Анна и Сергей Литвиновы

Я все скажу

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Наши дни: сентябрь 2021.

Николина Гора, Подмосковье, Россия

…Когда свет наконец включился, бездыханное тело актера лежало на полу. Перстня на пальце его не было…

История перстня (версия) – глава первая.

Более двухсот лет назад. Май 1820 года.

Санкт-Петербург, Российская империя

Пушкин сел в самой непринужденной позе.

На душе его скребли кошки.

Хотя Милорадович принял его со всей любезностью. Ласково пожал руку, предложил опуститься в мягкие кресла, сам устроился напротив и, глядя на поэта, сердечно улыбался.

Но все же, все же, все же… Милорадович – военный генерал-губернатор Петербурга. После государя – в столице первое лицо. А противоправительственные, афеистические и возмутительные стихи, написанные юным стихотворцем Пушкиным, стали в последнее время слишком многим известны, широкое хождение приняли среди вольнодумной молодежи – да и не только молодежи!

Шпик недавно приходил на квартиру, где проживал юный пиит, и предлагал Никите, дядьке, пятьдесят рублей – огромные деньги! – за то, чтобы ознакомиться с тетрадями хозяина.

Тучи явно сгущались. И вот – вызов к самому генерал-губернатору, пусть на квартиру, в частном порядке – да все равно могло кончиться плохо. Сибирью, прямо скажем, попахивало.

И еще звоночек: принимал его Милорадович не в частном, партикулярном костюме, а в мундире, да с орденами: красный вензель, желтый погон, зеленый воротник.

Радушная улыбка боевого генерала, храбреца, жуира и бонвиана, хоть и вселяла надежды на благополучный исход дела, могла на деле оказаться обманчивой – кто знает, что на уме у этого красавца-серба, пятидесятилетнего старика, по-прежнему волочащегося, как в юности, за актрисками и балеринами!

С первых слов разговор, однако, складывался для двадцатилетнего стихотворца куда как благоприятно. Как часто случалось среди дворянского сословия, начался он с родства.

– Ну, бог мой! – проговорил храбрец-генерал любимую свою приговорку и оглядел юного Пушкина, словно любуясь им чуть не как собственным родственником, плодом чресл своих. – Вырос-то как, повзрослел! А я ведь, Лександр Сергеич, батюшку вашего, Сергея Львовича, да и дядюшку, Василия Львовича, хорошо знавал. В Измайловском полку с обоими вместе служили-с. До вашего рождения-с, вследствие чего, – повторил он еще одно свое любимое выражение, – не имел удовольствия вас, Лександр Сергеич, тетешкать и нянчить.

Разговор и впрямь получался чуть не родственный, будто дядюшка с любимым племянником, с коим вечность не виделся, вдруг повстречался.

Что на подобные излияния генералу ответишь! Сказать, что и отец с дядей ему, в свою очередь, о нем говорили? Да ведь не сказывали они! Хотя, с другой стороны, кто Милорадовича, любимца Суворова, героя Отечественной войны и одного из победителей Буонапарте, не знает!

Ответствовал Пушкин выдержанно:

– Благодарю, Михаил Андреевич, за то, что помните родственников наших.

Милорадович смерил его взглядом, как бы говоря: эк ты скуп на слова, братец, со мною. Нешто боишься?

– У вас ведь, Александр Сергеич, первая книга из печати выходит? – вдруг любезно осведомился боевой генерал, весь усыпанный наградами: один орден Андрея Первозванного чего стоит.

– Да, довольно скоро. Уже печатается в типографии. Поэма, называется «Руслан и Людмила».

– Я, конечно, чрезвычайно далек от дел издательских да писательских, – продолжил генерал. – Но вот слышал я, что за рубежами нашего Отечества, в Англии, а в особенности в Северо-Американских Соединенных Штатах, литераторы, в видах привлечения внимания к своей новинке, зачастую устраивают вокруг сего предмета или собственной особы какое-либо скандалезное происшествие. Вследствие чего оная книга начинает гораздо лучше расходиться.

Разговор принимал странный оборот.

– Надеюсь, моя пиеса будет иметь успех без подобных происшествий.

– О да, не сомневаюсь. Вся молодежь вас читает! И все же нота скандала никому еще из литераторов не мешала… Если б вдруг пошли вокруг вашей персоны различные разговоры… Кривотолки, слухи… К примеру, что пригласил вас генерал-губернатор санкт-петербургский, то бишь ваш покорный слуга, да и накричал на вас, к примеру? Разнос устроил? Или знаете еще, что про меня злые языки сказывают: дескать, имеется у меня прямо здесь, в кабинете, тайный люк. И люк этот иногда посредством особенного секретного рычага неожиданно раскрывается, вследствие чего персона, на прием ко мне приглашенная, падает в подвал – но не разбивается, потому как подстелена там, внизу, под люком оным, солома. Однако, когда окажется внизу неугодный мне посетитель, тогда якобы хватает его особый человек, заплечных дел мастер, да всыпает ему горячих!

Пушкин весь побледнел и приподнялся со стула, выпрямился гордо. Внутри все кипело, голос дрожал:

– В таком бы случае… В случае подобных разговоров пришлось бы мне, невзирая на ордена и седины ваши, милостивый государь, вызвать на поединок и вашу особу – и всех прочих, кто о подобном происшествии хоть бы раз заикнулся!

– О, горяч, горяч! – воскликнул, словно любуясь собеседником, Милорадович. – Ну, мой бог! Да вы не кипятились бы, Лександр Сергеич! Никто на афедрон ваш ни в буквальном смысле, ни в переносном покушаться не будет! Как вы там писали, в стишке-то вашем? Как бишь… Кто-то там жирный свой афедрон подтирает коленкором… А далее вроде так: «Я же грешную дыру не балую детской модой и какой-то жесткой одой, хоть и морщусь, да и тру…»[1] Хе-хе-хе…

– Не «какой-то», – вымолвил Александр Сергеевич, свирепо глядя исподлобья. Гнев его не прошел, лишь отчасти схлынул, – не «какой-то» одой, а «Хвостова жесткой одой».

– Хвостова? Ха-ха-ха! Этого сочинителя? Ну, мой бог! Значит, признаете? – воскликнул генерал-губернатор. – Признаете, что вы, Александр Сергеевич, и есть автор сих стишков? Про афедрон?

– Да ведь кто еще, кроме меня, столь легко да остроумно нынче напишет! – сверкнул очами поэт.

– Вот! А я говорил! – Хотя непонятно было, что, кому и когда говорил генерал. – Но ведь иные сплетники утверждают: что сия эпиграмма, названная в списках «Ты и я», в авторстве которой вы сейчас признались, адресована не куда-нибудь, а… – Генерал поднял глаза до того высоко, что они аж закатились за верхние веки, и добавил полнейшим шепотом, еле шелестя губами: – Самому государю. А между тем, – голос его приобрел прежнюю чеканную силу, – особа государя-императора есть священная и неприкосновенная, вследствие чего – есть такое мнение – сочинителя этого и подобных пасквилей следует подвергнуть примерному наказанию, чтоб другим неповадно было.

– Да, пиеса эта моя, – спокойно проговорил Пушкин, – однако только люди, священную особу (как вы изволили выразиться) вовсе не уважающие, способны вообразить, что сей пасквиль к ней адресован. На деле же посвящен он моему другу-стихотворцу, да и все дела.

– Вот как! Ловко! – Непонятно было, что Милорадович имеет в виду: ловко сочинитель написал свою пиесу или отказался от обвинений? – А вот это, скажите, ваше сочинение? – Генерал вытащил из верхнего ящика письменного стола рукописный список. – Где тут, бишь. А, вот, помечено: «…Здесь Барство дикое, без чувства, без закона, Присвоило себе насильственной лозой И труд, и собственность, и время земледельца…»[2] – Оторвался от листка, взглянул орлиным взором, как бы говоря: «Что на это скажешь, приятель?»

– Да, стихи это мои, – с вызовом произнес поэт. Если бы в иные, более поздние времена происходила эта встреча, можно было б написать, что поглядел он на генерала, словно «партизан на допросе». Но до жестоких допросов, которые еще воспоследуют в сих краях в двадцатом веке, оставалось плюс-минус целое столетие, поэтому уподобление сие сочтем здесь неуместным и развивать не будем. А поэт добавил:

– Мои эти слова. Как и следующие, из той же пиесы: «Здесь девы юные цветут для прихоти бесчувственной злодея!»[3]

Поговаривали, что сам Милорадович, как и неназванный герой обличительной пушкинской «Деревни», будучи человеком холостым, утешается в объятиях дворовых девок. Не говоря уже о Катеньке Телешовой, звезде балета императорских театров, на тридцать лет и три года генерала младше, с коей как раз начинал он в те дни свой роман, оказавшийся впоследствии весьма продолжительным.

Однако напрасно Пушкин попытался смутить градоначальника. Совершенно не принял на свой счет пассаж о юных девах и бесчувственном злодее генерал-губернатор. Или сделал вид, что не принял. Продолжил дуть в свою дуду:

– Коротко говоря, толки о ваших возмутительных стихах дошли до самого государя, и его величество выразили свое ими неудовольствие. – Милорадович выдержал внушительную паузу, во время которой юный поэт изрядно побледнел. Фрондировать, разумеется, можно сколько угодно, но сама идея о том, что первое лицо государства тобой и твоим поведением недовольно, любого храбреца способно оледенить. Слишком хорошо знал Александр, чем заканчивалось монаршее неприятие писаний Радищева или Новикова. Конечно, Пушкин не «Путешествие из Петербурга в Москву» создал и не журналы сатирические, однако его эпиграммы, пиесы да оды по совокупности легко могли привести в ссылку, а то и в Соловки или даже в крепость.

Милорадович продолжал:

– Вследствие неудовольствия эпиграммами вашими государь поручил мне призвать вас к себе и… – новая пауза: – по-отечески пожурить.

«Пожурить? И только?» – едва не воскликнул облегченно бедный сочинитель.

– Но я имел смелость высказать иное соображение, с которым его величество, вследствие размышления, согласились. Итак, мне было высочайше повелено, что вас, Александр Сергеевич, следует призвать на службу.

– Так ведь я служу! – недоуменно воскликнул бедный сочинитель.

– По коллегии иностранных дел, не правда ли? – со знанием дела вопросил Милорадович.

– Да, коллежский секретарь.

– И в то же время вы, невзирая на молодость, один из выдающихся умов империи. Быстрый, ясный, острый, наблюдательный! Ваши стихи и суждения свидетельствуют о том, что вы, Александр Сергеевич, личность самая незаурядная, и карьера, которая перед вами могла бы открыться, без сомнения, способна привести вас на самые высокие позиции в обществе и государстве!

– Боюсь, любезный Михаил Андреевич, служебный карьер, пусть самый блестящий, не влечет меня с такой же силою, как участь литератора, стихотворца.

– Но вот ваш знакомец, друг и тезка Грибоедов Александр Сергеевич – он не только литератор, но и служит нынче при посольстве России в Персии. Вследствие чего не только приносит несомненную пользу Отечеству своему, но и получает бесценный жизненный и человеческий опыт, который окажет, несомненно, влияние на его литературные занятия! А вы, Александр Сергеевич? Неужели не хотели бы послужить Отчизне своей – как мы служили ей на поле брани!

– Да, но сейчас никакой брани нет.

– Это только видимость, дорогой Александр Сергеевич. Брань, как вы говорите, а иными словами, соперничество между великими державами есть всегда. Постоянно между ними идут войны – порой незримые, но от этого не менее важные и кровопролитные… Впрочем, довольно предисловий! Я хочу, от имени государя, предложить вам миссию сколь же тайную, столь и важную, и опасную. О самом этом особом поручении никто не будет знать, кроме вас, меня и государя-императора. Поэтому прошу вас! Вы, разумеется, можете отказаться от предлагаемой вам миссии, но в таком случае я попрошу сохранить мои слова в сугубой тайне.

– Я никому и никогда не давал повода усомниться в крепости моего слова.

– Сразу хочу предварить мой рассказ. Речь пойдет не о презренном шпионстве или предательстве. Но нам, государству и государю, нужен ваш свежий, цепкий взгляд. И ваш острый ум.

– О чем же вы говорите, позвольте осведомиться?

– На наши южные земли проник Враг. Там свила гнездо настоящая Измена. И речь не о масонских ложах и даже не о тайных обществах, которые во множестве благодаря милостивой снисходительности нашего государя стали появляться в державе нашей и в которые, насколько я знаю, и вас тоже успели едва ли не заманить друзья ваши. Бог с ними! Это все детские игры, не угрожающие Престолу и Отечеству. Беда заключается в том, что среди самых высоких чинов наших появился шпион, который информирует заграничных недругов обо всех делах и приуготовлениях государства нашего, в том числе тайных, дипломатических и военных. И миссия, которую сам государь, через мое посредство, имеет честь поручить вам, заключается в следующем: вам надобно выявить и разоблачить этого негодяя.

– Разоблачить? Но почему – мне?! Я стихотворец! Поэт! Гуляка праздный!

– Именно поэтому! Вы поэт – значит, у вас, Александр Сергеевич, острый ясный взгляд и быстрый ум. Вы – стихотворец, да еще известный противуправительственными стихами, – значит, никто даже не заподозрит, что миссия по разоблачению иностранного конфидента[4] лежит на вас, значит, и он, оказавшись в вашем обществе, останется расслаблен и уверен в себе…

– Да смогу ли я?! По адресу ли вы обратились?

– Но у вас, боюсь, не остается особенного выбора. Поручение мое (и государя) будет для вас означать немедленный отъезд из столицы. Но удалиться вам придется в любом случае. Либо в края достаточно отдаленные – в качестве ссылки за ваши противуправительственные стихи. Либо для выполнения тайной миссии. Притом всем вокруг, и друзьям, и даже семье вашей будет объявлено, что вы удаляетесь из Санкт-Петербурга именно вследствие вашего поведения и в целях дальнейшего исправления. Лишь мы с вами и государь-император будем знать, что ваше изгнание связано с выполнением сугубо конфиденциального поручения.

– Куда же мне предстоит отправиться? И что делать?

– Я расскажу вам, что от вас потребуется. Вы же, в свою очередь, будете отчитываться о выполнении вашей миссии только лично передо мной либо перед человеком, кто покажет вам сей перстень.

Генерал достал из потайного ящика небольшое кольцо, золотое, с сердоликом, наподобие масонского, с выгравированными на нем иудейскими письменами.

– Прошу вас хорошенько запомнить его, дорогой мой Александр Сергеич. Только тот, кто вам лично его предъявит где бы то ни было, имеет право требовать вашего отчета в связи с поручением, кое я и государь-император на вас накладываем. А сейчас – вот что вам надлежит сделать…

…Так как более мы не увидим одного из только что представших пред вами собеседников, коротко сообщим – в основном для тех, кто не слишком интересовался в средней школе историей, – как после этого разговора сложится судьба генерала от инфантерии и Санкт-Петербургского военного генерал-губернатора Милорадовича.

Через пять с половиной лет, во время возмущения 14 декабря 1825 года, которое войдет в историю под названием «восстание декабристов», на Сенатской площади, убеждая солдат присягнуть новому царю Николаю, он получит (от декабриста Каховского) смертельное ранение из пистолета – с близкого расстояния, в спину.

Если же рассматривать судьбу генерала Милорадовича в духе популярной в последнее время альтернативной истории, то нельзя не признать, что воспитательно-вербовочная беседа с молодым поэтом Пушкиным, вполне возможно, явилась для него, генерала лично, – а может, и для всей России – важнейшей развилкой. Ведь если б он юного стихотворца от лица государя-императора не простил, а, напротив, как предлагали многие, отправил в ссылку в Сибирь или хотя бы на Соловки, если б проявил с золотым пером страны необходимую (по мысли иных) суровость, что бы тогда произошло? Вряд ли поэт – летучий, легкий, горячий и очень южный (по происхождению своему и сути) – перенес бы кандалы, а также сибирский или северный климат. Следственно, мы бы потеряли его в юном возрасте и лишились «Евгения Онегина», «Полтавы», «Медного всадника» и прочих произведений, написанных зрелым поэтом. И не вдохновил бы он никакого Лермонтова на писание стихов, и Чайковскому неоткуда было бы черпать сюжеты для своих лучших опер – и, стало быть, история всей русской литературы, да и культуры в целом пошла бы по совсем иному руслу.

И, весьма вероятно, тогда, в 1820 году, общество, потрясенное суровостью, которое проявило правительство по отношению к мальчишке-поэту, поостереглось дальше пестовать и пополнять тайные собрания да масонские ложи, и в роковой день 14 декабря некому стало бы выводить полки на Сенатскую площадь. Весьма вероятно, восстания декабристов не случилось бы вовсе, и никакого Герцена они б не разбудили, и вся история России потекла бы по другому, возможно, более щадящему руслу.

А генерал от инфантерии и петербургский военный генерал-губернатор (с управлением и гражданской частью) Милорадович Михаил Андреевич, живой и, в соответствии с возрастом, здоровый, продолжил бы утешаться в объятиях своей любимой балерины Катеньки Телешовой (на тридцать три года его младше). Возможно, взял бы ее в жены и прожил еще лет тридцать, пережив Николая Первого и застав даже царствование другого Александра, с порядковым номером Второй.

А может, и наоборот. Возможно, потрясенное расправой с молодым Пушкиным, передовое общество восстало бы против порядков в империи с гораздо большим жаром. Декабрьское возмущение увенчалось бы успехом, и царизм пал не в 1917-м, а в 1825 году!

Прошло двести с лишним лет. Наши дни: сентябрь 2021 года.

Пермский край.

Поэт Богоявленский

Получалось, конечно, неплохо – даже прекрасно, можно сказать, – но чего-то не хватало. Ведь что самое основное в любом творчестве – пиитическом, прозаическом, всяком другом: художественном, музыкальном? Гармония и чувство меры.

Да, мера во всем. А в будущем романе ее приходилось только нащупывать.

Ясно, что два столетия назад люди из образованного сословия изъяснялись совсем не так, как нынче. Не говоря о том, что часто они вели между собой беседы по-французски. Но не в вышеописанном случае. Пушкин-то, известно, чирикал на языке Вольтера, Дидро и Наполеона как бог. А вот вояка Милорадович изъяснялся, как мы знаем из воспоминаний, через пень-колоду. Поэтому тогда в Петербурге они явно беседовали по-русски.

Но вот стилизация под язык тех времен – насколько она допустима? Сам Пушкин уже тогда говорил и писал на совершенно сегодняшнем, ясном русском. Но если почитать письма или записки того же Милорадовича или, к примеру, генерала Инзова – бог мой, сколько там тяжеловесных оборотов! Интересно, насколько трудно понятна (или нет?) была устная речь у генерала? Или он шпарил как нынче – разве что современных словечек не вставлял?

И, конечно, для текста не хватало одушевления, вдохновения, полета.

Этот эпизод он, помнится, набросал году в седьмом-восьмом. Потом и его, и еще два-три отрывка на ту же тему у него выпросил, за хороший гонорар, иллюстрированный журнал «Аристократ». И теперь чувствовалось: пришла пора соединить все куски и обратить их в полновесный, яркий роман.

Годы, конечно, сказывались. Недаром солнце нашей поэзии говаривал: «Лета к суровой прозе клонят».[5] Совсем нечасто в последнее время случалось: кто-то сверху, словно сам Господь, диктует ему слова и фразы, только успевай записывать!

О, как это прекрасно было вначале, когда стихи свободно лились – порой ночь напролет, в родительской малогабаритке в Люберцах, когда он отвоевал для себя единолично отдельную запроходную комнату, расположенную за так называемым «залом», где посапывал брательник. А он у себя на диване, запершись на замок, марал и марал тетради, потом распахивал окно и жадно курил, вдыхая морозный воздух пополам с дымом сигарет «Кэмел». Как раз когда он начинал курить, появились, после московской Олимпиады, первые импортные сигареты, и он готов был последние полтора рубля, предназначенные на обед, отдать за буржуинский табак и ходить голодным, но гордо вытаскивать из кармана пачку с верблюдиком на этикетке. Теперь таких уже не делают, да и курить он давно бросил, а вот чувство полета и сигарета, как награда за ночной вдохновенный труд, – помнятся.

Тогда ведь даже не было такой проблемы, как сейчас: вызвать вдохновение. Оно снисходило к нему само по себе, слетало послушной Музой. Вернее, когда оно слетало, он бросался писать, а вот понукать себя, заставлять, подстегивать – не приходилось. Не счесть стихов и заметок, записанных им внутри разорванной мягкой сигаретной пачки или на салфетках из редакционных столовок – тогда, во времена советской нехватки всего и вся, губы порой утирали аккуратно нарезанными срывами от типографской бумаги. Сколько раз спохватывался, что забыл блокнот, и, порой, только ключевые слова стихотворения записывал на внутренней стороне собственного предплечья – а сколько безнадежно забывал!

Теперь записная книжка всегда с собой – в виде функции «Заметки» в телефоне, можно даже не писать, а надиктовывать стихи или мысли… Да вот беда: нынче редко, особенно в сравнении со своей же юностью, припирает эта нужда – все брось и давай, строчи! Записывай, что тебе высшие силы откуда-то сверху, из своих сияющих пределов диктуют.

Сейчас наоборот: чтобы привести себя в рабочее состояние, нужно долго сидеть и бездумно скроллить социальные сети, шерстить интернет по заданной тематике или свои собственные предыдущие попытки перечитывать. И тогда – может, да, а может, и нет – затлеет что-то, задымится, как печка, которую разжигаешь в промерзшей, заледенелой бане, когда холодный воздух в дымоходе сопротивляется морозным столбом всем твоим жалким попыткам раскочегарить охладившуюся за недели печь.

Но потом – все равно приходило, все равно обрушивалось! Оно – вдохновение, радость от работы, точность слова. И все искупало.

В сей момент-то ему возбуждать себя, приводить в рабочее состояние без надобности. Он читал свой собственный текст на планшете разве что затем, чтобы отгородиться от прочих седоков микроавтобуса, не принимать участия в общем разговоре, и еще позлить видом планшета ценой почти в сто тысяч, который вряд ли кто-то из его коллег мог себе позволить. Впрочем, Виолетта Капустина, наверное, могла – та писала дамские романы, расходившиеся большими тиражами. Болезненно полная, она одна занимала целых два места в «Форде-Транзите», а сопровождавшая ее всюду девочка, то ли литературный секретарь, то ли агент, то ли редактор, подавала ей, когда та выходила из микроавтобуса, сразу обе руки, на которые дама опиралась всем своим полуторацентнеровым весом.

– Не тяжело? Эдак у вас ведь и руки отвалятся, – вполголоса насмешливо спросил девочку Богоявленский после одного такого десантирования.

Она в ответ только фыркнула и ожгла его взглядом – не только от хамоватой его реплики, а вообще от того, что нет, не оправдал Богоявленский возложенных на него ожиданий: импозантный поэт никак ее не выделил и никакого внимания на нее (единственную, честно говоря, достойную кандидатуру для ухаживания) не обратил.

Богоявленский своих коллег по цеху не любил. Потому что все они были такими же, как он: надменные особи с непомерно раздутым эго. Только при том (как искренне считал поэт) и писать-то толком не умели. Даром кичились и место занимали.

В делегацию входил странный и бледный детский автор (никогда не слышал имени!) и критикесса с тяжелой челюстью и мужицкими повадками: она говорила басом, ходила в широких штанах и ступала широким шагом. Ей для выступления предоставили самую маленькую аудиторию, и пришли к ней на лекцию человек десять. Теперь она бесилась и бросала гневные косяки на Богоявленского, который собрал полный зал. К писательнице Виолетте Капустиной тоже набилось изрядно, но меньше, да и несла она слезливую мелодраматическую чушь, перескакивая с пятого на десятое. К детскому писателю согнали школьников, и только он, поэт, имел большой и заслуженный успех. Правда, читал из старого, еще три десятилетия назад написанного, а два стихотворения последних лет, которые он включил в программу в качестве эксперимента, зал встретил недоуменным молчанием и жидким аплодисментом.

Богоявленский всегда откликался на предложения встретиться с читателями, даже в другой город съездить. Сначала, в тучные нулевые, ему предоставляли полет бизнес-классом и гостиницу пять звезд и возили всюду на «мерсе». Сейчас снизили планку – но он все равно соглашался. Все-таки попадаешь на люди, и можно встряхнуться, погарцевать, покрасоваться. Даже замутить с какой-нибудь провинциальной поклонницей, которая шалела, вдруг понимая, что он – звезда, москвич, поэт, небожитель – проявляет к ней недвусмысленный мужской интерес. Но в этот раз и поклонницы были немолодые и страшненькие, и дамы из делегации никуда не годились, да и желания особого не охватывало. Вяло выступил, дежурно пошутил, раздал автографы. В киоске в вестибюле сказали, что продали тридцать пять его книг. Опять-таки кормили, поили коньяком, возили на экскурсии: домны, прокатный стан, дом-музей советского классика. Обещали десять тысяч заплатить переводом на счет индивидуального предпринимателя.

Да и впечатления, полученные от поездки, конечно, никто не отменял. Перед выступлением он прошелся по городку: бараки, пятиэтажки, «Пятерочки», «Магниты», новый, с иголочки, собор и тщательно отреставрированный огромный ДК советских времен. На площади перед гостиницей прямо с перевернутых ящиков торговали мясом. Когда он вызывал местное такси, диспетчер спросила, подойдет ли ему «десятка» или он претендует на элитный «Ларгус».

…Микроавтобус свернул на окружную дорогу. Чувствовалось преддверие областного центра. Справа вдали потянулись окраины города, уставленные девятиэтажками. А вот и аэропорт.

Богоявленский первым выскочил из автобусика, не став дожидаться, когда ассистентка начнет выгружать огромную тушу Виолетты Капустиной. Подхватив у шофера свою сумку, он почти вбежал в здание аэровокзала. У него был свой план.

Сориентировался, подошел к транспортерам, где уже начали принимать багаж на их рейс. У стойки, где регистрировался «бизнес», никого не было. Он подошел, протянул паспорт.

– Могу я повысить класс своего обслуживания? – спросил. – До бизнеса, если можно.

Молодой человек в форме авиакомпании взял паспорт, нахмурился. Был он болезненно толст. «Надо же, еще один! Познакомить бы их с авторшей дамских романов – вот вышла бы парочка!»

– Да, можно. У вас наличные?

– Хотелось бы картой.

Молодой человек снова насупился. Наконец он пробормотал:

– А вам документ о повышении класса нужен?

– Нет, мне его никто не оплатит, если вы об этом.

– Тогда налом выйдет дешевле, – без обиняков пояснил обжора. – Если картой, четырнадцать тысяч. Налом – одиннадцать. Банкомат есть на втором этаже.

– Хорошо, я заплачу налом.

«Самая настоящая коррупция в действии. Интересно, как они поделят потом с бригадой бортпроводников мои денежки?»

Он побежал к банкомату. По большому счету с деньгами, как всегда, напряженка. И лететь до Москвы – всего часа три. А заработал он за поездку только десять. Но все равно: очень уж хотелось выделиться из ряда своих как бы коллег.

Он вытащил из банкомата три красных билета. «Еще и банкомат недружественный, комиссия придет за обналичку заоблачная, вот на кой черт так шиковать, да с кредитными деньгами!» И все равно: мог себя ругать сколько угодно, но остановиться был уже не в состоянии. Вернулся, запыхавшись, к стойке бизнес-класса. С огромным удовлетворением отметил, как кучкующиеся в общей очереди четверо: сентиментальная дама-гора с конфиденткой, критикесса и детский писатель – ревниво заметили его манипуляции у элитной стойки.

В обмен на одиннадцать тысяч толстяк выдал посадочный талон: место два Б – и впрямь бизнес. Кресла на самом первом ряду обычно придерживали до самого конца регистрации, в рассуждении: вдруг какому-то местному бонзе понадобится срочно отбыть в столицу.

«Бизнес» в «аэробусе» оказался совсем маленький и полупустой. А еще, дополнительная сладость, обычных пассажиров стали запускать через переднюю дверь, и, значит, все они проходили мимо развалившегося в кожаном кресле Богоявленского. Почти все незнакомые ему дотоле пассажиры, особенно мужики, источали по отношению к нему классовую ненависть, бросали завистливые и ревнивые косяки – хотя многие проходили с такими сумками и в такой обувке, что запросто могли себе позволить не то что бизнес-класс, но и частным самолетом полететь. А вот пожмотились, скупердяи! Ну и душитесь в своем экономе!

Но особенно приятны оказались проходы спутников из писательской делегации. Жабообразную толстуху едва кондрашка не хватила, когда она его увидела. Вся аж покраснела, глаза из орбит вылезли.

Критикесса тоже в лице переменилась, вскинула свою лошадиную головенку, фыркнула и прошествовала мимо.

А стюардесса уже присела рядом с ним на корточки: вот за что ему еще нравилось летать по первому классу – ни в одном, даже самом дорогом ресторане тебя столь предупредительно не обслужат. «Меня зовут Александра, и пока мы не взлетели, – улыбнулась ему одному бортпроводница, демонстрируя и прекрасные круглые колени, и декольте, – я могу предложить вам игристое. А как только наберем высоту и начнем обслуживание, вы можете выбрать по меню ваши предпочтения по поводу обеда».

Когда-то Богоявленский очень короткое время, но встречался со стюардессой. Она рассказывала ему, что у них задача: «бизнес» как можно скорей напоить, чтобы они все спокойно отрубились в своих удобнейших креслах и больше не докучали.

А самолет рулил на полосу. За окном подмигивали аэропортовские огоньки. От шампанского в крови восхитительно заиграли пузырьки. А еще – от того, как он изящно обштопал коллег. Никаких денег за это не жалко.

Бортпроводница забрала у него пустой бокал, а сразу, как только взлетели, вновь принесла его полным. Интимно склонилась, спросила: «Что вы выбрали на обед?»

Богоявленский оценил диспозицию: девушка совсем не молода, около сорока. Наверняка разведенка, скорее всего, с ребеночком.

Когда-то он работал и близко дружил с режиссером Александром Борисовичем Славичем. Тот, большой охотник до дамского пола, цинично говаривал: «Запомни, Богоявленский, после пятидесяти бесплатным сексом ты сможешь заниматься только с ровесницами». Наверное, Славич знал, что говорил, ведь ему в ту пору было уже за пятьдесят, а Богоявленскому – всего тридцать с хвостиком. (Ах, золотые деньки!)

Теперь ему самому – пятьдесят два. Значит, пророчество Славича начинает сбываться? Теперь ему за секс придется платить? Или всего два года после полтинника не считаются, и та же Сашенька-стюардесса полюбит его (учитывая ее сороковник и его пребывание в креслах для альфа-самцов) бесплатно? Он решил для себя, что успех вероятен – только вот кобелировать перед ней совершенно не хотелось. Утомился от долгой и тряской дороги – два с половиной часа пилили по не самым прекрасным трассам из металлургического поселка плюс неослабевающие думы о собственной работе. И больше хотелось посидеть покойно, тихо, попивая шампусик в удобном кресле, а не распушать перья перед случайной вертихвосткой.

Да, перстень, волшебный перстень! Когда он впервые услышал о нем, ему было лет четырнадцать, они ехали с отцом, матерью и сосунком-братом на собственных «Жигулях» к морю… Точнее, не «лет четырнадцать», а именно что ровно ему исполнилось. Окончен восьмой класс, сданы экзамены, и они отправляются не просто на море, а в Большое советское Путешествие, по сложному и солнечному маршруту: Москва – Киев – Одесса – Крым. Потом на пароме перебираются на Черноморское побережье Кавказа, затем от Новороссийска до Батуми, а потом через Грузию и Военно-Грузинскую дорогу – назад домой, в столицу мира и социализма. Чуть не последний нормальный советский год, в Кремле потихоньку умирает Черненко, и никто даже представить себе не может, что через каких-то семь-восемь лет эта Большая Советская Мечта разлетится в прах и пепел!

