мне навредить. Мы живем в жестокое время: жестокие люди, подобные мне, имеют колоссальное преимущество перед большей частью сограждан.

Лео не нашелся что сказать.

– Сейчас сучий потрох Ройс Партридж Третий верит, что находится в полной безопасности под защитой своих горилл. Он, конечно, все еще слегка опасается, но только слегка. Я никуда не тороплюсь. Времени у меня много. Мало-помалу он утратит бдительность. Расслабится – вместе со своими охранниками. Тут-то я и нанесу удар. Со скоростью велоцираптора. Хищники не равны между собой: у леопарда нет шансов против крокодила. Партридж познает справедливость этой истины на собственной шкуре. Есть всего один способ вразумить скота, не желающего понимать слов. Нужно заставить его пожалеть о том, что он родился.

Лео не захотелось воображать, как именно собирается действовать Маккена.

– Спасибо, Фрэнк.

В лофте он развернул тряпку, пластиковый промасленный пакет и увидел оружие. Компактное, черное, матовое. Лоррен как завороженная смотрела на пистолет.

– Зачем он тебе? – заикаясь, спросила она.

– На всякий случай. Для нашей защиты.

– Серьезно? Ты пугаешь меня, Лео…

– В этой стране, Лоррен, у многих есть оружие, в том числе у Гонзо. Заводят его не для того, чтобы стрелять от случая к случаю.

– Это правда, – подтвердил Гонзо. – Последний раз я убил человека полгода назад: у меня разболелись зубы, а соседи шумели.

– Не смешно… – слабым голосом произнесла Лоррен. – Я принципиально против огнестрельного оружия.

– Я тоже. – Лео кивнул. – Из-за него в этой стране гибнет все больше невинных людей. Чаще всего его пускают в ход во время глупых семейных разборок, но выбора у нас нет.

Лоррен с ужасом подумала о своем враге, который скрывается где-то там, снаружи, карауля каждое их движение в ожидании удобного момента.

– Я всякий раз обмираю от страха, думая о том, что он сделает в следующий раз, – призналась она и посмотрела на часы. – Хорошо хоть Димитри скоро сядет в самолет и будет в безопасности.

Часом раньше сводный брат прислал ей сообщение: «Завтра первым рейсом вылетаю в Нью-Йорк». Из предосторожности Лоррен попросила двух Полей отвезти его в аэропорт.

– Нью-Йорк все больше напоминает форт Аламо, – нахмурился Гонзо. – Не нравится мне ход событий…

В Боньё, той части Воклюза, которую называют маленьким Любероном, весь день дул свирепый мистраль. С наступлением вечера он превратился в легкий бриз, который в четыре утра принялся играть в кронах атласских кедров и зеленых дубов, росших вокруг сельского дома, и с кустом жасмина под балконом.

С возрастом сон матери Лоррен стал хрупким, как крыло бабочки. Измученная ветреной погодой, она перевернулась на другой бок, открыла глаза и прислушалась, хотя больше всего на свете хотела снова отключиться.

Франсуазе Бальсан почудился какой-то шум.

Дом был старый и разговорчивый – традиционный сельский дом, куда входили через кухню, как в прежние времена. Полы были деревянные, на облицовку стен пошел камень с соседних полей. Единственными современными предметами, которыми пользовалась мадам Бальсан, были реверсивный тепловой насос и великолепное двухместное купе Sunbeam Alpine с откидным верхом – на нем, надев белые кружевные перчатки, она ездила в деревню, подражая Грейс Келли в фильме «Поймать вора»[165].

Франсуаза могла опознать каждый звук в окрестностях дома: шепот ветра в оливах, гром, стрекот летних цикад, скрип кровли, стук дождевых капель по круглой черепице.

Этот шум отличается от всех остальных звуков.

Он не только исходил от человека, но и был скрытным, тайным и злонамеренным.

Звук разбитого стекла…

Она резко села на кровати, услышав еще один звук, внизу, на первом этаже. Кто-то задел стул, и ножка, проехав по полу, вскрикнула фальцетом. Изначально пол сделали из высокого тростника и покрыли гипсом, так что он был звучащим.

– Кто тут? – крикнула Франсуаза, и сердце затрепыхалось в груди, как птенчик.

Наступила зловещая тишина, и Франсуаза поежилась. Такая тишина страшнее любых звуков. Женщине хотелось кричать, ругаться, грозить, выказывать привычную боевитость, но она и дышала-то через раз. В голове билась единственная мысль: «Я одна, совсем одна, никто меня не спасет…» Жюстен и Наис ночевали в сторожке, в тридцати метрах от главного дома. И зачем только она поддалась на уговоры Поля-Анри и уехала из Парижа?!

Он и другой Поль, этот болван де Буржин, что-то говорили об опасности… Какой опасности? Смешно! А теперь она умирает от страха.

До Франсуазы снова донесся шум – снизу, со стороны кухни. Видимо, грабитель там и вошел, разбив стекло в двери.

На этот раз она наконец отреагировала: соскочила с кровати, кинулась к балконной двери, рванула шпингалет и в ночной рубашке выбежала на балкон.

– Жюстен! Наис! На помощь! На помощь!

Франсуаза орала во все горло, и внизу, за огороженными диким камнем террасами, где были высажены суккуленты, зажегся свет в сторожке.

Она снова закричала, срывая голос.

Из кухни выскочил человек и рванул к кедровой роще, где и исчез, а Франсуаза на подгибающихся ногах вернулась в комнату и схватила телефон.

Два часа спустя, в Париже, «мазерати-гибли» Поля Буржина мчался по шоссе А1 к Руасси – Шарль-де-Голль, обгоняя всех и каждого на скорости, которая могла бы обеспечить ему два прокола в правах при встрече с патрульной машиной. Рядом сидел Димитри, на заднем сиденье – уродливый мужчина, бывший полицейский из отдела по борьбе с организованной преступностью, переквалифицировавшийся в телохранителя особо важных персон. Он молча, не отрываясь, смотрел в затылок молодому человеку.

– Я опоздаю на самолет, – процедил сквозь зубы Димитри.

– Не волнуйся, успеем. Будем на месте через пятнадцать минут.

– Где Поль-Анри?

– У него другие дела… Важные.

– Я мог вызвать такси или поехать на RER, – не успокаивался Димитри.

– Ни в коем случае! Ты не будешь разгуливать один где попало после всего случившегося, – спокойно ответил Поль № 2. – Пока не пройдешь контроль, мы ни на шаг тебя не отпустим.

– Это я понял… – Димитри посмотрел в зеркало и встретился взглядом с телохранителем.

41

За минуту в Нью-Йорке

все может измениться.

Eagles, «New York Minute»[166]

– До прилета Димитри меньше двух часов, – сказала Лоррен.

В Нью-Йорке было восемь утра.

– Тогда за дело, – ответил Лео, допивая кофе по-итальянски.

Он только что вышел из душа и в шортах сидел на табурете. Лоррен, одетая по всей форме, завтракала за стойкой. Гонзо лежал на своем любимом диване, где провел ночь.

– Я выгуляю пса, – сказал Гонзо, зевая и потягиваясь. – Нам обоим надоело изображать золотые слитки в сейфе банка «Чейз-Манхэттен». Я прав, пес?

Оревильи весело тявкнул.

– Если бы все существа нашего мира напоминали тебя, жизнь стала бы гораздо легче, – подвел итог Гонзо и снова зевнул. Потянулся еще раз, продемонстрировав надпись на пижаме: «Если ты это читаешь, значит провел лучшую ночь твоей жизни».

Лео позвонила Китти.

– Ты не поднимешься к себе, Тим? – Этот вопрос сестра Лео задала сыну в ста восьмидесяти километрах от Нью-Йорка, в доме своих родителей.

– Почему я не могу остаться? – заупрямился Тим.

– Делай, что сказано! – непривычно строгим голосом велела мать.

Мальчик пожал плечами и молча удалился. Он всегда точно знал, когда стоило торговаться, а когда нет. Китти повернулась к родителям, не сводившим глаз с нее и двух рюкзаков с вещами: их дочь и внук возвращались в Нью-Йорк.

– Лео должен узнать правду. – Она продолжила разговор, начатый до выдворения Тима. – После случившегося вам придется признаться.

– Зачем? – спросил Рассел Ван Меегерен, бросив на дочь неприязненный взгляд. – Настоящая мать здесь: она его воспитала, а другая всего лишь произвела на свет.

– Предпочитаете, чтобы он все выяснил сам, или все-таки решитесь? Как он, по-вашему, отреагирует, когда узнает, что ему всю жизнь врали?

Она посмотрела на мать:

– Что думаешь, мама?

Эми Ван Меегерен побелела как мел:

– Ты хоть понимаешь, что это будет означать для меня после стольких лет, а, Китти?

– Понимаю… Но время пришло. Давно надо было облегчить душу. Он сейчас ворошит прошлое… И рано или поздно докопается до правды… Откройтесь Лео. Он поймет.

Родители упрямо молчали, и Китти пригрозила:

– Если не решитесь, придется мне.

Рассел испепелил дочь взглядом:

– Поступишь так – ответственность будет на тебе.

– И не рассчитывай, папа. Я пришлю Лео к вам. Он всех нас любит. Он простит. Во всяком случае, я на это надеюсь…

Тим сидел на верхней ступеньке и слушал разговор взрослых. Увидев поднимающуюся по лестнице мать, он спросил:

– Бабуля с дедулей сделали что-то плохое?

– Давно шпионишь? – грозным тоном спросила Китти.

– Ты не ответила: они поступили плохо? Это связано с Лео? Бабушка – не его настоящая мать, так? Тогда кто настоящая?

– Нет, Тим. Они ничего плохого не делали. Просто хотят защитить память старого друга. Дружба – очень важное дело.

– Я знаю, – серьезно ответил Тим. – Лео – мой лучший друг.

Облака затянули все небо, ветер задувал порывами, дождь в Боньё готов был пролиться на землю, когда такси из Авиньона въехало на каменистую дорогу. Здесь не было ни изгороди, ни ворот, только табличка, прибитая к сосне, с надписью «Лу Параис».

Проехав около километра, они увидели дом. Оливы и зеленые дубы, выкрученные, как языки огня, желтая мимоза, камни цвета охры на фоне хмурого неба словно бы сошли со страниц книги Жана Жионо[167]. Франсуаза Бальсан вышла на порог, услышав шум мотора. Поль-Анри расплачивался с таксистом под первые раскаты грома и завывание ветра, гнущего деревья к земле. Она улыбнулась, увидев, как крестный Лоррен нарядился для поездки на юг: костюм из небеленого льна, белая поплиновая рубашка, лаковые туфли, шейный платок и панама.

– Приношу свои извинения, – сказал он, борясь с мистралем за власть над шляпой. – Утром я сел в первый поезд, но между Лионом и Валансом на пути упало дерево. Результат – три часа опоздания. Ждать регионального экспресса до Кавайона я не стал и взял такси в Авиньон.

«Говорит, как Доде…»

– Меня не интересуют твои транспортные проблемы! – огрызнулась Франсуаза. – Немедленно объясни, что происходит и почему мне грозит опасность?

Злобное любопытство во взгляде дало Полю-Анри понять, что на сей раз он не отделается пустыми словами.

– В последний раз ты и твой компаньон были уклончивы, – продолжила мать Лоррен.

Ответа она не дождалась и отдала приказ:

– Говори немедленно!

Лоррен прочла сообщение от Поля-Анри:

Напиши, когда Димитри приземлится.

Лоррен собралась было ответить, но из суеверия решила дождаться встречи с братом. Страх разъедал душу. Нужно успокоиться, оба Поля видели, как он прошел паспортный контроль, ему ничего не грозит. Ей до смерти захотелось допросить обоих, но она удержалась: из просьбы Поля-Анри следует, что Димитри уже в самолете.

Лео говорил по телефону на другом конце лофта и выглядел встревоженным и усталым, а закончив, посмотрел на Лоррен, и она по глазам поняла, что он в недоумении.

– Звонила Китти. Сказала, чтобы я все бросил и поговорил с родителями. О моей матери. Она считает, что человек, которого мы ищем, может быть связан с ней…

Вид у Лео был потерянный, и Лоррен расстроилась:

– Что все это значит?! Чарторыйский говорит, что твоя мать была самой красивой женщиной Земли, а теперь это… Ты думаешь, что…

– Я не знаю, что думать! – Лео посмотрел на Гонзо. – Одолжишь мне свою тачку?

Тот указал на Лоррен и спросил:

– А мы поедем на лимузине за ее братом, так?

– Верно. Выведи собаку и вези Лоррен в аэропорт, а я отправляюсь в Таннерсвилл. Не отпускай ее от себя ни на шаг.

– Буду беречь, как гамбургер из «Бургер-Джойнта», – успокоил друга Гонзо.

Лицо Лео исказила гримаса боли.

– Что такое? – вскинулся Гонзо. – Что не так?

– Все так… Занимайтесь своими делами, иначе не успеете в аэропорт к прилету Димитри.

– Это наверняка был обычный грабитель, только и всего.

– Только и всего? В мой дом среди ночи влезает грабитель, я сплю на первом этаже, одна, беззащитная, и об этом ты смеешь говорить: «Только и всего»?

Поль-Анри Саломе поежился.

– Ты обязан был все рассказать! – кричала Франсуаза. – Лоррен – моя дочь, идиот, и она в опасности!

– Лоррен не одна, – заметил Саломе. – С ней Димитри и двое друзей.

От гнева у Франсуазы Бальсан раздулись ноздри.

– Двое друзей? В Нью-Йорке? Что за друзья, почему я ничего о них не знаю? А ты знаешь?

– Нет, но Лоррен заверила меня, что они надежны, как скала.

– Лоррен его заверила! И ты удовлетворился словами?

Последний вопрос Франсуаза почти провизжала, что не сулило ничего хорошего.

– Кто я, по-твоему, такая? Пятое колесо телеги? Никудышная мать? Меня ни во что не ставят?

И тут у Поля-Анри Саломе кончилось терпение. Он подумал: «Ну все, хватит! С меня довольно! Больше эта женщина не будет меня унижать!»

Поль-Анри уставился на Франсуазу, и его синие, стального оттенка, глаза полыхнули огнем. Он начал обличительную речь:

– Ты – женщина, которая всегда думала только о себе. Ты – самая эгоистичная, самая спесивая, лишенная родительских чувств и не способная на сопереживание мать на свете. Ты предпочитала окружать себя любовниками и «куртизанами» – да-да, исчадиями порока – или кататься на лыжах в Довиле, вместо того чтобы заботиться о детях, оставшихся без отцов. Ты – худшая мать на свете, а Лоррен и Димитри каким-то чудом превратились в замечательных молодых людей, которыми следует гордиться… Но ты, как обычно, замечаешь только себя, ты не способна ни на восхищение, ни на благодарность.

Франсуаза Бальсан стояла разинув рот, потрясенная до глубины души тоном и словами верного друга. В нее как будто ударила молния.

– Ты веришь в то, что сказал?

– На двести процентов! Я останусь тут на сутки, переночую в твоем доме – хочу убедиться, что все в порядке, – потом вернусь в Париж. Ты вольна раздружиться со мной, но кто-то должен был высказаться о твоем характере, чертова ты проклятая дура! Так-то вот, Франсуаза Бальсан…

Часть четвертая

Верхом на смерти (Жан-Мишель Баския, холст, акрил, карандаш)[168]

42

О, скажи мне что-нибудь,

чего я еще не знаю.

Гарри Стайлз, «Ever Since New York»

Туристы со всего мира, деловые мужчины в костюмах и галстуках, деловые женщины в строгой одежде, пассажиры из Европы, Азии, Африки, Латинской Америки, с Ближнего Востока, бортпроводницы, стюарды, пилоты, таксисты, продавцы бутиков… Лоррен огляделась: зал прилета Терминала 1 заполнила космополитичная, пестрая, взбудораженная толпа.