А пока они несутся по Симферопольскому шоссе, в «Жигулях» тринадцатой модели. Он выпросил у матери позволения сидеть впереди, рядом с отцом, на месте, как мама говорила, «генеральши». И никто не пристегнут, тогда и ремней безопасности, кажется, еще не было, а радио вещает программу из Москвы. Да, приемник в той «копейке» уже был, но ФМ-диапазона еще не существовало, ловились только средние и длинные волны, а это означало, что слушать можно лишь первую программу Всесоюзного радио да «Маяк»: всем осточертевшие вести с полей или происки империалистов.

Отец, не отрываясь от руля, крутит ручку приемника, как будто хочет найти что-то, кроме волн из Москвы, какой-нибудь «Голос Америки» или Би-би-си. Но – нет, все та же Первая программа. Обрывок объявления: «…турные чтения». И глубокий бархатный голос:

– Там волшебница, ласкаясь, мне вручила талисман…[6]

Пушкин (узнает Богоявленский позже, из мемуаров и исследований) умел наводить тень на плетень, и совсем никакая не красавица (как явно намекал он на Элен Воронцову или Амалию Ризнич) дарила поэту пресловутый перстень. И совершенно не залогом любви он был, а символом иного братства…

Стихи юный Богоявленский не то чтобы тогда уже любил – жил ими, дышал. Он писал их, и целую коленкоровую тетрадку, перебеленную начисто угловатым, не устоявшимся почерком, он, в безумной идее, послал по почте, раздобывши адрес, поэту Вознесенскому – вдохновленный мемуарами, как тот некогда отправил свою тетрадь в четырнадцатилетнем возрасте Пастернаку. Помнится, те мемуары Андрея Андреевича начинались эффектной фразой: «Тебя Пастернак к телефону!»[7]

Когда юный Богоявленский выезжал с родителями на юг, никакого отзыва на его посылку не было, хотя прошел уже месяц со времени отправления, и от этого все его стихи стали казаться глупыми, напыщенными, корявыми. «Если так и не ответит, – думал он, – не буду больше писать – никогда, ничего! Или даже лучше: приедем в Крым, и брошусь с обрыва в море! Если я в смысле стихов ничтожество, то зачем вообще тогда жить? Корпеть, пресмыкаться? Шаг с обрыва, мгновенная боль, и все! Родичи, вон, пусть Валюном своим утешаются, все равно они этого недоноска больше любят!»

Недоносок Валюн спал, разморенный, на заднем сиденье, положив голову на колени мамы, которая тоже дремала, и голова ее поматывалась. Мамочка сама порой вздрагивала, дергалась и засыпала снова – отец настаивал, чтобы выехали по утрянке, по холодку, поэтому вставали в пять, с птицами, но прокопались и стартовали только в семь. А по радио разливался советской чтец Дмитрий Журавлев глубоким и как бы задушевным голосом:

– От недуга, от могилы,

В бурю, грозный ураган,

Головы твоей, мой милый,

Не спасет мой талисман![8]

А потом: «Вы слушали литературные чтения, передаем концерт по заявкам!»

Обедали в лесополосе, где-то в Калужской области. Мамочка накрыла на походном одеяле: термосы, жареная курица, бутерброды – тогда всюду ездили с сумкой-холодильником, полной столичных продуктов, надежи на провинциальные магазины и тем более кафе было мало.

Про запас у отца в багажнике стояли ровными рядами четыре канистры с бензином, распространяя на всю машину сладковатый аромат: кто знает, вдруг по пути следования возникнут перебои с горючкой? От советского быта всего можно ожидать.

После обеда отец, вдохновленный предстоящим отпуском, даже позволил четырнадцатилетке самому вести автомобиль. Сидел рядом, словно бы отстраненный, но напряженный, и иногда подсказывал старшему сыну, какую передачу включать. Валюн на заднем сиденье умирал от зависти и временами, когда Юрий бросал сцепление и «копейка» дергалась, отпускал ехидные замечания – а мама его одергивала.

– Что ты, Юрка, тащишься, как похоронные дроги!

– Валя, прекрати, ты же мешаешь брату!

В Киев прибыли уже затемно. Остановились на левом берегу Днепра в гостинице «Братислава», казавшейся тогда очень современной и модерновой. Вписаться в отель обычному путешественнику в советские времена было непросто, поэтому отец готовился к поездке несколько месяцев, планируя, кто из друзей или родственников сможет по пути следования помочь с жильем. В Киеве их опекала «тетя» Наташа, которая была никакая не тетя, а однокурсница отца, распределенная в столицу советской Украины и сделавшая здесь недюжинную карьеру, но не по специальности, а по комсомольско-партийной линии. Мама, кажется, отца к веселой и певучей «тете Наташе» с выдающимся бюстом ревновала, но что она могла поделать, если та обеспечивала им и жилье, и культурную программу. Отец, человек широкий и хлебосольный, умел дружить, всюду у него обнаруживались то товарищи по работе, то однокурсники, то бывшие сослуживцы.

На следующий день «тетя Наташа», взяв отгул, катала семью на катере по Днепру, прогуливала по Андреевскому спуску. Они обедали в ресторане, закрытом для обычных посетителей, ели борщ с пампушками. Взрослые пили горилку, а после, изрядно накирявшись, отец с Наташей дуэтом выводили украинскую песню:

Ой, Марічко, чичері, чичері-чичері,

Розчеши мня кучері, кучері-кучері.[9]

Потом, когда прошли десятилетия, случился четырнадцатый год и «Крым наш», отец удивленно спрашивал Богоявленского: «Что это Наташа на мои звонки и письма не отвечает?»

– А ты сам подумай, пап…

Но весь тот день в июне восемьдесят четвертого для юного Богоявленского оказался окрашен в самые радужные цвета. Ему хотелось радоваться и обнимать весь мир. А все потому, что вечером в день приезда, когда они, пыльные и оглушенные дорогой, ввалились в двухкомнатный люкс «готеля» «Братислава», мама сразу принялась звонить домой, бабушке. У них существовала договоренность телефонировать или телеграфировать из каждого пункта их путешествия – до эпохи мобил и тотальной связи оставалось еще двадцать лет. Так вот, когда телефонистка короткими звонками в гостиничном номере дала знать – Москва на проводе, мамочка чуть более усталым, чем взаправду, голосом рассказала бабушке, что все в порядке и они устроились в Киеве. Потом спросила:

– Что нового у нас, кто звонил, не было ли писем?

Бабушку интригами и лестью заманили к ним в квартиру в Люберцы – пожить, пока они путешествуют, последить за жильем, поливать цветы, а главное, ухаживать за престарелой кошкой Масенькой.

– Никто вам не звонил, пришла газета «Правда» и письмо – но Юре.

– Письмо Юре? – механически повторила мама, а Богоявленский уже вырывал у нее трубку: «Дай, дай мне!» – и лихорадочно стал выспрашивать у бабушки:

– Письмо? Мне? От кого?

– Юрочка, обратного адреса нет, просто подпись от руки чья-то.

– Ба, открой, пожалуйста, немедленно! – закричал в возбуждении Богоявленский, – И читай, читай вслух!

– Погоди, я возьму очки.

– Ох, еще эти очки!

– Сейчас, Юрочка, читаю.

На том конце провода – томительный треск разрываемого конверта, а потом голос бабушки, зачитывающий с выражением школьной учительницы – к концу он возвысился от гордости за внука:

– «Дорогой Юрий, я прочитал ваши стихи. И хотя в них есть еще много молодого, чрезмерно задорного и потому несовершенного, некоторые ваши вещи показались мне замечательными, а иные даже восхитительными. Прямо завтра я уезжаю на месяц за границу, а потом напишите или позвоните мне, буду ждать вас в гости, поболтаем». И тут номер телефона.

– Бабушка, бабушка, спасибо! – заорал тогда юный Богоявленский, сунул трубку напряженно караулившей рядом матери и заорал, запрыгал по номеру в гостинице «Братислава», будто забил решающий гол в кубке киевскому «Динамо».

– Чего Юрка бесится? – презрительно оттопырил нижнюю губу Валюн.

– Его стихи похвалили, – пояснил проинтуичивший фишку отец.

И хоть теперь, спустя тридцать с лишним лет, Богоявленский знал: кто только не слал в ту пору своих стихов Вознесенскому, кого тот только не хвалил. Он вообще был весьма щедр на комплименты молодым, и предисловия им писал, и одобрительные стихи – и Б.Г., и Нине Искренко, – а все равно ведь до сих пор было приятно.

Жаль только, что карьера Богоявленского, как молодого поэта, хоть и начиналась столь впечатляюще, а пролетела быстро, завершившись меньше чем через десятилетие – ввиду естественных причин, вместе со страной.

А тогда судьба сулила юному Юре самые выгодные преференции: в семнадцать лет – первая публикация в «Юности», в восемнадцать – большая подборка в «Новом мире», в одном номере с солженицынским «ГУЛАГом». В девятнадцать – первая книга, сборник в «Молодой гвардии». И все это время, золотое свое десятилетие, он выступал, читал и в домах культуры, и на стадионах, а между делом учился на журфаке: денег – море разливанное, поклонницы, юная жена-поэтесса, рестораны, бега… Кончилось тем, что в девяносто втором он вместе со страной уперся в стену: Союза больше нет, стихи никому не нужны, жена изменяет, жизнь кончена.

Эти воспоминания пролетели в голове Богоявленского золотистым роем, во время второго и третьего бокала шампанского, пока самолет набирал высоту, а стюардесса раскладывала на его столике яства.

Блюда в бизнес-классах обычно подавали роскошные, на уровне лучших ресторанов, и приборы не голимый пластик, а настоящая сталь, и фарфоровые тарелки: сыры с медом, затейливый салат, парная рыба. Ах, как он правильно сделал, что доплатил за бизнес! Конечно, денег нет и не предвидится, но лучше он будет растрачивать кредит – однако пить, подобно горьковскому соколу, живую кровь, а не питаться падалью.

Советский Союз вообще много обещал Богоявленскому – и так бесславно распался! В СССР слишком многие прозябали, перебиваясь от зарплаты до зарплаты, выстаивая очереди за мясными костями. Хорошо в нем жилось только узкой прослойке: элите. Эти люди могли зайти в ресторан, когда хотели (а не когда имелись места), заселиться в любую гостиницу, купить (почти) любую книгу и посмотреть (почти) любой фильм. Они путешествовали через «депутатские залы» на вокзалах и в аэропортах, обедали в закрытых столовых и получали особенные продуктовые наборы. А входили в эту прослойку партийные деятели, депутаты, физики-ракетчики-оборонщики, начиная с доктора наук и выше, да врачи от бога. Была и другая группа сильных мира сего, всеми дружно презираемая: товароведы, официанты, автослесари. У них тоже не было по жизни никаких проблем, за исключением одной – с репутацией.

И, наконец, имелись те, кто получал вообще все: и славу, и деньги, и блага, и любовь народа. Деятели литературы и искусства (как их называли): артисты, телевизионные дикторы, композиторы. И, да, литература не случайно в том советском меме про «деятелей» шла на первом месте. Возглавляли ее «письменники», которые лабали каждогодно кирпич за кирпичом, издавались чуть не миллионными тиражами: Иванов, Сартаков, Марков. А еще – поэты, умело балансировавшие на грани дозволенного, переводимые на Западе и державшие кукиши в кармане. И вот, подумать только! Богоявленский беззаконной кометой легко ворвался в их число, но тут же, не прошло и десятилетия, крах-тибидох, – все кончилось, и пришлось на развалинах страны искать другие поприща.

Как всегда бывало во время работы, мысли об основном предмете никогда до конца не затмевались внешними соображениями или идеями, не затуманивались никаким шампанским, сколько бы он его ни выпил. Вот и сейчас волшебный перстень неотступно волновал воображение Богоявленского. Мелькнуло: если бы последний известный ему носитель кольца немного повременил со своим уходом в мир иной, протянул еще хотя бы десяток лет – он ведь мог вручить его Богоявленскому на самых законных, что называется, основаниях! Подумать только, уже в девяностом он числился самым что ни на есть ярким советским поэтом.

Но то-то и оно. СССР разлетелся на кусочки, и вместе с ним рухнула неписаная, никому не ведомая, но – система, по которой перстень передавался из рук в руки.

А теперь и вовсе – ищи-свищи…

Бортпроводница спросила, можно ли убрать еду. Он кивнул, оставив только тарелку с сырами. А игристое она уже подливала без спроса – какой там по счету бокал: пятый, шестой? Да ведь и льет до краев!

Голова ласково затуманилась, от вкусной еды и искристых пузырьков по телу разливалась приятная тяжесть.

И тут пришло в голову странное: а что, если тот перстень вовсе и не награда? Не первый переходящий приз?

Может, совсем наоборот, в нем самом заключена волшебная сила? И это он придает его носителю удачу и вдохновение?

Мысль была новой, неожиданной, и он даже потянулся ее записать – в те самые пресловутые «заметки» на телефоне. Кто знает, может, он назавтра проспится и напрочь ее, эту идею, забудет? Хотя вряд ли. Мысль была богатой, роскошной: печатка и впрямь волшебная, она придает обладателю вдохновение и счастье.

Но тогда – еще сильнее нужно его желать! Больше усилий прикладывать, чтобы отыскать кольцо!

Чтобы немного охладить излишне разгорячившуюся голову, он взял из кармана переднего сиденья иллюстрированный журнал. Журналы вообще в последнее время совершенно скукожились и куда-то пропали – а ведь в начале нулевых он много с ними сотрудничал: мужские «Максим» и «Плейбой», женский «Космополитен», пижонский «Аристократ». Теперь только и остались эти бесплатные издания, разложенные в самолетах. Богоявленский стал бездумно перелистывать: заморские страны, моды, гороскоп, реклама, реклама… И вдруг – в фоторепортаже, явно заказном, о презентации какой-то новой коллекции чего-то там взгляд остановился на фото. Неизвестный ему актер, статный красавец в дымчатых очках, под руку с блондинкой позирует на фоне билборда с фирмами-спонсорами – ничего, казалось, особенного, подобных фотографий в номере – целый пучок, но… НО: актер держит руки скрещенными на груди, и на указательном пальце его левой руки Богоявленскому вдруг почудился он… Поэт придвинул фотографию к самым глазам, затем выхватил из кармана телефон, включил функцию «лупа». Сомнений быть не могло: это он, тот самый волшебный перстень, за которым Богоявленский так долго и бесплодно охотился.

Он посмотрел подпись под фотографией: «На премьеру пожаловал актер Андрей Грузинцев с супругой Владой» – и все.

Воровато оглянувшись – хотя никто, конечно, ему бы слова не сказал, – поэт рванул из журнала страницу, свернул ее вчетверо и спрятал в карман пиджака.

Воистину, если ты за чем-то всерьез охотишься и прилагаешь все силы для того, чтобы найти, однажды, в совершенно неожиданном месте и в небывалое время удача сама постучит в твои двери.

История перстня – глава вторая.

Прошло три года со времени первого явления кольца.

Почти двести лет назад: февраль 1823 года.

Российская империя, город Кишинев

«Если ты и в самом деле чего-то ждешь и за чем-то охотишься, то, порой, сама судьба выбрасывает в своем фараоне именно эту счастливую карту».

Так думал молодой повеса, летя в пыли на почтовых…[10]

Первая глава «Онегина» еще не была начата, но эти строчки уже странным образом жили в нем. Никто не знал пока, что когда-нибудь они разойдутся на цитаты.

А он летел, пусть и в пыли, но не на почтовых. Они скакали на своих – и потому, что путь предстоял недолгий, и потому, что на окраине империи ямские станции еще не получили столь широкого развития, как в центре ее.

Да и «повесой» Пушкина именовать было трудно. Несмотря на свои юные лета, всего двадцать три, он уже на всю Россию известный поэт. Молодежь переписывает в десятках списков его стихотворения, ноэли и оды. Вторая поэма, «Кавказский пленник», как и первая, про Людмилу и Руслана, уже прогремела в столице. На нее даже балет, как сообщали ему, Дидло успел поставить – с Истоминой в главной роли.

А официально Пушкин – коллежский секретарь с окладом семьсот рублей в год и проживает в доме черноморского наместника генерала Инзова, пользуется его гостеприимством и широчайшим доверием.

И еще – но об этом никто, кроме него самого и двух людей, занимающих наивысшие посты в империи, не ведает – он исполняет сугубо секретное поручение «полного» генерала, то есть генерала от инфантерии Милорадовича.

Для чего он согласился на предложение губернатора Петербурга? Из боязни каторги, ссылки, монастыря? Да, обидно в цвете лет оканчивать свои дни в кандалах. Но никто и никогда не смог бы обвинить Пушкина в трусости – трусом он не был. Всегда гордо и смело гарцевал навстречу любым опасностям. А поручение генерала принял на себя оттого, что в нем содержался своего рода вызов. Вдобавок то была еще одна возможность глянуть прямо в лицо опасности.

За те три года, что прошли с момента отъезда его из столицы, он многое увидел: Екатеринослав, кубанские степи, горы Кавказа, Тамань, море, Крым. И вот теперь – Кишинев. С очень многими людьми повстречался он за то время: офицерами, казаками, докторами на водах, черкесами, татарами, цыганами, жидами, румынскими боярами, лавочниками, рестораторами… Но вот только сейчас появилось у него первое подозрение: кто он, тот самый конфидент иностранной державы, вынюхивающий, выискивающий тайны империи. Сейчас они ехали бок о бок с ним в одной коляске. Пушкин изо всех сил подавлял желание схватить своего спутника, как собаку, за горло и гневно бросить ему в лицо обвинения.

Он видел титулярного советника Арбенева всего второй раз. Но и на Кавказе, когда они с генералом Раевским объезжали войска и встречались с Ермоловым, Арбенев зачем-то оказался рядом с ними. Очень интересовался боевым порядком российских войск. И зарисовывал (Пушкин сам видел) флеши и укрепления. Присматривался к вооружению казаков и солдат. И вот теперь он прибыл в Кишинев к Инзову, выпросил у него поездку по крепостям и укреплениям. И в этой поездке тоже: записывал, зарисовывал, всем интересовался, выспрашивал.

Но как доказать, что Арбенев – презренный шпион? Россия ведь не Турция и не Татария, чтобы без достаточных улик бросить подозреваемого в темницу. Мы – цивилизованное государство, и одних подозрений, пусть даже самых обоснованных, не довольно, чтобы обвинить несчастного. Значит, надо быть с ним рядом, ждать, чтобы Арбенев себя выдал. Недаром же Инзов направил Пушкина сопровождать того в поездке – значит, и генерал тоже питает подозрения по части титулярного советника?

Они возвратились в Кишинев.

Пушкин жил в доме Инзова, у него и столовался. Здесь же, по любезному приглашению генерала, остановился и Арбенев.

В прихожей, ввиду их прибытия, случилась суета; лакей объявил, что генерал просит их обоих пожаловать на ужин.

– У генерала еще гости? – отрывисто спросил Пушкин.

– Да-с! Полковник Рославлев из Петербурга, оне тоже остановились в доме генерала.

Сухо кивнув друг другу, они с Арбеневым разошлись по своим комнатам.

– Никита, подай умыться, – приказал Пушкин своему человеку и, когда вода явилась, стал смывать с себя дорожную пыль и грязь.

Спустя четверть часа он, переменив платье, входил в гостиную Инзова. Арбенев уже оказался там. Он любезно разговаривал с новым лицом – очевидно, тем самым прибывшим из Петербурга полковником.

Хозяин дома представил их друг другу, не жалея красок, чтобы с лучшей стороны охарактеризовать Пушкина: великий и блестящий стихотворец наш и пр. Полковника звали Павлом Петровичем Рославлевым. Поэт поклонился ему и сразу заметил: на мизинце левой руки петербургского гостя блещет золотом перстень с иудейскими письменами – тот самый, что показывал ему три года назад в своем кабинете генерал Милорадович. Полковник понял, что Пушкин узрел сей тайный знак и коротко, но со значением кивнул ему.

Лакей провозгласил, что кушать подано, и общество перешло в столовую. После отменного обеда, прошедшего в непринужденности, мужчины отправились в гостиную, чтобы выкурить по трубке.

Разговор касался до всего слегка. Греческое восстание занимало тогда общество, и немало слов было сказано о возмущении православных братьев против неверных. Инзов посетовал на большое число беженцев из Туретчины, к нуждам коих он, в роли наместника, относился со всем вниманием. «Как немецкие колонисты немало послужили к славе России, так и другие пришлецы, болгары с румынами, могут принести много пользы империи», – проговорил он.

Пушкин был рассеян. Мысль о возможном шпионстве Арбенева не оставляла его. К тому же знак в виде перстня, который подал ему прибывший полковник, очевидно, означал, что им необходимо побеседовать тет-а-тет.

– Господа, а не составить ли нам партию на биллиарде? – вдруг предложил полковник. Пушкин понял: это уловка ради того, чтобы остаться с ним наедине и обсудить касающиеся до них вопросы.

– Поедемте к Отону, – подхватил он (Отоном звался лучший ресторатор Кишинева).

Инзов сразу отказался, сославшись в шутку, что в его преклонные лета время после сытного обеда полагается проводить в объятиях Морфея. Однако Арбенев неожиданно поддержал предложение полковника.

Пришлось ехать втроем.

Велели закладывать, а когда рассаживались по коляскам, Пушкин, улучив минуту, шепнул полковнику:

– Вероятно, нам с вами надо поговорить наедине?

– Конечно. Но после. – Тот кивнул в сторону Арбенева, из чего поэт понял, что полковник также, из известных одному ему соображений, подозревает титулярного советника.

Поскакали в ресторацию. Арбенев велел подать жженки и, когда она явилась, буквально заставил Пушкина и полковника пить вместе с ним круговую.

Пушкин и полковник составили партию в биллиард. Арбенев, после выпитой жженки, вдруг опьянел – да и шампанское за столом у Инзова произвело на него известное действие. Он облокачивался на биллиардный стол и в упор, наклонившись, смотрел на бьющего, очевидно мешая ему. Полковник со всею вежливостью попросил его не мешать, однако Арбенев не унимался. В какой-то момент, схватив со стола шар, отлетевший после не совсем удачного удара Рославлева, он, пьяным голосом, провозгласил:

– Да как вы бьете! Вот как бить следует! – и рукою запустил шар по зеленому сукну. Шар ударил другие, отскочил и упал в лузу. Ясно, что игра смешалась и была испорчена. Полковник, вне себя от гнева, подошел к Арбеневу вплотную и проговорил дрожащим от злобы голосом:

– Милостивый государь! Я, кажется, просил вас не мешать нашей игре!..

– Не мешать? А не то – что? – с глумливым вызовом ответствовал Арбенев.

– А не то я прибью вас! – выпалил полковник.

– «Прибью»? Вы сказали «прибью»? Да как вы смеете?! Я русский дворянин!

– Что ж, коль вы дворянин, вы всегда можете потребовать у меня удовлетворения. А я – я могу вам его дать.

– Хорошо же: я вас вызываю! – В последних словах и в самом виде Арбенева не было никакого намека, что тот находился во хмелю, как могло показаться еще минутой раньше.

Вечером полковник сошлись с Пушкиным в его комнате.

– Секундант его только что был у меня; я принял вызов; бьемся завтра на рассвете. Вы, Пушкин, станете моим секундантом?

– Я люблю кровавый бой; но не кажется ли вам, Рославлев, что Арбенев вызвал вас с умыслом? Пронюхал каким-то образом цель вашего приезда и только потому решил стреляться с вами. Вы ведь подозреваете его, как и я? Тоже считаете Арбенева конфидентом иноземной державы?

– Да, вы правы, Пушкин. Я здесь для того, чтобы, для начала, спросить вас о ваших подозрениях, и буде они совпадут с моими, учинить негласный обыск. И, если обнаружится что-то его компрометирующее, заковать Арбенева в железы и доставить в Петербург в крепость для дальнейшего дознания.

– Я тоже подозреваю Арбенева, однако теперь ваш стройный план весь идет насмарку. Я сам горяч и необуздан, мне позволительно, в жилах моих течет африканская кровь. Однако согласитесь: подлец преднамеренно, как говорят англичане, провокатировал вас. Подловил и вызвал. И что же теперь? Вместо кандалов и крепости ему светит быть, как герою, убитым в поединке! Либо, того хуже, он убьет вас и тогда сумеет безнаказанно скрыться!

– Ах, Пушкин, ни слова больше!.. Как вы правы!.. Я не смог сдержать себя; проклятая жженка ударила в голову!.. Что ж! Если завтра фортуна повернется ко мне спиной, вам предстоит закончить мое дело. И мы поступим вот как…

Наутро они съехались в роще на окраине города. На двух колясках прибыли полковник Рославлев, Пушкин в качестве его секунданта, а также доктор Петр Иванович Шрейбер, добрый знакомый Инзовых.

Арбенев пригласил себе секундантом поручика Таушева.

Бились на пятнадцати шагах. Секунданты проверили пистолеты.

Прозвучала команда: «Сходитесь!»

Полковник выстрелил первым. Пуля лишь оцарапала щеку Арбенева. Он отшатнулся, а затем прицелился и выстрелил в повернувшегося боком Рославлева. Пуля ударила ему прямо в висок. Он повалился наземь.

Доктор Шрейбер бросился к нему. Через минуту он встал и снял шляпу: «Убит!»

Скупая насмешка озарила лицо Арбенева. «Поедемте, поручик!» – бросил он своему секунданту.

– Нет, постойте! – вдруг бешено воскликнул Пушкин. – Вы думаете, вышли сухим из воды? – вскричал он, адресуясь к Арбеневу. – Видит Бог, это не так! Вы подлец, милостивый государь, и только что совершили гнусный поступок! Вам неведомо понятие чести! И теперь я требую у вас удовлетворения!

– И вы хотите удовлетворения? Тоже? Что ж! Извольте! – с ледяным спокойствием проговорил Арбенев. – Я проучу вас прямо здесь и сейчас!

– Доктор, не угодно ли вам стать моим секундантом? – обратился к лекарю Пушкин.

– Прямо теперь? И здесь? – забормотал тот. – Когда только был убит господин полковник? А впрочем, что ж. Ему не поможешь! Извольте!

Поручик заново зарядил пистолеты. Доктор с поклоном подал их Пушкину и Арбеневу.

Стрелялись на тех же условиях, у тех же барьеров. Тело полковника прикрыли шинелью.

Пушкин, который всюду ходил с железной палкой в осьмнадцать фунтов[11] весом – упражнял руку, чтобы всегда была верной, и стрелял, тренируясь, едва ли не ежедневно, в себе не сомневался. Но сумеет ли он пережить выстрел Арбенева, которому он, по известным ему самому (и покойному Рославлеву) соображениям, мысленно отдал право стрелять первым?

Они стали сходиться. Пушкин подошел к барьеру и спокойно ждал, повернувшись боком и закрывшись пистолетом. Арбенев медлил. Наконец он прицелился и выстрелил. Пуля сбила шляпу с головы Пушкина.

Первым порывом Арбенева после своего выстрела было – бежать.

– Стойте, милостивый государь! – громовым голосом скомандовал Пушкин. – К барьеру!

Сузив глаза, тот стал боком. Пушкин прицелился.

– Вам должно быть известно, как я стреляю, – молвил он, обращаясь к сопернику. – Из знакомого пистолета я в карту промаха на пятнадцати шагах не дам. А этот пистолет мне знаком. И уж ваш толоконный лоб или подлое сердце прострелить сумею.

– Хватит разговоров! – воскликнул его визави. – Действуйте!

– Но я могу пощадить вас. Я выстрелю на воздух, если вы прямо здесь и сейчас откроете мне, ради какой державы ведете свою шпионскую деятельность? Как давно являетесь ее конфидентом? Какой персоне поставляете свою информацию?

– Стреляйте, Пушкин! Я не скажу вам ничего! – вскричал Арбенев, однако голос его предательски дрогнул.

– Говорите же! И я пощажу вас! Во имя памяти полковника Рославлева! Говорите!

– Ах все равно!.. Я раскрыт, верно? И моя деятельность, как конфидента, кончена… Я же не смогу убить и вас, Пушкин, и вас, любезный доктор, и вас, поручик!.. Так смотрите же, Пушкин! Вы дали мне слово! Надеюсь, не выстрелите.

– Выстрел мой останется за мною. Говорите же!

– Я собираю информацию для английской короны; действую я как конфидент его королевского величества, со времен Венского конгресса 1814 года. Чего ж вам еще?

– Кому вы поставляете вашу информацию?

– Английскому посланнику сэру Эдварду Дисборо. Вы удовлетворены?

– Вы презренный трус, предатель, бесчестный человек и убийца!

– Хотите, чтобы я снова вас вызвал, Пушкин? Не выйдет. Лучше стреляйте, если имеете такое намерение!

– Что ж, – воскликнул молодой поэт, – выстрел этот мой теперь останется за мною! И берегитесь! Если я когда-то встречу вас, не сомневайтесь: продырявлю ваш лоб с наслаждением.

Арбенев только усмехнулся и через секунду уже вскакивал на своего коня.

Больше его ни в Кишиневе, ни в России не видели.

Говорили, что через бессарабские земли он пробрался в охваченную восстанием Грецию, а там ему удалось проскользнуть на английский корабль и на нем доплыть до Альбиона.

Выстрел навсегда остался за Пушкиным – как и перстень с иудейскими письменами, который убитый полковник Рославлев завещал ему в ночь перед дуэлью в случае своей смерти.

Пушкин, великий мистификатор, и в письмах своих, и в стихах недвусмысленно давал понять, что кольцо подарено ему на Юге некой красавицей; потом пушкинисты называли имя Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой, жены следующего (после генерала Инзова) наместника Новороссии графа Воронцова.

Правды так никто и не узнал.

Граф Милорадович, завербовавший Пушкина, был убит в несчастный день декабрьского возмущения, последовавшего за смертью царя Александра и воцарением Николая Александровича.

Перстнем этим поэт запечатывал свои письма – известно почти восемьдесят оттисков, сделанных им.

В ночь его смерти Василий Андреевич Жуковский, как он сам писал, собственноручно снял его с руки поэта и хранил у себя.

Но на том история печатки только начиналась.

Наши дни. Сентябрь 2021 года.

Москва.

Богоявленский

В Шереметьеве самолет подогнали к трубе, и Богоявленский, как пассажир «бизнеса», вышел в первых рядах.

Так хорошо было лететь, что хотелось, чтобы полет длился и длился. И жаль покидать гостеприимный салон. Сорокалетняя стюардесса, кажется, удивилась, что он не продемонстрировал к ней явного мужского интереса и даже телефончика не спросил. «Но нет, дорогая, прощай навсегда, и если навсегда, прощай – как говаривал Пушкин. – Ты останешься во мне прекрасным воспоминанием».

Внутри бултыхались как минимум бутылки две игристого, поэтому настроение поэта было самым радужным. Хотелось поскорей вернуться домой и приступить к разработке (как он это для себя по-шпионски определил) артиста Андрея Грузинцева, а не чтобы в пути настигло похмелье.

Сумку из багажа он тоже получил быстро: сказалась наклейка на ручке: «priority». Сразу у ленты конвейера заказал себе через приложение такси, да выбрал машину бизнес-класса – не мог же он идти после столь впечатляющего полета на понижение!

Шофер, в безупречном костюме с галстучком, приветствовал его молчаливым поклоном. Сумку Богоявленский ему не дал, погрузил рядом с собой на заднее сиденье. Водитель протянул ему транспарант: «Я глухонемой», а потом продемонстрировал на своем телефончике адрес Богоявленского: Московская область, поселок Красный Пахарь, улица Дачная, дом семь.

Можно было только порадоваться такому извозчику – обычно в дорогих машинах водители молчаливы, но иногда все равно приходится сдерживать болтунов.

Богоявленский не стал рассматривать выдранную страничку из журнала – хотел сэкономить впечатление до того момента, как разложит лист на столе в своем кабинете, рассмотрит перстень в настоящую, не электронную лупу. Не хотелось раньше времени разочаровываться, если вдруг ошибся, и одновременно крепла уверенность в том, что украшение – то, что он ищет. Ведь не могло же оно пропасть бесследно! Должно ведь оно было рано или поздно проявиться! И ответ на вопрос, знает ли Грузинцев, чей перстень он носит, тоже предстояло оставить как минимум до завтра.

После Пушкина судьба печатки до какого-то момента оказалась изучена. Про нее даже в «Википедии» в отдельной статье писали.

Сначала им владел Василий Андреевич Жуковский – по праву неофициального наследника «солнца русской поэзии», друга, посмертного душеприказчика и особы, близкой к престолу. «Снял я кольцо с мертвой руки его» – так, кажется, выражался Василий Андреич о пушкинской печатке.

Потом талисман достался – что вполне естественно! – сыну Жуковского по имени Павел и по отчеству Васильевич. И он, Жуковский-младший, в конце концов заварил ту кашу, которая и по сию пору никак не расхлебается.

А именно: в семидесятых годах девятнадцатого века Павел Васильевич решил, что перстень должен достаться наследнику славы Александра нашего Сергеича. И хоть в ту пору, в 1860-х и 1870-х, творили, к примеру, Тютчев, Фет, не говоря уже о Некрасове, Жуковский-младший совершил финт ушами и передал талисман не кому-нибудь, а Ивану Сергеичу Тургеневу.

Тургеневу, подумать только! Почему, спрашивается? Тургенев, конечно, стихи пописывал, и целые поэмы печатал, и слова романса «Утро туманное, утро седое» ему принадлежат. Но в ту пору, когда ему перстень достался, он даже предсмертные свои стихотворения в прозе еще не написал: ты одна, дескать, мне отрада, великий, могучий, живой и свободный русский язык.

Почему же Жуковский-младший назначил кольцо ему – прозаику, а не никак не поэту? Нет ответа. Но факт остается фактом.

Потом восторженный Тургенев по поводу волшебного кольца говаривал следующее… Богоявленский достал из сумки планшет, нашел нужную интернет-закладку и стал читать: «Я очень горжусь обладанием пушкинским перстнем и придаю ему так же, как и Пушкин, большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому как высшему представителю русской современной литературы с тем, чтобы, когда настанет «его час», граф Толстой передал мой перстень, по своему выбору, достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями…»

Но где господин Тургенев об этом говорил? Предъявите, что называется, источник! Ведь ни в дневниках классика, ни в письмах его ничего подобного нет! Вот ссылка: да, но то не статья тургеневская была, и не письмо, а просто с его слов записал какой-то русский вице-консул в Далмации (или, по-нашему, Хорватии и Черногории) Василий Богданович Пассек… Пассек любил пописывать, в «Русской Речи» публиковался, мог и наврать или приукрасить для красного словца… Да и сам Иван Сергеич восторженным господином был, мог и не такое, в приступе великодушия, припустить…

Хотя странно – правда, странно! – что Тургенев хотел Толстому пушкинскую печатку передать. Ведь оба классика едва не поубивали друг друга…

История перстня – глава третья.

Минул 41 год со времени его первого явления.

1861 год, май.

Российская империя, имение Степановка Мценского уезда Орловской губернии

Итак, два будущих классика русской литературы прибыли в гости к третьему… Но нет, третьего в классики записывать поостережемся, не выбился он чином, хотя в школьные хрестоматии попадал неоднократно. Чего стоит хотя бы это: «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, что оно горячим светом по листам затрепетало…»[12]

Скажем иными словами: Тургенев и Толстой приехали вместе в гости к Афанасию Фету – звучит, честно говоря, как строчка из Хармса: «Однажды Тургенев, Толстой и Фет…» Хотя при чем тут Хармс! Ведь в самом деле: имеется известный, изученный, доказанный факт: прибыли оба будущих классика в имение Фета – Степановку…

Богоявленский на минуту отвлекся, чтобы посмотреть в инете, а что собой представляет сие имение нынче. Задал в поиске название. Однако нескольких любительских фотографий и заметки в «Живом Журнале» оказалось довольно, чтобы понять: ничегошеньки к двадцать первому веку от него не осталось. Заросшие поля, куда проехать можно только на «газике», памятный камень да мелеющий заброшенный пруд, о былой рукотворности которого напоминает лишь его идеальная овальная форма…

Надо иметь в виду, что тогда, в 1861-м, как Толстой, так и Тургенев не слишком походили на свои канонические изображения, с которых впоследствии наделали гравюр, понарисовали портретов и понаразвешивали в кабинетах литературы по всей Рассее-матушке. Лев Николаевич мало общего имел с полуопереточным лысым босоногим стариком с окладистой седой бородой, в посконной рубахе, подпоясанной кушаком. Начать с того, что тогда, в мае 1861-го, ему еще и тридцати трех лет не исполнилось, по нынешним хипстерским временам – молодой, практически не оперившийся, ищущий себя… Хотя граф уже успел повоевать на Кавказе и в Крыму и прогреметь среди читающей России своими «Севастопольскими рассказами» и трилогией о детстве-отрочестве-юности.

Одет Лев Николаевич был щегольски, по парижской моде, и после офицерских усов еще только запускал свою знаменитую бороду, которая была далеко не такой окладистой, как в старости, и, разумеется, нисколько не седой, а очень даже черной. Граф к тому моменту вернулся из длительного путешествия по Европе, в Лондоне он слушал лекцию Диккенса, не раз встречался с Герценом и, в видах образования крестьян, изучал труды современных педагогов. Он содержал в своем имении школу, был не женат, но жил с крестьянкой, которая в прошлом году родила ему сына, вел скрупулезный дневник и слыл азартным, но неудачливым карточным игроком.

Тургенев был Толстого на (без малого) десятилетие старше; минуло ему сорок два; борода его и волосы начинали седеть. Мужчина он был корпулентный, высокий (даже по нынешним временам – 192 сантиметра), с намечающимся брюшком. Он уже прогремел своими произведениями не только в России, но и по всей Европе. Его «Записки охотника» и «Му-му» перевели на европейские языки, в России имели большой успех «Дворянское гнездо» и «Накануне».

Когда-то Тургенев Толстого, как старший товарищ, поддерживал. Благословлял бросить воинскую службу и заниматься одной литературой, помогал печататься. Одно время Толстой даже жил у него на квартире в Санкт-Петербурге.

Однако теперь отношения у будущих классиков испортились. Бог его знает, зачем их свел в тот раз Фет? Помирить? А может, наоборот, стравить еще сильнее – водился за Фетом, говаривали, подобный грешок?

Разлад начался, когда у Тургенева случился роман с единственной и любимой сестрой Толстого – Марией. Классик даже описал их отношения в короткой повести «Фауст». Главный герой, явное альтер эго автора, знакомится с барышней по имени Вера с (забавно звучащей для современного уха) фамилией Ельцова. Когда ей исполняется семнадцать, герой просит ее руки, но почему-то не у самой Веры, а у ее матери, Ельцовой-старшей. Мать ему отказывает, и тот, как будто даже радостный, уезжает восвояси. Проходят годы. ГГ (Главный Герой) возвращается в деревню и снова встречается с Верой. Мамаша ее умерла, а она сама благополучно замужем и уже имеет пару детей.

ГГ замечает, что героиня совершенно не любит художественную литературу, и берется ее образовывать – явный, конечно, предлог в рассуждении чего-то большего. Он всё читает ей (на немецком) гётевского «Фауста» в китайской беседке в ее имении – до тех пор, пока Вера ни восклицает однажды: «Зачем вы это делаете! Ведь я люблю вас!» – и целует его. Влюбленные уславливаются встретиться у задней калитки, ГГ приходит – а Веры нет.

В имении тем временем – суета, отъезжает врач. Оказывается, когда Вера бежала на свидание, ей явилась умершая мать, запретила связь на стороне и сказала, что заберет ее с собой.

И – забрала. Вера через пару дней умирает, а ГГ занимается тем, что очень любили делать тургеневские герои: тоскует, сетует и плачет.

Возможно, в повести Иван Сергеевич потаенные свои желания воплотил – потому что в реальной жизни, хоть роман случился, он никакой руки и сердца у Марии Николаевны Толстой не просил, а, напротив, сбежал в Париж к своей возлюбленной, певице Полине Виардо.

Марию Николаевну Толстую многие, прочитав повесть, узнали. А ведь она в ту пору, как и ее литературное воплощение, была замужем, да еще обременена не двумя, как в произведении, а четырьмя детьми. Муж ее (кстати, ее собственный троюродный брат, по фамилии, не поверите, Толстой) оказался, как все уверяли, редким подлецом и проходимцем, не пропускал ни одной юбки, много пил и супругу тиранил. И Мария была бы счастлива, конечно, с супругом разойтись и стать женой европейски образованного барина-литератора Тургенева.

Но увы, увы. Только Мария Толстая решилась от супруга уйти и потребовать развода, Тургенев от ее любви практически сбежал – за что пылкий Лев Николаевич, который свою сестру обожал, неоднократно, в дневниках и письмах своих, а может, и в заглазных разговорах, последнего «подлецом» именовал. Да и кому понравится, когда горячо любимую сестру, пусть и в художественном произведении, но «убивают»!

Притом Иван Сергеевич – утонченный, рафинированный и никак не решающийся никому из своего круга предложение сделать – имел к описываемому времени, к 1861 году, дочь, тоже от дворовой, и уже на выданье. Звали ее Прасковья, но Тургенев переименовал ее в Полину, или Полинетт (то есть маленькая Полина), и отдал воспитываться в семью своей возлюбленной Виардо.

«Тесно сойтись нам невозможно, – писал Тургенев о Толстом (все тому же Фету), – мы из разного теста слеплены»[13].

Но все-таки съехались они в мае 1861-го – зачем, Бог весть.

Встреча началась с юмористического эпизода, который тоже звучит как анекдот, а ведь на самом деле имел место быть, и даже в хроники жизни обоих писателей вошел.

К тому времени Тургенев как раз окончил своих «Отцов и детей». Напечатан роман еще не был, и Иван Сергеевич привез его своему младшему товарищу Толстому в рукописи прочитать. Тот взялся; прилег на диван – однако, уставший с дороги, р-раз и уснул. А когда проснулся, над брошенной рукописью – увидел спину удалявшегося из комнаты Тургенева. Естественно, у того обида возникла. Какого творческого человека не заденет, когда уважаемый коллега над его произведением похрапывает!

Эх, Иван Сергеевич, Иван Сергеевич! Знал бы он, сколько поколений школьников, принужденных читать «Отцов и детей», будут над романом засыпать – а сколько, напротив, станут им воодушевляться и вдохновляться, плакать над ним! – вряд ли на своего молодого литературного соратника обижался бы. Но ничего не мог с собой поделать – разобиделся, хотя и слова не сказал, и дала о себе знать эта досада уже на следующий день.

Утром за завтраком будущие классики сошлись за чаем, рассаженные по обе стороны от хозяйки дома, супруги Фета – Марии Петровны. Завели светский разговор, который скрупулезнейшим образом воспроизведет впоследствии муж ее Афанасий Афанасьевич – впору пожалеть, почему во время всего жизненного пути каждого из титанов мысли и пера не сопровождал столь высоко литературно одаренный человек и не записывал за ними все их слова и действия.

Светская беседа зашла о той самой незаконной дочери Тургенева, Полинетт, которая в семействе Полины («большой») Виардо воспитывалась. Старший классик разливался, рассказывая о том, как барышне приставили англичанку-гувернантку, а также что ей выдается особенная сумма на нужды благотворительности. Не терпевший ни малейшей позы и фальши Толстой понемногу закипал.

– Гувернантка-англичанка, – молвил Иван Сергеевич, – требует теперь, чтобы Полинетт забирала у бедных их худое белье, самолично чинила его и возвращала им.

– И вы находите это правильным? – с задором проговорил младший из классиков.

– Да что же тут плохого? – удивился Тургенев.

– А я считаю, что богатая, разряженная девушка, склоняющаяся над зловонными лохмотьями, представляет собой самую театральную, неискреннюю сцену.

Тут вскипел Иван Сергеевич. И впрямь: верх неучтивости и обиды высказывать родителю нечто осуждающее по поводу его отпрыска – пусть даже и незаконного! Раздувая ноздри, старший из классиков выкрикнул младшему:

– Я прошу вас мне этого не говорить!

– Да отчего же мне не говорить того, в чем я абсолютно убежден?

– Перестаньте, господа! – крикнул Фет, но было поздно.

Взбешенный Тургенев чуть не бросился на Толстого.

– Тогда я вам вашу рожу разобью! – выкрикнул он, а потом схватился за голову и выбежал из комнаты. Но через минуту вернулся и, весь бледный, попросил прощения у хозяев, Фетов:

– Простите, господа, мне мой недостойный поступок, я глубоко в нем раскаиваюсь.

Оба они, и Толстой, и Тургенев, немедленно отбыли из Степановки – каждый в свое имение.

Но история тем не закончилась. Последовал обмен гневными письмами; Толстой требовал дуэли; притом стреляться рекомендовал не по-дворянски, когда, дескать, съезжаются на опушке трое литераторов с дуэльными пистолетами и двое палят в воздух, а потом все вместе отправляются пить шампанское. Нет, он предлагал из охотничьих ружей, чтоб наверняка.

До сих пор считается, что дуэль не состоялась. В самом деле: свидетелей – секундантов или доктора – нет. Оба классика по этому поводу молчат. Не писали и не говорили о свершившемся поединке ничего, даже на смертном одре. Но кто знает (думал Богоявленский), может, они и съехались, как требовал Толстой, на опушке леса с охотничьими ружьями, один против другого, без свидетелей и секундантов?

Раз один на один и втайне, значит, оба приехали верхом.

Первым наверняка прибыл более горячий, нетерпеливый и молодой Толстой.

Вскоре пожаловал и вальяжный Тургенев.

Природа стояла в великолепии. Птицы наперебой приветствовали восход утреннего светила. Роса, обильно украсившая молодые травы, омачивала брюки дуэлянтов чуть не до колена… (Далее мы выпускаем два абзаца описания природы в духе г. Тургенева).

– Предлагаю, во избежание дальнейших кривотолков: тот из нас, кто останется жив в результате нашего поединка, скажет, что произошел несчастный случай на охоте, – задорно воскликнул давно спешившийся и обдумавший все детали Толстой.

– Не выйдет, – с мрачной решимостью ответствовал Тургенев. – Я оставил своим слугам письмо, в котором объясняюсь по поводу предстоящего поединка; приказал отправить его, в случае моей безвременной кончины, в Париж, госпоже Виардо.

– Какая жалость! Что ж! Если мне сегодня изменит удача, вы можете уничтожить свое послание и говорить всем, что я пал жертвой несчастного случая.

– И Фет, и жена его, и слуги наши все равно скажут, что между нами была ссора.

– Хорошо же! Тогда пусть оставшийся в живых сам найдет для общества объяснения случившемуся. А мы приступим. Предлагаю стреляться на пятнадцати шагах!

– На пятнадцати? Из охотничьих ружей?! Это невозможно! Мы попросту убьем друг друга!

– Хорошо, давайте на двадцати, но это моя последняя вам уступка, господин Тургенев.

– Ах, Лев Николаевич! Обычно в случае традиционной дуэли на этом месте всегда выступали секунданты и предлагали вышедшим на поединок примириться; я же, за неимением оных, сам предлагаю сделать это. Я был непозволительно груб с вами. Уже принес письменно мои извинения вам и семейству Фетов, чего ж еще?

Тургенев был бледен как мел. Толстой смотрел на него исподлобья, слегка набычившись. Иван Сергеевич продолжал:

– Да, мы разные люди, и нам никогда не сойтись. Но давайте пожмем друг другу руки, простим друг друга и разойдемся навсегда, чтобы больше никогда уже не встречаться!

– Вам нечего прощать меня. Я никак вас не оскорбил.

– Что ж! Вымаливать у вас извинений не буду. Я вижу, господин Толстой, вы не только храбры, но и упрямы. Не знаю, как на войне, но в современном общежитии у подобных господ есть много шансов, чтобы покинуть наш мир прежде установленного им времени. Например, в результате несчастного случая на охоте.

– Прекрасно же! Значит, будем драться.

Отсчитали двадцать шагов. В качестве барьеров бросили на траву свои пыльники, сразу ставшие мокрыми от росы. Стоя рядом, плечом к плечу, зарядили ружья; наконец, разошлись по барьерам.

– Готовы? – выкрикнул Толстой.

– Вполне.

Тогда младший из классиков прокричал:

– Я хотел поставить вас к барьеру и посмотреть. Что ж, мое желание исполнено. И теперь я могу сказать, что я вас прощаю, – и с этими словами Толстой поднял ружье и дважды выпалил из двух стволов.

– Слава Богу! – воскликнул Тургенев, размашисто перекрестился и тоже выстрелил в небеса.

– Только никакого шампанского мы вместе пить все равно не поедем, – усмешливо заметил Лев Николаевич, – прощайте же, Иван Сергеевич! – Он подобрал с земли свой пыльник, приторочил ружье к седлу и вскочил на коня.

«Могло такое случиться? – думал Богоявленский, покачиваясь на кожаных сиденьях люксового авто. – Да запросто!»

Трудно сказать, что было бы, когда б дуэль и впрямь состоялась.

Толстой, боевой офицер, стрелял не худо.

Иван Сергеевич тоже был знатный и меткий охотник. Поэтому, если б решили биться до смерти, ждать беды. История российской литературы имела шанс потечь по совершенно другому руслу. Могли бы два (несостоявшихся) классика друг друга насмерть уложить – в дуэльной истории бывали подобные случаи.

Ладно, Тургенев – он к тому моменту основные свои хиты написал, вот и хрестоматийные «Отцы и дети» были готовы. Хотя все равно жалко – не появилось бы романов «Новь» и «Дым», и «Стихотворений в прозе» не случилось, включая гимна могучему, великому, правдивому и свободному русскому языку. Не было бы ни ужинов с Флобером и Доде, ни мощного продвижения русской литературы в Европе, чем европейски образованный Тургенев всю жизнь занимался.

Но Толстой, если б пал на той дуэли, потерял куда больше – и мы вместе с ним! Ведь к 1861-му не написаны были ни «Война и мир», ни «Анна Каренина», ни (естественно) «Воскресение».

Не случилось бы толстовского учения и яростного отрицания православной религии, которые весьма расшатали и без того некрепкое здание самодержавия. И кто знает, может, ни Октябрьской революции в итоге не произошло бы, ни Махатма Ганди (корреспондент и последователь Толстого) не прозвучал с такой силой с толстовскими идеями ненасилия…

Однако тогда, в 1861-м, Тургенев письменно, хотя и в затейливой форме извинился: «…увлеченный чувством невольной неприязни, в причины которой входить теперь не место, я оскорбил Вас безо всякого положительного повода с Вашей стороны и попросил у Вас извинения. Происшедшее сегодня поутру показало ясно, что всякие попытки сближения между такими противоположными натурами, каковы Ваша и моя, не могут повести ни к чему хорошему; а потому я тем охотнее исполняю мой долг перед Вами, что настоящее письмо есть, вероятно, последнее проявление каких бы то ни было отношений между нами»[14].

Немного позже он укатил в Париж. Потом они еще обменялись нелицеприятными письмами – и в течение семнадцати лет друг с другом никакой связи не поддерживали.

Но спустя годы Лев Николаевич сделал первый шаг и написал старшему собрату в Париж проникновенное письмо, оно датировано апрелем 1878 года и есть в собраниях сочинений: «…Пожалуйста, подадимте друг другу руку, и, пожалуйста, совсем до конца простите мне все, чем я был виноват перед вами. Мне так естественно помнить о вас только одно хорошее, потому что этого хорошего было так много в отношении меня. Я помню, что вам я обязан своей литературной известностью, и помню, как вы любили и мое писание, и меня. Может быть, и вы найдете такие воспоминания обо мне, потому что было время, когда я искренне любил вас. Искренно, если вы можете простить меня, предлагаю вам всю ту дружбу, на которую я способен»[15].

Как рассказывали, Иван Сергеич по получении письма плакал и немедленно отвечал в столь же высокопарном стиле: «С величайшей охотой готов возобновить нашу прежнюю дружбу и крепко жму протянутую мне Вами руку. Вы совершенно правы, не предполагая во мне враждебных чувств к Вам; если они и были, то давным-давно исчезли, и осталось одно воспоминание о Вас, как о человеке, к которому я был искренне привязан; и о писателе, первые шаги которого мне удалось приветствовать раньше других, каждое новое произведение которого возбуждало во мне живейший интерес. Душевно радуюсь прекращению возникших между нами недоразумений»[16].

«Вероятно, – думал Богоявленский, – именно к тому времени примирения и относится столь странное желание Ивана Сергеевича передать после своей кончины пушкинскую печатку Льву Николаевичу».

Кстати, интересно, как сложились потом судьбы тех, кто на дальних планах, как внесценические персонажи, присутствовал при знаменитой ссоре 1861 года.

Богоявленский нашел в Сети закладки, которые некогда делал, когда начинал разыскивать пушкинское кольцо и готовил очерк для журнала.

Свою внебрачную дочку Полинетт Тургенев вскоре выдал замуж с громадным по тем временам приданым в 150 тысяч рублей. В браке она оказалась не очень счастлива, двое детей в итоге не принесли ей внуков, и род Ивана Сергеевича по прямой линии пресекся. Умерла Полина-младшая во Франции в новейшие времена, в 1918 году.

«Было бы логично и интересно, если бы перстень отошел к ней, – думал Богоявленский, – но нет».

Мария Толстая, сестра Льва Николаевича, уйдя все-таки от мужа-негодяя, искала себя: влюбилась в шведа-виконта, прожила с ним три года, родила от него – коллизии ее жизни брат отчасти в «Анне Каренине» отразил. Когда умер старший сын Марии, она удалилась в монастырь в Шамордино. Именно к ней Толстой бежал перед смертью из Ясной Поляны, она его уговаривала исповедаться и причаститься, но не вышло…

А после примирения 1878 года классики продолжали дружить, и Тургенев Толстого несколько раз в Ясной Поляне навестил. Они, кажется, больше не ругались – во всяком случае, история сие не зафиксировала. Иван Сергеевич умер в 1883-м от рака – вот только Полина Виардо после кончины Ивана Сергеевича никакого пушкинского кольца никакому Толстому (как ее возлюбленный обмолвился) не передала. И правильно сделала – а кто бы, спрашивается, стал передавать!

Потом еще долго, долго Павел Васильевич Жуковский просил-умолял, чтобы она кольцо таки вернула, и дело кончилось в конце концов тем, что…

Богоявленский оторвался от своих мыслей. Они приехали.

Водитель помог ему донести сумку до крыльца. Литератор, растроганный и этой подмогой, и самой фигурой глухонемого извозчика, который, несмотря на тяжелую инвалидность, трудился, зарабатывал денежки, отвалил ему полтысячи чаевых.

Кошечка по кличке Мася (как бы праправнучка той, что жила в его семье в Люберцах, когда он был ребенком) кинулась литератору в ноги. Стала тереться и жалобно мявкать, словно говоря: «Я соскучилась! Как долго тебя не было!» Ему тоже казалось, что да, отсутствовал он бог знает сколько, хотя прошло всего двое с небольшим суток. Раньше, чем разделся, Боголюбский наложил ей ложечкой из банки мокрого корма – плошка была вылизана начисто, хотя сухого стояло полное блюдечко. Кошка начала жадно есть, а он поменял ей туалет.

Кошка составляла единственную его отраду. Женат был Боголюбский трижды, да ни одна из жен в его жизни не задержалась. Единственный сын (от самой первой) давно вырос, работал где-то в Англии и знаться с Боголюбским особо не хотел – а он и не настаивал.

Ему было хорошо одному. Сам себя в качестве жизненного компаньона он полностью устраивал. Ему говорили, что он эгоист и эгоцентрик, а он гордо отвечал: «Да! А каким еще должен быть поэт?» Ему говорили, что он погряз в одиночестве, взирая на жизнь из окна своего автомобиля, а он гордо отвечал: «Да, и что? Я сам себе интересней всего человечества».

Поговорить можно было с кошкой, с холодильником, телевизором или социальными сетями. Ни за кого ответственности он больше не хотел нести и ничьего вмешательства в свою жизнь не терпел.

После шампанского хмель оказался нестойким. Он испарился еще на подъезде к дому. К счастью, итальянское игристое в «бизнесе» оказалось хорошим и не оставило ни больной головы, ни изжоги.

Время шло к полуночи. Слава богу, никто из соседей или случайных телефонных собеседников не будет мешать его занятиям.

Боголюбский поднялся на второй этаж в свой кабинет и взялся за дело, которое долго предвкушал: достал из кармана выдранный в самолете глянцевый лист бортового журнала и стал рассматривать фото актера Грузинцева. Точнее, его палец с перстнем.

Именно указательный палец, а никакой другой убеждал, что перстень у артиста – тот самый, пушкинский. Насколько Боголюбский знал историю печатки, кольцо было здоровенным, потому Александр Сергеевич если его носил, то на большой палец надевал. С ним он и на портрете Тропинина запечатлен. И на портрете Мозера – как раз на большом, на левой руке.

Но теперь, за два века, человечество подросло – да и сам Пушкин далеко не гигантом был. Потому перстень, что ему был впору на большом, актеру оказался в самый раз на указательном. Тем более актерище вообще выглядел гигантом: красивый накачанный шкаф, подлинный герой-любовник. Блондинка на снимке, едва достававшая ему до плеча, только оттеняла его стати.

Но Боголюбский сосредоточился на талисмане. Да, золотой, или, как оперативники в протоколах пишут, желтого металла. Камень, как и говорилось в описании пушкинского кольца, похож на сердолик. И в лупу можно разглядеть на печатке нечто напоминающее иудейские письмена.

Знает Грузинцев происхождение перстня? Где взял? Давно ли он у него?

Да и кто он вообще, этот самый Грузинцев? Богоявленский отечественное кино и сериалы смотрел редко, фамилии такой никогда не слышал, смазливой рожицы не видел.

Поглядел в «Википедии». Стандартный (для актера) жизненный путь: родился на Кубани в 1984-м, вырос в Москве, поступил в ГИТИС. Сейчас играет в Театре на Маросейке, занят в антрепризах, много снимается. Женат, трое детей: двое от второго брака, один – от первого. Жена – Влада Грузинцева, урожденная Колонкова, у нее тоже есть дочка тринадцати лет.

Боголюбский открыл «Кинопоиск»: мама дорогая, актеру нет и сорока, а фильмография – больше семидесяти лент, в основном сериалы. И у каждого – оценки не выше семерки по десятибалльной шкале; стандартный серый поток с редкими (наверное) вкраплениями золотого: есть какие-то два сериальчика со средним баллом выше 7,5.

И ни одной «литературной» роли ни в кино, ни в театре. Ни экранизаций Пушкина, ни костюмных мелодрам, ни драм из жизни писателей – в героях сплошные капитаны полиции, летчики, военные, журналисты. Есть надежда, что печатка попала артисту в руки случайно, истории ее он не знает, подлинной цены не ведает.

Но давно ли она у него? Может, просто вручили ему для журнальной съемки как реквизит, покрасоваться? А после фотосессии кольцо у него благополучно отобрали и положили куда-то в запасники?

Из кухни поднялась в кабинет независимая Мася, остро пахнущая мерзкой кошачьей едой. Как у себя дома запрыгнула на стол, стала расхаживать по клавиатуре, тереться. Жалко было гнать ее, и так скучала животина в пустом доме двое суток. Оставалось терпеть.

Богоявленский актерскую породу немного знал, сталкивался с этим племенем. Догадывался, что Актер Актерычи нынче в интернетах царят. Он и сам соцсеть «Полиграм» временами пользовал – даже по вдохновению какие-то фоточки туда выкладывал, пейзажики. Или, когда ему, к примеру, вручали какую-нибудь затхлую литературную премию. Или организаторы подгоняли фоточки с читательских встреч в магазинах или библиотеках. Пусть конкуренты (а таковыми он воспринимал всех пишущих) полюбуются, какие толпы поклонников он до сих пор собирает.

Но ему, с его тысячью друзей, с Грузинцевым, конечно, не сравниться. Он заглянул к тому на страничку, подписался на его аккаунт. Боже ты мой, у актера без малого миллион последователей!

Богоявленский стал жадно просматривать его фото. Везде Актер Актерыч гарцевал, позировал, выставлялся. Демонстрировал свои «кубики» и идеальные бицепсы с трицепсами, стоя в ярко-голубой воде теплого моря; примерял с женой пижамы на фоне стильного дивана, плавал на яхте на Лазурном Берегу. Или качал мышцу в спортзале, ласкал девочек-дочурок и падчерицу, позировал на съемочной площадке. А вот парадные фотки, вся семья в сборе: артист в обнимку с женой, а рядом падчерица-подросток и две девочки крохи-погодки, наверное, четырех-пяти лет.

Встречалась и реклама: банка, тех же пижам, авиакомпании. Довольно косноязычно изложенные оплаченные восторги. Оставалось только развести руками: за какие-такие заслуги у Актер Актерыча и слава, и, как ее производное, деньги?

Однако, рассматривая в компе чужую ленту, писатель прежде всего глядел на руки артиста. На последних снимках и видео – этой недели, прошлой – кольца не было. Сердце у него упало.

Он стал отматывать интернет-ленту дальше! Вот он. Да, перстень впервые появился на руке Грузинцева четыре месяца назад, на фотографиях с кинопремии, одну из которых он углядел в самолетном журнале. И еще была парочка постановочных – не в тот же день, но близко. С черными пиджаками, водолазками, блейзерами, в которых при параде фотографировался артист, кольцо и впрямь гляделось идеально.

«Это могло значить все что угодно. Взял перстень на время. Поносил, разонравилось, сдал в ломбард или передарил. Забросил куда-нибудь в дальний ящик. Или вовсе потерял».

У фоток в интернете имелся неоспоримый плюс: их можно сколь угодно растягивать, увеличивать. Теперь Богоявленский рассмотрел кольцо во всех подробностях, убеждаясь в том, что оно – то самое.

Вот интересно: ведает ли Грузинцев провенанс украшения? Или для него это просто красивая, хоть и старинная, побрякушка? Если знает, что печатка пушкинская, один разговор. А если вдруг нет – совсем другой.

Что Богоявленский хотел с вожделенным перстнем сделать? Как его заполучить? Выкупить, обменять на что-нибудь, украсть? Он пока не имел ни малейшего представления. Для начала следовало познакомиться с Грузинцевым и убедиться, что кольцо находится у того в руках.

Но как?

Он же не будет к приме приходить, словно поклонник, с цветами на премьеру или ждать у служебного входа Театра на Маросейке. Или в директ ему писать. Нужно искать подходы.

Мася давно перестала ластиться и прилегла на диван, удовлетворенная тем, что хозяин никуда не исчезает.

Богоявленский встал из-за компьютера. В голове потихоньку складывался план.

Поэт спустился на первый этаж. Кошка последовала за ним. Проверила, на всякий случай, плошку с едой: ничего новенького не появилось – и укоризненно глянула на писателя.

Улетучившийся хмель требовал подзавода. В холодильнике у него всегда стояла наготове бутылка-другая шампанского: чтобы оказалось под рукой, если вдруг понадобится что-то отметить. Например, примирение на дуэли.