Потом двери открылись, выпуская первых пассажиров рейса «Эр Франс» из Парижа, – они летели бизнес-классом, и у них была только ручная кладь.

За ними следовали прилетевшие «экономом».

Димитри не видно.

Пульс Лоррен зачастил. Она смотрела на лица и силуэты: все были по-своему уникальны, среди населения Земли нет двух похожих особей.

Где же Димитри?

Лоррен нервничала все сильнее, заново переживая сцену своего одинокого – без Лео! – отлета месячной давности.

Людской поток следовал мимо нее: улыбки, объятия, встречи, смех, – но брата не было. «Боже, пусть он появится!» – взмолилась Лоррен, сама не понимая, к какому богу взывает. Показались последние пассажиры, и у Лоррен подогнулись ноги.

«Где он, чтоб его!»

Она уже собралась уходить, когда двери открылись в последний раз, и Лоррен чуть не расплакалась от облегчения. Брат выскочил в зал с рюкзаком на плече, увидел ее, улыбнулся, и она вдруг поняла, почему его так долго не выпускали: изуродованное побоями лицо насторожило полицейских.

Димитри шел к Лоррен, она узнавала молодой веселый блеск его глаз и радовалась.

– Я на секунду решила, что ты не появишься, – прошептала она, крепко обняв брата, и ее голос задрожал.

– Разве Поль & Поль не сообщили, что засунули меня в самолет? Вернее, один из Полей, у другого образовалось срочное дело.

– Конечно сообщили, но у меня, кажется, развилась паранойя, – призналась Лоррен. – Поль-Анри – на юге, у мамы. Она звонила. Была… странная. Кто-то вломился в дом ночью… Она плакала… Спрашивала, люблю я ее или нет…

Димитри еще крепче обнял сестру.

– Уверена, что мы говорим о нашей маме? – съязвил он. – Видимо, мадам здорово перепугалась. Думаешь, что это как-то связано со сталкером?

– Возможно, простое совпадение: грабежи на юге – обычное дело…

– Привет, я Гонзо, – произнес голос рядом с ними.

Лоррен заметила, как насторожился Димитри, его взгляд стал враждебным.

– Гонзало – мой друг, – сказала она. – Он меня охраняет. Можешь ему доверять.

– У меня приказ – ни на мгновение не оставлять Лоррен одну. – Гонзо улыбнулся. – Я сторожу вашу сестру, как семейные драгоценности. А ими я очень дорожу.

Лоррен увидела, что брат расслабился, даже улыбнулся. Он пожал Гонзо руку.

– Сейчас вернусь, я быстро, – сказал он.

В мужском туалете Димитри не зашел в кабинку, но долго мыл руки, разглядывая в зеркале свое покалеченное лицо, и не повернул головы в сторону мужчины, вставшего к соседней раковине. Ухо этого человека напоминало цветную капусту, черные глаза глубоко сидели в глазницах.

Лео остановился у дома родителей и выключил двигатель. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Потянулся до хруста в костях. Он поставил рекорд – добрался из Нью-Йорка меньше чем за два часа. На пороге появился небритый отец в линялых джинсах, футболке и шерстяном жакете с воротником-шалькой. Ветер ерошил его седые волосы, он выглядел усталым стариком, и у Лео от жалости заныло сердце. Он вышел из машины, сделал несколько шагов, остановился в двух метрах от Рассела, тот посмотрел ему в глаза и произнес, тоскливо и печально:

– Значит, сестра тебе сказала… Входи. Пора покончить с этой историей.

– В эксгумации прошлого мало хорошего.

Отец стоял спиной к Лео и делал вид, что смотрит на падающий за окном снег. Его голос звучал глухо, еле слышно. Он повернулся, посмотрел на сына покрасневшими глазами и тяжело опустился в любимое кресло.

– Прошлое подобно кладбищу. Человек, раскапывающий могилу, оскверняет ее. Нельзя профанировать прошлое.

– А врать детям можно?

Лео тут же пожалел о вырвавшейся фразе, прозвучавшей как пощечина.

– Мы поступали так ради твоего блага… Ты хоть осознаешь, что мать любит тебя больше всех живых существ на свете?

– Моя мать… По-моему, именно о ней мы и должны поговорить… – неприятным тоном заметил Лео. – Кстати, где она сейчас?

– Наверху. Плачет…

– Я говорю о другой… матери.

И Рассел Ван Меегерен решился:

– Мне многое придется объяснять… Не знаю, с чего начать… Садись. И слушай. Молчи и слушай.

43

Среди призраков и цветов Нью-Йорка.

Sonic Youth, «NYC Ghosts & Flowers»[169]

– Ух ты! – воскликнул Димитри, увидев открывшуюся его глазам панораму.

Лоррен улыбнулась: ее младшего брата увезли из Нью-Йорка в возрасте четырех месяцев, и сегодня он впервые ступил на американскую землю. Он и сам вряд ли понимал, почему боялся возвращения в город, где родился. Во Франции Лоррен опекала мальчика, а он превратился в молчаливого замкнутого подростка, оттаявшего только после восемнадцати, но она знала, что за внешней жизнерадостностью скрывается незаживающая рана.

Димитри высказал неожиданную просьбу, застав врасплох и Лоррен, и Гонзо.

– Ты же помнишь, сестренка, что в юности я обожал романтические киношки, где действие происходит в Нью-Йорке. Обливался слезами, переживал за героев, а теперь хочу своими глазами увидеть места действия. Давай прямо сейчас, ладно?

Лоррен колебалась недолго. «Почему бы тебе не прогулять работу, чтобы порадовать брата? Сотрудники решат, что шефиня слишком часто отсутствует, но на их мнение можно наплевать!» Работа отошла на второй план на фоне болезни Лео, заставлявшей ее ценить каждый новый день как последний, и той смертельной опасности, что нависла над ней самой и ее близкими.

Путешествие по памятным местам они начали с Эмпайр-стейт-билдинг. Здесь, на площадке обозрения, на самом верху небоскреба, встретились Мег Райан и Том Хэнкс – «неспящие в Сиэтле».

– Этот фильм – творческий поклон другой романтической комедии, вышедшей на экран в пятьдесят седьмом. Я имею в виду фильм с Кэри Грантом и Деборой Керр «Она и он», – объяснял Димитри, не замечая ни ледяного ветра, свистевшего в ушах, ни сгустившихся туч.

– Тирамису, – сказала Лоррен, которую развеселил их импровизированный поход по памятным местам.

– Тирамису, – с улыбкой повторил Димитри.

– При чем тут тирамису? – удивился Гонзо.

– В «Неспящих» есть легендарная сцена, – принялся объяснять Димитри. – Сэм, герой Тома Хэнкса, вдовец, живет вдвоем с сыном и четыре года не встречался с женщиной. И вот он договаривается о свидании и спрашивает у лучшего друга, как себя вести, чтобы не показаться незнакомке полным идиотом. Тот отвечает односложно: тирамису. В девяностых никто в Америке, кроме итальянцев, не знал, что такое тирамису, а интернета тогда не было. В результате коммутатор кинокомпании TriStar Pictures буквально взорвался от шквала звонков: люди хотели знать, что такое ти-ра-ми-су? Черт, гениально, что я здесь!

Димитри пожирал глазами плоские заснеженные крыши, стрелы небоскребов, огромный прямоугольник Центрального парка, накрытого ватной шапкой тумана.

– Знаешь, братец, мне тоже нравится это место, но я замерзла. Называй следующую точку.

– Принс-стрит, сто два.

– «Привидение»! – воскликнул Гонзо. – Обожаю этот фильм!

– Нил Гринанн был гений, – сказал отец Лео.

– Как он связан с моей матерью? – удивился Лео.

Рассел Ван Меегерен дрожащей рукой поднес к губам стакан, сделал большой глоток, и Лео вдруг подумал, что отец, сам того не заметив, сделался пьянчужкой.

– Не торопи меня. Нил, лучший в своем поколении, был человеком без кожи, хрупким, подверженным паническим атакам. Он родился в скромной семье, жившей в Йонкерсе, в детстве был хилым, и другие мальчишки обижали его. Мать с отцом все время собачились, и папаша оттягивался на мальчике, награждая то тычком, то подзатыльником. Нил вырос одиноким интровертом, чудовищно закомплексованным и ранимым, не способным управлять собственной жизнью. Мы познакомились на факультете и сразу подружились. Он был этаким вольтеровским Кандидом с золотым сердцем, чистым молодым человеком, не знавшим физической стороны любви. А в живописи был бунтарем. Современное искусство тогда еще не стало насосом для выкачивания денег, хотя к этому все шло. Нил ненавидел эту сторону художественной жизни Нью-Йорка, он замышлял сжечь Музей современного искусства, чтобы привлечь внимание к коммерциализации искусства. Нила ломало, он впадал то в депрессию, то в эйфорию, очень скоро начал принимать наркотики, много пил. Я несколько раз заставлял его пройти курс детоксикации, но демоны не отставали. Тоску, страхи и отвращение к себе заглушали только эксперименты с «искусственным раем»[170].

Рассел Ван Меегерен говорил очень медленно, взвешивая каждое слово. Он сделал еще глоток виски, и кадык дернулся под обвисшей, плохо выбритой на шее кожей.

– В моменты просветления Нил писал лучше всех. Ты видел фотографии – теперь представь, какими были картины… Многие полотна он сжег, потому что редко бывал доволен своими работами. Наркотики и спиртное пагубно влияли на талант Нила – в противоположность Баскии, на которого таблетки и порошок действовали как стимулятор. Нил познакомил меня с твоей матерью – я имею в виду твою биологическую мать, настоящая сейчас ждет наверху. Тебя воспитала Эми, она любила и баловала тебя и превратила в того, кем ты стал сегодня. Помни об этом. Но родила тебя другая… Это правда.

Взгляд старика затуманился, и Лео не был уверен, что́ тому виной – чувства или виски.

– Расскажи мне о ней, – попросил он.

– Ее звали Марта. Марта Зингер. И она действительно была одной из красивейших женщин Нью-Йорка, веселой, забавной, блестящей, умной. Но лишенной таланта, который позволил бы ей стать настоящей художницей, хотя она изучала изобразительные искусства и была вхожа в узкий круг художественной богемы. Утешиться Марта могла только количеством покоренных мужских сердец.

Лео вспомнил фотографии молодой Сьюзен Данбар и слова Чарторыйского.

– Нью-Йорк тогда был совсем другим городом. Редкий человек не подвергался бандитским нападениям, тротуары были загажены отбросами; спускаясь в метро, следовало каждую секунду помнить о грозящей опасности. Но художественная жизнь бурлила. Гринич-Виллидж был богемным центром Нью-Йорка, местом, где всегда что-то происходило: праздник, выставка, ретроспектива, вернисаж. Мы развлекались, устраивали пирушки, работали, курили траву, кое-кто не убоялся и тяжелых наркотиков. Я сразу, как только познакомился с работами Нила, понял, что навсегда останусь во втором эшелоне. Потом встретил твою мать и безумно влюбился. Не влюбиться было невозможно, а она по непонятной причине ответила на мое чувство. Рядом были мужчины красивее и богаче, но любовь и рацио несовместимы. Мы с Мартой и Нилом два года прожили в квартирке в Ист-Виллидж, рядом с Алленом Гинзбергом и Уильямом Берроузом[171]. Лучшие джазовые клубы находились на углу нашей улицы, плата за жилье была в разы меньше, чем сейчас. Мы были почти шведской семьей – Нил держал свечку. Он в то время уже не слезал с тяжелых наркотиков, мы пытались помочь ему, но вскоре совместное существование стало невозможным. Потом твоя мать забеременела. В нашей тогдашней жизни не было места ребенку, но она по непонятной мне причине захотела оставить тебя и потребовала, чтобы мы переехали. Я нашел кое-какую работу и квартиру в Куинсе. После твоего рождения Марта очень быстро вернулась к прежнему образу жизни. Праздники, вернисажи… Она понимала, что я никогда не разбогатею и не прославлюсь, а ей не подходило банальное существование мелких буржуа. Марта жаждала жизни на широкую ногу и однажды познакомилась с отцом Лоррен. Все знали, какой он бабник, в том числе твоя мать, но она все-таки увлеклась им. Франсуа-Ксавье Демарсан притягивал к себе свет, и Марта понимала, что рядом с ним будет объектом всеобщего внимания. Демарсан безумно влюбился и забыл свои донжуанские привычки.

Лео был ошеломлен: прошло столько лет, а отец горюет так, словно переживает события вчерашнего дня.

– Потом случился эпизод с Чарторыйским.

– «Эпизод с Чарторыйским»?

– Тебе пригодился бы круассан, – сказал сестре Димитри.

– И черное платье-футляр… – Лоррен подхватила игру брата.

– И дождь, – добавил Димитри.

– Вы меня совсем запутали, – пожаловался Гонзо.

Димитри начал объяснять:

– Мы на углу Пятой авеню и Пятьдесят седьмой улицы, у витрины знаменитого ювелира Тиффани. То есть там, где снимали одну из самых известных вступительных сцен в истории кино[172]. Одри Хепбёрн в роли Холли Голайтли рано утром выходит из такси под дождь, в узком черном платье, она ест круассан и любуется витриной, предаваясь мечтам о бриллиантах.

– «Мы ищем один и тот же край радуги»[173], – затянули хором брат с сестрой.

– Что дальше? – спросил Гонзо, не скрывая восторга.

– Едем в «Серендипити три», – решил Димитри.

– «Интуиция», – пояснила Лоррен. – Джон Кьюсак и Кейт Бекинсейл…[174]

Лоррен было по-настоящему весело. Киноромантическая прогулка оказалась великолепной идеей. Сначала она колебалась, ее голова была занята более серьезными вещами, но теперь хвалила брата за то, что развеял ее печаль. «Жалко, что с нами нет Лео…» – подумала она, и тревога вернулась. Одному Богу известно, что он узнал от родителей…

– Хорошо развлекаемся, ребята! – воскликнул Гонзо, придерживая для пассажиров дверцу лимузина и как бы невзначай поглядывая по сторонам.

Рассел Ван Меегерен смотрел на сына и беззвучно плакал.

– Да, «эпизод с Чарторыйским». Этот мерзавец тогда отлично продавался, деньги у него были, а вот вдохновение иссякло. Он не писал ничего значительного, и окружающим казалось, что художнику нечего сказать публике. Возможно, виновата была светская жизнь, уводившая его все дальше от мастерской. Я не знаю, когда и как он познакомился с Нилом, но талант Гринанна поразил его. Однажды вечером они много выпили, напробовались всякой дряни, и Чарторыйский предложил Нилу писать за него. Имитировать «стиль Чарторыйского» и получать десять процентов от каждого гонорара. Нил остро нуждался в деньгах, ему нужно было есть, платить за жилье, спиртное и наркотики. И он согласился. Но Нил был чертовым гением и подарил «творениям Чарторыйского» второе дыхание и новое направление: он написал «Дозорного».

Лео бросил на отца недоверчивый взгляд.

– «Дозорный» – работа Нила Гринанна?

Рассел кивнул:

– Да… По словам Нила, увидев полотно впервые, Чарторыйский слетел с катушек и крикнул: «Это что еще за дерьмо?!» А вот отец Лоррен, тогдашний агент Виктора, сразу понял, что к ним в руки попал шедевр. Теперь они могли дать новый старт карьере его питомца. Реальность превзошла все ожидания: «Дозорный» стал самым знаменитым произведением Чарторыйского. Нил написал для этой парочки еще несколько картин: все первые полотна периода так называемого «метафизического реализма» созданы им. А потом он сошел с ума. Критики и искусствоведы восхищались гением Чарторыйского, и Нил понимал: никто не поверит, что картины написал он, даже если устроить скандал. Его собственная карьера застопорилась, он принимал все больше наркотиков и превратился в агрессивного параноика. Денег не хватало, потому что отец Лоррен платил ему смехотворно мало по сравнению с теми суммами, которые получал, продавая «работы Чарторыйского».