В баре, конечно, имелись и виски, и коньяк, и бордо с кьянти. Но он не то чтобы верил в старую студенческую, журфаковскую еще примету, запрещавшую мешать напитки, изготовленные из различных продуктов: мол, начал с винограда, продолжай виноградом, а не пойлом из кукурузы или ржи. И не то чтобы решил отметить возникновение в его жизни вожделенного перстня – просто захотелось продолжить игристым. И он открыл бутылочку просекки – как раз недалеко ушел от самолетного ассортимента.

Богоявленский любил, чтобы все было красиво, даже если пребывал в одиночестве, наедине с собой. А может, когда один, особенно хочется красоты, потому что кто еще способен с той же силой оценить прекрасное, как не он сам! Поэт достал хрустальный бокал фирмы «Лерой и Босх», а бутылочку поместил в серебряное ведерко, куда льду из холодильника насыпал. Так шампанское показалось гораздо вкуснее.

Время шло к часу ночи. Однако он знал, что киношники часто тусуются по ночам. Вечно у них то съемки, то пересъемки, то монтаж. В конце концов, он ничего не терял, правил приличия не нарушал.

Написал в вотсапе знакомому продюсеру Илье Петрункевичу. Нынче в кино рулят именно продюсеры. Время, когда главной фигурой в кинопроцессе был режиссер, осталось в советском прошлом. Теперь режиссер-постановщик – такой же наемный персонал, как девушка с хлопушкой или буфетчица; правда, самый высококвалифицированный и капризный. Но решают все не они, а продюсеры – как люди, которые башляют (или добывают деньги).

С Петрункевичем Богоявленский знаком был лет семь. Когда с деньгами совсем худо стало, знакомые привели его к нему: подхалтурить. Петрункевич поэту понравился. На вид он был маленьким, толстеньким, лысеющим живчиком. Однако при этом – важным, очень самоуверенным, если не сказать самовлюбленным. Но, главное, он не исчезал с горизонта неожиданно, не кидал с деньгами (как часто случалось в киношной среде), почти всегда был доступен и с почтением к самому Богоявленскому относился: помнил, еще мальчишкой, его огневой литературный дебют в конце восьмидесятых. Богоявленский взялся для Петрункевича причесывать диалоги в одном совершенно халтурном сценарии. Денег попросил немного, а работал на полную катушку, придумывал гэги – остроумные репризы.

Сценарий, благодаря его вмешательству, заиграл, Илья Ильич П. заплатил ему больше оговоренного, да и фильм потом получился неплохой. Богоявленский его смотреть не стал, конечно, но на том же «Кинопоиске» сериалу выставили (редкий случай для российской продукции) зрительскую оценку выше семи.

Потом Петрункевич к нему еще пару раз обращался, и оба совместной работой оставались удовлетворены. Года два они, правда, не виделись, но расставались, помнится, друзьями. Так почему бы не написать ему: мол, когда могу тебе позвонить, старина? Если спит, пребывает где-нибудь далеко за границей или развлекается с женщиной – не ответит, да и вся недолга.

Продюсер отозвался – быстро и лапидарно: «Звони».

Петрункевич был лет на семь моложе, но со времен первого сотрудничества перешли они на «ты». Богоявленский Илью Ильича ценил: удивительное дело, бизнесмен хваткий, резкий – да не подлый.

Сразу после взаимных приветствий спросил у продюсера, знает ли тот актера Грузинцева.

– А на что он тебе?

– Говорить пока не могу, но потом расскажу обязательно. Хочу, чтоб ты меня с ним познакомил и, по возможности, подружил.

– Ты что это, Юра, – хохотнул продюсер, – заднеприводным, что ли, заделался?

– А Грузинцев – из голубков?

– Он-то нет, но если меня мужик с кем-то познакомить просит, то обычно это актрисы.

– Нет, мне Андрей Палыч совершенно по другому поводу нужен. Познакомь, да и подыграй мне, пожалуйста. – И Богоявленский изложил продюсеру свою идею.

– Так зачем тебе Грузинцев?

– Не могу пока говорить, – замялся поэт.

– Хм. Значит, просто познакомить и отвалить. А что я буду с этого иметь? – вопросил Петрункевич.

– Я обед наш, всех троих, оплачу.

– Что я, девочка, за еду работать!

– Вот эти мне продюсеры! Что вы за порождения капитализма! Нет чтоб по дружбе пообедать со старым товарищем!

– Хм, «просто пообедать»! Да ты, брат, целую историю просишь разыграть, причем используешь меня, прошу заметить, втемную, в суть происходящего не посвящаешь. А услуга, что я тебе окажу, – если задумаешься, то согласишься: действительно, дорогого стоит.

– Хорошо. Тогда ты – мне, я – тебе. Чем могу быть полезен, говори?

– Подтянешь диалоги в сценарии, над которым сейчас мои ухари работают.

– Забесплатно?

– Зачем уж сразу бесплатно? Просто бюджет у проекта такой, что я тебе вполовину меньше, чем обычно, могу заплатить. Потому раньше и не звонил. И фамилии твоей в титрах не будет. Два других сценариста – особы ревнивые.

– Я и так, если помнишь, в титры попасть не особо стремлюсь. – Богоявленский быстро прикинул: половина от его всегдашнего гонорара составляла примерно сотню. – Если ты думаешь, что один ужин с тобой стоит сто тысяч, я согласен.

– Ты хорошо считаешь для поэта, – не удержался от шпильки продюсер.

– Года к суровой прозе клонят, – отшутился поэт.

– Когда приступишь к работе? Сценарий высылать?

– А когда совместный ужин?

– Если Грузинцев в Москве, так сразу. – И не удержался, добавил гордо: – Артисты от ужинов со мной не отказываются.

– А артистки?

– Тем более.

Богоявленский счел хорошим знаком, что ему вот так, с ходу, да среди ночи, удалось не просто отыскать человека, что имел выход на Грузинцева, но и договориться с ним.

«Может, и впрямь судьба стала снова благоволить ко мне?»

* * *

Петрункевича в кинобизнесе и впрямь уважали. Долго его ждать не заставили. Они встретились втроем в ресторане «Приморье» близ Театра на Маросейке, где служил артист, через три дня. Сошлись за обедом – у Грузинцева как раз закончилась репетиция.

Как и положено в таких случаях, Богоявленский приехал первым, продюсер явился вторым, а Актер Актерыч пожаловал с приличествующим двенадцатиминутным опозданием. Пока метрдотель вела Грузинцева к столику, поэт видел, какой эффект вызывает его явление – и не только потому, что парня узнавали. Он и сам по себе, даже если не знать о его медийности, был хорош: высоченный, красивый, накачанный, стильно одетый.

Но Богоявленский смотрел не на это. Первое и главное, на что он обратил внимание: на левой руке артиста, на указательном пальце, сияло то самое кольцо! И сразу в голове пронеслось: отправиться после обеда за ним! Подкараулить, подстеречь, ударить по голове железной трубой или битой, оглушить, снять перстень с пальца! И никто больше потом пушкинскую печатку не увидит! Никто и никогда! Он станет хранить талисман, как зеницу ока, в своем сейфе, никому не покажет, ни перед кем не станет хвастаться!

Но нет! Так легко и просто можно только в тюрьму угодить, а ничего не добиться. Надо терпеть, ждать, готовиться и организовать все так, чтобы комар носа не подточил.

Петрункевич познакомил их. Подошла официантка. От волнения, завидев Грузинцева, уронила на пол меню.

Богоявленский сразу предложил:

– А давайте для начала сфоткаемся вместе? Как говорится, если не выложишь обед в интернет – его и не было.

У него имелся свой интерес: потом пристально, с увеличением рассмотреть кольцо Грузинцева.

– Я вас сфотографирую, друзья, – предложил продюсер. Поэт передал ему свой телефон и подвинулся ближе к актеру. Петрункевич щелкнул их, вернул аппарат Богоявленскому. Тот просмотрел картинки: перстень на указательном пальце Грузинцева запечатлелся замечательно.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Спасибо, Андрей Палыч! Надеюсь, эти фото лягут краеугольным камнем в наше дальнейшее сотрудничество.

Грузинцев заказал минералку и салат «нисуаз» – он, судя по всему, являл собой полную противоположность саморазрушительным советским и голливудским актерам былых времен. Старался продавать себя подороже и понимал, что его главный капитал – красивое лицо и сильное тело. Поэтому не пил, не курил, выбирал здоровую еду и шесть дней в неделю (как подтверждала соцсеть «Полиграм») качался в зале.

После обмена парой-тройкой шуточек продюсер обратился к артисту, складно повторив то, о чем заранее, в ночном разговоре, попросил поэт.

– Мой друг Юра, – он кивнул на Богоявленского, – написал сценарий, который мне очень понравился. Я прямо завтра же начну продавать его каналам и, уверен, довольно скоро продам. Не Первому так «России», не «России» так «Нетфликсу». Но есть одна проблема: в этом сценарии в главной роли Юра видит тебя и только тебя.

– Приятно. В чем же тогда проблема?

– Но ты же все время занят. У тебя то съемки, то театр, то антреприза.

– Для вас и главной роли я всегда сумею найти окошко. А про что будет кино? – обратился Грузинцев к поэту.

Держался он со всем почтением. Хорошие актеры (и актрисы) обычно снизу вверх глядят на тех, кто в кино и театре что-то из себя представляет, – режиссеров, драматургов, продюсеров. Знают: они от них зависимы. И это сейчас Богоявленскому было очень на руку.

Он практически никогда в жизни – точнее, давным-давно, лет, наверное, с десяти-двенадцати – не пытался производить впечатление на особ мужского пола. Женщин – да, сколько угодно. А мужчин Юре просто незачем было околдовывать.

С тех пор как он пытался очаровать своих новых друзей в пятом классе «А» люберецкой школы номер сорок два, никогда больше к парням и мужикам не подлащивался. Даже не знал, как это делается. Не надо ему это было – ни для карьеры, ни для жизненного успеха. Наоборот, все с ним общества искали, перед ним всегда стелились – с тех пор, как он в четырнадцатилетнем возрасте, как раз после той поездки с родителями на юг, стал настоящей звездой. Поверил в себя – после письма Вознесенскому и их первой встречи – и стал парить и царить всюду. Выступать с огромным успехом на всех школьных вечерах, потом забивать однокурсников эрудицией, стихами и тем, что у него подборки и очерки то в «Юности» выходят, то в «Знамени», а то в «Новом мире». Публикации в «Комсомолке», «Московском комсомольце» и «Студенческом меридиане» он тогда и не считал.

И вот – пришлось подлащиваться. Понимал: прежде всего ему, конечно, надо подружиться с Грузинцевым, нащупать к нему ключи – с тем, чтобы, войдя в доверие, подкараулить удобный случай и завладеть пушкинской печаткой.

Богоявленский в непосредственной близости от кольца почувствовал прилив вдохновения.

– Идея очень простая, а простота, как оказалось, весьма ценится продюсерами и каналами, – кивок в сторону Петрункевича. – Жанр – костюмная приключенческая драма, условное название проекта: «Мушкетер государя императора». Немногие знают, что в российской армии в конце восемнадцатого века создали мушкетерский полк. А у нас действие, по крайней мере первого сезона, будет происходить в Российской империи начала девятнадцатого века. История начинается с того, что молодой и красивый разгильдяй из современного мира – в его роли я вижу вас и только вас – однажды странным и удивительным образом вдруг попадает из наших дней туда, в эпоху императора Александра Первого и Наполеоновских войн.

Грузинцев слушал со всем вниманием. И Илья Ильич, молодец, подыгрывал: важно кивал, будто с сюжетом хорошо знаком и одобряет, хотя слышал историю в первый раз.

– И вот этот парень становится мушкетером Томского полка. Ему приходится претерпеть немало приключений, военных и любовных, выстроить кучу интриг, найти, потерять и снова обрести свою любовь. А во время Отечественной войны двенадцатого года он не только при Бородине будет драться, чуть не захватит в плен Буонапарта, но возьмет в полон наполеоновского маршала и прекрасную польскую графиню. Вдобавок спасет курчавого тринадцатилетнего подростка, будущего российского гения, Сашу Пушкина.

Богоявленский недаром про Пушкина пробросил: хотел посмотреть, как артист прореагирует. Знает ли он, чей перстень носит? Но, как показалось, нет. Никакой приличествующей реплики не подал: а у меня, мол, печатка на руке – пушкинская. Даже не коснулся ее, не покрутил, не поправил.

Поэт и дальше продолжал разливаться соловьем. Очаровывать мужчину оказалось в целом проще, чем даму. Все то же самое: полное внимание к объекту, обаяние включить на «очень сильно», только полностью убрать сексуальную составляющую.

Петрункевич на секунду оторвался от еды, взял телефон, набрал на нем пару слов. В кармане у Богоявленского беззвучно дернулся телефон. Поэт заглянул в него – пришло сообщение от продюсера: «Красиво излагаешь! Прям захотелось поставить».

Тайком от Грузинцева он под столом показал Петрункевичу кулак.

Пересказав, кратко, ярко и сильно, сюжет, Богоявленский стал понемногу закругляться:

– Хоть сценарий принят, работа над хорошим контентом, как известно, продолжается до тех пор, пока режиссер на последней смене не скажет: «Всем спасибо, все свободны», и не станет группу на «шапку» приглашать.

Этим поэт дал понять, что он тоже в теме, обычаи и сленг киношников ему ведомы и близки: «шапкой» называли вечеринку, на которой гуляет вся киногруппа после съемочного периода – название такое оттого, что раньше, в советские времена, шапку пускали по кругу, скидывались, а нынче за все обычно платит продюсер.

– Поэтому мне, конечно, нужно для сценария наполнение. Словечки, ухватки, ужимки, темы. Ведь главный герой – его зовут Иван Гончаров, тот самый, который в прошлое переносится, – он ведь и впрямь как вы. Тоже актер, и красавец, и косая сажень в плечах, и на лошади умеет скакать, и фехтовать, и драться. Посему я рассчитываю на вашу, уважаемый Андрей Палыч, – по киношным правилам хорошего тона он называл Грузинцева, хоть и совсем молодого, по имени-отчеству, – деятельную помощь. Позвольте мне пару-тройку дней побыть с вами, сопровождать вас, когда возможно, на съемки, на репетиции. Я, конечно, прошу прощения, что набиваюсь, но мне для пользы дела хотелось бы, хотя б на время, с вами подружиться. Да, кстати! Я скоро в моем загородном доме планирую вечеринку по случаю выхода новой книги.

Это ничего, что книжка появилась уже полгода назад – кто проверять будет!

– И я вас обоих приглашаю, – продолжал рассыпать брызги своего обаяния Богоявленский. – И тебя, дорогой Илья Ильич, и вас, Андрей Палыч. Приходите оба, с женами – у тебя-то, Ильич, сын – подросток, ему будет неинтересно, а вы, Андрей Палыч, можете и с девочками младшими приехать, и с падчерицей. Дом у меня большой, а я живу один, всем места хватит.

– Большое спасибо, – проговорил актер. Он, очевидно, впечатлился и тем вниманием, которое ему оказывал поэт, и приглашением в гости.

Как только покончили с деловой частью, актер приступил к своему салату – раньше не ел, оказывая говорившему уважение, только минералку прихлебывал.

Руководствуясь вдохновением, Богоявленский вдруг решил: а, была не была, может, простой путь окажется самым верным и ни к чему огороды городить?

– Какая у вас печатка красивая, – с замиранием сердца обратился он к актеру. – Продайте ее мне!

– О нет! При всем уважении, ни за что.

– Почему же?

Ох, сейчас выяснится, что он все знает и про Пушкина, и про дальнейший путь перстня, тогда добыть его станет гораздо труднее.

Но нет, Грузинцев ответствовал:

– Раритетная вещь. Антиквариат. Подарок любимой женщины.

И только-то? Ни о какой связи с Пушкиным (и другими) ты не ведаешь? Фу, тогда слава богу.

– А позвольте полюбопытствовать?

Актер молча снял с указательного пальца кольцо и положил, согласно приметам, на стол. Богоявленский благоговейно взял, рассмотрел: золото, сердоликовый камень, иудейские буквы.

Да, оно самое! Как на картинах Тропинина и Мозера, как на оттиске, что на десятках писем в Пушкинском Доме! Боже мой! Как он может не знать, не догадываться? А если вдруг его кто-то надоумит? Тогда пиши пропало: за кольцом будет куда более пристальный пригляд, и цена его, если вдруг начнешь торговаться, до небес взлетит. Поэтому действовать надо быстро, пока этот простак истинной ценности вещи не прочухал.

Скрепя сердце, он так же, через стол, вернул печатку хозяину.

Расставались они почти друзьями.

– Учтите, я теперь вцеплюсь в вас и больше не выпущу – по крайней мере, пока сценарий до полного блеска не доработаю, – говорил Богоявленский. – Скажите: когда и где мы встретимся снова?

– У меня сегодня вечером спектакль. Могу организовать контрамарку. Придете?

– Конечно.

– На два лица сделать?

– Кто же нынче в одиночку в театры ходит!

«Не хватало еще, чтоб Грузинцев стал подозревать: я скрытый голубой и поэтому его преследую. А найти спутницу для похода в театр не проблема. Это со зрителями мужского пола у нас вечно дефицит».

– Оставлю вам у администратора проходку.

– Мы и в грим-уборную к вам после спектакля пожалуем. Расскажем, что понравилось, что нет.

Это актеру не слишком пришлось по вкусу, и поэт поспешил объясниться:

– Ничто так ни производит впечатление на девушку, как знакомство со звездой.

– Гляди, – вмешался продюсер, адресуясь к Богоявленскому, – не рискуй! Грузинцев, звезда, девушку-то у тебя отобьет!

– Я знаю, – ответствовал ему поэт, – что Андрей Палыч женат и супругу свою любит.

– Истинно так! – подтвердил артист.

Он сказал, что ему пора бежать. Спросил, сколько должен за свое угощение.

– Я плачу как приглашающая сторона, – безапелляционно отстранил его Богоявленский.

Артист встал, еще раз сказал, что оставит контрамарку, и откланялся. Поэту он понравился, достойный противник: спокойный, хитрый, себе на уме, знающий себе цену.

Пока Грузинцев шел к выходу из ресторана, его перехватили две дамочки и упросили с ними сфотографироваться.

Когда они остались за столиком одни, продюсер с усмешкой вопросил:

– Как потом за базар отвечать будешь? Когда никакого сериала снимать так и не начнут?

– Как не начнут?! Я же тебе идею рассказал. Сам бог велел – записать за мной, да потом в сценарий облечь.

Петрункевич только хохотнул:

– Хочешь, сам изложи, синопсис рассмотрим.

– То есть мысль в принципе тебе понравилась?

– Я говорю: закрепи идею на бумаге. Разговоры вещь эфемерная, я их продать никому не сумею.

– Ну, ок. И если Грузинцев начнет спрашивать, буду втирать, что ты проектом вовсю занимаешься.

– Не знаю, что ты затеял, да и знать не хочу, но мужик ты не подлый, поэтому желаю тебе успеха. Да, пришлю тебе сценарий для переделки. И договор под него: двадцать процентов аванс, еще тридцать по сдаче и остальное – по приемке заказчиком. Ну, бывай. – Продюсер похлопал поэта по плечу и тоже поскользил к выходу, по пути доставая из кармана телефон.

Богоявленскому было немного неприятно, что тот держит себя с ним свысока: вот это похлопывание по плечу, «я пришлю тебе сценарий», «изложи на бумаге, и мы рассмотрим» и все такое. Но что делать – таковы нынешние времена: рулят те, у кого больше денег. А у Петрункевича их явно больше.

Поэт заказал капучино и немедленно взялся названивать, искать себе спутницу на вечер. Хоть он перед сотрапезниками и (главное) перед самим собой куражился, мол, компаньоншу отыскать не проблема, а все равно понимал: день в день сдернуть кого-то непросто. У всех свои дела и планы, а дамочки ведь еще и не любят сюрпризов. Обязательно подумают, когда их пригласишь: а как я нынче выгляжу? Подходяще ли одета для визита в театр? Достойна ли прическа? А маникюр? А как я пойду без свежей укладки? Да и вообще: стоит ли тратить вечер на Богоявленского, перспективны ли сейчас с ним отношения?

Поэтому первой поэт позвонил Кристине. Давно, лет чуть не пятнадцать назад, Кристинка, тогда совершенно юное существо, только что с университетской скамьи, устраивала его презентации в качестве пиарщицы издательства, где выходили его книги. И у книголюбов, и у издательств денег тогда было много, книжка печаталась немыслимым нынче тиражом в тридцать тысяч. Поэтому книгопродавцы закладывали в расходную часть рекламный бюджет.

Богоявленский выступал, под присмотром Кристинки, в «Библио-Глобусе», в Доме книги на Арбате и в «Молодой гвардии», а потом они даже съездили с ней вместе в Питер, Казань, Ростов и еще куда-то, кажется, в Екатеринбург. Кристинка уже тогда, несмотря на юный возраст, была замужем и обременена дочкой двух или трех лет, с которой оставались сидеть маменька и муж. Богоявленский вел себя с ней безукоризненно, очаровывал, блистал интеллектом, читал свои и чужие стихи, даже написал ей очаровательное, снисходительное восьмистишие – однако держал дистанцию, под юбку залезать не пытался, даже пальцем не прикоснулся и заметил, что впечатление в итоге произвел немалое.

Потом они встретились года через полтора на многолюдном литературном приеме – в Доме Пашкова с видом на Кремль. Кажется, вручали какую-то премию, где он оказался в коротком списке, но ничего в итоге не получил. Потом, на банкете, Кристинка изрядно наклюкалась и сама подошла к нему: «Увези меня отсюда. Прямо сейчас». Он отвез ее в свою московскую квартиру на улице Докукина. Они полночи пили водку, и она плакалась ему, каким мерзавцем оказался муж, как все нескладно у нее дома, – и проснулись они в одной постели. Кристина оказалась по-настоящему хороша: с большой красивой грудью, беззастенчивая, страстная. Они стали встречаться, он даже устроил им поездку в Париж и стал подумывать, не упросить ли ее уйти от мужа. И жениться – в четвертый раз. Он посвятил ей цикл: шесть небольших, но очень страстных, поистине любовных стихотворений. Да, да, именно о Кристинке он написал свой самый пронзительный цикл последних лет, озаглавив его: «Холере» – за заглавие очень чувствительно получил тогда на парижском балконе острым кулачком в глаз, притом что от самих стихов Кристинка растекалась, плакала и отдавалась ему с особенным чувством.

Гостиница находилась на площади Мадлен, с длинного балкона на шестом этаже была видна макушка Эйфелевой башни, на том балконе они сидели ночи напролет и пили красное вино.

А через три месяца она вдруг сказала: «Юрочка, извини, я возвращаюсь к Валере (так звали ее мужа, ничтожное, вялое существо), он ведь так любит меня и дочку, совсем без меня пропадет».

Он разозлился, обиделся, решил навсегда вычеркнуть ее из списка знакомых. Но почему-то так получалось – все эти минувшие двенадцать-тринадцать лет Кристинка то и дело вдруг появлялась в его жизни: «Я сейчас к тебе приеду. Доставай из своих подвалов коньяк или водку. Мы будем пить, а ты станешь читать мне стихи».

Но со временем и Богоявленский начал порой ее использовать. Она не была стандартной, писаной красавицей, но присутствовала в ней манкость, чертовщинка, которая заставляла мужиков сворачивать шеи, а других дам – ревниво скрежетать зубками. Поэтому, когда требовалось где-то появиться с эффектной спутницей, поэт старался прежде всего выцепить ее. Причем не гнушался, без обиняков говорил: «Баш на баш. Я тебя коньяком поил? Стихи посвящал? Отрабатывай. Ты мне нужна тогда-то».

Правда, недавно она позвала его на собственный юбилей – сороковник ей уже исполнялся, что ли? Или еще только тридцать пять? Или уже сорок пять – «дама ягодка опять»? Он терялся в женских возрастах. Нет, вряд ли сорок пять или сорок. Специально, приглашая, подчеркнула: «Праздновать буду в семейном кругу».

«Значит, и муж будет?»

«Да, и он. Ты ведь почитаешь посвященные мне стихи? Те, что тогда в Париже читал?»

Но ему-то зачем это нужно было – становиться камнем раздора в чужом браке, косточкой, которой дразнят неугодного супруга? Он предложил взамен съездить тет-а-тет в загородный отель, а от семейного торжества отказался – как и она от загородной эскапады. После этого обидки, что ли, начались? Во всяком случае, года полтора ни он ей не звонил, ни она на его горизонте не появлялась.

«Все будет зависеть от того, в каком градусе находятся сейчас ее отношения с этим вечным мужем, – думал он. – Если снова наступила идиллия, то пусть тогда лучше идет лесом. А если благоверный опять ею послан и она свободна – скорее всего, прибежит».

Богоявленский удивился, что помнит номер возлюбленной наизусть – набрал по старинке, не пользуясь записной книгой в телефоне. Она сразу ответила, и голос показался проникновенным, ласковым: «Ой, Юрочка!»

«Придет», – по первой же фразе понял он.

Так и получилось. Они договорились встретиться в половине седьмого у театра.

У Богоявленского до неожиданно появившегося вечернего мероприятия оказалось еще четыре часа свободного времени. И он решил провести его там, где не бывал уже года три, – в библиотеке.

Хотел кое-что изучить касательно пушкинского перстня. Конечно, многое сейчас можно найти в Сети. Но ведь огромное количество информации туда не попадает. К примеру, местные газеты. Или диссертации.

Да и историко-архивная библиотека совсем рядом с театром. И девочки-библиотекарши там классные работают. Надя Митрофанова, к примеру, эффектная пампушка с большим бюстом. Другие тоже хороши: милые, знающие, услужливые.

Богоявленский допил капучино и заказал такси до Историко-архивной библиотеки.

История перстня – глава четвертая. Конец XIX века.

Российская империя, Санкт-Петербург

После смерти Тургенева, последовавшей в 1883 году, пушкинский перстень всячески пытались выманить у вдовы его (невенчанной), Полины Виардо, коей завещал наш классик все свое имущество.

В основном старался Павел Васильевич Жуковский (сын поэта), который столь оплошно печатку Ивану Сергеевичу преподнес. Для этого он объединился с человеком с очень пушкинской фамилией Онегин, который создавал в Париже музей «солнца русской поэзии».

Александр Федорович Онегин при рождении носил фамилию Отто, но настолько оказался по жизни впечатлен и очарован великим русским поэтом, что взял себе имя в честь пушкинского героя, а государь император в 1890 году закрепил за ним эту фамилию официально.

Онегин старался для своего музея, посвященного Пушкину, который он организовал в парижской квартире. Ни о каком Толстом, как о будущем хозяине кольца, речи уже не шло – хотя Лев Николаевич в ту пору жил и творил в своей Ясной Поляне и не отказался бы (наверное), если б ему печатку преподнесли. Однако сам Тургенев письменно своей воли по поводу перстня не оставил. А Виардо, по всему судя, возвращать кольцо Жуковскому-сыну не собиралась. Сначала отговаривалась тем, что вещи все опечатаны и она получит к ним доступ, только войдя в наследство, а потом просто не отдавала, да и все.

(Об этом Богоявленский прочитал в публикациях Пушкинского Дома интереснейшую научную статью Татьяны Ивановны Краснобородько – кандидата филологии и ученого-хранителя Пушкинского рукописного фонда.)

Онегину и Жуковскому-младшему даже пришлось обращаться по поводу печатки к каким-то неназванным в их переписке «русским генералам», чтобы в итоге только через четыре года после смерти Тургенева, в 1887-м, Виардо все-таки вернула кольцо – но не Жуковскому-сыну и не Онегину, а прямиком в Петербург, в музей Пушкинского лицея.

Что же дальше? Всегда считалось, что драгоценный перстень исчез, когда началась российская смута – в марте 1917 года. Тогда директор попросил, чтобы для охраны ценностей, находящихся в Лицее, туда прислали караул, – и он прибыл, то ли восемь, то ли десять солдат из Гренадерского полка. (Кстати, Лицей тогда помещался уже не в Царском Селе, как всегда думал Богоявленский, а в самом Питере, на Петроградской стороне, на Каменноостровском проспекте.) Наутро солдаты пропали, остался только один. А вместе с солдатиками исчезли и ценности из сейфа директора, включая пушкинскую печатку. Бросились в казармы гренадеров, но там, конечно, никого не нашли: ни исчезнувшего караула, ни, естественно, кольца.

Но вот что самое поразительное! Оказывается, в ту смутную пору, в марте семнадцатого, из Лицея утащили подделку! И на самом деле пушкинский перстень похитили еще в 1890-х годах!

Об этом писал Илья Александрович Шляпкин – преподаватель Лицея, собиратель, библиофил. Был, дескать (как говорилось в ученой статье), в то время в Лицее некий дядька, который утащил несколько пушкинских рукописей и пресловутое кольцо. Дядьку взяли за жабры, и он во всем признался: дескать, отнес печатку одному старьевщику. Бросились к старьевщику – рукописи удалось выручить, а перстень уже ушел. И – безвозвратно!

Чтобы скрыть пропажу – ведь был бы скандал, когда б обнаружилась кража! – по описаниям и слепкам втайне заказали для музея новую печатку. Ее изготовили, и именно она хранилась в Лицее до семнадцатого года, чтобы затем, в свою очередь, быть похищенной гренадерами.

Какое же кольцо вдруг вынырнуло сейчас и оказалось на руке Грузинцева? То самое, изначальное пушкинское, которое хранит память о тепле его большого пальца? Или поддельное, которое изготовили, чтобы скрыть покражу, в 1890-х годах?

Если бы оно оказалось у Богоявленского, он бы смог сопоставить надписи на кольце с реальными, изначальными оттисками, которые хранятся в Пушкинском Доме и не раз опубликованы. Но для этого нужно заполучить печатку – ведь Актер Актерыч ценности своего приобретения не представляет, носит, словно побрякушку. И было бы, конечно, чудом, если б нашелся именно тот самый пушкинский перстень. Ах, интересно, что могло твориться с ним в те почти сто тридцать лет, когда кольцо исчезло из поля зрения пушкинистов и исследователей? Об этом и о перипетиях его судьбы Богоявленскому приходилось только гадать – воображать яркие картины.

* * *

История перстня, глава пятая.

Минуло 86 лет со времени его первого явления.

30 декабря 1906 года.

Санкт-Петербург, Российская империя

Настали Святки – время ряженых, поэтому отметить премьеру решили карнавалом.

Собрались на квартире у актрисы Веры Ивановой. Все дамы были одеты поверх вечерних платьев в бумажные расписные одеяния и маски. Мужчины – в костюмах и масках. «Балаганчик» имел успех.

Присутствовали: автор пьесы Александр Александрович Блок, жена его Любовь Дмитриевна Менделеева, режиссер-постановщик Мейерхольд Всеволод Дмитриевич с супругой, поэт Городецкий, писатель Ауслендер, актеры, актрисы. В числе прочих – актриса Волохова с очень поэтическим именем-отчеством Наталия Николаевна, в которую Блок был влюблен и посвятил ей цикл стихов «Снежная маска».

На том вечере решено было всем подряд говорить «ты» – что было очень непросто вымолвить аристократам, живущим в самом начале двадцатого века. И почему-то всем легче давалось «тыкать» в адрес Блока, но не потому, что он слишком молод в ту пору был – двадцать шесть! – а очень уж располагал к себе: веселый, радостный, живой по поводу премьеры.

Они уединились с Волоховой в комнате, не зажигая света, и он по памяти читал ей только что написанные строфы:

И опять твой сладкий сумрак, влюбленность.

И опять: «Навеки. Опусти глаза твои».

И дней туманность, и ночная бессонность,

И вдали, в волнах, вдали – пролетевшие ладьи[17].

– Постойте, – вдруг молвила она. – У меня есть для вас подарок…

– Для тебя, – поправил он.

– Да, для тебя… Единственный подарок, что, наверное, достоин тебя… А ты – единственный из ныне живущих, кто его – достоин.

– Это – твоя любовь?

– Нет, не любовь; ты знаешь, я не могу полюбить тебя.

– Ах, отчего же?!

– Подожди! Не сейчас! Нет, я подарю тебе не любовь. Другое. Вот, возьми: это перстень. Эта печатка принадлежала самому Пушкину – теперь она по праву твоя. Нет никого другого, кому по плечу было б это кольцо носить – и вынести! Всех прочих оно раздавит; даже поэтов; тем более поэтов. Но не тебя. Ты ему – впору. Возьми.

– Кольцо самого Пушкина?! Это такая ценность! Я не могу! Откуда оно у тебя?

– Я купила у антиквара; он уверял меня, что это тот самый перстень: я сделала его оттиск и сличила с теми отпечатками, что делал в сургуче Пушкин; они опубликованы. Все совпадает. Это то самое кольцо. Оно принесет тебе удачу и вдохновение.

– О как ты щедра! Как ты прекрасна!

Поэт упал к ее ногам и стал покрывать поцелуями бледные, узкие холодные руки.

– Идем же. Встань. Не будем мучить твою жену.

– Она все знает о нас. И одобряет. Я не могу жить без того, чтобы не преклоняться перед Прекрасной Девой. Не могу жить, кого-то не любя. Но сейчас это не она. Сейчас это ты. И ты – единственная, кто достоин этого.

– Нет-нет, идем. Мы исчезли из общества слишком надолго.

И Блок покорно дал себя увести в другую комнату, к остальным гостям.

Жена его, Любовь Дмитриевна, сидела рядом с Чулковым; разговор между ними был мил; но, когда она увидела возвращавшихся из уединенной комнаты своего мужа и Волохову, она оборвала беседу, подошла к актрисе, сняла с себя ожерелье и надела ей на шею.

– Это теперь твое, – молвила она, – ведь мы условились, что сегодня здесь все на «ты»? Возьми, это твое теперь.

Наши дни

В Театре на Маросейке давали «Восьмую любовницу» – современную американскую бродвейскую пьесу, явно антрепризную, с минимумом декораций, веселую, пошловатую, с переодеваниями. У Грузинцева была главная роль.

Кристинка опоздала, но слегка, минут на десять. Она округлилась, остепенилась, поплотнела – мало уже осталось от той девочки-припевочки, что сопровождала его когда-то в Питер и Казань. Но манкость, сексапильность сохранились – а может, это он высекал в ней эту искру? Ему хотелось бы в это верить. А еще Кристинка нашла время и сделала укладочку.

– Ой, как же я, оказывается, соскучилась по тебе, – сразу пропела она и погладила его по плечу. – Это мне? – кивнула она на букет, который он держал в руке.

– Ты разве не видишь, что он мужской, – проворчал Богоявленский.

– Довольно странно! Мы ждем вдобавок какого-то мужчину? Которого ты хочешь порадовать букетом? Зачем тогда тебе я?

– Нет; пойдем, я тебе потом все объясню.

В буфете он заказал бутылку шампанского («водевиль без игристого смотреть – даром время тратить») и целую гору бутербродов.

– Как твоя дочка? – спросил поэт. Перед свиданием он сверился с записной книжкой в телефоне и убедился, что помнит правильно: у Кристинки действительно девочка.

– Спасибо. Поступила.

– Поступила?! – поразился он. – Куда?

– Эх, не надо было говорить! Теперь ты будешь думать, какая я старая. А поступила она, можешь себе представить, в театральный! В «Щуку». Прикинь, я просто в шоке! Поэтому все, финита ля комедиа: свою миссию я выполнила – выкормила дитятку, воспитала. Теперь могу пожить для себя.

– Что ж, поздравляю. Не ожидал. В моем представлении она все та пятилетняя девчушка, которая фломастерами твое платье изрисовала для домашнего театра.

– О, ты это помнишь! Да, чужие дети быстро растут. Представляешь, безо всяких связей, блата и репетиторов, сама пошла, сдала экзамены – и поступила! Конкурс – сто двадцать человек на место. Читала, кстати, на конкурсе твои стихи.

– Я польщен. А как твой муж?

– Муж объелся груш, – кратко ответствовала она, и лицо ее закаменело. Больше пояснять ничего не стала, но, видать, у них в семье продолжался очередной тур охлаждения, если не расставания, – что ж, ему только на руку.

Они выпили по бокалу, закусили бутербродами с икрой, и девушка, расслабившись и развеселившись, спросила:

– Так кому все-таки букет?

– Я попрошу тебя подарить его после спектакля одному человеку. Артисту. От тебя ему получить его будет особенно приятно.

– Да, а кому?

– Грузинцеву.

– Грузинцеву? Андрею? Ты для этого меня пригласил?

– Пригласил, потому что захотелось мне тебя видеть. А цветы дарить – считай, это моя прихоть. Почему не сделать человеку приятное – тем паче, актеры так падки на любое проявление внимания.

– Нет, – безапелляционно отрезала молодая женщина. – Никаких цветов я Грузинцеву дарить не буду.

– Да? Почему?

– Нипочему. Не буду, и все.

– Ну и ладно. Пожалуйста. Сам подарю. Надеюсь, не скомпрометирую его перед залом: типа, что это мужик ему цветуечки преподносит. Давай-ка мы лучше еще по бокальчику выпьем.

* * *

Пьеса оказалась быстрой, легкой, пошлой – комедия с переодеваниями. Зал ухохатывался, принимал тепло. Грузинцев на сцене царил.

Действующих лиц было всего пятеро, и одна актриса оказалась тоже лично знакомой Богоявленскому – звали ее Ольгой, со странной фамилией Красная, и в программке она значилась «заслуженной артисткой РФ». Она исполняла роль престарелой любовницы молодого героя, то есть Грузинцева.

Лет двадцать назад, когда Богоявленский вместе с режиссером Александром Борисовичем Славичем трудился над сценарием сериала, она числилась любовницей последнего. Иногда Красная наведывалась к режиссеру в гости, когда они писали вместе, ревниво выспрашивала, какую роль в будущем сериале ей уготовили. Соавтор вдохновенно врал напропалую, что главную, а актриса, в ту пору тридцатилетняя, с вожделением посматривала на своего ровесника Богоявленского, который, разумеется, выглядел тогда в ее очах предпочтительнее, чем престарелый Александр Борисович – хотя режиссер был, конечно, ей гораздо нужнее в видах карьеры.

Однажды поэт подстроил (деклассированные пацаны, желающие подзаработать, нашлись даже на Патриарших), чтобы во дворе у «Вольво» режиссера раз за разом срабатывала сигнализация. Славич бросился разбираться с любимой машинкой, оплошно оставив литератора тет-а-тет с красоткой. Тот немедленно пригласил ее поужинать с ним. Она со вздохом отвечала: «Это решительно невозможно, категорически». И впрямь – коль актриса станет изменять, об этом непременно узнает Славич, и не видать ей роли в сериале, ни главной, ни какой-либо другой.

Тогда Богоявленский попросил разрешения ее поцеловать. «Ну, попробуйте», – равнодушно позволила она, и они целовались вплоть до того момента, когда пришел от своей машинки режиссер и стал ревниво в них всматриваться.

«Так никакого романа меж нами и не случилось. А сколько воды утекло! – думал во время действия поэт. – Вот и Славича уже нет с нами, двадцать лет пронеслись незаметно. Мне теперь столько, сколько ему было тогда, моей ровеснице Ольге тоже за пятьдесят, и это, несмотря на грим и пластику, заметно… Нет, не надо обманывать ее надежды и выходить к рампе с цветами – думаю, актриса меня помнит и решит, что это я ей несу букет, выйдет неловкость». И тогда он решил поступить по-другому.

Едва закрылся занавес и актеров стали вызывать на поклоны, он схватил за руку Кристинку и потащил в фойе. Потом нашел служебный вход и отправился в сторону грим-уборных. Их никто не останавливал.

– Куда ты влачишь меня, змей? – похохатывала девушка.

Из трансляции слышались громовые овации и даже крики «браво» от непритязательной публики. И вот гримерка Грузинцева; Богоявленский остановился.

– Ах вот оно что! – усмехнулась спутница. – Ты решил встретить предмет своего обожания в интимной обстановке. – Лицо ее закаменело. Почему-то очень ей не по нраву пришлась идея вручать цветы актеру. – Слушай, может, я вообще пойду отсюда? Оставлю тебя с твоим дружком наедине?

– Да перестань! Что за странная ревность! Клянусь, я не переменил свои жизненные ориентиры и готов тебе это доказать прямо сегодня вечером.

– Неужели ты не понимаешь, – взорвалась она, – насколько это пошло выглядит: дарить артисту цветы, особенно со стороны столь уважаемого и взрослого человека, как ты!

– Хорошо, что ты говоришь «взрослого», – посмеивался он, – щадишь меня, используешь эвфемизмы. Другая бы сразу сказала «старого».

– Другая бы сказала «глупого», – припечатала Кристинка.

И тут, слава богу, в коридоре появился Грузинцев: довольный, с охапкой разномастных цветов и даже с плюшевым медведем, явно подаренным какой-то поклонницей. Перстня на руке его не было – как и все представление. «Интересно, где он его держит? – промелькнуло у поэта. – Вряд ли в грим-уборной у него имеется сейф. Неужели просто кладет в ящик стола? Ужас, так любой может его стащить, с безопасностью тут не слишком хорошо все поставлено, сам вижу. Или он отдает его на сохранение гримерше? А может, успел заскочить домой перед спектаклем и переодеться?»

– Спасибо за контрамарку. – Поэт подал актеру цветы. Тот оказался явно впечатлен: и мужским, со вкусом подобранным букетом, и тем, что Богоявленский проник за кулисы. – Мы получили большое удовольствие. Вы прекрасно играли. Я еще раз убедился, что мой выбор относительно вашего участия в моем сериале абсолютно правилен.

– Большое вам спасибо за добрые слова! – со всей искренностью проговорил артист.

– А это Кристина Красавина, – представил он девушку.

Грузинцев отточенно, по-актерски поклонился молодой женщине и спросил, вглядываясь в нее:

– Мы с вами где-то встречались?

– Не думаю, – категорично помотала головой его спутница. – Я к актерской среде ни малейшего отношения не имею.

– Как, а дочка? – переспросил Богоявленский и только по испепеляющему взгляду, который бросила на него девушка, понял, что сморозил лишнее. Кристине пришлось объясняться, и она вымученно сказала:

– У меня дочь только что поступила на первый курс «Щуки».

– Как зовут дочурку? – галантно переспросил актер.

– Алиса.

– Алиса Красавина, я правильно понял? Буду следить за молодым дарованием.

Чтобы сменить тему, которая явно не по вкусу пришлась его спутнице (а он-то думал знакомством со знаменитостью на Кристинку впечатление произвесть!), поэт проговорил:

– Кристина, я уговариваю Андрея Павловича исполнить главную роль в моем новом сериале.

– Я очень рад, – промямлил актер и еще раз поклонился девушке, но, по впечатлению Богоявленского, встреча с Кристиной оказала на него странный, скорее неприятный эффект. «Что за чертовщина!» – промелькнуло у поэта.

В гримерку к себе актер их так и не пригласил, разговор продолжался в коридоре.

– Не будем вас больше задерживать, – кивнул поэт Грузинцеву, – и ждем с ответным визитом. Придете ко мне на презентацию новой книжки? Мне будет очень приятно.

– Да, да, я постараюсь! – с неискренним жаром воскликнул Актер Актерыч. – Спасибо за приглашение! Мне очень лестно!

* * *

По пути из театра Богоявленский с Кристиной поругались. Началось с ерунды, а потом пошло – слово за слово.

– Не понимаю, – неожиданно резко выговорила она, – какого черта ты отправился за кулисы и меня за собою потащил?!

Они сидели на заднем сиденье такси – он, разумеется, продолжал пускать пыль в глаза и по бизнес-тарифу вызвал «Мерседес». Он сжал ее ладонь, но она высвободилась, чуть не вырвала руку, и это показалось ему неприятным.

– А что за беда? Чем плохо повидать актера в его естественной среде обитания? – Он попытался обратить все в шутку.

– Надо предупреждать о таких вещах. Знала бы я, что ты намерен устроить, никогда бы с тобой ни в какой театр не пошла!

– Да у тебя, видать, какие-то особые отношения с Грузинцевым? – беззлобно подначил он.

Но девушка взорвалась:

– Да, особые! Да, отношения! И не тебе о том судить! – Она отвернулась к окну, и часть пути они проделали в молчании.

Богоявленский, откровенно говоря, приглашая Кристину, рассчитывал на продолжение свидания в более интимной обстановке, например у нее дома, – но теперь становилось ясно, что никакого «послесловия» не будет.

Потом, правда, девушка сменила гнев на милость, стала любезно болтать, но все равно натянутость осталась.

Доехали они по ночному времени быстро – Кристинка жила недалеко от центра, на «Алексеевской», в «сталинке», доставшейся ей от бабушки. Когда шофер выбежал открывать перед ней дверь, поэт проявил неучтивость и даже выходить не стал. Она в полутьме машины клюнула его в щеку, бросила: «Спасибо за театр», – вылезла и исчезла в подъезде.

Раздосадованный ухажер велел шоферу держать курс на дачу в поселок Красный Пахарь.

* * *

Богоявленский не любил людей.

Поэтому со всеми старался поддерживать хорошие, ровные отношения.

Слишком много чести: собачиться с ними, мериться силами или талантом. Он и без того знал – сам лучше и выше всех.

Поэтому, когда ему что-то от посторонних было нужно, всегда мог найти человека (группу), который (которые) сможет выполнить его запрос или желание. А потом с успехом втирался к нужному лицу (лицам) в доверие, очаровывал его (их) и получал искомое.

И теперь, когда ему потребовался ювелир, он не стал беспомощно рыскать по интернету, оставлять следы в компьютерной истории поисков. Кто знает, как все дальше обернется. Даже если он у себя с компа удалит, что и когда запрашивал, все равно в анналах поисковиков данные сохранятся. И если за «Гуглом» правоохранительным органам еще придется побегать в поисках инфы, то сервильный «Яндекс» с радостью выложит им весь компромат на блюдечке.

Вспомнилось: давным-давно – какой это курс был, второй, третий? – он работал на практике в подмосковной «районке» с парнем, чье хобби было изготовлять собственноручно ювелирные изделия. Тот чувак был лет на пять старше поэта и журналистикой занимался постольку-поскольку, чтобы официальная крыша была – ведь частному мастеру ювелирку при Советах делать запрещалось.

Умелец тот, вспомнилось, Богоявленскому с Алкой, его первой женой, делал на заказ обручальные кольца. Как же им тогда, двум юным поэтам, хотелось отличаться ото всех – даже в обручалках!

Богоявленский свое вскоре после свадьбы, быстро озверев от Алкиных измен, зашвырнул, помнится, в Москву-реку с Большого Каменного моста. Интересно, у Алки то кольцо живо? И не спросишь ведь – связь с ней давно потеряна, а проживает бывшая жена, кажется, в Канаде и даже стихов, как говорят, не пишет.

Тогда заказов у подпольного ювелира было много, руки у него оказались золотые – поэтому вполне возможно, сделал он сейчас неплохую карьеру. Если, конечно, не спился, не уехал за кордон и его не посадили. Все-таки больше тридцати лет прошло.

Да найдешь ли его? Столько воды утекло. Сменились политический режим, общественный строй и четыре президента.

Никаких мобильных телефонов в пору их короткого знакомства, в страшной временно́й дали, и в помине не было. Но вот она, старая записная книга – ободранная, затертая. Лежит, ждет своего часа в нижнем ящике стола. И в ней – телефон. Пожалуйста, на букву «Ю», потому что «ювелир».

В позднем Советском Союзе имелись граждане, кого не по именам в записнухи вносили, а по профессиям, потому что занятия те были полезными, нужными: мясник, автослесарь, репетитор, парикмахер. У отца такой кондуит имелся, а Богоявленский с него собезьянничал.

Ювелира, как вспомнилось благодаря старинной алфавитной книге, звали Ян Янович Ледницкий. Точно! Он еще хвастался, что поляк, да и выглядел, как шляхтич: прямой и гордый. А телефон записан домашний, с подмосковным кодом. И впрямь – какие давно позабытые вещи в памяти всплывают! – они тогда с Алкой ездили заказывать кольца (а потом примерять их) куда-то за город, то ли в Балашиху, то ли в Пушкино. Целовались еще в ночной электричке.

Шансов, конечно, страшно мало, что Ян Яныч живет все в той же подмосковной квартире: либо поднялся, либо опустился, либо уехал. Хотя бы даже в свою Польшу. Но попробовать надо.

Богоявленский набрал номер – и, подумать только, прозвучал голос с одышкой и в ответ на просьбу пригласить Ян Яныча ответил: «Это я».

– Ян, приветствую! Это Богоявленский, Юрий! Помнишь меня? Мы с тобой сто лет назад в «Рабочем маяке» вместе трудились!

– Да как же не помнить! Конечно, помню. Кто ж таких больших людей, как ты, забывает! У меня ведь твои стихи, что ты мне тогда написал, вроде эпиграммы на день рождения, в рамочке на стене висят.

Кто знает, может, и впрямь висят, или подольстился, а все равно приятно слышать. В тон старому товарищу поэт воскликнул:

– Как ты, мой дорогой? Как странно, что я тебя по домашнему телефону нашел! Я думал, что ты, может, давно в Америке или в Польше!

– Жил я и в Америке, и в Польше, и в Австралии даже! И в Москве на Чистопрудном, и в Питере на Марата! А теперь, вот видишь, пришлось снова припасть к корням. Мама умерла, надо вступать в права наследства, с квартирой что-то решать. Временно здесь проживаю, пока жена бизнесом в Петрограде рулит. А ты случайно меня набрал?

– Да нет же! Дело у меня к тебе: по второй твоей специальности. Помнишь, ты нам с женой моей первой кольца делал? Продолжаешь трудиться на том же поприще?

– Да только на нем и тружусь!

– Молодец! А можешь мне изготовить перстень на заказ? Очень-очень срочно.

– Отчего ж не сделать. Заказывай.

– Так мне, наверное, подъехать надо? Эскизы показать?

– Зачем ездить-то? Ты электронной почтой владеешь? Вотсапом, вайбером?

– Кто ж сейчас ими не владеет!

– Тогда пришли мне эскизы и пожелания твои. Если в цене сойдемся, я тебе три-дэ макет вышлю, посмотришь. Когда одобришь, за пару дней сделаю.

– Это роскошно будет.

Все равно немного щемило: если история вдруг всплывет, Ледницкий в два счета все сообразит и запросто Богоявленского с его заказом сдаст. Ну да, если всплывет, то сдаст – но сдать ведь может независимо от того, потащится он к нему заказывать печатку лично или воспользуется услугами электронной почты.

Хотя, конечно, секрет Полишинеля – но все равно поэт проделал небольшую работу над изображением: выделил на картине Тропинина один только палец Пушкина с кольцом и в отдельный файл скачал. А во второй поместил фото оттиска с оригинальной пушкинской печатки. Отправил оба изображения на электронную почту Ян Янычу. Приписал: «Материал – золото, камень – сердолик, буквы иудейского алфавита».

То, что он с первого захода, с первого набора старого телефонного номера нашел нужного человека, обрадовало Богоявленского: «Значит, я на правильном пути? Значит, сами небеса мне благоволят?»

Дело шло к ужину. Кошка Мася уже недвусмысленно фланировала вокруг стола и компьютера, мявкала, терлась. Тут вдруг позвонила Кристинка. Голосок ласковый. Видать, сообразила, что вчера перегнула палку со своими возмущениями по поводу визита за кулисы к Грузинцеву.

– Привет, дорогой! А давай мы с тобой вместе на выставку сходим? В Новой Третьяковке идут сразу две: и Пименова, и Врубеля. Кого выбираешь?

– Тебя.

– Ме-еня? – пропела она как бы удивленно сексуальным своим голоском. – Я иду только в комплекте с высоким искусством.

– Тогда давай посетим обоих, и Пименова, и Врубеля, чтобы, как говорится, два раза с дивана не вставать.

– Как скажешь. Когда тебе удобней?

– Я свободный человек. Выбирай, как тебе лучше.

Ему ведь действительно делать нечего. Петрункевич прислал сценарий на переделку – но совершенно не хотелось погружаться в придуманные кем-то искусственные страсти! А своего – все равно ничего не рождалось. И душа горела, верила: окажется на его руке тот самый пушкинский перстень, и польются стихи, он снова сможет удивлять мир.

Скорей бы Ян Яныч спроворил подделку – и тогда можно действовать.

История перстня – глава шестая.

Минуло сто лет со времени его первого явления.

Февраль 1921 года. Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика[18], Петроград

Той зимой в Дом литераторов, располагавшийся в особняке на Бассейной[19] улице, одиннадцать, неподалеку от Литейного, оставшиеся в советском городе интеллигенты приходили не только послушать доклады или литературные чтения, но и обогреться и подкормиться. Блестящее общество за четыре голодных, холодных советских зимы значительно износилось и потускнело. На барахолках и в спекулянтских квартирах были проданы или обменены запонки и булавки для галстуков, драгоценные ожерелья и серьги, крепкие ботинки и теплые манто. Многие кутались в немыслимые кофты, дворницкие тулупы и обрывки овчинных кацавеек. В зале плавал неизбывный аромат буржуек и воблы; весь Петроград, как говорили, таранью пропах. Она да селедка были главными, после хлеба, яствами. От голода нередкими стали обмороки, и поэт Гумилев однажды поднял у своих дверей пришедшего к нему в гости критика Чуковского, уложил в постель и подал ему на подносе, словно роскошное лакомство, тонкий, невесомый ломтик гадкого хлеба, похожего на глину.

И все же жизнь продолжалась. Горький затеял издание «Всемирной литературы»: самые крупные произведения, созданные человечеством, будут переведены на русский язык и изданы для нужд победившего пролетариата здесь, в главном городе Северной Коммуны. Тем, кто наследие человечества отбирал и переводил – в том числе Гумилеву, Чуковскому и Блоку, – за то полагался паек продуктами и дровами. За подобные продуктово-топливные пайки поэты и прозаики по всем залам города вели литературные кружки, литературные студии, читали лекции пролеткультовцам, извозчикам, проституткам… А в Доме литераторов на Бассейной работала столовая и почти каждый вечер проходили платные литературные вечера.

В тот февральский вечер двадцать первого года собрались в ознаменование кончины Пушкина. Рассаживались, в немыслимых изношенных пиджаках, в странных вязаных жилетах и кофтах. Тем удивительнее выглядел в плохо протопленном зале поэт Гумилев – он оставил в гардеробе свою роскошную поморскую доху, которую в восемнадцатом году, возвращаясь в Россию из Англии, приобрел в Архангельске, и гордо выступал во фраке с галстуком и белоснежным пластроном. Как всегда, рядом с ним важно вышагивала кто-то из его учениц; они после развода с блистательной Ахматовой и отъезда второй жены Анны Энгельгардт в усадьбу под Бежецк менялись часто – вербовались из числа многочисленных и небесталанных слушательниц литературных объединений, которые в изобилии вел поэт.

Но сегодня не он был королем вечера – в ознаменование кончины Пушкина анонсирован доклад Александра Александровича Блока. Имя Блока до сих пор, после обнародования им поэмы «Двенадцать», сохраняло скандальный привкус:

«…и буржуй на перекрестке в воротник упрятал нос… что нынче невеселый, товарищ поп… барыня в каракуле поскользнулась и – бац – растянулась…»[20]

Все говорили, что написано гениально, потрясающе, немыслимо, но это же было – за бунтовщиков, за коммунистов, за тех, кто расстреливал и вешал по темницам! Как он мог вообще подобное сочинить, певец Прекрасной Дамы?! «Нежной поступью надвьюжной, снежной россыпью жемчужной в белом венчике из роз впереди – Исус Христос»[21]. Какие блестящие стихи! Но! Иисус, по его мнению, – с ними?! С патрулем бандитов-краснофлотцев?!

В этот раз Блок декламировал не стихи. Дали электрический свет, но он освещал поэта сзади, высвечивая лишь его силуэт, в контражуре. Лицо его почти неразличимо, и он читал монотонным голосом, не интонируя, свой прозаический доклад в честь Пушкина: «О назначении поэта». И это было уже совсем не «Двенадцать» с его очарованием бунта. Скорее, анти-«Двенадцать» – та вещь, которую призывали его написать многие из тех, кто видел, какие страдания принесло время большевиков. Доклад, в котором предчувствовались будущие муки всех российских поэтов на полях двадцатого века: «Поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл… Любезные чиновники, которые мешали поэту испытывать гармонией сердца, навсегда сохранили за собой кличку черни… Пускай же остерегутся от худшей клички те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение. Мы умираем, а искусство остается…»[22]

После доклада чиновник от Петрокоммуны и Наркомпроса громко возмущался: «Каков антисоветский выпад! На публике! И от кого? От Блока, автора “Двенадцати”!»

Совсем скоро эти коммунисты отомстят поэту: затянут, заволынят его отъезд на лечение в финскую санаторию – и через полгода Блока не станет.

А пока его докладом во всеуслышание в фойе и в зале восхищался Гумилев, у которого вообще-то с Блоком имелось множество эстетических разногласий: «Что за блестящий доклад! Его хочется учить наизусть и цитировать: “Светлое имя – Пушкин!”»

А потом они с Блоком долго говорили – вдвоем. Почтенная публика, расходившаяся с концерта, с любопытством посматривала на них и обтекала, робея подойти, лишь ловила отдельные слова из разговора двух титанов:

– Я не могу больше писать стихи, Николай Степанович. Я не слышу музыки. Музыки больше нет.

– Вы же знаете, Александр Александрович, это временная меланхолия; сами говорили мне: вы ей подвержены, и помните наверняка – она проходит.

– Милый Николай Степанович! Поэт не может писать без воздуха, а сейчас для меня воздуха нет; я задыхаюсь. И, знаете, Николай Степанович, я должен передать вам кое-что. Это особенный подарок, и раньше я воспринимал его как орден, маршальский жезл; теперь же, думаю, это крест, подобный голгофскому, который нес наш Спаситель. Вы можете отказаться от этого дара, я пойму. Но именно вы сейчас – солнце нашей поэзии и потому этим должны обладать по праву. Я путано говорю?

– Мне кажется, я понимаю вас, как и всегда.

– Когда-то этим кольцом владел сам Пушкин; потом оно досталось Жуковскому; затем Тургеневу. Теперь оно принадлежит мне, и сейчас это неправильно: ведь я больше не пишу стихов. Но этот перстень не сувенир, не экспонат в витрине; я не хочу и не считаю, что должен возвращать его Пушкинскому Дому или лицею, при всем уважении к музеям. Это тайный знак, своего рода указатель лучшего поэта России. Невидимая отметина, которая тяжелит, ранит, но возвышает. Вы понимаете меня?

– Да, да, как никогда понимаю.

– Возьмите его, носите тайно, как знак Бога, его невидимое тавро. Вы, Николай Степанович, теперь первый поэт России. А я не слышу больше музыки, я умираю, потому что не могу дышать…

Не слушая возражений, Блок достал из кармана и надел на палец Гумилева то самое кольцо.

Наши дни

И вдруг Богоявленскому позвонил актер Грузинцев. Сам.

Обратился с почтением:

– Добрый день, Юрий Петрович!

Сердце ворохнулось: почему он звонит?

– Юрий Петрович, у меня скоро день рождения, хочу вас пригласить почтить меня, так сказать, визитом.

– О! Приятно слышать! Когда же?

– В будущую субботу. Мы, знаете ли, с женой не любим справлять личные праздники в ресторанах, у нас все по-простому, по-домашнему. Приезжайте к нам в дом. С ночевкой, на весь уик-энд. Вы же сможете? И с девушкой приходите.

– С той же самой? – хохотнул Богоявленский. Помнил, какую неадекватную реакцию вызвал актер у Кристинки.

– Это вы как хотите. Можно с той же, можно с другой. Можете и в одиночестве, я своих сокурсниц на «днюху» приглашаю. – Намек более чем прозрачный: приезжай, мол, сможешь заодно за актрисульками приударить.

Понятно, зачем нужен Грузинцев Богоявленскому: из-за перстня. А зачем поэт понадобился артисту? Почему тот его вдруг в дом зовет? Неужели так верит в главную роль в сериале «Мушкетер его величества»? Или ему льстит, что столь известный человек может у него запросто бывать?

Впрочем, нечего себя тешить: известным и популярным Богоявленский был четверть века назад – а сейчас, когда в чести Даня Милохин, Моргенштерн или Нойз Эм-Си, кто про него знает?

Впрочем, на этот счет актер вдруг проговорился – одному богу известно, намеренно или случайно:

– Моя теща, Елизавета Васильевна, от вас, Юрий Петрович, без ума. Просто мечтает с вами познакомиться и бредит, что вы ей можете книжку подписать или даже пару стихотворений на нашем вечере прочесть.

«О, Андрей! – захотелось завопить Богоявленскому. – Да я ради того, чтобы оказаться рядом с перстнем, готов твоей тещеньке хоть все собрание сочинений автографами изрисовать и весь вечер свои строфы декламировать». А вслух сказал:

– Что ж, уважу старушку.

– Елизавете Васильевне пятьдесят три года, – пряча в голосе улыбку, проговорил Грузинцев. Поэту показалось – вот-вот добавит: «Примерно как вам».

– Тогда какие могут быть девушки и актрисы, – пробормотал он в ответ. – Тесть в нагрузку имеется?

– Нет, мама у нас девушка одинокая, избавилась от официального спутника жизни много лет назад. Встречается, правда, с разными деятелями.

– Что ж, тогда мое общество ее не скомпрометирует.

Грузинцев верноподданически хохотнул и добавил:

– Я вам вышлю приглашение с точным адресом – по вотсапу.

Они распрощались. Поэт бросил трубку и исполнил джигу. Натурально заскакал по кухне, как сто лет назад прыгал по номеру киевской гостиницы «Братислава», когда почта принесла ему благосклонный ответ от Вознесенского. Снова исполняется его план – сам собой! Он попадет в дом, где хранится перстень! Воистину, сам Господь осеняет с небес его предприятие!

Блямкнуло сообщение в мессенджере – пришло приглашение. Стильное, красивое, дизайнерское. Портрет улыбающегося Грузинцева и ниже текст: сбор гостей – в три часа дня в субботу, адрес…

Однако! В непростом месте живет наш мальчик – на Николиной Горе, ничего себе! Ехать по тому самому Рублево-Успенскому шоссе, где правительственные резиденции и самые богатые особняки. Интересно, как он там оказался? И откуда у него такие деньги? Или он рос в своей кубанской станице да мечтал о Николиной Горе, где семейство Михалковых проживает, а теперь вот выбился в люди и даже хватило финансов построить на знаменитом адресе избушку?

Не важно – увидим, разберемся.

И, особо не подумав, зачем он это делает, позвонил Кристинке. Скорее, захотелось перед ней похвастаться, потому что исполнялась его заветная мечта – хотя, конечно, болтать о кольце ни ей, ни кому бы то ни было строжайше себе запретил.

– Помнишь актера Грузинцева?

– Трудно забыть.

– Он меня на день рождения пригласил. Или, как вы, молодые, выражаетесь, на «днюху». Поедешь со мной?

Он на сто процентов был убежден, исходя из ее реакции на визит в закулисье, что она откажется; однако Кристинка вдруг переспросила:

– Да? А когда?

– В эту субботу.

– Хм. Я, в общем, свободна. Можно и сходить.

– Вот как? Не ждал.

– Почему это?

– Помню, как ты от него за сценой нос воротила.

– Плохо ты женщин знаешь, Богоявленский, хоть и женат был трижды.