Рассел вздохнул, его плечи поникли.

– Нил купил оружие и ждал отца Лоррен на улице. Продолжение тебе известно. Убив галериста, он отправился к Чарторыйскому и размозжил ему пальцы правой руки рукояткой пистолета. Руку пытались «починить», но ни рисовать, ни писать он больше не смог.

– Я думал, Чарторыйский попал в аварию? – удивился Лео.

– Это официальная версия…

Лео с трудом верил услышанному. Нил Гринанн не только автор «Дозорного», но и убийца отца Лоррен… И Рассел Ван Меегерен с самого начала был в курсе!

– Как ты узнал?

– Нил сам рассказал. Сразу.

– И ты не пошел в полицию?

– Нил был моим лучшим другом! – возмутился старик. – Он был болен и всего лишь покарал людей, которые воспользовались его слабостями и наживались на его таланте. Всю жизнь Нила топтали и унижали те, кто был сильнее, и он им отомстил…

Лео покачал головой. Он подумал о Гонзо и сказал себе, что никогда бы его не выдал, что бы тот ни натворил. Попытался бы уговорить сдаться, а там… Интересно, отец пробовал вразумить Нила?

– Чарторыйский, конечно же, ничего не сказал… – обреченным тоном заключил он. – Не мог погубить свою репутацию. Бросил живопись, Нью-Йорк и отгородился от мира.

Отец смотрел на Лео сочувственно и печально.

– Нила терзало чувство вины, – сказал старик. – Он не мог работать, совсем перестал спать, с каждым днем все больше употреблял. Два года спустя свел счеты с жизнью.

«Если Нил Гринанн застрелил Франсуа-Ксавье Демарсана, а позже покончил с собой, значит преследователь (или преследовательница) Лоррен – не убийца ее отца. К чему эта ложь? – спросил себя Лео и сам ответил на вопрос: – Чтобы отвести подозрения от другого человека… Чтобы преступника искали в Нью-Йорке, а не в Париже!»

О Сьюзен можно забыть: у нее не было никаких причин привлекать к себе внимание.

Лео вспомнил, как Лоррен сказала о сталкере: «У него великолепный французский…»

Получается, этот человек – француз?

– А моя мать? – спросил Лео, возвращаясь к главной теме.

Глаза Рассела снова наполнились слезами, рука затряслась, и несколько капель виски пролились на колени.

– Когда отец Лоррен погиб на тротуаре перед галереей, твоя мать, его… любовница, была с ним. Она запаниковала, решила, что Нил будет стрелять и в нее, кинулась бежать через улицу и попала под автобус.

– Господь милосердный… – прошептал Лео.

В этой истории слились воедино трагедия, любовная драма и миф. В ней присутствовало нечто универсальное и одновременно жуткое, переворачивающее душу. Это была история его матери, о существовании которой он и не подозревал.

– Я потерял любимую жену, лучшего друга и разлюбил живопись, – продолжил свой рассказ Рассел. – Но у меня остался ты. Я был нужен тебе и не мог дать слабину. Потом в нашу семью вошла Эми. Она вернула мне вкус к жизни, а тебя воспитала как собственного ребенка. Эми считает тебя своим сыном, Лео, она спасла нас – и тебя, и меня…

– Ты должен нас ненавидеть, – сказала стоявшая на пороге комнаты женщина.

Лео обернулся. Посмотрел ей в лицо и спросил себя, как много она успела услышать. Много, судя по мертвенной бледности лица и ослепшим от слез глазам. Лео раздирали противоречивые чувства: гнев на тех, кто так долго скрывал от него правду о прошлом, боль из-за предательства родных и стыд за боль, которую он им причиняет, вороша дела давно минувших дней. Мать, незнакомая ему женщина, была мифическим существом, одним из бесчисленных призраков города Нью-Йорка. Настоящая мать стояла сейчас перед ним, но он не мог не злиться на узурпаторшу и всеми фибрами души ненавидел отца, соучастника обмана. Неужели они думали, что его чувства изменились бы, знай он правду? А что было бы, не ввяжись он в расследование вместе с Лоррен?

Мгновение спустя он схватил шарф, куртку, свистнул Оревильи и выскочил из дома. Продышаться. Охладить голову. Но с вопросами он не закончил, пусть не надеются…

44

Это те, кто ошибается, те, кто падает,

Это те, кто никогда не выигрывает…

Крис де Бург, «The Snows of New York»[175]

Это случилось около шести вечера.

На улице стемнело. Они объехали Манхэттен и Бруклин, и Лоррен чувствовала себя счастливой, хоть и устала до невозможности. Несколько часов в компании брата и Гонзо помогли ей забыть страх. Они выходили от «Каца»[176], где Димитри и Гонзо едва не разыграли знаменитую сцену из «Когда Гарри встретил Салли», в которой Мег Райан имитирует оргазм, поедая знаменитый бутерброд «Пастрами Каца», но в последний момент передумали, сообразив, что служащие вынуждены терпеть подобные представления по десять раз на дню. На тротуаре лежал снег, они шли к лимузину, пытаясь не упасть, и тут к ним подошел бездомный.

– Найдется монетка?

Человек был в бесформенном грязном пальто, сальных черных митенках и капюшоне поверх бейсболки. Он хромал и опирался на клюку, как опереточный пират, видимо для придания большей жалостливости образу.

Димитри сунул руку в карман, и Лоррен улыбнулась: брат никогда не отказывал сирым и убогим.

Он протянул бомжу монету, тот шагнул вперед с протянутой рукой и в ту же секунду уронил в снег костыль. Гонзо проводил его взглядом, потратив одно-единственное лишнее мгновение: когда он поднял глаза, незнакомец уже обхватил Лоррен за шею одной рукой, а другой прижал к ее боку оружие.

– Дернетесь – и я ее убью.

В Любероне было за полночь, когда они вернулись в дом. Мать Лоррен вела «санбим-альпин» с поднятым из-за дождя верхом. Поль-Анри, зная, что не сядет за руль, щедро угостился вином за столиком шеф-повара Эдуара Лубе[177] в «Домен де Каплонг», в Боньё.

Она ела лангустина на гриле, он – изумительный слоеный пирог с молодой куропаткой, приправленной можжевельником. Франсуаза бо́льшую часть времени молчала, что более чем устраивало Саломе: в кои веки он мог спокойно наблюдать за работой кухонных бригад, наслаждаясь изысканной едой и смакуя тонкие ароматы.

Они холодно пожелали друг другу спокойной ночи, и Поль-Анри отправился на второй этаж, в свою комнату с кованой кроватью, хрустальной люстрой и кафельным полом. Ему всегда нравился этот дом на юге страны, который Франсуа-Ксавье Демарсан купил в 1980-х и собирался превратить в палаццо, но, к счастью, не успел сделать капитальный ремонт. По завещанию дом отошел Франсуазе, хотя пара давно развелась.

Поль-Анри вышел на балкон и закурил «гавану».

Сырой воздух, ветер и шум дождя проникали в комнату, но его это не волновало. Саломе был совой и решил почитать, достал из чемодана «Большого Мольна», первое издание 1913 года, выпущенное Emile-Paul Frères, загасил сигару, вернулся в комнату и сел на кровать, поближе к ночнику, с намерением до утра наслаждаться книгой.

Так прошла минута, от силы две.

Комар…

Проклятущее насекомое пищало прямо ему в ухо, наплевав на январь и забыв впасть в спячку. Друзья, жившие в Пятнадцатом округе Парижа, не раз жаловались ему на нашествие зимних комаров, но в своей квартире Поль-Анри их не встречал. Он увидел незваного гостя в верхнем углу на потолке, поискал, чем бы его изничтожить, кинул тапочку – и промахнулся. Пискун летал по комнате и как будто дразнил Человека, потом приземлился на абажур с кисточками. Поль-Анри подкрался и согнал его, махнув второй тапкой. Он не хотел рисковать, боясь разбить лампу, наверняка антикварную и дорогущую. Комар устроился на плинтусе, в десяти сантиметрах от пола, в углу между шкафом и тумбочкой. Идеальная мишень. Саломе нагнулся и стремительным ударом убил насекомое.

На плинтусе образовалось алое пятно – тварь успела насосаться его крови!

Поль-Анри намочил полотенце, вернулся, присел на корточки – и обнаружил, что плинтус отошел от стены. Пытаясь приладить его на место, он заметил в стене дыру. В темноте что-то блестело.

На Манхэттене Гонзо исподлобья рассматривал семнадцатизарядный «Глок 19Х» с петлей на рукоятке и неизвестного в капюшоне, с маленькими, черными, глубоко посаженными глазами. Лоррен хватило одного взгляда на его узкое, как серп, лицо: это был Майк Каррен, напавший на нее в Центральном парке.

– Достань оружие, – приказал он Гонзо, – положи на землю и толкни ногой ко мне.

Роча подчинился. Ничего другого ему не оставалось. «Зиг-Зауэр Р226», любимое оружие «морских котиков», царапнул асфальт кожухом из нержавеющей стали и оказался у ног Каррена.

– А ты, – бандит обратился к Димитри, – вытащи телефон из кармана, возьми трубку у нее и давай их сюда.

Димитри подчинился, а Каррен залез в карман джинсов Лоррен, забрал телефон и сунул в карман своей куртки.

– Чикано[178], передай ключи от тачки ему! – приказал Каррен, указав на Димитри, а когда Гонзо это сделал, снова обратился к брату Лоррен: – Садись за руль, Красавчик Джонни[179]. Сумеешь вести эту драгоценность? А ты, мексикашка, отодвинься, замрешь, когда я велю… Без фокусов, понял? Шагай! Вот так… Стоп!

Гонзо сделал десять шагов назад по тротуару, не сводя глаз с Каррена.

– Повернись и окаменей! – рявкнул тот, зашвырнул пистолет под машину и втолкнул Лоррен в лимузин.

Она дрожала всем телом, потрясенная абсолютным спокойствием, с которым преступник прошептал ей на ухо:

– Мы с тобой устроимся на заднем сиденье, дорогая. Совершим короткую романтическую прогулку, а твой братец поработает водилой. Нравится идея?

«Что-то блестит в этой дыре…» – констатировал Поль-Анри Саломе.

Кто-то засунул туда металлический или стеклянный предмет. Часы? Украшение? Ценный предмет? Зачем Франсуазе тайник?

Поль-Анри был чертовски любопытным и упорным человеком. Он осторожно оттянул плинтус, подумав, что потом прибьет его гвоздиком или приклеит и хозяйка ничего не заметит. Сунул руку внутрь и вытащил два телефона. С предоплаченными картами… Такими пользуются дилеры и другие подонки.

У Поля-Анри участился пульс. Он вспомнил рассказ Лоррен о сообщениях от сталкера и в следующую секунду накинул халат, вышел в коридор и прошествовал по скрипучим половицам к двери Франсуазы Бальсан.

– Ну что еще случилось, Поль-Анри?! Ты совсем ума лишился?

– Кто недавно ночевал в моей комнате? – вопросом на вопрос ответил он.

– Дайте ваш телефон, – сказал Гонзо таксисту, нырнув в машину.

Шофер-пакистанец одарил его взглядом, выражающим крайнюю степень брезгливого недоумения, – именно так антверпенский ювелир посмотрел бы на недоумка, пожелавшего увидеть синий бриллиант «Надежда» массой 45,52 карата.

– У вас нет своего? Почему?

– Неправильный вопрос, – сказал Гонзо. – Вы должны были спросить не «Почему?», а «Сколько?».

– Сколько чего? – спросил шофер тоном кардинала римской курии, получившего сообщение о том, что в его дверь стучится Мессия.

Гонзо жестом фокусника вытащил из кармана пачку денег:

– Сколько вы получите, дав мне напрокат ваш телефон…

– Сколько? – Пакистанец кивнул – он понял, и его подозрительность почти испарилась.

– Отличный вопрос. Пятьдесят. И еще пятьдесят, если ускоритесь…

– Я уже ускоряюсь. – Таксист кивал, как китайский болванчик. – Чувствуете? Ускоряюсь…

Лео не стал отвечать на звонок с неизвестного номера, оставил его голосовой почте, но в следующую секунду вызов повторился. Дьявол тебя задери! Придется ответить. Голос Гонзо. Он звонит с чужого телефона! У Лео перехватило дыхание от дурного предчувствия. Гонзо был немногословен, но Лео все понял и, подхватив пса на руки, побежал к дому.

Лоррен мучительно пыталась придумать выход из безвыходного положения, в котором они оказались. Гонзо наверняка уже предупредил Лео, и они вдвоем переворачивают небо и землю, чтобы найти ее и Димитри, но что они могут? А как дать им знать, что лимузин покинул Нью-Йорк на севере и теперь едет по межштатной автомагистрали Палисейдс по направлению к Оранжбургу и Маунт – Айви? Вокруг Манхэттена тысячи дорог, а Каррен выбросил телефоны еще в городе.

Единственный шанс могут дать снежная буря и пробки. Пока рядом другие машины, Каррен вряд ли на что-то решится.

Двигались медленно, в окружении красных огней, света фар и дыма из выхлопных труб, но Лоррен понимала, что рано или поздно Каррен прикажет Димитри свернуть с главной дороги. Свидетелей не останется, и он прикончит их в каком-нибудь тихом месте. Она с отчаянием смотрела на запотевшее стекло. Снегопад усилился – снежинки падали с ночного неба, как овсяные хлопья из пачки. Вот бы случилась авария, чтобы движение застопорилось на много часов!

– Куда мы едем? – спросил Димитри, напряженно вглядываясь в «корму» ехавшего впереди автомобиля.

– Заткнись и рули, – буркнул Каррен. – И не забывай – моя пушка все еще направлена твоей сестре в печень.

Лео дозвонился до Финка, и тот с ходу выдал ему важную информацию:

– Каррен засветился на камере ближайшего к дому салона связи! Две недели назад он купил трубку с предоплаченной картой. На нее много раз звонили с одного французского номера, он тоже его набирал, в том числе после визита в офис DB&S!

Лео нервно сглотнул. Его догадка подтвердилась: кукловод находился по ту сторону Атлантики.

45

Я упал в глубокую черную дыру.

Палома Фейт, «New York»

Это случилось вскоре после Хиллсайда, на I-87, рядом с гольф-клубом «Уилтвик»: опрокинулась тяжелая фура, заняв две полосы в направлении на юг, регулировщики сгоняли машины на оставшуюся свободной полосу, и в результате возникла гигантская пробка.

Лео сбросил скорость и начал осторожно притормаживать на белой от снега дороге, как только увидел впереди красные огни, и включил аварийку, предупреждая ехавшего сзади водителя, после чего позвонил Гонзо.

– Они все еще на I-287, на уровне Оранжбурга, – ответил тот, – но продвигаются вперед очень медленно.

Они едут на север, а Лео – им навстречу, по параллельному шоссе; значит, они встретятся у Гарримана. Удача!

– Я примерно в пяти километрах за ними, – добавил Гонзо. – А ты где?

Каррен считал, что без своего телефона Гонзо потратит гораздо больше времени на геолокацию машины, но противоугонный чип, установленный в лимузине, позволял отследить маршрут даже с чужого сотового, чем и был занят Роча.

– Я на I-87, – ответил Лео. – Проехал Хиллсайд. Но тут авария, все встало…

– Как думаешь, куда они направляются? – спросил Гонзо.

– Учитывая их нынешнюю позицию, похоже, что в парк Гарриман. В такую погоду не найти места лучше, чтобы избавиться от двух «клиентов»: вокруг никого, и Нью-Йорк близко.

Произнеся последнюю фразу, Лео похолодел от ужаса.