– Ты же мне мало уроков женской натуры даешь.

– Занятия проходят согласно твоему возрасту и состоянию здоровья: выдержишь ли ты более интенсивный курс?

– А вот сейчас обидно стало.

Она в ответ только смеялась-заливалась – понимала, чувствовала, что взяла в последнее время власть над ним.

Договорились, что он заедет к ней на улицу Маломосковскую в субботу в час: ехать не ближний свет, к тому же в последнее время в начале выходных пробки в столице еще хлеще, чем в будни.

Одно, самое важное составляющее для грядущей операции в заначке у Богоявленского уже имелось. Три дня назад он купил у Ян Яныча точную копию пушкинского перстня.

* * *

Ювелир проживал, как оказалось, в городе Щелково. От дачи Богоявленского не так далеко, и как только Ледницкий написал: мол, готово, – поэт прыгнул в свою машину и через час парковался в центре города, недалеко от Ленина, во дворе кирпичного дома восьмидесятых годов постройки.

Ледницкого время не пощадило. Поэт помнил его стройным и гордым молодым человеком с высокомерно вскинутой головой, настоящим шляхтичем – теперь перед ним предстал болезненно толстый, седой, лысоватый, одышливый господин. Если б они вдруг нечаянно встретились на улице, Богоявленский вряд ли бы узнал его. Он мимолетно взгрустнул: неужели и он сам настолько, до неузнаваемости, за тридцать лет переменился?

– А ты все такой же, – ответил на невысказанный вопрос ювелир, и в голосе его прозвучала зависть. – Ничуть не меняешься, только седина появилась, да и то проблески.

Квартира его представляла собой типичную берлогу застарелого холостяка – примерно как дача самого Богоявленского: всюду наваленные книги, альбомы, газетные вырезки, в беспорядке висящие на стенах картины и эстампы. Но к поэту все-таки раз в две недели приезжала уборщица, а тут за порядком вряд ли кто следил. Пахло расплавленной канифолью и табаком. Жилье было основательно прокурено, смог висел под потолком, а обои порыжели. И никакого следа не оставалось от недавно скончавшейся мамы.

– Так ты уже давно здесь обитаешь?

– Третий год.

И, предваряя и отметая неприятные расспросы, почему вступление в наследство затянулось, перевел разговор:

– Выпьешь чего-нибудь?

– Я за рулем.

– Тогда чаю.

Ян Яныч сделал знак следовать за ним и прошаркал на кухню.

– На, рассмотри пока. – Он подвинул гостю бархатный футляр.

Даже не стараясь скрыть своего нетерпения, поэт открыл его. Да, вот он, перстень. Вроде бы точная копия. Сделан, как заказано: витое золото, сердолик, иудейские письмена. Но почему-то тот, старый перстень, Богоявленскому (на пальце у актера и потом на столике в кафе) показался настоящим – а этот выглядел современной подделкой.

Он повертел его в руках. Надел на указательный палец. Рассмотрел в свете лампы.

– Что, нравится? – вопросил ювелир.

– Вроде неплохо, – пробормотал заказчик.

– Да высший сорт работа! – стал нахваливать самого себя Ледницкий. – Мало кто смог бы для тебя подобное чудо сотворить! Смотри, какие тонкие буквы!

Однако главный вопрос оставался: заметна ли будет подделка? Если положить два перстня рядом, отличит ли хозяин? Ответить заранее было невозможно, но Богоявленского охватывало разочарование. Ему все больше казалось: да, отличит.

Но делать нечего! Не искать же нового ювелира, не заказывать снова копию! Эдак еще кучу времени потеряешь, да слух о его манипуляциях верней по столице распространится. Надо играть теми картами, что есть.

– Хорошо, – решительно сказал поэт. – Беру. Даже тебе заплачу больше, при одном только условии: о моем заказе – никому. Я на самом деле еще раздумываю: может, себе печатку оставлю, а может, поэту Б. подарю, у него как раз юбилей скоро… Так что ты уж не раскрывай, карты, пожалуйста.

– Я – могила, – неискренне пробормотал Ян Яныч, разливая чай в щербатые чашки.

Богоявленский вытащил из кармана стопку приготовленных наличных, подвинул их по столу, а сам перстень в бархатном футляре спрятал в карман.

– Носи на здоровье, – пробубнил ювелир.

Деньги в руки брать не стал, но глаза его при виде стопки наличных радостно засветились. Богоявленский подозревал, что и без «надбавки за секретность» Ледницкий содрал с него вдвое против обычных цен. «Что ж, – подумал он философски, – ради исполнения своих желаний приходится платить. И, видать, это только начало».

* * *

Он не знал, как все обернется в особняке актера, но на всякий случай приготовил еще один аксессуар.

Пару лет назад Богоявленский ходил на прием к своей участковой врачихе в поликлинике Литфонда (тоже ставшей платной). Пожаловался ей на бессонницу. Она выписала поэту, к которому благоволила, снотворное ленозепам[23] со строгим наказом принимать не более четверти таблетки за раз и не привыкать: «Дозировка высокая, берите за полчаса до сна по четвертушке. Таблетки диспергируемые, растворяются в полости рта. Не запивайте водой, рассасывайте. Применяйте в течение пяти дней, пока сон не наладится, и не злоупотребляйте, вызывает привыкание».

Действительно, таблеточки оказались приятными на вкус, а через полчаса после приема Богоявленский стал засыпать, как из пушки. За неделю сон и впрямь установился. Пилюли он забросил. Потом, он слышал, ленозепам запретили продавать по обычным рецептам, только по номерным, строгого учета, и порадовался: «А у меня, на всякий пожарный, есть запасец в тумбочке».

И вот пригодилось. Он не знал, как и при каких обстоятельствах придется ему в гостях у Грузинцева ленозепамом воспользоваться, но приготовления сделал: растворил десять таблеток в половине стакана воды. Получилась слегка мутная жидкость. Нанес каплю на губы: не противно на вкус, самую малость сладковато. Наверное, если вылить смесь в чашку или бокал одной-единственной персоне, будет перебор, можно и убить человека – особенно, если наложить на алкоголь. А вот на компанию окажется в самый раз.

Перед сном он провел испытание: налил в стакан воды чайную ложечку (стало быть, пять граммов) получившейся смеси и выпил. Заснул через полчаса, проснулся только утром: бодрый, здоровый, хорошо отдохнувший.

«Никому ничего плохого от моего “лекарства”не будет, – уверился Богоявленский. – Наоборот, бесплатно выспится народ».

Он даже купил в аптеке набор пробирок, примерился: какая из них лучше ляжет в карман, выбрал подходящую и утром в субботу залил туда раствор.

Поэтому ехал к Грузинцеву в блейзере – хотя по дачному дресс-коду больше подошел бы свитер или пуловер. Но у него в одном кармане помещалась пробирка со снотворным, а в другом – точная копия перстня.

* * *

Когда они в субботу встретились с Кристинкой и потащились в пробке по свежепостроенной Северо-Западной хорде, он глубокомысленно высказался о Грузинцеве:

– Видать, свершилась заветная мечта провинциала! Наверное, бредил в своей станице Староминской подмосковной Николиной Горой, и вот – завел там дачу!

– О, так ты ничего о нем не знаешь! – вскричала сидевшая рядом молодая женщина.

– А что я должен знать? – неприятно поразился поэт. Он, как и все люди на свете, очень не любил, когда его уличали в невежестве.

А спутница еще и подлила масла в огонь:

– Воистину, как говаривал твой коллега Пушкин, мы ленивы и нелюбопытны!

– Да в чем же дело?

– В том, что Грузинцев не сам эту, как ты выражаешься, дачу купил, а удачно женился.

– Кто ж его жена?

– Жена ладно, а вот теща! Тещенька Грузинцева, чтоб ты знал, входит в десятку богатейших женщин России, и состояние ее, по оценкам русского «Форбса», составляет сотни миллионов долларов. Если не миллиард. Так что это она купила своей дочурке завидного жениха – Грузинцева, красивого и известного. А ты, мой дорогой, даже не удосужился погуглить, к кому приглашен в гости.

«И впрямь: недопустимое легкомыслие, особенно в свете того, что я задумал», – мелькнуло у него. Но Богоявленский отговорился:

– Ты же знаешь, я людей не люблю. Искать о них в интернете информацию считаю ниже своего достоинства. К тому же знаю, что ты меня обо всем действительно важном прекрасным образом просветишь. Но я и без тебя знаю, что теща Грузинцева по имени Елизавета Васильевна заочно в меня влюблена, а муженек у нее давно отсутствует. Поэтому самое время, пожалуй, исходя из вновь поступивших данных о ее состоянии, оказать ей пристальное внимание.

– Ну, ну, – усмехнулась молодая женщина. – Не сомневаюсь, я там тоже найду кем заняться.

* * *

«Дачка» Грузинцева (которую изначально воображал себе Богоявленский как подобие своего собственного старого дома) на деле оказалась – ох, правду сказала Кристинка! – огромным трехэтажным шале. Они миновали ажурные металлические ворота с домофоном, потом длиннющую подъездную дорожку, ведущую к холму – все, как в заморских фильмах о жизни голливудских знаменитостей. И, наконец, перед ними открылся трехэтажный особняк площадью, наверное, под полторы тысячи «квадратов», с двухэтажной стеклянной пристройкой, в которой угадывались бассейн и зимний сад.

Поэт подрулил к самому входу, а когда они вышли, разминая ноги, к ним подскочил парнишка: «Позвольте ваши ключи, я припаркую машину». Дворецкий – подтянутый, важный и очень красивый – уже вынимал из багажника сумки новоприбывших.

На крыльце их встречал сам именинник – мускулистый, молодой, одетый в потертые джинсы и поло с «крокодильчиком». Самые тривиальные шмотки не мешали ему выглядеть великолепно. А на указательном пальце его левой руки сиял перстень – тот самый, дубликат которого покоился во внутреннем кармане блейзера Богоявленского.

Поэт, даже после предупреждений своей спутницы, оказался несколько ошарашен размахом, с которым было все поставлено у актера. Кристина же чувствовала себя на первый взгляд как рыба в воде: ни малейшего следа смущения, которое она продемонстрировала при прошлой встрече с Грузинцевым. Да и тот держал себя с ней и с поэтом, как положено подлинному хозяину: с предупредительным достоинством.

– Вещи отнесут в вашу комнату. Хотите, можете отдохнуть с дороги. Или, если желаете, я покажу вам дом.

– Давайте посмотрим, конечно! – радостно откликнулась Кристина. – Особенно если вы сами готовы показать! – И дотронулась до плеча поэта: – Ты не против, милый?

– Пойдемте.

Особняк Грузинцева оказался очень, очень большим. В нем имелось все, что должно быть в богатом доме: домашний кинотеатр в цокольном этаже – на тридцать кресел и с аппаратом для приготовления попкорна; двадцатипятиметровый бассейн с сауной и хамамом; бильярдная с библиотекой; огромная двусветная гостиная со смежной кухней и как минимум комнат пятнадцать для хозяев и гостей.

Богоявленский постарался запомнить, где находится хозяйская спальня (внутреннее ее убранство актер, как положено по этикету, демонстрировать не стал, но пальцем в дубовую дверь ткнул). Оказалось, на том же этаже, неподалеку им с Кристинкой отвели гостевую комнату.

«Очень удобно, – промелькнуло у поэта, – ночью, когда все в доме уснут, и, я надеюсь, крепко… Вряд ли он этот перстень кладет каждую ночь в сейф – скорее всего, просто снимает и оставляет рядом на тумбочке… Или, может, вовсе не снимает… Лишь бы только он выпил питье со снотворным, сладко закемарил и не запер дверь спальни. Но, скорей всего, не запрет – ведь у них две маленькие дочки, четырех, трех лет, а даже я знаю, что детишки такого возраста имеют обыкновение по ночам к папе с мамой в комнату забираться, страшно им, видите ли…»

– Погода хорошая, мы планируем мероприятие на открытом воздухе, поэтому спускайтесь в сад, в беседку, – сказал именинник, приведя парочку в отведенную им комнату.

Спальня оказалась прекрасной, как номер в пятизвездочной гостинице: с кроватью королевской ширины, хрустальной люстрой и ванной с набором люксовой косметики.

– Вот что значит удачно жениться! – не удержался от злословия Богоявленский, когда они остались одни.

– Да, он по-настоящему разборчив-переборчив, – загадочно протянула Кристина. – Давай, закрой шторы и иди ко мне, мой старичок.

Когда они переоделись и вышли к ужину, на лестнице столкнулись с детишками: впереди бежала в белом кружевном платьице девочка лет двенадцати-тринадцати с планшетом в руках – Богоявленский своих детей не растил, поэтому плохо ориентировался в их возрасте. Эта пигалица, во всяком случае, еще сохраняла детскую длинноногую и длиннорукую нескладность, но у нее уже начинали прорастать грудки, хотя лифчика она еще не носила.

– Ой, – натолкнулась на них девочка, – здрасте. – Она остановилась и сделала подобие книксена. Сзади уже поспешали еще две: одна лет четырех, другая – трех. Налетев на затормозившую старшую, первая шлепнулась, но не заплакала, а расхохоталась, и вторая кнопка стала ее поднимать. Старшенькая с непосредственностью заявила:

– Я Елизавета-младшая, дочь Влады Грузинцевой и падчерица Андрея Грузинцева. – Потом вгляделась в гостей и вдруг заявила: – А вас я знаю. Вы Боголюбов.

– Не Боголюбов, а Богоявленский.

– Ой, простите.

– Но все равно: очень приятно встречать столь осведомленную юную особу.

– Моя бабушка Елизавета-старшая говорит, что вы лучший современный поэт.

– Я очень рад, – с тонкой улыбкой заявил автор, – что у вашей бабушки прекрасный вкус к поэзии.

– Лизонька, не приставай к гостям! – К ним по коридору спешила молодая женщина: на вид лет тридцати (а значит, реально за сорок), одетая в белое кружевное платье того же фасона, что и все три девочки. А потом обратилась к взрослым: – Вы уж простите мою дочь за надоедливость.

– Что вы, что вы, мы чудесно поговорили.

– Я Влада, жена Андрея. – Она протянула Богоявленскому длинную худую руку.

– Я Юрий Богоявленский, а это Кристина, моя невеста.

– А я вас знаю, заочно, моя мама Елизавета Васильевна только о вас и говорит.

– Хорошо иметь такую маму, – заметила Кристина, и в голосе ее поэту почудилась ирония. Вроде прозвучало в ней невысказанное замечание: «Такую маму, которая может все купить, включая мужа-красавца и артиста».

Все три девочки понеслись вперед. Падчерица трогательно опекала обеих своих сестер и, подхватив планшет под мышку, следила, чтобы они не грохнулись на лестнице.

– Оставила бы ты планшет свой! – крикнула ей вслед Влада, а гостям пояснила: – Лиза-младшая, как все дети, жить без компа не может. Правда, она уже серьезно увлекается, не игрушки какие-нибудь, а сама программирует, язык изучает.

Богоявленскому смешно было это свойство современных родителей при первом же удобном (и неудобном) случае хвастаться подлинными и мнимыми достижениями своих детей, и он только тонко улыбнулся.

– Я пойду вперед, – заметила хозяйка, – прослежу, как там все готово, – и убежала.

Кристинка шепнула поэту: «Значит, я тобою повышена до “невесты”. Польщена, только формально я до сих пор замужем за другим».

Гостей оказалось для такого особняка не слишком много. Богоявленский посчитал, прикинул: десять столов по восемь человек. За главным помещались: Грузинцев (он оделся ради праздника в ослепительно-белый костюм а-ля Паратов из «Жестокого романса»), его супруга Влада, падчерица Лиза-младшая и две родные дочки, а также мамочка-богачка Елизавета-старшая Васильевна Колонкова и рядом с ней довольно плюгавый и невзрачный мужичонка лет пятидесяти. Мужичонка, по всей видимости, «друг» бабушки Колонковой, был из тех, кто, сколь дорогие шмотки на него ни надевай, будет выглядеть, как колхозник: маленький, помятый, плюгавый – и это несмотря на «Ролекс» на запястье и костюм, кажется, от «Бриони». Восьмое место за главным столом оказалось пустым.

Богоявленского с Кристиной посадили за вторым по важности столиком – поэт всегда ревниво отмечал в уме рассадку на всевозможных банкетах и свое собственное место в общем ряду. Вместе с ними оказались киношники: тот самый продюсер Илюша Петрункевич, который познакомил их с Грузинцевым, и его жена по имени Надежда. Кроме того, – сюрприз, сюрприз! – рядом оказалась актриса Ольга Красная, когдатошняя несостоявшаяся возлюбленная Богоявленского. Вдобавок за их стол посадили две четы. Мужчины в этих парах показались поэту смутно знакомыми. Он шепотом спросил у приятеля-продюсера, и тот сказал, что один из них – режиссер Никита Званцев, венецианский лауреат, а второй – Дмитрий Колмогоров, народный артист и лауреат Госпремии. Словом, компания оказалась достойная, Богоявленского, к его тайной радости, все сотрапезники узнали и проявляли к нему должное почтение.

Как в особняке Грузинцева имелось все, что положено иметь в лучших домах, так и на его празднике оказалось то, что мог ожидать гость на подобном мероприятии: веселые тосты и песни в микрофон, нечто вроде непритязательного капустника, который замутили молодые актеры из театра, где служил именинник; пришлый цыганский хор с медведем; торт с хоровым пением: «С днем рожденья тебя»; фейерверк. Актеры и актрисы хорошо поставленными голосами произносили звучные тосты. Богоявленский попутно вспомнил, как двадцать лет назад его воспитывал режиссер Славич – рассказывал «градацию интеллекта» среди творческих профессий: на самой нижней строчке, в его трактовке, находились балетные, особенно балерины, чуть выше – оперные певцы, потом – драматические артисты. Дальше шли операторы. Наконец, ступенькой вверх – литераторы, затем – сценаристы, и на самой вершине олимпа – режиссеры.

В самом деле, тосты, которые произносили актеры, оказывались беспомощными, многословными и в основном про себя, любимых. Зато их сосед по столику режиссер Званцев выдал выверенный и блестящий спич за то, чтоб имениннику давали все лучшие и лучшие роли.

Ольга Красная оказалась по левую руку от Богоявленского (Кристинка по правую), и ему удалось тепло поговорить с актрисой: о былом, о Славиче, о ее карьере и ролях. Но и Кристинка не терялась – поэт заметил, как она беседует с хозяином, Грузинцевым: никаких следов скованности, смеется и даже гладит его по груди. А потом и Ольга Красная перешла общаться с тещей именинника, Елизаветой Васильевной.

Вечеринка продолжалась, строго направляемая чьей-то невидимой, но жесткой рукой. Официанты из приглашенного кейтеринга оказались вышколены, не оставляя бокалы гостей пустыми; рекой текли вина игристые, белые и красные; подавали раков и устриц, паштеты и сыры, утиные ножки, а также икру, крабов и филе синекорого палтуса, специально доставленных, как было заявлено, самолетом с Камчатки.

Впрочем, из-за того, что ему предстояло, Богоявленскому ни кусок в горло не лез, ни спиртного не хотелось: мечталось сохранить разум свежим, а мысль – острой.

Около десяти гости стали разъезжаться.

– Ты заметил, – шепнула Кристинка поэту, – мы одни из немногих, кто удостоился ночевки в сем великом доме?

– А ты обратила внимание, – прошелестел он в ответ, – что здесь всем рулит бабушка Елизавета Васильевна?

– Еще бы! Кто платит, тот заказывает музыку.

Наконец официанты стали убирать столы, сворачивать шатры. Перебравших гостей повезли в город на трех микроавтобусах; кое-кто отправился на собственных лимузинах с шоферами. Немногие избранные переместились в дом. В их числе оказалась семья, бабушка Елизавета Васильевна, а также плюгавенький мужичок, который сидел с ней рядом за столом и оказывал знаки внимания. Остались и актриса Ольга Красная, и продюсер Петрункевич с женой Надеждой.

Влада отправилась укладывать маленьких дочек. Лизочка-младшая примостилась в гостиной в глубоком кресле и листала какой-то толстый иллюстрированный альбом.

Елизавета Васильевна Колонкова (девятое место в списке самых богатых женщин России) впервые за весь вечер подошла к Богоявленскому. Выглядела она роскошно – в кружевном платье, только не белом, как у невестки и внучек, а жгуче-черном, бриллиантовом колье и серьгах, перед которыми меркла, конечно (в смысле стоимости), пушкинская печатка на руке ее зятя. Несмотря на свои пятьдесят три, выглядела она, ухоженная и разглаженная, пожалуй, как ровесница Кристинки. А сколько, кстати, Кристинке лет? Дочери, раз та поступила, – восемнадцать, родила она ее, как всегда говорила, рано, еще в институте – значит, лет в двадцать? Стало быть, ей лет тридцать шесть – тридцать восемь? Что ж, по сравнению с Колонковой, да и с ним, Богоявленским, молодая, конечно. И олигархине наверняка приходится экстраординарные усилия прилагать, от пластики до массажей (и чего там еще?), чтобы столь молодо выглядеть.

– Как я рада, – проговорила гранд-дама глубоким контральто, – что у моего зятя появились такие друзья, как вы.

Своими силами решили накрыть стол в гостиной, доесть в спокойной обстановке именинный торт. Богоявленский чувствовал, что приближается решительная минута. Пробирка с растворенным снотворным жгла ему карман. А тут и тещенька юбиляра очень кстати сказала: «Юрий Петрович, помогите мне заварить чай».

«На ловца и зверь бежит», – подумалось Богоявленскому. И хоть Кристинка ревниво зыркнула на него, потащился за моложавой бабушкой на кухню.

Без чинов и не гнушаясь демонстрировать близость к народу и домашнему хозяйству, Колонкова-старшая надела на роскошное кружевное платье фартук. Сменив высоченные каблуки на черные балетки, она легко порхала по кухне. Явился самовар, и в большом пузатом чайнике женщина стала готовить заварку.

– Обожаю иван-чай, – приговаривала она, – его для нас специально в одном монастыре на Псковщине выращивают. Можно пить в любое время дня и ночи, он бодрит, но при этом не возбуждает, не будоражит, от него прекрасно спится.

«Знала бы ты, как вам всем от моего снадобья спаться будет», – нацелился на заварочный чайник Богоявленский.

– Вы нам так и не почитали стихи, Юрий Петрович, – кокетливо прожурчала миллионерша.

– Пожалуйста, по случаю: «Кипел вечерний самовар, китайский чайник нагревая; над ним клубился легкий пар. Разлитый Ольгиной рукою, по чашкам темною струею уже душистый чай бежал…»[24]

– Нет, нет, не Пушкина! Ваши стихи! Прочтите за чаем!

– О, дорогая Елизавета Васильевна!..

– Зовите меня просто Лиза.

– Очень мило с вашей стороны. Тогда для вас я Юрий. – Что-то явно проскочило между ними, какая-то искра. – Вы знаете, дорогая Лиза, читать стихи здесь, при всех, в день рождения вашего зятя, ну неудобно, право. Одно дело, если б я написал ему оду. Или им со Владой – эпиталаму. Все-таки это его торжество. А иначе будет выглядеть, как говорят господа актеры, будто я перетягиваю одеяло на себя. Неловко получится.

– Хорошо, – легко согласилась женщина, – тогда я в другой раз попрошу вас почитать свои стихи мне лично. И последний ваш сборник подарить, с автографом.

Предложение выглядело более чем прозрачным.

– Я вам дам свой особенный номер, по которому отвечаю всегда, вы мне позвоните, и мы увидимся. Всю следующую неделю я в столице и, если вдруг не случится какого-либо форс-мажора, буду счастлива с вами повидаться. – Из маленького ридикюля женщина достала визитную карточку, на которой значились только фамилия-имя-отчество, без чинов, и единственный мобильный номер.

– Я могу позвонить прямо сейчас, чтобы вы запомнили мой номер? Вдруг вам придет охота меня набрать.

– Конечно.

Елизавета Васильевна как бы мысленно поставила галочку: с поэтом сговорилась, – поэтому сразу отошла в сторону и выглянула из кухни, кликнув красавчика-дворецкого забирать в гостиную самовар.

Наступала решительная минута – понял Богоявленский. Он оставался в кухне совсем один.

Поэт быстро открыл крышку заварного чайника, вытащил из кармана пробирку с собственноручно изготовленным зельем и моментально вылил его внутрь заварки. Он закрыл крышку – все было готово.

На минуту поколебался: куда бросить пустую пробирку? Может быть, в мусор? А если найдут? И что тогда подумают? Да и вдруг экспертиза? А тут и олигархиня возвращалась. Богоявленский быстренько сунул улику обратно в свой карман.

Дворецкий отнес в гостиную, смежную с кухней, самовар. Колонкова лично притащила на подносе заварной чайник и розетки. Хрустальные креманки с вареньем она поручила нести на другом подносе Богоявленскому. По пути из кухни, интимно снизив голос, приговаривала ему:

– Мне никто не верит, но я делаю варенье собственноручно. На моем участке, он здесь же, на Николиной Горе, и груша прекрасно родится, и слива, и вишня, не говоря уже о яблоках. Так что это все мое, сваренное вот этими ручками. Когда приедете ко мне, я покажу вам сад и дом.

Шествуя рядом с богачкой, Богоявленский подумал: «Ах, какое искушение! Она сама набивается. Если соблазнить ее – это кажется не слишком трудным – все мои проблемы будут решены, никогда ни в чем не буду иметь нужды и отказа. Но… Я ведь ее не люблю и не хочу. Достойно ли будет ее добиваться? Не похоже ли на проституцию – прямо-таки фу для русского поэта».

Снова все расселись, теперь в доме и узким кругом: в центре стола – именинник Грузинцев, по одну его руку падчерица Лиза-младшая, по другую – тещенька Елизавета Васильевна (или теперь для Богоявленского – тоже Лиза). Вернулась уложившая младших дочек жена Грузинцева, села напротив мужа.

Рядом с Колонковой поместилась Ольга Красная – как ни странно, она пребывала с олигархиней в самых приятельских отношениях. Плюгавого друга владетельной тещеньки (его, как оказалось, звали Игорь Борисович) оттерли на третий план, посадили рядом с Красной, которая его чуть ли не демонстративно игнорила. Напротив, через стол, украшенный старинным самоваром, уместились маленький толстенький важненький продюсер Илюша Петрункевич с женой Надей (на голову его выше) и Богоявленский с Кристиной: итого десятеро.

В дверях, не теряя бдительности и кося глазом в направлении стола, возвышался статный красавчик-дворецкий. Жена именинника сделала ему еле приметный знак. Тут же пара слуг шмыгнули на кухню и стали выносить уже порезанный торт (торжественно вывозили его, задували свечи и разделывали раньше, на улице, при всей толпе). Теперь каждому из оставшихся гостей полагалось на отдельной тарелке по изрядной порции.

Хозяева по каким-то причинам – возможно, из-за слишком сильной любви к оному? – алкоголь в частной жизни не жаловали. На столе не оказалось ни одной бутылки со спиртным: ничего на дижестив – ни коньяка, ни ликера, ни наливки. А Богоявленский после первого успеха, когда ему так ловко удалось вылить снотворное в заварку, не прочь был и выпить, снять напряжение. Но нет так нет.

Влада Грузинцева на правах номинальной хозяйки разлила всем чай. «Слава богу, я к этому напитку как бы совсем ни при чем, – мелькнуло у Богоявленского. – Да и кто вообще заметит тот глубокий сон, в который гости и хозяева в итоге погрузятся? Хотя было бы неплохо на всякий случай проследить в итоге, чтобы и чайник, и все чашки хорошо помыли. Прямо хоть сам их в посудомойку составляй». Пустая пробирка из-под снотворного ёрзала ему по сердцу. Поддельный перстень, напротив, заставлял предвкушать удачу. Точно такой же горел на пальце Грузинцева, сверкал, отражая люстру.

Поэт с напряженным вниманием ждал, как все воспримут разлитый по чашкам иван-чай. Хоть он и был уверен, что никакого вкуса никто не почувствует, все равно сердце заколотилось чаще.

А тут вдруг заголосил плюгавенький Игорь Борисович. Голос у него оказался красивым, бархатистым: глубокий баритон, чуть ли не бас. «Многая лета, многа-я лета, многая лееета!» – адресовался он к имениннику. Тот встал, поклонился певшему, потом всем гостям, отсалютовал им чаем. Сделал из чашки глоток, другой, третий…

И вдруг… Лицо Грузинцева исказилось. Глаза вылезли из орбит. На губах показалась пена. Он стал заваливаться – набок и вперед, на стол.

И в этот миг погас свет.

Кто-то из женщин завизжал. Кристинка схватила Богоявленского за руку. «Что происходит?» – раздался в темноте властный женский голос – кажется, Колонковой-старшей.

– Андрюша, Андрюшенька! – закричала в темноте супруга артиста. Видимо, она бросилась к нему вокруг стола. Загремел падающий стул, затем раздался мягкий шум упавшего тела.

Свет вдруг зажегся.

Происходящее являло собой сцену из «Ревизора», с самыми разными градациями удивления и ошеломления на лицах, – от дико выпученных глаз и раскрытого рта Нади, жены продюсера, до почти полного спокойствия Елизаветы Васильевны Колонковой. В ужасе замерла, схватившись обеими руками за рот, юная Лизочка. Маленький продюсер и плюгавый Игорь Борисович, как люди действия, вскочили и кинулись к упавшему.

И только артистки Ольги Красной за столом не оказалось. Куда делась она в столь пиковый момент? Куда и почему вдруг сбежала?

В ужасе вцепившаяся в Богоявленского Кристина начала плакать. Игорь Борисович, властно отодвинув от тела жену актера, пощупал пульс на его шее и стал делать потерпевшему непрямой массаж сердца.

Богоявленский пребывал в состоянии шока, в настоящем ужасе: неужели его легкое снотворное, да в микродозе, оказало такое воздействие? Но почему только лишь на актера? Неужто больше никто не пил этот иван-чай из заварного чайника? И еще он заметил вот что – самое важное!

Пушкинского перстня на указательном пальце актера, который горел там весь сегодняшний вечер, больше не было.

Это выглядело так, будто кто-то другой исполнил самое страшное и сокровенное желание поэта: отравить артиста и похитить кольцо. Или он сам, забывшись во сне или потеряв контроль над собой, сделал это. Богоявленский инстинктивно ощупал свои карманы: ложный перстень оставался там. И пустая склянка из-под снотворного – тоже.

Елизавета Васильевна подошла к внучке: «Пойдем, Лизочка, отсюда. Не надо тебе смотреть». Приобняла ее и повлекла к выходу из гостиной. Пытаясь раз за разом запустить сердце актера, Игорь Борисович наконец снова пощупал ему пульс на омертвелой шее, а затем еле заметно покачал головой. Влада, рыдавшая рядом, расплакалась еще сильнее.

– Надо вызвать «Скорую», – ни к кому не обращаясь, заявил «поклонник» Колонковой, – и полицию.

Богоявленский пришел в ужас. «Если в дело вмешается полиция, они обязательно проведут экспертизу того чая, найдут в нем мой ленозепам. И еще ведь последует обыск? Конечно, они должны провести досмотр. Обшарят всех. И вот – у меня в кармане перстень, точь-в-точь такой, как у покойного. А в другом кармане – пробирка со следами снотворного. Очень, очень подозрительно. Что же мне делать?»

Мысли его летели скачками. «Поддельную печатку, конечно, очень жалко, выбрасывать ее нельзя. А вот от склянки надо избавиться. Но как? Мы ведь тут на виду, как голенькие. И все теперь волей-неволей будут следить друг за дружкой».

– Я пойду в свою комнату, – хрипло сказал поэт. – Мне надо прилечь. Может, от давления чего-нибудь выпить.

– Я с тобой! – истерически выкрикнула Кристина и вцепилась ему в рукав. А потом шепнула: – Не оставляй меня здесь одну.

И хоть ее общество сейчас было для него совершенно ни к чему, Богоявленский натянуто улыбнулся: «Что ж, идем».

Они поднялись на второй этаж. В комнате, им предназначенной, все оставалось как днем, когда они переоделись и отправились на празднование. Поразительно, как быстро люди умеют обживать, осваивать и заполнять собой любые пространства. Вот и здесь: уже пахло Кристинкиными духами, одеколоном Богоявленского. Кровать словно хранила следы их ласк, сумки были расставлены, на стульях повисла дорожная одежда.

Поэт немедленно исчез в туалете, закрылся. Его стала бить дрожь. Он, чуть не впервые в жизни, не понимал, что происходит.

Как автомат, вытащил пробирку из кармана, тщательно сполоснул ее и помыл под краном, а затем стер полотенцем возможные отпечатки пальцев.

Что же с ней делать дальше? Разбить и отправить осколки в унитаз? Мысль хорошая, но если они не уплывут в канализацию? Выбросить куски стекла в мусор – авось сойдет, мало ли что тут разбили? А если не сойдет?

В итоге он решил действовать по принципу, почерпнутому в каком-то из детективов: то, что на виду, вызывает меньше всего подозрений. И оставил тщательно вымытую пробирку в стаканчике для туалетных принадлежностей, рядом со своим же бритвенным станком и зубной щеткой: мало ли зачем склянка появилась, они-то с Кристиной при чем?

Что теперь делать с поддельным перстнем? Прятать его где-то в комнате? Или в той же ванной? Жалко. И он решил: была не была.

Богоявленский вышел из ванной. Кристина сидела на кровати размером кинг-сайз и горько плакала.

– Ну-ну, – довольно формально, механически приласкал он ее, приобнял, похлопал по плечу. – Всякое в жизни бывает.

Она зарыдала еще пуще, обнимая его и омачивая слезами лацканы пиджака.

Наконец, он мягко отстранил ее, и девушка, слава богу, вскочила и убежала в ванную.

А ему только того и надо было. Он достал из кармана поддельный перстень и засунул его на самое дно своей дорожной сумки.

* * *

Полиция приехала быстро.

На оперативности наверняка сказались место происшествия – Николина Гора, а также пострадавшие и свидетели: семья олигархини Колонковой.

Окна комнаты, где поместили Богоявленского с возлюбленной, выходили на внутренний двор, в сад; однако и там оказались заметны синие всполохи, долетавшие от подруливших ко входу машин.

Кристина как раз вышла из ванной с распухшим покрасневшим носиком, когда в дверь аккуратно, верноподданнически постучали. «Кто?» – гаркнул Богоявленский. Раздался голос дворецкого:

– Влада Александровна просит пожаловать всех в гостиную. Прибыли правоохранители.

Поэт отметил для себя: если раньше все в доме делалось как бы именем Андрея Грузинцева, то теперь власть перешла не в руки тещи (хотя именно на ее деньги, скорее всего, был куплен и обставлен этот дом), а к ее дочери, новоиспеченной вдове.

Все время, прошедшее после того, как поэт избавился (удачно ли?) от пробирки и дубликата перстня, он занимался самовнушением. Уговаривал себя: «Я ни в чем не виноват. Да и правда! Что я натворил?! Я ведь не убивал артиста! Не крал его печатку!» Но все равно от чувства вины отрешиться было сложно.

Кристина, хоть и не говорила ничего, одним своим видом подливала масла в огонь. И впрямь: она производила странное и даже подозрительное впечатление. Почему с такой неизбывной скорбью принялась оплакивать чувака, которого видела второй раз в жизни?! Только пару недель назад познакомилась с ним в театре – оказавшись там не по своей прихоти в роли поклонницы, навязанной ей поэтом? Или покойный успел за сегодняшний вечер распространить на нее свое бешеное обаяние? Влюбить в себя, увлечь?

И еще один важнейший вопрос: где реальный перстень? Куда исчез с пальца Грузинцева? Кто и зачем его украл?

Когда Богоявленский со своею возлюбленной спустились на первый этаж в гостиную, там уже вовсю совершались следственные действия. Труп по-прежнему лежал на полу, вокруг полыхали вспышки фотоаппарата. Эксперт снимал погибшего и опустелый стол с разных ракурсов. Другой эксперт собирал в пластиковые коробочки пробы торта, варений разного рода, а также (что особо отметил для себя поэт) чая – из заварочного чайника и всех чашек.

«Вот тут-то они мой ленозепам и найдут… И что узнают? Что докажут?» Для себя Богоявленский решил: ни в чем не признаваться. Во всяком случае, не сейчас и не этим случайным полицейским из подмосковного райотдела. Уж этих-то он, со своим длиннющим жизненным опытом (в том числе умением врать), сумеет обвести вокруг пальца.

А вот и они: двое парней в гражданском, которым явно подчинялись все правоохранители в комнате. Оба довольно молодые, от тридцати до сорока, невысокого роста, но уже с брюшками, наметившимися от неорганизованного питания. Оба – жесткоглазые, первый в костюме под водолазку, второй – в пуловере. Почему-то сразу было заметно, что они встречаются далеко не в первый раз, между собой «вась-вась» и хорошо друг друга понимают. «Кто они: оперативник из райотдела и следователь из Следственного комитета? Скорее всего, так».

Кроме них и пары экспертов присутствовали также два полицейских в форме, бронежилетах и с укороченными автоматами Калашникова. Полисмены были чинов, впрочем, невысоких: один – старшина, второй и вовсе сержант. На периферии огромной гостиной пребывала пока бездельная команда в белых халатах: то ли медики, то ли похоронщики. И парочка соседей-понятых.

Один из правоохранителей, которых Богоявленский определил как «главных», со всей вежливостью предложил ему и Кристине пройти на кухню. Там собрались уже все участники недавнего чаепития, завершившегося столь трагически. Отсутствовала только Лизочка-младшая – оно и понятно: ребенок, давно пора спать, да и какие потрясения ей пришлось пережить! Зато пригласили и дворецкого, и обеих служанок, что помогали сервировать ужин.

Начался допрос. Дирижировал тот, что чуть повыше и в костюме с водолазкой. Второй, в пуловере и джинсах, записывал. Сначала – паспортные данные каждого. Затем – кто кем приходится погибшему. Потом – как провели вчерашней день в усадьбе Грузинцевых. И, наконец, кто где сидел, что видел и слышал в минуты, предшествовавшие смерти актера.

Все с ходу, дружно и, как показалось Богоявленскому, злорадно показали, что Ольга Красная отсутствовала, когда зажегся свет. Та немедленно бросилась оправдываться: «Мне плохо стало! Не могла в туалет выйти? Вы что, думаете, я Андрюшку отравила? Серьезно? Зачем мне здесь Андрюшку убивать? Я с ним пятнадцать лет на одной сцене! Хотела бы, давно убила, и не при таком скоплении народа!»

– Хорошая линия защиты, – шепнул поэт своей спутнице, – мне нравится. Как у руководителей партии и правительства. Хотела б, дескать, убить, – давно убила.

Кристина только фыркнула.

Когда до Богоявленского дошла очередь прилюдно рассказывать, он как бы обнулил в своем мозгу все, что случилось до нынешнего поздневечернего чаепития – стремление к знакомству с Грузинцевым, поддельный перстень, снотворное в колбочке – и выговорил только, как сидел за чаем и видел ужасное падение и умирание артиста.

Тут вступила Колонкова-старшая, произнесла с иезуитской улыбкой: «Вы еще помогали мне здесь, на кухне, чай заваривать».

– О да! – саркастически воскликнул поэт. – Помогал. Всыпал в чайник яд, который убил почему-то одного Андрея. Занесите в протокол. – И сам же испугался: зачем он наталкивает полицейских на мысль, что у него был доступ и возможность подмешать что-то в чай!

Остальные ничего нового и/или интересного не рассказали.

– А теперь, – сказал старший полисмен, – эксперты должны совершить следующее следственное действие. Так как налицо подозрение в совершении убийства путем отравления, необходимо произвести смывы с рук всех присутствующих. Я прошу вас по одному подходить к эксперту, которые будут осуществлять процедуру. Не бойтесь, это не больно. – Он попытался пошутить.

В самом деле, экспертиза оказалась безболезненной и быстрой. Эксперт ваткой, смоченной в каком-то остро пахнущем растворе, проводил по ладоням и кистям каждого, а потом укладывал тампоны в полиэтиленовые пакеты.

И снова Богоявленский испытал паническую атаку: «Что они у меня обнаружить смогут? Следы ленозепама? А дальше?»

Когда мероприятие закончилось, следак провозгласил:

– Прошу всех разойтись по своим комнатам, мы поговорим с каждым из вас наедине.

Ропот прошел по кухне, но вдова Грузинцева зло охладила недовольство:

– А вы как хотели? Убили моего мужа и спокойненько разъехались по своим делам?

Чтобы не вступать в бессмысленную перепалку и не травмировать лишний раз Владу, Богоявленский не стал произносить вслух, но Кристине все-таки шепнул: «Всегда главный подозреваемый при убийстве одного из супругов – вторая половинка, оставшаяся в живых. Это все, что надо знать о браке».

Спутница его невесело усмехнулась, как бы говоря: я и сама о супружеской жизни знаю многое.

Продюсер возразил во всеуслышание: «Допросы в ночное время запрещены». Старший из правоохранителей (в костюмчике) немедленно ответил со всею внушительностью.

– Согласно статье 152-й Уголовно-процессуального кодекса РФ в данный момент мы производим предварительное расследование по месту совершения деяния, содержащего признаки преступления, – выдал он как по писаному. – Поэтому мы вправе произвести здесь любое неотложное следственное действие.

– Случай, не терпящий отлагательств! – столь же важно заключил второй.

И все подчинились. Может, сей покорности помогло присутствие в смежном помещении двух автоматчиков.

Богоявленский и Кристина вернулись в свою комнату. Он неотступно думал, что свалял большого дурака, так оплошно оставив пустую пробирку прямо на виду в ванной, а поддельный перстень – в собственной сумке.

«Надо было разбить флакон этот несчастный, спустить в унитаз, а перстень, черт с ним, в окно выкинуть! Завтра, по светлому времени, нашел бы его, а нет – бог с ним, мне Ледницкий новый изготовит, со скидкой! Может, сейчас все и проделать? А Кристина? Не посвящать же ее в свою историю! И потом правильно говорят: никогда нельзя суетиться! Начнешь перепрятывать, будет выглядеть, как натуральнейшая суета, скорей попадешься! Нет, надо оставить, как есть».

Время шло к трем ночи, и поэту страшно захотелось спать. Он бы закемарил тут, невзирая на «предварительное расследование» и «признаки преступления», но не прошло и получаса, как снова постучали. Уже не предупредительно, как дворецкий, а нетерпеливо, жестко – в своем праве. На пороге стояли тот, что в свитерке, а также автоматчик-сержант. Вошли, оглядели диспозицию, а потом следователь сказал, обращаясь к Богоявленскому:

– Вы, пожалуйста, Юрий Петрович, немного погуляйте, вам товарищ сержант компанию составит, а мы тут с Кристиной Ивановной поговорим.

– Хм. А я вас, что же, не интересую?

– Очень, очень интересуете. Но вы у нас будете следующий.

Он покорно вышел в сопровождении сержанта, оставив Кристину со штатским.

Никуда идти и никого видеть не хотелось, поэтому Богоявленский дошел лишь до конца коридора, поглядел в окно – за ним чернота – и взгромоздился на подоконник. Сержантик последовал за ним. Снял с плеча автомат, поставил в угол, сдвинул на затылок фуражку, обнажив белобрысый чубчик. Изучающе осмотрел своего подопечного, а потом вдруг спросил:

– А вы тот самый поэт Богоявленский?

– Тот самый, – вздохнул литератор. – А что?

– У меня мама вас очень любит. Может, оставите ей автограф?

– А где расписаться? У меня и книжки-то под рукой нет.

То, что сержант узнал его, сразу подняло настроение. Хотя поэт и понимал: опознали его не в лицо, а по фамилии из протокола – но все равно было приятно.

– А вот здесь, к примеру. – Сержант достал из кармана сложенный вчетверо листочек из тетради в линейку. На одной стороне имелись записи крупным детским почерком. Сержант перевернул его чистой стороной и протянул.

– Маму как зовут?

– Вера Николаевна.

Поэт черканул: «Вере – удачи» и размашисто подписался.

«Может, обойдется все? – подумал он. – Но кто же настоящую печатку с пальца артиста снял? И куда унес? А главное: зачем? Неужели еще кто-то из гостей знает о пушкинском перстне? Подозревает о его сверхценности?»

Чтобы скоротать время, он начал расспрашивать сержанта: «А кто мама? А чем занимается? А откуда родом?»

Тот отвечал: «Из Гороховца. Работы там нет. Мужики в Москву ездят, вахтовым методом, на неделю, две. Мама у меня там в частной гостинице, уборщица, хотя по образованию инженер, на судоремонтном работала всю жизнь. Мне повезло, после армии в полицию взяли, учусь заочно в юридическом».

Наконец, из комнаты выглянули сыщик и Кристина. Девушка сразу пошла по коридору к поэту, а правоохранитель сделал ему издалека знак: мол, давайте, заходите теперь вы. На полпути Богоявленский повстречался со своей возлюбленной. Ему хотелось по ее лицу понять, как все прошло, но та отвернулась от него.

В комнате чувак в свитерке предложил ему сесть в кресло, а сам умостился за письменным столиком орехового дерева. Достал из кармана видавший виды блокнот и стал в нем какие-то пометки делать.

– Что ж, давайте познакомимся, Юрий Петрович. Меня зовут Александр Иванович, фамилия Поджаров, я являюсь следователем по особо важным делам следственного отдела по городу Одинцово ГСУ СК по Московской области, майор юстиции.

– А что за зверь такой ГСУ СК? – переспросил поэт.

– Главное следственное управление Следственного комитета, – отчеканил правоохранитель. – Для начала такой у меня вопрос: вы зачем так хотели с убитым познакомиться? Даже сдружиться с ним?

«Гад Петрункевич! Продал меня! Всё сдал!»

– Кто вам это сказал? – буркнул он в ответ.

– Как это в детективных кино говорится? – хохотнул сыскарь в свитерке. – Которые вы же и снимаете? Сценарии для них пишете? «Вопросы здесь задаем мы», так ведь? Итак: почему вы хотели встретиться и вступить в приятельские отношения с убитым?

– Понравился он мне. Как актер, – отозвался поэт. – Хотел я, чтоб он в фильме по моему сценарию снялся.

– Да ведь нет же в природе никакого сценария! – воскликнул в ответ майор юстиции.

– Как это нет? – пробормотал Богоявленский. «Вот сволочь Петрункевич, по всем статьям меня заложил!» – Есть! И фильм будет!

– Как же теперь, без Грузинцева?

– Ну, мало ли смазливых актеров нынче.

– Чего ж вы тогда хотели именно Грузинцева снимать?.. А? Зачем тогда вам с ним знакомиться? Ох, не убедили вы меня, дорогой Юрий Петрович. Совсем не убедили. Не верю, как говорил ваш собрат Станиславский.

– Станиславский был режиссер, – угрюмо поправил поэт. – А никак не автор.

– О, срезал, что называется! – хохотнул Поджаров. – Но вы, похоже, не хотите разоружиться перед следствием. Не желаете, значит, начистоту. Ладно, еще вопрос. Почему вы именно Кристину Красавину пригласили на сегодняшнее торжество в качестве своей спутницы?

– А почему нет?

– И в театр именно с нею ходили на спектакль с участием Грузинцева?

«Она, что ли, разболталась? – с негодованием подумал поэт. – Зачем всё выкладывать и о себе, и обо мне? Что за трепология, не хиханьки же, человека убили!»

– Мы с Кристиной состоим, если можно так выразиться, в связи.

– Но она ведь замужем?

– Спасибо, я знаю.

– Почему вы именно ее на спектакль с Грузинцевым пригласили? А также на сегодняшнее мероприятие?

– Нравится она мне.

– Какие отношения были у Красавиной и Грузинцева?

– А какие-такие меж ними отношения? Я их только познакомил пару недель назад на спектакле. Сегодня, если не ошибаюсь, они виделись второй раз.

– Ладно, проехали. Пойдемте. – Следователь поманил его в ванную.

Тот вошел внутрь, Богоявленский остался в дверях. Вдруг сыщик авторучкой, которую вертел в руках, поддел пробирку из-под снотворного.

Сразу стало жарко.

– Это что?

– Откуда я знаю?

– То есть вам этот предмет не принадлежит?

– Нет.

– А, может быть, вашей спутнице, Красавиной?

– Не знаю. Вы у нее спросите.

– Ладно. Изымем. На экспертизу отправим… Вернитесь в комнату… Итак, не хотите ли, уважаемый Юрий Петрович, добровольно выдать предметы, документы или ценности, имеющие отношение к делу?

– Не понимаю, о чем вы? И какое мое имущество может иметь отношение?

– В таком случае попрошу вас предъявить к осмотру находящиеся здесь и принадлежащие вам личные вещи. Просто выложите все из сумки на кровать.

«Сопротивляться? Качать права? Нет, будет очень уж подозрительно. Наверное, надо подчиняться. Авось не найдет, не заметит, не придаст значения. Да хорошо ли ему описали тот перстень, что был на руке убитого?»

Богоявленский опорожнил сумку. Даже при первом, беглом взгляде на собственные вещи ему показалось что-то странным – он не сразу понял что.

А майор натянул поливиниловые перчатки и тут же схватил ту самую золотую печатку, что сияла на пальце Грузинцева.

«Я погиб, – пронеслось у поэта. – Но странно: ведь кольцо находилось в футляре. И было оно – в самом низу!»

Поджаров профессионально пощупал и отложил в сторону другие вещи: очки, книжку, пуловер, запасную рубашку, носки, нижнее белье – и вдруг выудил темно-синий футляр, купленный Богоявленским у Ледницкого в придачу к поддельному кольцу. Он распахнул его – и поэта чуть не хватил удар. Там лежал тот самый перстень. Еще один.

* * *

Дальше все было как в тумане. Словно через невидимую, но плотную стену воспринимал он происходящее – как бы не с ним.

Как следователь вызвал из коридора сержанта – а с ним вернулась и Кристина.

Как он провозгласил: «В соответствии со статьей девяносто первой Уголовно-процессуального кодекса вы, гражданин Богоявленский, задерживаетесь по подозрению в совершении преступления».

Как приказал сержанту: «Наручники на него надень. Сзади» – тот завел руки поэта за спину и защелкнул на них «браслеты». Неприятное ощущение: скованно, беспомощно, больно.

Как Кристина воскликнула: «Боже мой, за что вы его!» – а поэт в ответ усмехнулся: «Как-то слишком много ты тут болтала».

И как его повели вниз, сначала по коридору, потом по лестнице, а Кристина бежала рядом и кричала: «Юрочка! Это ошибка! Юрочка! Я найду лучшего адвоката! Тебя завтра же освободят!»

Он же скороговоркой сказал ей: «Пожалуйста, собери вещи. Возьми там мои ключи, от квартиры и от машины. Заезжай ко мне домой и покорми Масика. Корм – на стиралке, в баночках».

– Я все сделаю, но ты не волнуйся, тебя отпустят скоро.

Потом он увидел, что в дверях гостиной стоят и смотрят на него, идущего под конвоем, владетельная теща Елизавета Васильевна (Лиза) Колонкова и ее дочь Влада, вдова погибшего, и на лицах их отражается отчасти удовлетворенное, отчасти брезгливое чувство.

На улице, у роскошного крыльца, куда они полсуток назад прибыли с большущей помпой, его усадили в милицейский «Патриот». Рядом поместился парнишка с автоматом, которому он давал автограф, а следователь, сопровождавший их, бросил шоферу: «Везите в отдел. Пусть оформляют».

Над Подмосковьем светало. Кончалась осенняя ночь.

По пустынным проселочным дорогам они за полчаса долетели до МКАДа, потом дорога сделала кульбит и снова стала отдаляться от столицы. Мелькнул дорожный указатель «Одинцово», и вот они уже въехали на территорию, окруженную забором с мотками колючей проволоки поверху. Внутри помещался щегольской трехэтажный домик с мансардами. Его можно было бы принять за гостиницу, когда бы не «колючка» по периметру и двуглавый орел на вывеске, а ниже надпись: «Отдел полиции».

А там, внутри, известного поэта, члена Союза писателей, а также Литфонда и международного Пен-центра засунули в самый натуральный «обезьянник»: решетки от пола до потолка и одна лавка. Слава богу, наручники сняли. И никого больше в заточении не было. Богоявленский немедленно растянулся во весь рост на скамье, разминая руки, натертые наручниками. Он чувствовал себя на удивление удовлетворенным. Как говаривала школьная учительница, прекрасная Вероника Николаевна: «Каждый настоящий русский писатель должен посидеть в тюрьме. Только это сначала еще нужно заслужить». И вот он – заслужил. Как Достоевский и Солженицын. Заболоцкий, Клюев, Мандельштам… Гумилев…

На удивление, эти мысли примирили его с действительностью, и через пару минут он, неожиданно для самого себя, заснул.

История перстня – глава седьмая.

Август 1921 года.

РСФСР, Петроград

Прошло всего полгода после того, как Блок сделал доклад о Пушкине и подарил Гумилеву кольцо великого русского поэта. Однако в Петрокоммуне произошло с тех пор множество событий, удивительных и ужасных.

Даже рабочие и матросы не хотели больше терпеть большевиков – случился Кронштадтский мятеж.

Его потопил в крови примчавшийся из Москвы с верными войсками Тухачевский.

А Блок стихов действительно больше не писал. Он умирал тяжело, кричал от боли. Ему кололи морфий.

Александр Александрович скончался в Петрограде 7 августа 1921 года.

А за три дня до того, там же, в Петрограде…

4 августа 1921 года

Протокол

На основании ордера Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией при Союзе Коммун Северной области за № 1071 от 3/VIII – 1921 г. произведен обыск в д[оме] № 14 кв[артире] № 34 по ул[ице] Морской.

Согласно данным указаниям задержаны: гражданин Гумилев Николай Сергеевич [Степанович]. Взято для доставления в Чрезвычайную Комиссию следующее: переписка, другого ничего не обнаружено. Оставлена засада для выяснения[25].

– Товарищ Агранов, об изъятии перстня с печаткой желтого металла писать?

– Ты с ума сошел, товарищ боец!

Яков Саулович Агранов, по рождению Янкель Шимелевич Шмаев, занимал в ЧК исключительный пост, именуемый «особоуполномоченный по важным делам». Он прибыл в Петроград летом двадцать первого с особым заданием Ленина: не допустить «второго Кронштадта». А для того требовалось здешнюю интеллигентскую публику как следует тряхнуть, напугать.

Агранову для такого случая очень пригодился томящийся в застенке на Шпалерной велеречивый профессор Таганцев. И чекист заключил с ним сделку – да не на словах, а на бумаге, в нескольких пунктах (протокол имеется в следственном деле). Коротко говоря, профессор рассказывает все-все-все про всех-всех-всех, а взамен судить его (и его товарищей) будут открытым судом и ни в коем случае не расстреляют.

Таганцев, вдохновленный письменной договоренностью, рассказал на следствии про «все-все и всех-всех», а его и еще семьдесят человек, взятых благодаря показаниям, – расстреляли.

Агранов же, когда кто-то из коллег попытался уколоть его неисполнением контракта, смеялся:

– Выполнять соглашение с контриком, да вы что? Коммунисты заключают договора и следуют им, только когда в этом есть революционная целесообразность.

Под метелку «таганцевского заговора» попал и поэт Гумилев. Говорили: на самом деле его сделали «заговорщиком» за то, что был слишком независим, самонадеян и смел. Вот и арест.

Говорили: Гумилева взяли оттого, что глава Петрокоммуны Григорий Зиновьев терпеть не мог Горького и всячески вредил ему и его сотрудникам. Вот в итоге и отомстил великому поэту.

Шептались: былая гумилевская возлюбленная Лариса Рейснер вышла замуж за мичмана-коммуниста Раскольникова; тот сделал при большевиках колоссальную карьеру, а супругу свою бешено ревновал. А она в пику мужу говорила ему, что больше всех в своей жизни любила Гумилева. Вот и настучал из ревности красный флотоводец на поэта в Питерскую ЧК.

Однако, в отличие от сотен и тысяч погибших от рук чекистов и коммунистов просто ни за что ни про что во время «красного террора» – тогда ведь убивали за происхождение, образование или неосторожное слово, – Гумилева расстреляли «хоть за что-то».

Да, поэт встречался с контрреволюционерами. Да, обещал написать и издать антисоветские листовки (не написал и не издал). Да, взял от участника заговора деньги – аж двести тысяч рублей (согласно дотошной справке при посмертной реабилитации эту сумму посчитали эквивалентной 5 рублям и 60 копейкам образца 1913 года). Нет, он не организовывал теракты, не выходил на демонстрации и не стрелял виновных по темницам.

Но приговор – высшая мера наказания – привели в исполнение на рассвете 25 августа 1921 года.

Говорят, Агранов лично присутствовал на казни.

Золотой перстень с сердоликом и иудейскими буквами остался в личной собственности Агранова.

Он пока не знал, что это за кольцо и откуда оно взялось, однако звериным, революционным нюхом чуял: перстень не просто побрякушка, он нечто важное и очень, очень ценное – возможно, мистическое.

Агранов постановил для себя непременно поднять историю перстня и постичь его смысл. Притом золотое кольцо он хранил в служебном сейфе и никому, ни домашним, ни сотрудникам ЧК, не показывал.

Наши дни

Загремели ключи.

– Просыпаемся, руки за спину! На выход!

Сонного и обалдевшего от сна в одежде Богоявленского повели куда-то по коридору, а потом по лестнице вниз. «Будем надеяться, что не в подвал, расстреливать». Открыли дверь и ввели в камеру.

Она была пуста, там имелись две шконки, поднятые к стене, а также стол и подле него – два привинченных к полу табурета. «Сейчас допрашивать будут, – подумалось поэту. – Уже рассвело, начался новый день».

Но он не угадал. В камеру вошел молодой хлыщ, в прекрасном костюмчике, с кожаным портфелем. Представился:

– Я Артем Соловаров, адвокат.

– Вас Кристина наняла?

– Да, от вашего имени.

Адвокат улыбнулся поэту и пожал ему руку. Даже эти два простых человеческих действия – улыбка, рукопожатие – подействовали на Богоявленского успокаивающе.

– Времени у нас не так много, поэтому я вам сразу обрисую ситуацию. Сегодня состоится суд, который будет избирать вам меру пресечения. Разумеется, наша позиция: чтобы эта мера не была связана с ограничением свободы. Сидеть вам в СИЗО хотя бы два месяца совершенно не с руки. Поэтому вопрос первый: вы чем-нибудь власть нашу гневали?

– Нет. Противуправительственных стихов не писал, на демонстрации не ходил, на пикеты тоже.

– Это очень хорошо. А теперь расскажите мне, как на духу, в чем же вы провинились, что вас взяли с роскошного банкета да в вонючую камеру засунули?

Богоявленский понял, что надо поведать правду. К адвокату он проникся доверием – да и что ему оставалось делать? Нет, он не стал рассказывать историю ab ovo[26] о пушкинском кольце, своем интересе и одержимости этой вещью. Просто сказал, что перстень ему понравился, и он имел намерение его украсть. Для того и познакомился с Грузинцевым, хотел усыпить гостей в особняке актера и ночью подменить кольцо. После преступления спрятал самодельный перстень в собственной сумке, а затем следак нашел в ней же печатку оригинальную. И о тщательно вымытой пробирке, оставленной на виду в ванной, поведал.

Молодой человек слушал внимательно, задавал наводящие вопросы.

Когда поэт закончил, протянул:

– Конечно, все у нас нынче отдается на усмотрение судьи, но я лично никаких оснований для содержания вас под стражей не вижу. Будем бороться за подписку о невыезде, но домашний арест также не исключен. Сейчас они, конечно, проведут первый допрос. Ни в коем случае ни в чем не признавайтесь. Предъявить вам практически нечего, разве что кольцо с пальца убитого, оказавшееся у вас в сумке. Но это легко бьется, потому что жилое помещение, в котором вы располагались в доме Грузинцева, на ключ снаружи не запиралось, проникнуть в него и подложить вам в сумку печатку мог любой из присутствовавших. Что за пробирка в ванной – вы представления не имеете. А почему у вас еще один, точно такой же на вид перстень оказался – вам очень понравился тот, что вы увидели на пальце у актера в день, когда познакомились, и вы решили изготовить точную копию. И на день рождения в особняк его брали, чтобы похвастаться, – да потом передумали.

Очень поддержал Богоявленского стряпчий! Когда после него в камеру в подвале пожаловал вчерашний следак – успевший, впрочем, переодеться, побриться и отдохнуть явно в более человеческих условиях, чем поэт, – задержанный отвечал ему скупо, просто и как по писаному. В основном: «Нет» и «не знаю».

Потом тот попыхтел, заполняя протокол, дал прочитать и подписать – и ушел, явно раздосадованный. Богоявленского опять вывели из камеры, потом из отделения и усадили в автозак: слава богу, одного. Еще полчаса езды по запруженным подмосковным дорогам.

Затем – красно-кирпичное здание суда, и там его встретил все тот же его адвокат Артем.

В небольшой комнатке стряпчий повторил для судьи все те же аргументы: причина смерти Грузинцева пока не установлена, кольцо, снятое у него с пальца, мог подложить в вещи Богоявленского любой гость особняка. К тому же задержанный – всемирно известный поэт, книги его выходили во Франции, Польше, Латвии и даже в Японии, он член Литфонда и Пен-центра, имеет постоянное место жительства и работы, а намерений скрываться от следствия, напротив, у него нет.

В ответ на логичную речь адвоката судья вынес решение о мере пресечения: «Подписка о невыезде и надлежащем поведении».

Богоявленскому вернули по протоколу вещи и деньги, и под вечер он вышел на крыльцо Одинцовского суда почти свободным человеком.

Вызвал такси и потащился по вечерним пробкам с юго-запада Подмосковья к себе на северо-восток, в поселок Красный Пахарь.

Позвонил Кристине: «Спасибо за адвоката. Сколько я тебе должен?»

– Свои люди, сочтемся. Машину я к тебе домой перегнала, кошку накормила. Ключи от твоего дома у меня, когда привезти?

– Сегодня сможешь?

– А ты не слишком вымотался в своих тюрьмах?

– На тебя у меня сил хватит.

– Вот дурачок. Хорошо, приеду. Тебя ведь, наверное, и покормить надо?

– Не откажусь.

И сразу после разговора на заднем сиденье такси Богоявленский снова вырубился: тяжелым, глубоким сном. Почти без сновидений.

История перстня – глава восьмая.

Прошло 109 лет с момента его явления.

Октябрь 1929 года.

Москва, СССР

Якову Сауловичу Агранову дружить с поэтами-прозаиками-режиссерами по должности было положено. Он ведь секретно-следственную часть ОГПУ возглавлял. Вдобавок – интересно было. Приподнимало его. Вот, скажем, Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Всемирно известный режиссер. Гастролирует со своим театром по странам буржуазной Европы и в Северо-Американских Штатах, да с огромным успехом.

Или Маяковский. Любимейший советский поэт. Вся молодежь его обожает. Какие рифмы! Какой характер! Какое остроумие! Скажет как отрежет. На всех выступлениях смех, овации, аплодисменты.

Оба теперь у Агранова первые друзья. Не то что перед ним заискивают, нет, оба люди гордые, но он с ними – как равный среди равных. Запросто бывает у них дома.