– Попробую подобраться ближе, – решил Гонзо, и Лео услышал, как водитель на просьбу поднажать ответил, что лишние доллары ему не помешают, но и слететь с дороги он не хочет.

Лео набрал номер Финка:

– Где вы?!

– В вертолете, – ответил коп, и Лео услышал треск винта. – Взлетаем через минуту, будем на месте через двадцать.

– Слишком долго!

– Я стараюсь… – огрызнулся инспектор.

– Шевелитесь! Если они сменят машину, мы рискуем их потерять!

Финк тяжело вздохнул:

– Не подгоняйте меня, Ван Меегерен, и пусть ваш приятель держит меня в курсе их местоположения! Взлетаем!

– Поворачиваем тут, – сказал Каррен, как только они проехали щит с надписью: «Съезд 16: Лейк-Уэлч-драйв».

Димитри повернул налево, и они на скорости двадцать миль в час поехали между двумя рядами деревьев по плотному снегу, среди ледяного белого пейзажа.

– Прибавь скорость, – велел Каррен.

– Видели, сколько снега навалило? Хотите в кювет?

Снежная пыль летела навстречу машине, липла к лобовому стеклу, и Лоррен почувствовала, что лимузин теряет сцепление с дорогой. Ей хотелось, чтобы Димитри не справился с управлением, но она понимала: если машина перевернется, а Каррен останется цел, он добьет их и бросит тела в снегу. Рядом не было ни машины, ни дома, только лес с голыми зимними деревьями под ночным небом с луной, то и дело выглядывающей из-за туч.

Через десять минут преступник указал на засыпанную снегом, ухабистую, явно не заасфальтированную дорожку. Впереди, на расстоянии километра, виднелся пруд. Лимузин мотало из стороны в сторону, но Димитри неимоверными усилиями удерживал машину в колее. Лоррен казалось, что они едут на огромных санях.

– У берега вырубишь двигатель, – скомандовал Каррен.

– Ты был прав, – сказал Гонзо, – они в парке Гарриман.

– Остановились?

– Нет, еще двигаются, но медленно. Здесь жуткий гололед.

– А ты где?

– Позади них. Километрах в четырех. Продвинулись, но несильно, а ускориться не можем – слетим с дороги.

Через четверть часа Лео миновал место аварии и, наплевав на опасность, начал петлять между машинами, тащившимися как черепахи. Водители яростно сигналили и мигали фарами. Он пытался утешить себя мыслью о вертолете Финка, но мгновение спустя раздался звонок от копа, лишивший его надежды на помощь.

– Мы возвращаемся! Пилот ни хрена не видит, лететь дальше опасно! Мне жаль, Ван Меегерен!

– Вы не можете бросить меня, Финк!

– Мы предупредили полицию государственных парков Нью-Йорка, там сейчас патрулируют их люди! Ваш друг держит всех в курсе геолокации, парни на внедорожниках доберутся быстрее нас!

Сьюзен Данбар только что вернулась домой, когда ей позвонил обезумевший от страха Поль-Анри Саломе.

– Я не могу связаться с Лоррен! Ее телефон вне зоны доступа! Вы знаете, где она?

– Понятия не имею.

– Немедленно позвоните тому полицейскому, Финку! Пусть бросит все дела и свяжется со мной! Лоррен в опасности!

– Ладно, ладно! – Сьюзен запаниковала. – Мне продолжать следить за ней и сообщать вам обо всех ее действиях, Поль-Анри?

– Забудьте, Сьюзен! Лоррен нужно найти, пока не стало слишком поздно!

Димитри повернул ключ зажигания, и в кабине наступила тишина.

– Выйдешь с моей стороны, – приказал Каррен.

Лоррен кивнула, и они оказались в ледяной ночи. В первое мгновение лимузин защищал их от пурги, но, когда они обошли машину, в лицо молодой женщине кинулся свирепый зимний ветер. Димитри поднял воротник пальто. Выглядел брат очень напряженным. Лоррен дрожала всем телом, хотела писать, хотела завыть во все горло. Сейчас они умрут. Она огляделась. Пруд замерз, но ближе к центру лед был темным и выглядел ненадежным. Рядом находился редкий лесок, Лоррен подумала: «Здесь он нас и закопает…» – и почувствовала, что ее сейчас вырвет.

– Вы нас убьете, да? За что? Вам за это заплатили? Скажите кто – я же не смогу вас разоблачить. А вот заплатить больше в моих силах.

Каррен не ответил. Посмотрел на Лоррен. Перевел взгляд на Димитри, потом снова на Лоррен.

– От Майка ты ничего не узнаешь, – вдруг сказал Димитри, – он не болтливый. Я таких, как он, не встречал… – Он улыбнулся Лоррен, она посмотрела на него, пока еще не понимая ужаса происходящего, а сводный брат продолжал холодным тоном: – Ему платят не за разговоры, да он и сам предпочитает действие словам. Майк очень хорош в своем деле. Один из лучших.

Снег колол щеки Лоррен, залетал под веки. Она не понимала, что происходит, и не узнавала взгляд Димитри – холодный, равнодушный, непреклонно-жестокий.

– Мы впервые встретились в прошлом году, в баре. Меня с ним свели, отрекомендовав его как первоклассного спеца. Он больше слушал, чем говорил, произнес от силы двадцать слов. Знаешь, молчание собеседника очень выбивает из колеи…

– Димитри… – пролепетала Лоррен. – Что происходит? Я ничего не понимаю!

Он посмотрел ей в глаза:

– Все просто, сестричка. Ты умрешь, а я унаследую деньги. Не забыла, что составила завещание в мою пользу? Видишь ли, дорогая, я игрок и много задолжал людям, которые присылают не коллекторов, а людей вроде Майка. У меня дорогой образ жизни, малышка! Ты ведь меня совсем не знаешь – я немножко не такой, каким ты меня всегда воображала. Да и мама тоже. О подобных мне пациентах психиатры говорят: не способен на эмпатию, эгоцентричен, эгоистичен, нарциссичен – одним словом, социопат…

Ветер свистел в ушах Лоррен. Она смотрела в пустые, мертвые глаза брата и из последних сил боролась с паникой.

– Ты меня всегда идеализировала, – впрочем, мама тоже, уж я постарался. Думаю, среди моих знакомых нет манипулятора ловчее меня, а еще мне глубоко плевать на участь других людей – в некоторых обстоятельствах это весьма практично.

Лоррен не верила своим ушам. Я сейчас проснусь… Мне это снится…

– Я бы не смог провернуть задуманное, если бы питал к тебе хоть какие-то чувства.

– Пора кончать, – процедил сквозь зубы Каррен, и Димитри метнул на него раздраженный взгляд.

– Признай, идея со сталкером была блестящая, – сказал он, проигнорировав нетерпение подельника. – Кто-то утверждает, что двадцать восемь лет назад убил твоего отца, – и вот вы уже безуспешно роетесь в прошлом, надеясь найти ответ там. Ты ужаснулась, увидев мое покалеченное лицо, и поверила, что это привет от преступника, желающего, чтобы его перестали искать. А ответ не имел ничего общего с прошлым…

– Ты это сделал сам? – простонала Лоррен.

– Я нанял специалиста и объяснил, что все должно выглядеть правдоподобно. Было ужасно больно, приходилось жрать болеутоляющие, но дело того стоило, ты поверила.

К глазам Лоррен подступили слезы. Я не заплачу… Не доставлю ему такого удовольствия! Подумать только, брат, которым она так дорожила, мальчик, нуждавшийся в ее любви и защите от всего остального мира! Происходящее напомнило ей фрагмент из сериала «Рим»[180], только слово «Конец» на экране не появится, потому что это не злой розыгрыш, а правда жизни.

– Как ты объяснишь, что погибла только я, а ты спасся? – спросила она.

– Придется еще раз пострадать, но игра стоит свеч, так ведь? Майк выстрелит мне в плечо и бедро с близкого расстояния. У Финка могут появиться сомнения, но он ничего не докажет, и дело в конце концов закроют.

Каррен подошел к ним вплотную, повторил злым голосом:

– Мне надоело мерзнуть, хорош болтать, начинаем!

Лоррен смотрела только на Димитри – червяк с уродливым ухом был ей неинтересен, – и ее брат произнес с волчьей ухмылкой:

– Ты его слышала, сестричка. Занавес закрывается.

Лео гнал машину по обледеневшей дороге, несколько раз едва не потерял контроль, но в последний момент справился. Видимость сделалась почти нулевой, деревья в свете фар казались черными сказочными существами. До Гонзо он дозвониться не смог.

Такси остановилось. Серебристые крылья снегопада раздвинулись, и Гонзо увидел припаркованный у замерзшего пруда лимузин и три силуэта под давящим черным небом.

– Никуда не уезжайте! – приказал он шоферу, и тот запротестовал:

– Еще чего, мистер, у них пушки, а мне неприятности ни к чему!

Гонзо посулил ему тысячу долларов, и пакистанец, которому нужно было растить детей, счел правильным остаться и подождать, но недолго.

Облепленный снегом Гонзо наклонился вперед, нацелил пистолет, как учили в спецотряде, и побежал. Завывания ветра были ему на руку, он двигался по щиколотку в снегу, но ясно видел цель – к нему вернулись прежние рефлексы.

О черт! Каррен заставил Лоррен опуститься на колени на лед и прицелился ей в голову! Гонзо сощурился: Димитри стоял рядом с киллером и наблюдал за происходящим с поразительно спокойным, даже безразличным видом. Какого дьявола тут творится?! Гонзо опустился на землю, держа пистолет обеими руками, затаил дыхание и нажал на курок со спокойствием, которое «морские котики» вырабатывают благодаря тысячам часов тренировок в тире и в реальных боях.

Эхо выстрела прозвучало оглушительно громко, и над хилыми деревцами зазвучал вороний грай: птицы спасались бегством. Майк Каррен упал, как ватная кукла, и на его груди расплылось кровавое пятно.

Гонзо вскочил и помчался к пруду, давясь ледяным воздухом. Брат Лоррен склонился над телом Каррена, схватил его оружие… Не делай этого, мерзавец!.. Гонзо рухнул на снег и прикрыл голову руками, считая выстрелы. Ответить он не мог – Димитри успел прикрыться сестрой: одной рукой он крепко держал Лоррен за талию, другой нацелил «глок» ей в висок.

Он медленно отступал к центру пруда, прячась за Лоррен, а Гонзо прикидывал, когда они провалятся в воду.

– Остановитесь! – выкрикнул знакомый голос за спиной Гонзо.

Лео неловко бежал по снегу, а выскочив на лед, осторожно направился к брату с сестрой.

– Отпусти ее, Димитри! Тебе не выбраться! В центре лед слишком тонкий!

Буря стихла, словно природа тоже затаила дыхание в ожидании развязки.

– Так это ты – дружок моей сестры? Наконец-то мы встретились… – прохрипел Димитри, продолжая отступать.

Лео не мигая смотрел на слившиеся воедино силуэты, пытаясь прийти в себя от изумления. Несколько минут назад Финк передал ему последние новости, полученные от Сьюзен Данбар. Сталкером оказался брат Лоррен, о котором она так много ему рассказывала. А теперь он целится ей в висок с намерением убить.

– И надо же было тебе вмешаться и стать той песчинкой, которая способна заклинить сложный механизм! Надо же было…

– Остановись, – сказал Лео. – Вы провалитесь!

– Нет, это ты остановишься, иначе я пристрелю сестренку!

– Ты этого не сделаешь, Димитри, потому что не хочешь умереть. Вернитесь к берегу!

Лео сделал еще несколько шагов, глядя на смертельно-бледное лицо Лоррен. Она дрожала, выбивая зубами дробь.

– Отпусти сестру, Димитри, и сдайся, – продолжил уговаривать Лео, и тут лед треснул, начал разъезжаться в стороны, вставать дыбом.

– Ложись, Лоррен! – заорал он.

Димитри пошатнулся, потерял равновесие, и Лоррен удалось вырваться и распластаться по льду в тот самый момент, когда лед под ногами брата провалился.

Лео будто в кошмарном сне увидел, как Димитри погружается в черную полынью. Лед продолжал трескаться, но Димитри сумел ухватиться за руку сестры и все-таки держался на плаву. Лео осторожно дотянулся до щиколоток Лоррен и потянул, не давая ей соскользнуть в бездну, но Димитри подтаскивал ее к себе, стуча зубами, взглядом умоляя о спасении. Выли полицейские сирены, хлопали дверцы машин, перекрикивались полицейские.

Дальше все происходило со скоростью света. Пальцы Димитри разжались, но Лоррен продолжала держать его за руку, пока не кончились силы. В следующую секунду плечи и голова ее сводного брата исчезли под водой. До самого последнего момента он смотрел на сестру.

Лео вытащил Лоррен на твердый лед, и они осторожно поднялись на ноги. Он обнял ее, обхватил огромными ручищами, погладил по волосам и шепнул:

– Любимая моя девочка…

Она рыдала, упираясь лбом в его грудь, и то и дело смотрела на водную могилу брата. Они простояли так пять минут. Молча. Неподвижно. Пока она не успокоилась. Тогда Лео бесконечно нежно повел ее к берегу, где их окружили полицейские, надевшие наручники на Гонзо, который стоял рядом с трупом Каррена. Лео разъяснил ситуацию, Финк по рации подтвердил его слова, Гонзо освободили, и один из патрульных вызвал судебного медика графства Рокленд и «скорую»…

Димитри Бальсан упокоился в жидкой ледяной могиле – черной дыре под серым небом.

46

Просто это будет началом

всего, если ты захочешь.

Эд Ширан, «New York»

Финк повел себя на удивление деликатно и уважительно, допрашивая Лоррен в Департаменте парковой полиции в десяти километрах от рокового пруда у Медвежьей горы на дороге Семи Озер, 3006. Большое здание из тесаного камня и бревен под шиферной крышей стояло в красивейшем месте долины Гудзона.

Лоррен принесли чай и теплое одеяло, ее осмотрел врач. Инспектор даже предложил ей пончик в шоколадной глазури – она оценила жест, но от угощения отказалась. Беседа между Финком и Лоррен получилась дружеская, неформальная. Он говорил с ней, как исповедник, кюре, раввин, молча пережидая приступы слез, смотрел участливо. С его лица не сходило подавленно-унылое выражение – умелое оружие при общении с подозреваемыми. Потом Финк пригласил в кабинет Лео, терпеливо ждавшего своей очереди вместе с Гонзо.

Когда все закончилось, они сели в лимузин, Финк – в служебную машину, и поехали в Нью-Йорк. Лоррен всю дорогу молчала. Она не плакала, просто смотрела в окно с отсутствующим видом и время от времени делала несколько глотков воды из бутылки. Час спустя они пересекли Гудзон по мосту Джорджа Вашингтона и покатили вдоль реки по бульвару Генри Гудзона[181], по шоссе Джо Ди Маджио[182], потом на юг Манхэттена по Двенадцатой авеню и отрогу, ставшему абсолютным урбанистическим клише и универсальным символом городов, и наконец добрались до Сохо.

Когда они припарковались поблизости от лофта, Лоррен, которая полтора часа никак не могла расцепить зубы, повернулась к Лео и произнесла невероятную, поразительную во всех отношениях фразу, лишившую его голоса и все изменившую:

– Лео Ван Меегерен, я хочу от вас ребенка.

47

Останься со мной, останься со мной.

Джош Гробан, «Bells of New York City»[183]

В тот же день она поселилась в лофте. Их жизнь отныне складывалась из прогулок с Оревильи, совместных трапез, работы Лоррен в DB&S – Лео в это время стоял у мольберта, разминал руку на пейзаже Лазара Брюанде[184], малоизвестного художника барбизонской школы, писавшего с почти фламандским натурализмом, и готовился приступить к Гюставу Курбе – портрету обнаженной женщины большого формата: подлинник в 2015 году был продан на аукционе Christie’s за пятнадцать миллионов долларов[185].

Параллельно Лоррен была озабочена продолжением рода – рассчитывала надежные даты зачатия, что было непросто из-за нерегулярности ее циклов. Вооруженная календарем, тестами на овуляцию двух видов, уринарного и слюнного, и температурными кривыми, она стала специалистом по фертильности. Выбрав сорок восемь часов, наиболее благоприятных для зачатия, Лоррен превратилась в настоящую гетеру, сластолюбивую и разнузданную. В принципе последнее было лишним – они занимались любовью с упоением, в любое время дня и ночи, а запас энергии у Лео был практически неисчерпаем: сказывалось трехлетнее тюремное воздержание.

Гонзо, Зак и даже Финк, ставший если не другом семьи, то своим человеком, навещали их по вечерам, ели, пили, смеялись, забыв (ну, почти забыв) о том, что тело сводного брата Лоррен подняли со дна пруда, как только растаял снег.

Иногда Лоррен вспоминала «Ужас на пруду» и впадала в мрачность, разрываясь между состоянием своего нынешнего безграничного счастья и мыслями о брате, который умер, потому что хотел убить ее… Душевная мука была невыносимой, но не длилась больше нескольких часов, в крайнем случае – одного дня. Их с Лео новая жизнь была подобна рождественскому носку, набитому маленькими и большими радостями, занимавшими бо́льшую часть времени. Одним прекрасным февральским утром тест раннего распознавания порадовал Лоррен сообщением, что она беременна с вероятностью в 99 %. На следующий день врач подтвердил это, сделав новый тест. Он обмерил Лоррен, взвесил ее, прописал фолиевую кислоту и велел не откладывать визит к гинекологу.

Вечером она зажгла две свечи и встретила Лео с бокалом шампанского для него и безалкогольной шипучкой для себя, но он вернулся от врача бледным, потухшим, и Лоррен поняла, что новости у него невеселые.

– В чем дело? – спросила она, забыв про шампанское.

И Лео рассказал. Шесть месяцев. Ни одним больше. Он не увидит, как родится его ребенок… Лоррен молчала, убитая новостью. Этой ночью она не заплакала при нем, но, когда он уснул, ушла в ванную, включила душ и долго рыдала, подвывая и скалясь, как раненое животное.

Шло время, одна неделя сменяла другую. В теленовостях заговорили о вирусе, убивавшем людей в Китае. Лео стал часто уставать, но быстро восстанавливался, и они почти забывали, что его дни сочтены. Много месяцев спустя Лоррен сказала Гонзо: «Думаю, Лео тогда был по-настоящему счастлив».

Беременность сделала ее веселой, непредсказуемой и взбалмошной, Лео развлекал ее, дарил подарки, они много смеялись, ссорились, грустили. Только планов на будущее не строили, жили одним днем, не думая о том, что будет завтра. Лео работал с такой яростной силой, что готовых работ становилось все больше, и Лоррен не лукавила, уверяя, что это самые прекрасные его полотна. Маккена забрал подделки – Курбе, Моне, Кайботта и Ренуара, все четыре были исключительно хороши (весьма вероятно, что однажды они будут висеть в музеях среди тысяч других фальшаков) – и исчез из их жизни, посоветовав Лео отдохнуть: «Плохо выглядишь, парень…»

Если Лоррен рано возвращалась с работы (она привыкла жить по американскому времени), они совершали долгие прогулки с Оревильи, ужинали в городе, выпивали по стаканчику, возвращались, и она читала ему вслух, как ребенку; они смотрели старый фильм Капры или Уайлдера[186], занимались любовью, а в конце недели обязательно приглашали к себе друзей.

– Как тебе Август? – спросил как-то раз Лео, когда они шли по Центральному парку, где стаял весь снег.

– Ужасное имя!

– Пабло?

– Нет!

– Венсан?

– Надо подумать…

– Микеланджело?

– Ха-ха-ха! Обязательно называть ребенка в честь художника? А если родится девочка?

– Будет Фридой, – мгновенно предложил шедший рядом Гонзо.

1 марта 2020 года был зарегистрирован первый случай Ковид-19 в штате Нью-Йорк. Заболела женщина тридцати девяти лет, работающая в области здравоохранения. 25 февраля она вернулась из Ирана. 3 марта был поставлен второй подтвержденный диагноз адвокату, чья контора размещалась в 53-этажном небоскребе Уан-Гранд-Сентрал-Плейс. 4 марта заболевших стало одиннадцать. 24-го губернатор штата Эндрю Куомо объявил, что пик эпидемии будет выше предполагавшегося. В том же месяце вирус объявился в Нью-Йорке. И началась гекатомба[187]. Город чрезмерностей, крайностей и превосходных степеней, олицетворявший для Уильяма Джеймса «мужество и дерзновенность небесного размаха»[188], вдруг превратился в город-призрак.

Даже Таймс-сквер, самое шумное место планеты, сверкающее неоновыми огнями, заполненное желтыми такси, опустело, остались редкие пешеходы, чьи силуэты угадывались то тут, то там в тумане. Казалось, что все человечество внезапно исчезло с лица Земли, а единственным вездесущим и постоянным звуком было зловещее завывание «скорых», везущих людей в больницы. Эта весна стала одной из самых мрачных в Нью-Йорке, но отнюдь не первым испытанием, через которое предстояло пройти Большому Яблоку: были 11 сентября, ураган «Сэнди» 2012 года, когда погибли пятьдесят три человека, затопило туннели метро и на два дня закрылась Биржа. В конце 1970-х случилась эпидемия героинового безумия. Но Нью-Йорк всегда справлялся и воскресал.

Лео не справится. Другая болезнь постепенно проникает в его жизнь, вначале так медленно, что может показаться, будто это дурной сон и Смерть о них забыла.

Увы, Смерть никого не забывает. Никогда. С неизбежностью смены времен года Она обратила на них свой взгляд в самом конце смертоносной весны и начала выказывать нетерпение.

Первым признаком была усталость. Улыбка Лео все еще была непобедимой, но глаза теперь сверкали редко, иногда боль становилась невыносимой, и он прятался, чтобы Лоррен не увидела его искаженное мукой лицо. Она так хотела помочь ему хоть чем-то – и ничего не могла сделать. Внутри ее рос новый человек, а другой медленно отодвигался в тень, и это противоречие приводило ее в отчаяние.

Медленная агония Лео сопровождалась сотнями, тысячами других агоний. Лео с Лоррен стали почти затворниками, выходили только погулять с собакой по пустым, неузнаваемым, нереально тихим улицам или, как миллионы растерянных ньюйоркцев, покупали в магазинчике на углу товары первой необходимости.

Разница между ними и всеми остальными была проста и ужасна. Лоррен и Лео знали, что болезнь не выпустит его из своих лап, Лео удостоился персонального обслуживания, безмолвного, прилежного и смертоносного.

25 мая 2020 года, в День поминовения[189], Нью-Йорк стал наконец приходить в себя, жителям разрешили бывать на пляжах. Солнца синоптики не обещали, но Лоррен радовалась шуму волн, ощущению соленого ветра на коже, крикливой болтовне чаек, обществу Лео и Оревильи, который в восторге носился по пляжу Джонаса, гоняясь за птицами.

– Лео-младший… – Предложение прозвучало у самой кромки прибоя, и Лоррен обрадовалась:

– Мне нравится!

– Пообещай мне кое-что, – попросил Лео.

– Зависит от того, что такое это «кое-что», – с привычной осторожностью ответила она. – Не надейся разжалобить меня, Лео Ван Меегерен, или взять на слабо́.

Она взяла его под руку, чтобы не оступаться на рыхлом песке, и мысленно отметила, что он еще больше похудел.

– Хочу, чтобы ты обо всем рассказала моему сыну, о хорошем и о плохом. Когда он повзрослеет.

– В тебе, Ван Меегерен, есть только хорошее.

– Ты понимаешь, о чем я, Демарсан, – ответил он. – Ничего не скрывай. Даже отсидку. Не водружай меня на пьедестал. Сын должен стать равным отцу и превзойти его. Если будешь меня идеализировать, у него не получится. Но все-таки скажи, что я был приличным человеком.

– Давай поговорим о другом.

– Я не закончил. Когда встретишь мужчину, обрати внимание на его улыбку.

– Что… Да пошел ты, Лео Ван Меегерен! Я…

– На его улыбку, – повторил он. – Если будет скалиться не переставая, беги прочь со всех ног.

– Между прочим, ты улыбаешься все время…

– Я – другое дело.

– Мне не нравится этот разговор.

– А он и не должен.

– Скажи что-нибудь смешное.

– Знаешь историю про стул?

– Ага, история смешная… Шутка с бородой, Ван Меегерен.

В тот день погода хмурилась, небо было затянуто тучами – и сердце Лоррен полнилось беспросветной печалью.

Это случилось через три дня после прогулки 25 мая. Она была в «Гараже гурманов» на Брум-стрит, покупала цыпленка-терияки, приправы, кофе в зернах, соусы для пасты, когда пришло сообщение:

Приходи немедленно.

48

Там, на другой стороне, работает связь?

Тори Эймос, «I Can’t See New York»[190]

Она оставила открытой тяжелую металлическую противопожарную дверь и смотрит на место происшествия с порога. Ошеломленная. Насмерть перепуганная. А минуту спустя слышит собственный голос:

– Лео!

Он не отзывается. Она идет к нему через огромную, залитую веселым хулиганистым солнцем комнату, чувствуя, что превращается в ледяную статую. В это невозможно тихое мгновение лежащий на полу человек кажется грандиозно прекрасным.

– Лео!

Нет ответа. Лоррен впадает в панику. Опускается на колени, трясет его, хлопает по щекам. Слезы текут по ее лицу и сверкают бриллиантовыми каплями росы в ярком утреннем свете.

– Лео! Ну пожалуйста! Открой глаза. Скажи хоть что-нибудь. ЛЕО!

Она наклоняется, пытается нащупать пульс, проверяет дыхание. Он жив! Он дышит!

Через двадцать секунд он открывает огромные бледно-серые глаза и обращает на нее тот ясный взгляд, от которого она всегда таяла, пробует улыбнуться. Он бледен как полотно.

– Лоррен… Ты здесь… Не пугайся… Вызывай подкрепление, – очень тихо и нежно говорит он. – Сейчас же, милая…

Он замолкает и теряет сознание, но пока дышит. Лоррен дрожащей рукой вытаскивает из кармана телефон. Она почти ничего не видит сквозь пелену слез. Соберись! 911 удается набрать только со второго раза. Оператор отвечает, она что-то лепечет, путается в словах. Ровный голос просит ее назвать фамилию и адрес «на случай, если связь вдруг прервется». Она сбивчиво, торопясь, излагает суть дела, ее просят повторить, и она начинает заводиться, спокойствие собеседницы бесит ее. Она делает глубокий вдох и объясняет, что стряслось. Ей велят оставаться на линии – дело явно серьезное.

Он снова открывает глаза, говорит:

– Take it easy.

И снова отключается – ровно в 08:30, 28 мая 2020 года, в Нью-Йорке.

Она смотрит, как его увозят на каталке, колесики противно скрипят по полу. На него надели кислородную маску, медики тоже в масках, но в обычных, медицинских. Волосы, показавшиеся ей слишком длинными при их первой встрече, обрамляют его красивое лицо с опущенными веками, и она снова пугается – так, что едва может дышать. Она провожает медиков до лифта, возвращается, закрывает дверь лофта, встретившись взглядом с кокер-спаниелем, печальным, потерянным взглядом собаки, оставшейся без хозяина, и к глазам снова подступают слезы.

Вустер-стрит. Белая, с оранжевыми полосками, «скорая» Пресвитерианской больницы города Нью-Йорка стоит с распахнутыми дверями. Каталку поднимают, и Лео исчезает внутри улюлюкающей машины. Лоррен поднимается наверх, чтобы собрать кое-какие вещи, пытается сообразить, что ему может понадобиться в больнице, точно зная, что на этот раз он не выкарабкается.

– Плохо выглядишь, Демарсан.

Она постаралась улыбнуться. Выдержать нежный взгляд блестящих серых глаз. Забыть о трубках, проводах, капельнице, входящих и выходящих медсестрах. Проклятье. Она должна быть сильной – нельзя, чтобы он заметил ее слабость. Она должна смириться. С чем? С тем, что такой, как Лео, может умереть в тридцать один год? Да пошли вы все…

– Как там дела? – спросил он, кивнув на ее округлившийся живот.

– В данный момент намечается движуха.

– Нормально, он же Ван Меегерен.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Лоррен.

Он улыбнулся, но не ответил, только смотрел на нее, и его глаза блестели сильнее обычного, а лицо было серым, как галька на морском берегу.

– Хочешь потрогать? – спросила она.

Лоррен взяла руку Лео и положила себе на живот, осторожно, чтобы не задеть катетер, закрепленный толстым пластырем, и иглу капельницы, надувшей вену на запястье. Он улыбнулся глазами, затуманенными коктейлем обезболивающих, которыми его накачали.

– Чувствуешь?

– Да, чувствую…

– Это твой сын.

– Да…

– Лео-младший.

– Справишься одна? – вдруг спросил он.

Она сглотнула и спокойно выдержала его взгляд:

– Не говори так, Ван Меегерен. Когда ты вернешься, я…

– Лоррен, я не вернусь. Не в этот раз. Ты ведь знаешь.

Она почувствовала смятение и гнев.

– Ван Меегерен, будь любезен, заткнись!

Она заплакала. Слезы лились по щекам и все никак не останавливались.

Он взял ее за руку.

– Не выбрасывай мои диски Суфьяна Стивенса[191] и Леонарда Коэна, договорились? – пошутил он. – А главное, не позволяй Гонзо слушать у нас дома Энрике Иглесиаса. Это табу.

На мокром от слез лице Лоррен появилась слабая улыбка. Ей хотелось пошутить в ответ, но не было сил. Она даже слова промолвить не могла из-за комка в горле.

– Ты должна держаться, – очень серьезно произнес Лео. – Я хочу, чтобы ты была сильной. Ради меня, ради него, слышишь? Ради Лео-младшего…

Она кивнула. Закрыла глаза. Снова открыла.

– Знаешь что, Ван Меегерен, ты мерзавец, раз бросаешь нас вот так запросто.

– Знаю, дорогая, но я больше не могу выносить твой храп.

Она издала звук – нечто среднее между рыданием и смехом.

– Это ты храпишь, болван несчастный!

– Я? Клевета! Нужно было тебя записать.

– Ты меня любишь? – спросила Лоррен.

– Чуть-чуть. Да нет, очень, Демарсан.

– Я тоже тебя люблю, Лео Ван Меегерен. Будь я проклята… Больше всего на свете.

Появилась медсестра с участливым лицом, про таких говорят «женщина без возраста, ей то ли шестьдесят, то ли сорок…».

– Хотите остаться на ночь? – спросила она.

– Нет, – ответил Лео, опередив Лоррен. – Она не останется. Я не хочу. Вернется утром. Можете оставить нас на минутку?

Женщина кивнула и вышла.

– Я хочу остаться, Лео, я требую, чтобы ты позволил мне, ну пожалуйста!

– Решительно отказано.

– Лео…

– Я хочу отдохнуть. А ты должна вывести Оревильи и позаботиться о себе и малыше. Поцелуй меня, – попросил он.

Губы Лео слегка горчили.

– А теперь иди, – велел он. – Увидимся завтра…

Она колебалась. Потом кивнула и покинула палату.

В лофте Лоррен разулась и упала на кровать, воя от горя под сочувствующим взглядом пса, потом свернулась клубком, пытаясь справиться с невыносимой печалью, заплакала и наконец уснула, совсем лишившись сил. Ее разбудил звонок. Ему совсем плохо. Она поехала в больницу. Он умер ночью, в два часа.

Она позвонила Гонзо:

– Все кончено.

– Что? – спросил тот, не желая слышать, не желая понимать.

– Лео умер, – сказала она.

Наступила короткая пауза.

– Лео никогда не умрет! – запальчиво произнес Гонзо. – Он всегда будет здесь, с нами.

– Нет, Гонзо. – Голос Лоррен не дрогнул. – Лео умер, его больше нет.

Эпилог

Я слышу твой голос,

я произношу твое имя

среди призраков и цветов

Нью-Йорка.

Sonic Youth, «NYC Ghosts & Flowers»

Заупокойная служба состоялась 2 июня в Таннерсвилле, в присутствии узкого круга друзей, родителей, сестры Лео и, конечно же, Лоррен и Тима. Церемония продлилась меньше часа. Гонзо приехал вторым и нашел Лоррен на улице. Она сидела на скамейке, спиной к стоянке, и не обернулась, когда он хлопнул дверцей и направился к ней. Оревильи обнюхивал окрестные заросли, возбужденный метками, которые оставили местные псы. Июньское утро выдалось прохладным.

Она изменила прическу: волосы стали короче и лежали гладко, открывая шею и делая ее моложе. Лоррен показалась Гонзо ужасно хрупкой и такой одинокой, что у него оборвалось сердце.

– Привет, Гонзало, – сказала она прежде, чем он появился рядом.

Он обошел скамью, сел рядом.

– Как ты узнала, что это я? – спросил он. – По голосу лимузина?

– По туалетной воде – ее запах разносится на километры.

Он улыбнулся. Она повернула голову. Посмотрела на него грустными глазами, но тоже улыбнулась.

– Это сильно, – прокомментировал Гонзо, разглаживая ладонью галстук. – Лео никогда мне не говорил, но вы наверняка вволю надо мной посмеялись.

Она кивнула:

– Иногда он возвращался, проведя день с тобой, я чувствовала на нем твой запах и спрашивала: «Как поживает Гонзо?»

Они засмеялись.

Подул холодный ветер, и Лоррен прижалась к нему.

Гонзо:

Я часто думаю о нем. По сути, каждый день. Просыпаюсь утром и думаю о Лео. А как иначе? Я бы в лепешку разбился ради него.

Мне кажется, Лоррен стало легче. Лео-младший растет, она от него без ума. Я тоже. Все мы. Я бываю с ним как можно чаще. Сначала Тим был ужасно несчастен, но теперь потихоньку оправляется. Я беру его на матчи «Никс» и «Янкиз» и вожу в зал к Тревору. Мы очень сблизились с Китти. Она не оставляет Лоррен. По воскресеньям мы все – Лоррен, Китти, Тим, Лео-младший, Зак и я – собираемся в доме великана на Лонг-Айленде.

Не знаю, слышит ли нас Лео, смотрит ли на нас своими большими мечтательными глазами оттуда, куда попал, улыбается ли особенной улыбкой, потому что счастлив видеть нас вместе. Я верю, что «потом» что-то есть, но не могу, как ни стараюсь, представить себе, как Лео сидит на облаке, скрестив руки на груди, скучает и ничего не делает.

Я знаю: если бы Лео был «там», он бы здорово надо мной потешался. Этот мерзавец верил в конце жизни только в любовь – ну и в дружбу, конечно. Что да, то да. Всегда. Бывают моменты, когда я чувствую, что он смотрит и слушает нас. Потому что знает, как его любят. И никогда не забудут.

Примечания

1

Цитата из романа американского писателя Пола Бенджамина Остера (р. 1947) «Храм луны» (Moon Palace, 1989), перев. М. Николаева.

2

Авеню названа в честь французского писателя и публициста Жюля Амеде Барбе д’Оревильи (1808–1889).

3

Джозеф Чарльз Тилсон (р. 1928) – английский художник, скульптор и гравер, один из основоположников британского поп-арта; «О!» (Oh!) – его работа 1975 года.

4

Ганс Гофман (1880–1966) – американский художник и педагог, сильно повлиявший на абстрактный экспрессионизм.

5

Сай Твомбли (Эдвин Паркер Твомбли-младший; 1928–2011) – американский художник, фотограф, скульптор-абстракционист.

6

«Конвергенция» – картина американского художника Пола Джексона Поллока (1912–1956), одной из ключевых фигур абстрактного экспрессионизма. Композиция создавалась методом ка́пания и заливки краски на холст; линии, пятна, круги передают эмоции художника. Картина была написана во время холодной войны; считается, что она олицетворяет идею свободы слова. Сам термин «конвергенция» означает сближение и приобретение сходных признаков в ходе эволюции у разных организмов, экономик, языков, мифологий и т. д.

7

«New York City Blues» («Нью-йоркский блюз») – песня лондонской рок-группы The Yardbirds (1963–1968); впервые вышла как B-сторона сингла «Shapes of Things» (1966).

8

Авеню носит имя французского литератора, политика, профессора Коллеж де Франс и пожизненного сенатора Эмиля Дешанеля (1819–1904), отца президента Французской Республики (1920) Поля Дешанеля.

9

«King of New York» («Король Нью-Йорка») – песня английской хард-рок-группы The Quireboys (1984–1993) с их второго альбома «Bitter Sweet & Twisted» (1993).

10

Нью-йоркский район Сохо с середины XX века был популярен среди творческих людей – в частности, художников, ценивших недорогие студии в переоборудованных промышленных зданиях с большими площадями и огромными окнами. Помимо этого, Сохо известен своей чугунной архитектурой второй половины XIX века, когда строительные каркасы и декор зданий из чугуна считались перспективным решением: они изготовлялись серийно, обеспечивали разнообразие стилей, были дешевы, прочны, долговечны и, предположительно, огнеупорны.

11

Чарльз Шилер (1883–1965) – американский художник-реалист, фотограф, представитель прецизионизма (сложившееся под влиянием кубизма и футуризма раннее модернистское направление в американской живописи 1920-х – начала 1930-х годов, изображавшее четкие, геометрически выверенные урбанистические пейзажи; по некоторым версиям, Шилер и был автором термина). Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский живописец, акварелист и гравер, представитель американской жанровой живописи.

12

«Take Him Back to New York City» («Верните его в Нью-Йорк») – песня шведско-французской фолк-рок-группы Herman Düne (с 1999) с их восьмого альбома «Giant» (2006).

13

«Регтайм» (Ragtime, 1975) – роман американского писателя Эдгара Лоуренса Доктороу о джазе и людях джаза. Ричард Прайс (р. 1949) – американский романист и сценарист; его роман «Странники» (The Wanderers) о жителях Бронкса в 1962–1963 годах был издан в 1974 году. Ральф Уолдо Эллисон (1914–1994) – афроамериканский писатель, литературовед, критик, эссеист, лауреат Национальной книжной премии 1953 года за свой роман «Человек-невидимка» (1952).

14

Скуола Гранде ди Сан-Рокко (Большая школа Сан-Рокко) в Венеции – одна из благотворительных венецианских школ, построенная по проектам известных архитекторов Бартоломео Бона, Санте Ломбардо и Скарпаньино; зал первого этажа расписан Тинторетто, в скуоле размещены картины Джорджоне, Тициана и т. д.

15

Пьер Боннар (1867–1947) – французский живописец и график, постимпрессионист, величайший колорист XX века.

16

«What’d I Say» («Что я сказал такого?») – песня Рэя Чарльза (1930–2004), американского пианиста, композитора, звезды соула и ритм-энд-блюза, выпущенная им синглом в 1959 году; один из первых примеров соула как жанра.

17

Petrus 1988 года – одно из редчайших и самых дорогих вин в мире, обладает сложным, сладковатым вишневым ароматом и богатым гармоничным вкусом; винтаж 1988 года находится на пике зрелости с 2008-го.

18

«No Sleep Till Brooklyn» («Не спать до Бруклина») – песня нью-йоркской рэп-рок-группы Beastie Boys (1979–2012) с их дебютного альбома «Licensed to Ill» (1986).

19

Джордж Дьюи Кьюкор (1899–1983) – американский кинорежиссер и продюсер, работавший в основном над комедиями и экранизациями. Башенка на «Плазе» фигурирует в его фильме «Ромео и Джульетта» (Romeo and Juliet, 1936).

20

Майлз Дэвис (1926–1991) – американский джазовый трубач и бэнд-лидер, одна из ключевых фигур всей музыки XX века.

21

«Мама, я снова опоздал на самолет» – французское прокатное название комедии Криса Коламбуса «Один дома-2: Затерянные в Нью-Йорке» (Home Alone 2: Lost in New York, 1992).

22

Полуавтобиографический роман «Дерево растет в Бруклине» (A Tree Grows in Brooklyn, 1943) американской писательницы Бетти Смит (Элизабет Лилиан Венер; 1896–1972) был бестселлером и стал литературной основой для кинорежиссерского дебюта Элиа Казана. «Джаз» (Jazz, 1992) – исторический роман американской писательницы Тони Моррисон (Хлои Арделия Уоффорд; 1931–2019), лауреата Пулицеровской (1988, за роман «Возлюбленная») и Нобелевской (1993) премий; это вторая часть трилогии «Возлюбленная», и действие в ней разворачивается в основном в Гарлеме 1920-х. «Гламорама» (Glamorama, 1998) – роман американского писателя Брета Истона Эллиса (р. 1964), сатира на 1990-е, их культ знаменитостей и консюмеризм.

23

Сигары «Коиба» (Cohiba) – одна из самых молодых (с 1966) марок кубинских сигар, изначально предназначалась для Фиделя и Рауля Кастро, высокопоставленных кубинских чиновников и посещающих Кубу глав других государств.

24

«Safe in New York City» («Безопасность в Нью-Йорке») – сингл австралийской рок-группы AC/DC (с 1973) с их четырнадцатого альбома «Stiff Upper Lip» (2000).

25

«Ballad of NYC» («Баллада о Нью-Йорке») – песня нью-йоркской альтернативной рок-, хип-хоп- и рэп-группы Fun Lovin’ Criminals с их пятого альбома «Livin’ in the City» (2005).

26

Здесь: найдите подходящего питомца (англ.).

27

Вивьен Изабель Вествуд (р. 1941) – британская модельер, внедрившая панк и новую волну в мир высокой моды.

28

Жан-Мишель Баския (1960–1988) – американский художник-граффитист, неоэкспрессионист, визуальный поэт, был прозван «черным Пикассо».

29

Пи`сать и какать (англ.).

30

«Дерьмо художника» (ит.). Пьеро Мандзони (1933–1963) – итальянский художник, стоявший у истоков шок-арта.

31

«Empire State of Mind» («Нью-йоркское настроение») – третий сингл американского рэпера Jay-Z с его одиннадцатого альбома «The Blueprint 3»; исполнен совместно с певицей Алишей Киз.

32

Batten, Barton, Durstine & Osborne, BBDO – крупная мировая сеть рекламных агентств, штаб-квартира которой расположена в Нью-Йорке.

33

BBH (Bartle Bogle Hegarty) – транснациональное рекламное агентство, основанное в 1982 году; офисы в Лондоне, Нью-Йорке, Сингапуре, Шанхае, Мумбае, Стокгольме и Лос-Анджелесе.

34

Omnicom Group Inc. – американский глобальный холдинг в области СМИ, маркетинга и корпоративных коммуникаций со штаб-квартирой в Нью-Йорке.

35

Виллем де Кунинг (1904–1997) – нидерландский художник и скульптор, одна из важнейших фигур абстрактного экспрессионизма. Дэвид Хокни (р. 1937) – английский художник, график и фотограф, участник движения поп-арта, один из самых влиятельных британских художников XX века.

36

Марк Джордж Тоби (1890–1976) – американский художник, представитель Северо-западной школы абстрактного экспрессионизма. «Белая запись» – стиль, требующий нанесения белых или светлых каллиграфических символов на абстрактный фон, состоящий из тысяч мелких переплетающихся мазков кисти.

37

Барнетт Ньюман (1905–1970) – американский художник, одна из главных фигур абстрактного экспрессионизма и, вместе с Марком Ротко, ведущий представитель живописи цветового поля.

38

Филипп Густон (Филипп Гольдштейн; 1913–1980) – канадско-американский художник, рисовальщик и муралист, известен прежде всего своими резкими, мультяшными картинами и рисунками, от повседневных сцен до повествовательных политических сатир; один из основателей неоэкспрессионизма.

39

Леонард Бернстайн (1918–1990) – американский композитор, пианист, дирижер и популяризатор академической музыки, один из важнейших дирижеров XX века.

40

«Тест Бекдел» отражает адекватность представления женщин в литературе, кино и т. д. и впервые был сформулирован в 1985 году в комикс-стрипе американской комиксистки Элисон Бекдел «Дайки, которых нужно остерегаться» (Dykes to Watch Out For, 1983–2008); чтобы произведение прошло тест Бекдел, в нем должны быть: 1) хотя бы две женщины, 2) у которых есть имена и которые говорят друг с другом 3) о чем-либо, кроме мужчин.

41

Здесь: кто больше? (англ.)

42

Речь идет о кафе «Дельмас» (Café Delmas), которое во времена Эрнеста Хемингуэя называлось кафе «Для любителей» (Café des Amateurs), и в «Празднике, который всегда с тобой» обстановка кафе описывалась так: «Кафе было печальное, паршивое, там собирались пьяницы со всего квартала, а я его избегал из-за запаха немытых тел и кислого перегара. Женщины и мужчины, собиравшиеся там, были пьяны все время или пока хватало денег – большей частью от вина, которое брали литровыми или полулитровыми бутылками».

43

«53rd & 3rd» («53-я и 3-я») – песня американской панк-группы Ramones о парне-проститутке, который убивает клиента, якобы автобиографичная, по словам ее автора, басиста группы Ди Ди Рамона, и вышедшая на первом альбоме группы «Ramones» (1976).

44

Кагуляры (от фр. cagoule – капюшон с прорезями для глаз) – тайная профашистская террористическая организация, действовавшая во Франции в 1930-х годах (ее члены не знали друг друга, так как на встречах носили капюшоны); в дальнейшем – термин для обозначения членов любых тайных организаций.

45

Патрик Бейтмен – протагонист романа Брета Истона Эллиса «Американский психопат» (American Psycho, 1991) и его одноименной экранизации (2000), материалист, богатый инвестиционный банкир с Уолл-стрит и серийный убийца.

46

«Midnight in Chelsea» («Полночь в Челси») – песня американского рок-певца Джона Бон Джови (р. 1962), выпущенная в качестве первого сингла его второго сольного альбома «Destination Anywhere» (1997).

47

«New York City Cops» («Нью-йоркские копы») – песня The Strokes, американской гаражной инди-группы (с 1998) с ее дебютного альбома «Is This It» (2001).

48

Радиккьо – итальянский цикорий, разновидность листового цикория с темно-красно-фиолетовыми листьями с белыми прожилками.

49

Слова из песни канадского поэта, певца, автора песен Леонарда Коэна и Шэрон Робинсон «Everybody knows» («Все знают») с альбома Коэна («I’m Your Man», 1988), перев. А. Толкачева.

50

Оскар де ла Рента (Оскар Аристидес Рента Фиалло; 1932–2014) – американский модельер доминиканского происхождения, основатель компании Oscar de la Renta; одевал первых леди США: Жаклин Кеннеди, Нэнси Рейган, Лору Буш и Хиллари Клинтон, стал первым американцем, возглавившим парижский дом высокой моды.

51

«Back to Manhattan» («Я вернусь на Манхэттен») – песня американской джазовой певицы Норы Джонс (Гитали Нора Джонс Шанкар; р. 1979) с ее четвертого альбома «The Fall» (2009).

52

Дэвид Ли Рот, известный также как «Бриллиантовый Дэйв» (р. 1954) – американский рок-певец, автор песен, актер, один из вокалистов хард-рок-группы Van Halen.

53

Per Se («Как таковой», лат.) – ресторан новой американской и французской кухни шеф-повара Томаса Келлера (три звезды Мишлен).

54

Имеется в виду Nuits-Saint-Georges AOC David Duband, красное сухое вино пино-нуар с винодельни Давида Дюбана из региона Кот-де-Нюи; Дюбан, сын виноградаря и винодел в первом поколении, производит свое вино с 1991 года, и его винодельня считается одной из лучших в Бургундии.

55

HanGawi – нью-йоркский веганский ресторан корейской кухни Терри Чхве.

56

Mad Men («Безумцы», 2007–2015) – американский драматический телесериал Мэтью Вайнера о нью-йоркском рекламном агентстве 1960-х.

57

Роберт Кушнер (р. 1949) – современный американский художник, считается основателем художественного движения новой декоративности (середина 1970-х – начало 1980-х годов). Мириам Шапиро, также известная как Мими (1923–2015), – канадско-американская художница, скульптор, печатница, пионер феминистского искусства и участница движения новой декоративности. Брайс Марден (р. 1938) – американский художник-минималист.

58

Бела Лугоши (Бела Ференц Дежё Блашко; 1882–1956) – американский актер венгерского происхождения, известный по ролям в фильмах ужасов (в частности, Дракула, а также Игорь в фильмах о чудовище Франкенштейна).

59

«New York» («Нью-Йорк») – песня английского певца, музыканта, автора песен и продюсера Эда Ширана (Эдвард Кристофер Ширан; р. 1991), бонус-трек со специального издания его второго альбома «X» (2014).

60

Монстр-трак – автомобиль, чаще всего пикап, с очень большими колесами, подвеской с большим ходом и очень мощным двигателем; такие автомобили создаются для участия в соревнованиях «Monster jam» (гонки по бездорожью, автотриал, прыжки через препятствия из кузовов старых автомобилей и различные акробатические номера).

61

У меня (фр.).

62

Спикизи (speakeasy) – нелегальные питейные заведения или клубы, в которых подавались крепкие алкогольные напитки во времена сухого закона (1920–1933) в США; название возникло предположительно потому, что в таких заведениях полагалось говорить потише.

63

Великий век (Grand Siècle) – период с конца XVI до начала XVIII века, включающий в себя правление трех первых королей династии Бурбонов: Генриха IV (1589–1610), Людовика XIII Справедливого (1610–1643) и Людовика XIV, Короля-Солнце (1643–1715). Прекрасная эпоха (Belle Époque) – период от последних десятилетий XIX века по 1914 год.

64

Тоннель Коббл-Хилл (он же тоннель Атлантик-авеню) – заброшенный тоннель Лонг-Айлендской железной дороги под Атлантик-авеню в Бруклине через районы Нижний Бруклин и Коббл-Хилл; считается старейшим тоннелем метро в мире.

65

Эндрю Бель (р. 1984) – американский певец и автор песен; композиция «In My Veins» («В моих венах», 2010), записанная с Эрин Маккарли, звучала в сериалах «Анатомия страсти», «Касл» и «Детектив Раш».

66

The Chainsmokers – американский дуэт диджеев и продюсеров Эндрю Таггарта (р. 1989) и Алекса Полла (р. 1985); композиция «New York City» («Нью-Йорк») вышла на их дебютном мини-альбоме «Bouquet» (2015).

67

Джаспер Джонс (р. 1930) – американский художник, крупный представитель поп-арта и неодада, на раннем этапе творчества писал простые объекты, в том числе мишени; энкаустика – живопись разогретыми восковыми красками.

68

Taxi Girl (1978–1986) – французская группа новой волны; песня «Paris» («Париж») вышла на их компиляции «84–86» (1990).

69

Lourd – тяжеловесный, неповоротливый (фр.).

70

Имеется в виду песня французской певицы, автора песен и актрисы Барбары (Моник Андре Серф; 1930–1997) «Gare de Lyon» с ее альбома «Barbara chante Barbara» (1964).

71

«New York’s My Home» («Нью-Йорк – мой дом») – песня Рэя Чарльза (1930–2004) с его альбома «The Genius Hits the Road» (1960).

72

«Ашканская школа», или «Школа мусорных ведер», – художественное направление американской живописи начала XX века (Роберт Генри, Джон Слоан, Эдвард Хоппер, Джордж Лакс, Эверетт Шинн, Уильям Глакенс); представители школы изображали повседневность бедных кварталов Нью-Йорка.

73

Рип ван Винкль – персонаж одноименного рассказа американского писателя Вашингтона Ирвинга (Rip Van Winkle, 1819), человек, 20 лет проспавший в Кэтскиллах и проснувшийся, когда все его знакомые умерли.

74

Сол Беллоу (Соломон Беллоуз; 1915–2005) – канадско-американский писатель, лауреат Пулицеровской премии, Нобелевской премии по литературе, трижды лауреат Национальной книжной премии.

75

Джулиан Шнабель (р. 1951) – американский кинорежиссер и художник, заметная фигура среди неоэкспрессионистов.

76

Сьюзен Ротенберг (1945–2020) – американская художница-абстракционистка, гравер, рисовальщица, одна из первых представителей американского неоэкспрессионизма.

77

«Твизлеры» – лакричные палочки производства компании Young and Smylie (ныне Y&S).

78

Джони Митчелл (Роберта Джоан Андерсон; р. 1943) – канадская певица и автор песен; песня «Free Man in Paris» («Свободный человек в Париже») вышла на ее альбоме «Court and Spark» (1974); речь в ней идет о музыкальном агенте и близком друге Джони Митчелл Дэвиде Геффене.

79

Дюпон и Дюпонн – пара вездесущих детективов в комиксах бельгийского художника Эрже «Приключения Тинтина» (Les Aventures de Tintin, 1929–1986); в фильме Спилберга «Приключения Тинтина: Тайна Единорога» их озвучивают традиционно работающие в паре комики Саймон Пегг и Ник Фрост. Кад и Оливье – дуэт французских комиков Кадура Мерада (р. 1964) и Оливье Барру (р. 1964). Омар и Фред – сценический и телевизионный комедийный дуэт Омара Си (р. 1978) и Фреда Тестота (Фредерик Джакомо Тесто; р. 1977), которые вместе вели комедийный телесериал Service après-vente des émissions (2005–2012).

80

Теггинг – вид граффити, нанесение подписи (тега) автора (райтера) на поверхности в общественных местах.

81

Джеки Робинсон (Джек Рузвельт Робинсон; 1919–1972) – американский бейсболист, первый темнокожий игрок в Главной лиге бейсбола (MLB) в XX веке; играл за «Бруклин Доджерс» в 1947–1956 годах, в 1960-е активно участвовал в движении за гражданские права.

82

В криминальной драме Брайана де Пальмы «Путь Карлито» (Carlito’s Way, 1993) главный герой Карлито Бриганте, которого сыграл Аль Пачино, говорит: «Я такую фигню не притягиваю нарочно – она приходит сама».

83

Песня «Sous le ciel de Paris» («Под небом Парижа») изначально была написана для одноименного французского фильма (1951) Жюльена Дювивье; французская актриса и певица Жюльетт Греко (1927–2020) записала кавер в том же году, а в дальнейшем ее пели Эдит Пиаф, Ив Монтан и Мирей Матье; для всего мира песня стала символом Парижа.

84

Черный мел, или итальянский карандаш, – инструмент для рисования, один из видов вольных карандашей, состоит из глинистого сланца.

85

Джефф Линн Кунс (р. 1955) – американский нео-поп-художник, один из самых дорогих современных художников в мире.

86

Фирменное блюдо ресторана или повара (фр.).

87

«Париж – это идея» (фр.). Лео Ферре (1916–1993) – популярный французский поэт и композитор монегасского происхождения; анархист, что немало вдохновляло его творчество.

88

«Standing on the Last Star» («Стоя на последней звезде») – песня британской инди-рок-группы Guillemots (2004–2015) с их второго альбома «Red» (2008).

89

Алексей фон Явленский (Алексей Георгиевич Явленский; 1864–1941) – русский художник-экспрессионист, жил и работал в Германии; вместе с Василием Кандинским, Паулем Клее и др. входил в группу художников «Синий всадник» (Der Blaue Reiter). Макс Пехштейн (1881–1955) – немецкий художник, вместе с другими основоположниками немецкого экспрессионизма входил в арт-группу «Мост» (Die Brücke). Андре Дерен (1880–1954) – французский живописец, график, театральный декоратор, скульптор, вместе с Анри Матиссом выступил основоположником фовизма.

90

«Manhattan» («Манхэттен») – песня с четвертого альбома американской альтернативной рок-группы Kings of Leon (с 1999) «Only by the Night» (2008); братья Фоллоуилл, создавшие группу, назвали ее в честь своих отца и деда.

91

Музей американского искусства Уитни – художественный музей на Манхэттене в Нью-Йорке, основанный в 1930 году американской светской львицей и меценаткой Гертрудой Вандербильт Уитни (1875–1942); в коллекции представлены произведения американского искусства XX и XXI веков.

92

Марк Ротко (Маркус Янкелевич Роткович; 1903–1970) – американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля.

93

Джорджия Тотто О’Кифф (1887–1986) – американская художница, «мать американского модернизма»; долгое время была увлечена идеей превращения звуков музыки в визуальный образ, и работа «Музыка, розовый и голубой II» (1918) – одна из попыток воплотить эту идею в жизнь.

94

Работа Эдварда Хоппера «Кейп-Код, закат» была написана на Кейп-Коде (Тресковом мысе) в 1934 году.

95

Хантс-Пойнт – район на полуострове в Южном Бронксе, где расположен Кооперативный рынок Хантс-Пойнт, одно из крупнейших в мире предприятий по распределению продовольствия.

96

Песня французского шансонье Шарля Трене (1913–2001) «Retour à Paris» («Возвращение в Париж») вышла синглом в 1947 году.

97

Эпинальские гравюры – французский лубок XIX века на популярные сюжеты, выполненные в ярких резких тонах; названием обязаны первому издателю таких изображений, Жану-Шарлю Пеллерену, уроженцу Эпиналя, в 1796 году нарекшему свою типографию «Эпинальские образы».

98

Kidepo (Джона Мутоно; р. 1990) – британско-угандийский электронный и R&B-исполнитель и автор песен; песня «August in New York» («Август в Нью-Йорке») вышла синглом в 2017 году.

99

Жак Жозеф Виктор Ижлен (1940–2018) – французский поп-певец и актер; песня «Paris – New York, New York – Paris» («Париж – Нью-Йорк, Нью-Йорк – Париж») вышла на его третьем альбоме «BBH 75» (1974).

100

«Nights on Broadway» («Ночи на Бродвее») – песня с тринадцатого альбома британско-австралийской рок-группы Bee Gees (1958–2003) «Main Course» (1975).

101

«В городе новый пацан» (англ.) – цитата из песни американской рок-группы Eagles (1971–1980) «New Kid in Town» с их пятого альбома «Hotel California» (1976).

102

Джон Ли Хукер (1917?–2001) – американский блюзовый певец, автор песен и гитарист. Его запись песни «Miss Lorraine» впервые вышла на альбоме «The Classic Early Years 1948–1951».

103

Гарри Эдвард Стайлз (р. 1994) – английский певец, автор песен и актер, начал свою музыкальную карьеру в 2010 году в британском телешоу The X Factor, затем был участником англо-ирландского бой-бэнда One Direction; песня «Ever Since New York» («С тех пор, как побывал в Нью-Йорке») – трек с его первого сольного альбома «Harry Styles» (2017).

104

LCD Soundsystem (2002–2011) – американский электронный музыкальный проект сооснователя DFA Records Джеймса Мёрфи; песня «New York, I Love You but You’re Bringing Me Down» («Нью-Йорк, я люблю тебя, но ты меня истощаешь») вышла на втором альбоме группы «Sound of Silver» (2007).

105

«Гастроном на Второй авеню» (2nd Ave Deli) – кошерная еврейская закусочная, открытая в 1954 году на Манхэттене Эйбом Лебеволем. В 1996 году он был убит (преступление до сих пор не раскрыто), и дело перешло к его племяннику.

106

Фаршированная шейка (ки́шке) – еврейское блюдо, традиционно готовится из муки или мацы, шмальца и специй, фаршируют этой начинкой куриную шею (иногда и всю кожу) и говяжью кишку.

107

Бед-Стай, Бедфорд – Стайвесант – район на севере боро Бруклин, Нью-Йорк.

108

Импасто – плотно, пастообразно (ит.); техника живописи плотными, кроющими мазками, мастихином или шпателем вместо кисти; приемом часто пользовался, к примеру, Винсент Ван Гог.

109

Палома Фейт (Палома Фейт Бломфилд; р. 1981) – британская певица, автор песен, актриса; «New York» – сингл с ее дебютного альбома «Do You Want the Truth or Something Beautiful?» (2009).

110

Тубибами называли врачей в Алжире.

111

The Manhattan Transfer (с 1969) – американский вокальный джазовый квартет, названный в честь одноименного романа Джона Дос Пассоса; песня «Walkin’ in N. Y.» («Прогулки по Нью-Йорку») вышла на двадцать пятом альбоме «Vibrate» (2004).

112

Clearview AI (с 2017) – американская компания, разработчик приложения для распознавания лиц, предоставляет правоохранительным органам, университетам, частным лицам и организациям свое программное обеспечение, использующее гигантскую базу данных, собранную в том числе в соцсетях.

113

Вуди Харрельсон (Вудроу Трэйси Харрельсон; р. 1961) – американский актер, продюсер и драматург, трижды номинант на «Оскар» (1997, 2010, 2018), обладатель премии «Эмми» (1989). Изложенная ниже история о Харрельсоне и распознавании лиц – подлинная.

114

Ричард Пол Эшкрофт (р. 1971) – английский рок-музыкант и автор песен, вокалист группы The Verve (1990–1999); песня «New York» вышла на его дебютном сольном альбоме «Alone With Everybody» (2000).

115

«Грязные танцы» (Dirty Dancing, 1987) – американская мелодрама о знакомстве молодых людей из разных социальных слоев, с Патриком Суэйзи и Дженнифер Грей в главных ролях. В 2007 году Патрик Суэйзи объявил, что у него рак поджелудочной железы, с которым он намерен бороться; он писал мемуары, снимался в сериале «Зверь» и умер 14 сентября 2009 года.

116

«Поцелуй II» (1962) – картина поп-арт-художника Роя Лихтенштейна. В мае 1990 года «Поцелуй II» был продан за шесть миллионов долларов и долгое время был рекордсменом по самой высокой аукционной цене.

117

Oppenheimer (2004–2009) – электронная инди-поп-группа из Белфаста; трек «Breakfast in NYC» («Завтрак в Нью-Йорке») вышел на их дебютном альбоме «Oppenheimer» (2006).

118

Пещера Ласко – система пещер неподалеку от Монтиньяка, крупный позднепалеолитический образчик наскальной живописи; живописные и гравированные рисунки Ласко появились около 15–18 тысяч лет назад. Альтамира – пещера в Кантабрии с полихромной каменной живописью эпохи верхнего палеолита (Солютрейская культура).

119

Пьер Сулаж (р. 1919) – французский художник-абстракционист, почти всю жизнь пишет черные картины – в основном большие полиптихи, в которых главную роль играет отраженный свет.

120

Стелла Нина Маккартни (р. 1971) – английская модельер, дочь сэра Пола Маккартни и фотографа, активистки за права животных Линды Маккартни; в своих коллекциях Стелла не использует мех и кожу.

121

От to stalk – «преследовать» (англ.).

122

Race Across America (RAAM, с 1982) – американская велосипедная гонка, одна из самых длинных велогонок на выносливость в мире; участие предваряется несколькими квалификационными соревнованиями.

123

Имеется в виду песня американского автора-исполнителя, лауреата Нобелевской премии по литературе Боба Дилана (Роберт Аллен Циммерман; р. 1941) «The Times They Are a-Changin’» («Времена-то меняются»), вышедшая на его одноименном альбоме в 1964 году; песня была очень популярна в США в 1960-е в контексте подъема антивоенного движения и движения за гражданские права.

124

Донателло (Донато ди Никколо ди Бетто Барди; 1386–1466) – итальянский скульптор флорентийской школы эпохи Возрождения; также Донателло – имя одного из Черепашек-ниндзя, самого умного из команды.

125

Жан-Батист Камиль Коро (1796–1875) – французский художник-романтик и гравер, повлиявший на импрессионистов.

126

Барбизонцы, барбизонская школа – группа живописцев-пейзажистов, работавших в 1830–1860-х годах в деревне Барбизон, в лесу Фонтебло, недалеко от Парижа.

127

Бар-мицва – иудейская церемония религиозного совершеннолетия еврейского мальчика (13 лет и 1 день), большое событие для всей семьи, родных и знакомых.

128

Джими Хендрикс (Джеймс Маршалл Хендрикс; 1942–1970) – великий американский гитарист-виртуоз, певец и композитор.

129

«New York City» («Нью-Йорк») – песня Джона Леннона, впервые выпущенная на альбоме Леннона и Йоко Оно «Some Time in New York City» (1972).

130

Поросенок (ит.).

131

Simon & Garfunkel – американский фолк-рок-дуэт автора-исполнителя Пола Саймона и певца Арта Гарфанкела; «The Only Living Boy in New York» («Единственный живой мальчик в Нью-Йорке») – песня, написанная Полом Саймоном и исполненная дуэтом на их пятом и последнем студийном альбоме «Bridge Over Troubled Water», слегка завуалированное послание Гарфанкелу, с отсылкой к случаю, когда Гарфанкел отправился в Мексику сниматься в фильме Майка Николза «Уловка-22», а Саймон остался один в Нью-Йорке сочинять песни для альбома.

132

«Журнал Грэма» (Graham’s Magazine, 1841–1858) – американское периодическое издание XIX века, выпускался в Филадельфии Джорджем Рексом Грэмом.

133

Дебора Энн Харри – американская певица и актриса, автор песен, вокалистка группы новой волны Blondie (1974–1982).

134

Кит Аллен Харинг (1958–1990) – американский поп-арт-художник с корнями в субкультуре граффити 1980-х, скульптор и общественный деятель.

135

Лу Рид (Льюис Аллан Рид; 1942–2013) – американский музыкант, певец, поэт и автор песен, лидер и основной автор рок-группы The Velvet Underground.

136

Эллиотт Джеймс Мёрфи (р. 1949) – американский рок-певец и автор песен, писатель, продюсер и журналист, живущий в Париже; «The Streets of New York» («Улицы Нью-Йорка») – песня с его седьмого альбома «Party Girls / Broken Poets» (1984).

137

Утагава Хиросигэ (1797–1858) – японский художник-график, один из последних представителей направления укиё-э, мастер цветной ксилографии.

138

Апарт – театральный термин, означающий сценические монологи или реплики «в сторону», для публики, а не для партнеров по сцене.

139

Боб Сигер (Роберт Кларк Сигер; р. 1945) – американский рок-музыкант и автор песен; с составом The Silver Bullet Band выступал с 1974 года. Песня «Manhattan» вышла на его альбоме «It’s a Mystery» (1995).

140

«Сердце Нью-Йорка» (англ.).

141

Сара Джессика Паркер (р. 1965) – американская актриса и продюсер, больше всего прославилась ролью Кэрри Брэдшоу в телесериале «Секс в большом городе» (Sex and the City, 1998–2004).

142

Парсонс – Parsons School of Design (с 1896), частная школа искусств и дизайна в Гринич-Виллидж; первое учебное заведение в стране, обучавшее дизайну одежды, интерьера, рекламы, а также графическому дизайну.

143

B.o.B (Бобби Рэй Симмонс-младший; р. 1988) – американский рэпер и продюсер. Эминем (Маршалл Брюс Мэтерс III; р. 1972) – американский рэпер, музыкальный продюсер, композитор и актер. Алиша Киз (Алиша Оджелло Кук; р. 1981) – американская певица, пианистка, автор песен, выступающая в стилях ритм-энд-блюз, соул и неосоул.

144

The Killers (с 2001) – американская альтернативная рок-группа. Каунт Бейси (Уильям Джеймс Бейси; 1904–1984) – американский джазовый пианист, органист, руководитель биг-бэнда, крупная фигура свинга. Леонард Норман Коэн (1934–2016) – канадский поэт, писатель, певец и автор песен. Сэр Элтон Геркулес Джон (Реджинальд Кеннет Дуайт; р. 1947) – британский певец, пианист и композитор.

145

Корейская война (25 июня 1950 – 27 июля 1953 года) – вооруженный конфликт между КНДР, поддержанной Китаем и СССР, и Республикой Корея, поддержанной США и другими странами НАТО.

146

Немощный, слабоумный человек (фр.).

147

«Autumn in New York» («Осень в Нью-Йорке», 1934) – джазовый стандарт Вернона Дьюка, записанный американской певицей Билли Холидей (Элеанора Фейган; 1915–1959) в 1952 году.

148

«Don’t Go Breaking My Heart» («Не разбивай мне сердце», 1976) – дуэт Элтона Джона и Кики Ди, написанный Элтоном Джоном и Берни Топином под псевдонимами Энн Орсон и Карт Бланш.

149

Билли Джоэл (Уильям Мартин Джоэл; р. 1949) – американский автор-исполнитель песен и пианист; «New York State of Mind» («Нью-Йоркское состояние души») – песня с его четвертого альбома «Turnstiles» (1976).

150

Берта Моризо (1841–1895) – французская художница, входившая в круг импрессионистов.

151

Имеется в виду версальский зал, изображенный на картине Жака-Луи Давида «Клятва в зале для игры в мяч» (1791): 20 июня 1789 года в этом зале 576 из 577 депутатов Генеральных штатов Франции произнесли клятву собираться каждый день, «пока не будет установлена конституция королевства».

152

«Виноградники первой группы» (фр.) – виноградники, растущие на особо плодородных почвах; всего несколько областей Франции попадают в эту категорию, большинство находится в Бургундии и Бордо.

153

«Сьянс По» (Sciences Po, Институт политических исследований) – французский вуз, где обучается политическая и дипломатическая элита Франции.

154

Инклюзивный язык – языковая практика, с позиций эгалитаризма на уровне словоупотребления нейтрализующая гендерное, расовое, социальное и прочее неравенство.

155

«Бешеные псы» (Reservoir Dogs, 1992) – культовый триллер Квентина Тарантино, его дебютный фильм.

156

Слим Шейди – одно из альтер эго Эминема.

157

Аланис Надин Мориссетт (р. 1974) – канадско-американская певица, композитор, продюсер и актриса; «Ironic» – сингл с ее третьего альбома «Jagged Little Pill» (1995).

158

«Это ты мне?» (англ.) – реплика Роберта де Ниро в роли Трэвиса Бикла, главного героя классического фильма Мартина Скорсезе «Таксист» (Taxi Driver, 1976), получившего, помимо многих прочих наград, «Золотую пальмовую ветвь» Каннского кинофестиваля; в фильме Трэвис Бикл многократно произносит ее перед зеркалом.

159

«Девственницы-самоубийцы» (The Virgin Suicides, 1999) – полнометражный режиссерский дебют Софии Копполы, психологическая драма, поставленная по одноименному роману вышеупомянутого Джеффри Евгенидиса.

160

KISS (с 1973) – американская глэм-рок-группа; песня «New York Groove» («Нью-йоркский грув») Расса Балларда изначально была записана американской глэм-рок-группой Hello для их дебютного альбома «Keeps Us Off the Streets» (1975), а затем лид-гитаристом KISS Эйсом Фрейли для его дебютного сольного альбома «Ace Frehley» (1978); группа KISS ее не записывала.

161

Дикий Лес (Wild Forest) – государственный парк в горах Кэтскилл, штат Нью-Йорк.

162

Формат книги в двенадцатую долю листа (лат.).

163

Это я… (англ.)

164

Кэт Стивенс (Стивен Деметр Георгиу, с 1978 года Юсуф Ислам; р. 1948) – британский певец, автор песен, мультиинструменталист; песню «New York Times» («Нью-йоркские времена») записал для альбома «Back to Earth» (1978).

165

«Поймать вора» (To Catch a Thief, 1955) – романтический триллер англо-американского режиссера Альфреда Хичкока по одноименному роману Дэвида Доджа (1952) с Грейс Келли и Кэри Грантом в главных ролях.

166

Песня основателя Eagles Дона Хенли, Дэнни Кортчмара и Джея Уиндинга «New York Minute» («Минута в Нью-Йорке») первоначально была записана Хенли для его третьего сольного альбома «The End of the Innocence» (1989), а затем спета группой Eagles и выпущена на их втором концертном альбоме «Hell Freezes Over» (1994).

167

Имеется в виду рассказ-аллегория «Человек, который сажал деревья» французского писателя Жана Жионо (1895–1970), опубликованный в 1953 году. История начинается в 1910 году, с долгого пешего путешествия через Прованс в Альпы и описания чудесных видов почти нетронутой дикой местности, проходит через две мировые войны к Новому Лесу, выращенному одним человеком, «который сажал Надежду и пожинал Счастье»: сажал один, а Счастье стало общим.

168

Картина «Верхом на смерти» (Riding with Death, 1988) – последняя работа Баскии.

169

Sonic Youth (1981–2011) – американская группа экспериментального рока; «NYC Ghosts & Flowers» («Призраки и цветы Нью-Йорка») – трек с их одноименного одиннадцатого альбома (2000).

170

«Искусственный рай» обозначает любые наркотики (особенно галлюциногены, такие как мескалин или ЛСД).

171

Ирвин Аллен Гинзберг (1926–1997) – американский поэт, одна из центральных фигур американской контркультуры середины XX века, ключевой представитель бит-поколения и основатель движения битников, как и американский писатель и эссеист Уильям Сьюард Берроуз (1914–1997).

172

«Завтрак у Тиффани» (Breakfast at Tiffany’s, 1961) – романтическая комедия американского режиссера Блейка Эдвардса с Одри Хепбёрн в главной роли, экранизация одноименной новеллы Трумена Капоте (1958).

173

Строка из песни «Moon River» («Лунная река», 1961) Генри Манчини на стихи Джонни Мерсера; была исполнена Одри Хепбёрн в «Завтраке у Тиффани» и удостоена премии «Оскар» за лучшую песню к фильму (1962), премии «Грэмми» за лучшую запись года (1962) и премии «Грэмми» за лучшую песню года (1962).

174

«Интуиция» (Serendipity, 2001) – мелодрама американского режиссера Питера Челсома с Джоном Кьюсаком и Кейт Бекинсейл в главных ролях; некоторые ключевые сцены снимались в ресторане «Серендипити 3» на Восточной Шестидесятой улице в Нью-Йорке.

175

Крис де Бург (Кристофер Джон Дэвисон; р. 1948) – ирландский рок-музыкант, певец и композитор; его песня «The Snows of New York» («Снега Нью-Йорка») вышла на его альбоме «This Way Up» (1994).

176

«Деликатесы Каца», она же «У Каца» – еврейская закусочная на Манхэттене, достопримечательность, входящая во многие справочники для гостей города. На торце здания написано: «Кац – и этим всё сказано!»

177

Эдуар Лубе (р. 1970) – французский шеф-повар (две звезды Мишлен). Когда мать Эдуара приобрела ферму Боньё, шеф-повар перевел туда свой ресторан изысканной кухни, создал там сад и ботаническую тропу, проводит кулинарные мастер-классы. Столик шефа расположен так, что гости видят работу кухонных бригад и могут общаться с поварами.

178

Чикано – самоназвание латиноамериканцев юго-запада США.

179

Красавчик Джонни – персонаж одноименного неонуара Уолтера Хилла (Johnny Handsome, 1989) по роману Джона Годи, мелкий преступник с врожденным уродством, сыгранный Микки Рурком.

180

«Рим» (Rome, 2005–2007) – историческая драма, телесериал Джона Милиуса, Уильяма Дж. Макдональда и Бруно Хеллера; действие происходит в I веке до нашей эры, во время перехода Древнего Рима от республики к империи.

181

Сэр Генри Гудзон (он же Хадсон; 1570–1611) – английский мореплаватель начала XVII века, исследовал территории современной Канады и северо-востока США.

182

Джо Ди Маджио (Джозеф Пол Ди Маджио; 1914–1999) – легендарный американский бейсболист, центровой игрок «Янкиз».

183

Джош Гробан (Джошуа Уинслоу Гробан; р. 1981) – американский певец, музыкант, актер театра и кино, один из самых востребованных артистов США; его совместная с Дэном Уилсоном песня «Bells of New York City» («Колокола Нью-Йорка») вышла на его пятом альбоме «Illuminations» (2010).

184

Лазар Брюанде (1755–1804) – французский живописец и гравер, пейзажист; в 1790-е годы первым стал писать пейзажи в лесах Иль-де-Франс, прежде всего в Фонтенбло и Булонском лесу: его выбор мотивов предвосхитил художников барбизонской школы, однако манера наследовала голландским мастерам XVII века.

185

Имеется в виду картина французского художника-реалиста Гюстава Курбе (1819–1877) «Спящая обнаженная» (1862); 9 ноября 2015 года картина была продана с аукциона за 15,3 миллиона долларов США, что в четыре раза превышало предыдущий рекорд для картин Курбе.

186

Фрэнк Капра (Франческо Розарио Капра; 1897–1991) – американский кинорежиссер и продюсер, в 1930-х – мастер бурлескной комедии, одна из самых влиятельных фигур американского кинематографа, лауреат премии «Оскар» (1935, 1937, 1939). Билли Уайлдер (Самуил Вильдер; 1906–2002) – американский кинорежиссер и сценарист, снявший более шестидесяти фильмов и удостоенный семи наград американской киноакадемии, из них шесть «Оскаров» (1946, 1951, 1961) и один – Приз памяти Ирвинга Дж. Талберга – «За высокое качество общего творческого вклада в киноискусство» (1988).

187

Гекатомба – жертвоприношение ста быков у древних греков, а впоследствии – всякое крупное жертвоприношение; в переносном значении – жестокое и бессмысленное истребление или гибель большого числа людей.

188

Цитируется письмо 1907 года американского философа-прагматика, историка, «отца американской психологии» Уильяма Джеймса (1842–1910) его брату, англо-американскому писателю Генри Джеймсу, и сыну Уильяму Джеймсу-младшему.

189

День поминовения – национальный день памяти всех павших в вооруженных силах США, отмечается ежегодно в последний понедельник мая.

190

Тори Эймос (Майра Эллен Эймос; р. 1963) – американская певица, пианистка, композитор и автор песен очень широкого жанрового диапазона; «I Can’t See New York» («Я не вижу Нью-Йорка») – песня с ее седьмого альбома «Scarlet’s Walk» (2002).

191

Суфьян Стивенс (р. 1975) – американский автор-исполнитель и мультиинструменталист.

Content

Марк Миллер
Полночь! Нью-Йорк

Пресса о романе Марка Миллера «Полночь! Нью-Йорк»

Пролог О! (Джо Тилсон, масло, холст)

Часть первая Конвергенция (Джексон Поллок, холст, масло)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая Мишень (Джаспер Джонс, энкаустика и коллаж на холсте)

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть третья Поцелуй II (Рой Лихтенштейн, масло и магна)

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Часть четвертая Верхом на смерти (Жан-Мишель Баския, холст, акрил, карандаш)

42

43

44

45

46

47

48

Эпилог

Примечания