Ведь Зина Райх (супруга Мейерхольда) и Лиля Брик, нерасписанная жена Маяковского, у себя на квартирах, что им Советская власть выделила, настоящие буржуазные салоны завели. Кто там только у них не бывает! И литераторы, и актеры, и иностранные корреспонденты захаживают. Удобнейшая вещь – сразу налицо все разговоры творческой интеллигенции, недомолвки, контакты и планы. И Агранова там принимают не то что на равных – на ура. А он и не думает скрывать, что чекист, работник спецслужбы – это в наши дни звучит гордо! Знали бы родители из местечка Чечерск Рогачевского уезда Могилевской губернии, как высоко их сын вознесется! Ах какие возможности открыла Революция тем, кто ей верно служит!

Но ведь и возни с этими так называемыми творцами сколько! Они ведь как дети. Дуются друг на друга, обижаются, иногда говорят или затевают немыслимое – и ладно бы втихую, в своей песочнице, так ведь прилюдно. Приходится их мягко, по-партийному поправлять, увещевать, не доводить до беды. Как писал тот же товарищ Маяковский про Ленина нашего, дорогого Ильича? «Он к товарищу милел с людскою лаской»[27]. Но и, конечно: «Он к врагам вставал, железа тверже»[28]. Поэтому уклонистам, ревизионистам, троцкистам – наш суровый отпор. А заблуждающимся или честно забредшим в тупик – всегда поможем, как говорится, наставим на путь истинный.

Хоть они, представители творческой интеллигенции, порой наивные, как дети, но в их среде, в отличие от малышей, царит ужасная половая неразборчивость. То и дело вспыхивает так называемая «любовь» к кому ни попадя. И живут они, не скрываясь, с чужими мужьями и женами. Скажем, спит Брик Лиля Юрьевна на втором этаже своей дачи в Пушкине с режиссером Кулешовым, а несчастная жена последнего, актриса Хохлова, в то же самое время сидит внизу в гостиной и чай пьет. Положено у них так.

С другой стороны, этот ихний, как говорят буржуа, про-мис-ку-и-тет очень полезен для оперативных нужд бывает. Ибо как много может рассказать важного, интимного распаленная дамочка в постели! К тому же и самому можно поесть клубнички сладенькой вдоволь. Да и возвыситься, возгордиться (хотя бы в уме) тем фактом, что ты, к примеру, той же тропкой ходил под Лилину юбку, что и великий пролетарский поэт Маяковский.

А вот, кстати, и он сам. Легок на помине, как говорила буржуазия. Идет по Кузнецкому, мрачнее тучи. Крепкой палкой своей поверчивает. Всех прохожих на голову выше и не смотрит ни на кого. Можно было бы подумать: стихи в уме пишет, рифмы обдумывает. Но нет: губы сжаты свирепою складкой, брови нахмурены. Явно зол на весь мир.

И есть отчего злиться. Агранов знает: собрался пролетарский поэт в Париж. К нынешней своей зазнобе – буржуазке, эмигрантке Татьяне Яковлевой. А ему, хлоп, визы выездной из СССР не дали. Сказали: ваша командировка нецелесообразна. Вот он и бесится.

Да, это Агранов постарался. Информацию о предстоящей поездке Лиля до него довела. Ведь у Маяка с Яковлевой там, в Париже, дело чуть не до свадьбы дошло. А кому это надо, чтобы пролетарский поэт в столице буржуазной Франции женился?

Никому не надо – Лиле в первую очередь. У них хоть физическая любовь с Маяком прошла, да все равно он ей письма нежные шлет, содержит и ее, и мужа ейного, Осипа Брика. А молодой Советской республике тоже совершенно ни к чему, чтоб певец революции с парижанкой шашни крутил. Если женится, она его перевербует и в Париже оставит. Нетушки. Пусть дома сидит. В СССР ему полная свобода: езди куда хочешь, от Киева до Самарканда, гребись, с кем хочешь. Но Париж теперь для тебя закрыт.

Агранов сделал вид, что встреча случайна. Да ведь удобно. Поэт в Лубянском проезде живет, в двух шагах от здания ОГПУ на площади Дзержинского, дом два. Всяк поверит, что нечаянно столкнулись.

– Володя!

– О, привет, Аграныч!

Руки не подал, но не потому, что не уважает или злится. Все знали: Маяк патологически брезглив. Боится гриппа, простуды, сифилиса. Платком дверные ручки протирает перед тем, как взяться.

– Рад встрече! Как дела, как жизнь молодая?

– Да вот, – сразу начал жалобно, – в Париж меня не пускают, визы не дают. Помоги, Аграныч, ты ж там не последний человек!

Знал бы поэт, что именно по представлению и настоянию «Аграныча» ему визу не дали! Но нет, святая душа, даже мысли не допускает, надеется и верит во все хорошее.

– Ах, Володечка! Нешто ты думаешь, что я ситуацией не владею? Не ходатайствовал за тебя, не просил?

– И…?

Во время разговора они потихоньку дрейфовали в уличном потоке в ту сторону, куда изначально шел поэт и куда, как получалось, чекист его теперь сопровождал: к дому Маяковского.

– Был и на самом верху я, – почти шептал Агранов, воздев для убедительности указательный палец к небу, – да говорят они: не время сейчас, надо обождать. И международная обстановка сложная, и белогвардейские провокации возможны, надо поберечь нашего любимого, единственного великого пролетарского поэта.

– Может, Сталину написать?

– Да к чему? Загромождать бесконечно занятого товарища Сталина такой, в его понимании, мелочью! На фоне стоящих перед Ним гигантских забот и задач такой ерундой! Потерпи, Володечка, все еще утрясется. А чтобы ожидание скрасить, у меня для тебя подарочек есть. И даже два.

– Есть, так давай! – с большевицкой прямотой прогудел беспартийный коммунист Маяковский.

– Неудобно на улице. К тебе зайдем? На одну минуту.

Поднялись по лестнице старого доходного дома, где поэту Революция выделила отдельную комнату в коммунальной квартире – и это помимо четырехкомнатной в Гендриковом переулке, куда он заселил свою «семью»: Лилю и Осю Брик.

Крохотная комнатёнка-лодочка, как справедливо заметил о ней сам постоялец в поэме «Хорошо!». И Ильич к стене прикноплен, что тоже в стихах описано: «Двое в комнате. Я и Ленин – фотографией на белой стене»[29].

– Хочешь чаю, Аграныч? Раскочегарю примус.

– Нет, я на минуту. И вот что хочу подарить тебе. Считай, что с днем рождения, а то у тебя всегда толпа, неудобно было при всех. А вещь ценная, интимная. Ее, знаешь ли, и это факт, сам Пушкин Александр Сергеевич носил. Ты ведь классика-то нашего с парохода современности до сих пор еще не скинул, а? Уважаешь его, с ним по Москве прогуливаешься. Как там у тебя великолепно расписано: «На Тверском бульваре очень к вам привыкли. Ну, давайте, подсажу на пьедестал»[30]. В общем, прямая передача эстафеты. От классика девятнадцатого века – к классику двадцатого. От дворянского выкормыша – к подлинно пролетарскому гению.

Он вытащил из бокового кармана тот самый перстень: витой, золотой, с сердоликовой печаткой, с иудейскими буквами. Поэт, несмотря на неприкрытую лесть, восхваления и провенанс подарка, поморщился.

– Как я его носить-то буду! Мне Лилечка перстень с монограммой W.M. подарила, так пришлось снять, в кармане на цепочке таскать – студенты-рабфаковцы засмеяли. Да и правы они! Негоже пролетарскому поэту с буржуазной фитюлькой на пальце ходить! С колечком!

– А ты не носи. Дома храни. Вещь ценная, но не потому, что в ломбарде за нее тыщу дадут. Это как эстафетная палочка, дурья твоя башка! Им ведь сам Пушкин владел, потом, говорят, Жуковскому достался, затем – Тургеневу, а потом – в музей. А из музея печатку, как царя свергли, несознательные революционные матросики и поперли.

Агранов не стал упоминать, что принадлежал перстень, в том числе, насквозь буржуазному, невзирая на его поэму «Двенадцать», Блоку. Ни про казненного контрреволюционера Гумилева не сказал, ни при каких обстоятельствах сам его заимел. Продолжил, искусительно поворачивая в руке кольцо:

– А теперь оно – вот, по праву принадлежит тебе, как первому поэту Советской России. Не Бедному Демьяну, заметь, не какому-нибудь Пастернаку и даже не «буревестнику» Горькому. Тебе, Володечка, тебе. И это ведь не единоличное решение, – вдохновенно врал он, – другие товарищи из моей организации, кто и постарше меня будет, и опытней, сказали: «Нечего таким вещам в музеях в витринах красоваться! Пусть Володька Маяковский им владеет!» Держи! – и он прямо-таки всунул перстень собеседнику в руку.

– Ты ж понимаешь, – продолжил он, – я б и сам на твоем месте не стал обновкой прилюдно хвастаться. С одной стороны, начнется зависть – как ярко, со знанием дела это чувство твой приятель Олеша описывает. А второй момент – вещь музейная, еще поднимут «старомозгие пушкинисты» (по твоему замечательному выражению) кипёж: почему пушкинская печатка оказалась в столь неблагородных, пролетарских руках.

– Что ж, спасибо тебе, Аграныч.

Маяковский явно повеселел. А его гость продолжал – он поймал вдохновение, кто говорит, что в оперативной работе ему нет места!

– И вот мой подарок номер два. Держи. Ты давно просил. – Он достал из кармана маузер. – Полезная штука. Заряжен.

Маяковский разулыбался, но спросил:

– Для чего мне, в центре советской Москвы, пистолет?

– Кто знает! Девушек от бандитов защищать. Или отстреливаться от белогвардейского десанта. А если враги вдруг окружат, последнюю пулю можно оставить себе.

От прозвучавшего приглашения к самоубийству Маяковский побледнел.

Много раз он думал в течение жизни о «точке пули в своем конце». Навязчивой идеей становилась для него эта мысль.

– Да шучу я, шучу! – похлопал его по плечу Агранов. – Таскай пистолет на здоровье, на девушек впечатление производи!

…Из этого маузера Маяковский застрелится в той же комнате через полгода, 14 апреля 1930 года.

Почему-то первыми, еще до приезда «Скорой», туда войдут чекисты.

Золотой «пушкинский» перстень исчезнет вместе с ними.

Наши дни

У Богоявленского к Кристинке было много вопросов.

Во-первых, что это она так по Грузинцеву убивалась? Нет, мы все, конечно, свободные люди, но странно, не правда ли? Второй раз видит человека и оплакивает его чуть не как родного.

И зачем она со следователями откровенничала? Вот к чему, к примеру, сразу вываливать следаку, что они вместе с Богоявленским на спектакль к Грузинцеву ходили? Еще, наверное, наболтала, что он ему букет за кулисы приносил. Что за невоздержанность речи!

Хотя, с другой стороны, Кристина его, можно сказать, спасла. В столь сжатые сроки нашла адвоката – да такого хорошего! Вытащила из тюрьмы. Если б не защитник, очень даже запросто уехал бы сейчас поэт куда-нибудь в СИЗО.

Поэтому вряд ли следует на нее нападать, претензии ей предъявлять. Может, когда-нибудь позже, когда всё успокоится.

В своем доме, отоспавшись в такси, поэт для начала принял душ, смыл с себя запахи ментовки, автозака, суда. Потом развел бурную деятельность. То, что он избежал «неба в клеточку», сильно вдохновляло. Кристинка обещала привезти еды – но он и сам не лыком шит, умеет встречать девушек. Из запасов в морозилке и подвале спроворил креветочный салат, с яблоками и консервированными ананасами. Сделал «чушку берек» – фаршированный брынзой болгарский перец: помнил, когда-то для нее готовил, и Кристи понравилось. Сунул бутылку шампанского и бутылку белого в холодильник, красное из подвала оставил на столе – пусть, наоборот, подогреется.

Кристина приехала ближе к полуночи.

Привезла в пластиковых коробках ресторанной еды.

Благосклонно оценила его кулинарные потуги.

А еще протянула газету:

– Вот, гляди. Ты же славу любишь? Считай, опять прозвучал на всю страну.

Газетенка оказалась желтая, под названием «ХХХпресс». На первой полосе – аршинными буквами заголовок: УБИТ АНДРЕЙ ГРУЗИНЦЕВ! Чуть ниже – шрифтом поменьше: Актер был отравлен в своем особняке! А еще ниже – подзаголовок: По подозрению в убийстве задержан известный поэт Юрий Богоявленский. И фотография, снятая откуда-то сверху (со второго или третьего этажа особняка актера?): он, поэт, шагает, руки за спину, конвоируемый сержантиком, по направлению к полицейскому «Патриоту» по идеальной дорожке от ступенек дома Грузинцева.

– Но ведь какая сволочь сняла это! – выкрикнул Юрий Петрович. – А потом еще в газету продала! Кто-то ведь оттуда, из тех, кто в доме был!

Он в сердцах скомкал желтый листок и запулил в стену. Кошка Мася, вертевшаяся на кухне, поблизости к гостям и еде, аж подпрыгнула и, выгнув спину, убежала.

– Да я на них в суд подам! – продолжал разоряться поэт. – Совсем я не задержан! Вот, на свободе, всего лишь под подпиской!

– Знаешь, как нас на кафедре рекламы учили: любой пиар хорош, помимо некролога, – глубокомысленно заметила Кристина.

– Угу, – скептически заметил подуспокоившийся поэт, – то есть ты хочешь сказать, что люди, разглядев меня на фото и мою фамилию в заголовке, немедленно побегут покупать сборники Богоявленского?

– Почему нет? Тебе самое время пару интервью дать, к Малахову на передачу сходить. Сейчас нарасхват будешь. О себе напомнишь, собственную версию событий преподашь.

– Ох вы, пиарщики, только об одном и думаете! Вечно у вас голова набекрень: кого бы прославить. Давай-ка лучше мы с тобой выпьем – за мое чудесное освобождение.

Хлопнула пробка шампанского. Они чокнулись. Кристина полетала по кухне, организовала прекрасный стол из привезенных и местных припасов.

– Я тебе страшно благодарен за адвоката. Сколько должен?

– Сочтемся. Тем более он свою работу не закончил, еще понадобится. Но тебе не кажется, что сейчас самое время объяснить, что происходит, мне? Почему тебя задержали?

– Боишься иметь дело с уголовником?

– Нет, блин, я всю жизнь мечтала, как героиня Некрасова, отправиться за любимым в Сибирь! Давай, рассказывай.

Делать было нечего, и, взяв с девушки слово, что она будет молчать, он поведал ей обо всем. А закончил риторическим вопросом:

– Я только не могу понять, как в моей сумке оказался настоящий перстень?!

– Любой мог войти к нам в комнату.

– Значит, кто-то знал мое особое отношение к печатке?

– Уверяю, это была не я.

Ладно, хватит ему было на сегодня убийств, расследований, подстав, подозрений, и он переменил тему.

– Хочешь, я тебе стихи почитаю? Написал прямо в камере сегодня. В автозаке отшлифовал.

– Еще бы!

И он прочел три очень комплиментарных четверостишия в адрес своей гостьи – а как еще он мог отблагодарить ее за хлопоты, не деньги же совать!

– Какой ты милый! – восхитилась она и заставила повторить стихотворение еще раз. Потом обошла стол и впилась в его губы требовательным поцелуем. – Пошли скорее наверх, или где ты здесь принимаешь поклонниц.

Потом, среди ночи, поэт спросил:

– Почему ты так грустила-убивалась по Грузинцеву? За две встречи успел он тебя покорить?

– Приступ ревности? Лучше скажи, почему ты так долго с госпожой Колонковой на кухне ворковал? О чем вы там сговаривались с богачкой?

– Просила меня почитать свои стихи, – поддразнил он девушку. – Потом, в другой день, в спокойной обстановке.

– Давай-давай. Она тебе по возрасту, конечно, гораздо больше подходит. Встретятся, наконец, два вялых тельца.

– Вялых? Ах ты, паршивка! И это про меня?! Я сейчас покажу тебе «вялых»!

А уже под утро он сказал ей:

– Ты знаешь, Кристина, я сам очень хочу разобраться, кто и почему убил Грузинцева.

* * *

После полубессонной ночи девушка проснулась рано. Сквозь полудрему Богоявленский слышал, как она плескалась в ванной, потом включила кофеварку на кухне. Потом снова поднялась к нему в спальню – пахнущая духами, со свежей укладкой, в новой блузке. Наклонилась и поцеловала его.

– Я помчалась. Не провожай. Позвоню тебе.

За те годы, что они то встречались, то не встречались, Кристинка достигла чинов известных: служила в большой компании начальником отдела маркетинга с двумя десятками подчиненных.

– А как же утренняя любовь? – спросил он, сжимая ее за бедра.

– Проспал ты свое счастье, – бросила она, высвобождаясь. Сбежала по лестнице, хлопнула дверью. С улицы было слышно, как завела мотор своего автомобильчика – «копейки» «БМВ».

Поэт поднялся и пошел открыть-закрыть ворота – пультиком, через окно кухни.

Сон растворился, и он отправился в душ. Струи горячей воды, хлещущие по телу, стимулировали работу мозга, и он волей-неволей думал: «Где же перстень? Его, наверное, полисмены изъяли как вещдок. И что теперь? Как заполучить его?.. Но сначала надо разобраться, кто и что про кольцо знает. Почему оно сыграло при убийстве актера столь роковую роль? Зачем убийце (или сообщнику) понадобилось снимать его с пальца Грузинцева? Почему его подкинули – и не кому-нибудь, а именно мне? Кто и как узнал о моем к нему интересе? Ведь я никому и ничего об этом не говорил!»

Вытерся, спустился по скрипучей лестнице. Дом у Богоявленского был старый. Он купил его с гонораров от первых опубликованных сборников и концертов – еще в девяностом году. Тогда, на изломе советской власти, многие коренные жители стародачного поселка Красный Пахарь потянулись за рубеж, в Штаты и Израиль. Имущество свое распродавали по тем временам задешево.

Гордился поэт своим приобретением страшно. Еще бы! В двадцать лет от роду купить на собственные заработанные деньги теплую дачу (слова «загородный дом» или «коттедж» тогда еще были не в ходу).

Сперва, когда ежедневное кручение держало его в городе, здесь жили родители. Потом он и сам стал находить вкус в деревенском бытье, а отец с матерью, напротив, потянулись обратно в столицу, ближе к поликлиникам-собесам.

За тридцать лет поэт не удосужился обиталище свое реконструировать или перестроить, латал только неизбежно возникавшие дыры: то крыша потечет, то газовый котел потухнет. Зато и ото всех жен, вылетавших из гнезда с куском богатства, свой домишко уберег.

Сейчас ходил по нему в полуголом виде, скрипел половицами и радовался: что не оказался в тюрьме, что приезжала к нему женщина, что провел он с ней славную ночку. Наконец, позавтракал и позвонил продюсеру Петрункевичу.

– О, Богоявленский! Ты на свободе? – хохотнул тот в ответ.

– А ты хотел, чтоб меня в СИЗО закрыли?

– Да что ты! Волновался за тебя. Готов был сам адвоката отыскать, да Кристина твоя меня опередила.

– Надо поговорить.

– Приезжай. Мы как раз сегодня натуру снимаем.

Натуру выбрали в городе Королёве – совсем недалеко от дома поэта, километрах в пятнадцати, если ехать в сторону Москвы. Продюсеры в целях удешевления процесса все чаще находили объекты (то есть места съемки) не в столице, а в ближнем Подмосковье. Там и квартиру (где действие происходит) можно снять дешевле, и с властями легче договориться, чтобы на улицах снимать.

Условились встретиться с Петрункевичем ближе к обеду. Тот выслал геометку своей локации.

Обиталище киношников было заметно издалека. Среди жилого квартала расположились автобусы – с гримерками и гардеробными, на огромных штативах стояли кинопрожекторы, освещая окна первого этажа, за которыми снимали кино. У нескольких шатров-палаток гужевались люди, временно не занятые в процессе.

Богоявленский вспомнил, что сам пару раз выступал в качестве актера. Внешность у него была, что там говорить, импозантная. Любой с первого взгляда мог поверить: да, это поэт! Высокий, стройный, без лишнего веса, с волнистыми волосами, вдохновенно закинутыми назад, – сейчас их чуть тронули искорки седины. Ему повезло по жизни: вряд ли чей-то лик из пантеона стихотворцев больше подходил званию пиита, нежели его, разве что Лермонтова, Блока или Есенина. Поэтому знакомые режиссеры порой приглашали его на роли мятущихся творцов.

Но быстро оказалось, что ни малейшего артистического таланта у Богоявленского не имеется. Перед камерой он был зажат, лицом играть не умел, говорил деревянным голосом. Ему самому было интересно, конечно, посмотреть, как все в кино устроено, но после двух эпизодов он от съемок стал отказываться.

Продюсер Петрункевич оказался на посту – пост располагался на улице в синей палатке, на столе были установлены мониторы, куда шло изображение со съемочной площадки. Под ногами змеились кабели. В мониторы вперились сам Петрункевич, а также режиссер фильма (с рацией у рта), помреж и главный оператор. Богоявленский хлопнул продюсера по плечу. Тот обернулся, сделал упреждающий знак: мол, минутку. А вскоре главреж проговорил в рацию: «Стоп, снято! – и добавил: – Обеденный перерыв – полчаса».

Поэт с Петрункевичем отправились к другой палатке, где над судками с пищей царила веселая, полная женщина. Возле раздачи толпилась в рассуждении еды киногруппа. Актеры массовки и светики (осветители) почтительно пропустили продюсера с его гостем. Пышная дама на раздаче стала весело расхваливать свой товар: «Мясо, свининку, с картошечкой возьмите, а для диетчиков у меня имеется судачок по-польски на пару, для постящихся или веганов – сотэ из баклажанов! Для веганов – сотэ из баклажанов! Как вам рифма, товарищ Богоявленский?»

– Прекрасно, надо записать, – пробурчал поэт, довольный, что его опять узнали.

Но Петрункевич взял только пластиковый стаканчик с кофе, его примеру последовал и Богоявленский.

– Ах, обижаете вы меня, Илья Ильич, своим плохим аппетитом! – воскликнула повариха. – И товарищу поэту плохой пример подаете.

– Ничего, на премьере отъедимся, – парировал продюсер и обратился к гостю: – Пойдем ко мне в машину.

Они забрались в припаркованный неподалеку «Гелендваген» Петрункевича. Как все физически маленькие люди, он предпочитал огромные, брутальные машины.

Едва они оказались внутри и захлопнули дверцы авто, поэт сразу обрушил на киношника то, что накопилось:

– Ну и какого черта надо было болтать?! На кой ляд трепаться ментам, что я искал встречи с Грузинцевым?! Якобы писал для него сценарий, которого на деле нет? Кто тебя за язык-то тянул, Илья?!

– Постой, постой. Это не я.

– А кто?

– Киношный мир очень маленький, все про всех знают.

– Но я-то говорил только тебе! Значит, если не ты полицейским после убийства трепался, то кто? Кому, значит, ты разболтал? Всем вокруг?

– Я об этом тебе не обязан докладывать, но о твоем желании срочно сдружиться с Грузинцевым рассказал супруге своей, Надежде Михайловне. У меня от нее вообще секретов нет.

– А она, значит, раззвонила об этом всему вашему киношному мирку. И правоохранителям в придачу. Спасибо тебе, родной!

– Ну, ты меня, дорогой, в ситуации со знакомством с Грузинцевым использовал втемную. И даже не предупреждал держать язык за зубами.

– Ладно, проехали. Буду теперь знать, тебе рассказывать – все равно что в дырявое решето. А теперь скажи мне: что ты знаешь о перстне? – И поэт повернулся вполоборота, чтобы не упустить реакцию продюсера.

– О перстне? О каком перстне? – удивился Петрункевич, как показалось, натурально.

– Он был на пальце Грузинцева в момент убийства. А потом вдруг обнаружился в моей сумке, в комнате, которую мы занимали с Кристи в особняке. Собственно, почему меня и взяли.

– Право, не знаю. И даже не заметил никакого перстня.

– А что ты вообще об убийстве думаешь? Кто это сделал? Может, чисто ваши, киношные разборки?

– Киношникам зачем убивать? Ты хоть когда-нибудь о таком слышал? Тем более актеров? Самая низкая и зависимая каста. Если артист провинился – его просто перестают снимать.

– Значит, ты ни при чем?

– Это точно! Скорее, думаю, домашние постарались? Жена, тещенька? Смотри, какая тема: сначала богатая тещенька купила для доченьки муженька, красивого да известного. Потом она (или они вместе с дочкой) разочаровались в нем и захотели сменить коня на переправе. На другого жеребца, а?

– Но убивать-то зачем?

– Сильно провинился в чем-то, быть может? Горячо обидел обеих?

– Но зачем тогда в такой суете это делать? При стечении публики?

– Наверно, чтобы бросить тень подозрения на всех. Тебя, вон, удалось замарать. И я бы, знаешь, Юрий Петрович, к гражданке Красной присмотрелся. Гляди: Грузинцев с ней в одном театре служил чуть не пятнадцать лет. Я, конечно, свечку не держал, но ходили слухи: молодой артист, чтобы в труппе утвердиться, Красную-то по первости потягивал. Невзирая на то, что она старше его на двадцать с лишним лет. Потом прошло время, Андрюша выгодно женился, а престарелая любовница Оля, естественно, пошла побоку.

Продюсер заболтал поэта, и тот перестал на него злиться. В самом деле, на чужой роток не накинешь платок, и как помешать тому, что люди треплются! История его знакомства с Грузинцевым и впрямь со стороны могла показаться странной.

А Петрункевич продолжал свои инсинуации:

– И теперь вдруг выясняется, что актрисуля Ольга Красная стала лучшей подружкой тещеньки Грузинцева – госпожи Колонковой. Зачем, почему? Есть ли здесь ревность с ее стороны по отношению к покойному или корысть какая-то? А потом, заметь: гражданки Красной после убийства, когда в комнате вспыхнул свет, со всеми нами не было. Куда, зачем она выходила? Может, как раз в то время перстень к тебе в сумку подбрасывала?

– Ты этими подозрениями, Илья Ильич, насчет Красной, с правоохранителями поделился?

– Нет, только с тобой.

– А что ты видел, слышал, чувствовал, нюхал, когда произошло убийство? До него, сразу после? Может, подозрительное что-то?

– Отсутствие Ольги Красной было подозрительным. И то, что ты с Колонковой ну очень долго чай заваривал.

– Хм, ты и об этом следакам сообщил?

– Ах, о чем ты говоришь!.. Ты для меня как жена Цезаря – вне всяческих подозрений… Ладно, пойдем на пост. Обед кончился, пошел процесс. Мне надо за ним проследить. Режиссер молодой, всего второй фильм у него… А ты что, за расследование взялся? Лавры мисс Марпл не дают покоя? Или Джессики Флетчер?

– Это еще кто?

– Героиня сериала «Она написала убийство». Писательница разоблачает злодеев.

– Не смотрю я этих ваших сериалов, – досадливо выдохнул Богоявленский.

– Ага, только пишешь для них, – усмехнулся Петрункевич.

– Сейчас мне надо самому оправдаться, честное имя свое обелить.

– Можешь на меня в этом полностью рассчитывать.

* * *

Продюсер мог врать – с начала и до конца.

Он мог сам отравить Грузинцева.

Или – его жена.

Или он мог знать, кто это сделал.

Богоявленский во время их разговора не изобличил его. И вряд ли продвинулся к решению. Хотя поговорить с Ольгой Красной, на которую навел тень Петрункевич, все равно стоило.

Прямо там, сидя в машине в Королёве, он посмотрел, какой спектакль дают сегодня в Театре на Маросейке и занята ли в нем Красная. Оказалось – да, «Волки и овцы», и она там без замены.

Поэт отправился в сторону Москвы. Заехал в кафе на Ярославке, пообедал. Конечно, хуже, чем та почти домашняя еда, которой кормили киногруппу, но ему после беседы с продюсером столоваться там совершенно не хотелось.

У метро «ВДНХ» остановился, купил цветы.

Какой бы разговор ни предстоял, при общении с актрисой цветы обязательны – он это давно усвоил.

Ему удалось припарковаться неподалеку от служебного входа в театр – впрочем, за 450 рублей в час неудивительно. Он вел себя в точности как поклонник – а что делать, телефона или адреса Красной у него не имелось даже в те баснословные времена, когда они писали сценарий со Славичем. Очень ревниво охранял тогда актрису пожилой режиссер. А даже если бы координаты отыскались: девушки, тем более актрисы, меняют номера часто.

Красная появилась у театра без десяти шесть. Он бросился к ней с букетом: «Оля!» Она обернулась. Поэт протянул цветы.

– Надо поговорить.

– Я не могу, у меня спектакль.

– До занавеса еще больше часа.

– У меня же грим-костюм! – Она произнесла последний термин, «грим-костюм», как говорят обычно связанные с артистическим миром, в одно слово.

– Послушай, меня подозревают в убийстве. Я сутки провел в камере. Имею право задать тебе, как свидетельнице, пару вопросов?

– Хорошо, пошли.

На служебном входе висел огромный портрет Грузинцева – молодого, красивого, в траурной рамке, возле него возлежали цветочки.

– У меня до сих пор сердце колотится и все дрожит, когда вспоминаю… – проговорила Ольга глубоким, артистическим голосом. – Вот бы очнуться ото сна, а он здесь, с нами.

– Ты спала с ним?

– Ой, фу, ну что ты, право! Прям в краску вогнал.

Они шли по коридору в сторону грим-уборных.

– Значит, да, – подытожил ее двусмысленный ответ поэт.

– Очень, очень давно, – проговорила Красная театральным шепотом. – Это все совершенно забыто. Остались лишь дружба и хорошее отношение.

– А ревность?

– Ревность? – Она захлопала глазами. – К кому?

– К нему. К жене его нынешней.

– Ах что ты! Те уголья давно прогорели. Даже если б захотела, не сумела бы разворошить. А я не хотела.

Богоявленский сменил тему.

– А что ты знаешь о перстне?

– О перстне? Каком еще перстне?

– Он был на пальце Грузинцева. В момент убийства исчез, а потом обнаружился в моей сумке. Понимаешь, почему-то именно там! В моей комнате!

– Да что ты! Да-да, кольцо на пальце Андрюшеньки я припоминаю. Ты говоришь, исчезло? Как интересно! То есть я хотела сказать: загадочно! Странно! Страшно!

– А ты не знаешь, откуда эта печатка у Грузинцева взялась? Вы же с ним общались. В театре служили вместе. Может, он хвастался, где кольцо купил? Или кто ему подарил? Объяснял историю этого перстня? Гордился им? Неужели разговор не заходил?

– Да, я припоминаю. В какой-то момент он стал с тем кольцом приходить на репетиции (но на спектакли, по-моему, никогда), однако ничего про него не рассказывал. Ни-че-го. А зачем оно тебе? Почему ты так с него разволновался? – Говорок вдруг выдал ее южное, провинциальное происхождение: «так с него разволновался».

– Я ж говорю: оно вдруг оказалось у меня в вещах в ту самую ночь. Кто-то пришел ко мне в комнату, положил его в мою сумку… Я пытаюсь понять, случайно ли… Скажи, Оля: ты ведь выходила из гостиной в момент убийства, когда погас свет. Зачем? Куда?

– Ах боже мой! Я всем уже тысячу раз говорила. Разве не может быть просто совпадения? Мне надо было в туалет, поправить прическу, и вообще.

– Очень странное совпадение.

– Ах, Юрочка. Ты помнишь, тогда… В квартире у Славича на Патриарших? Закричала сигнализация, и он убежал… А мы…

– Ты помнишь?!

– Да! Ты тоже, конечно, помнишь. Вот то же самое и я… тогда, позавчера, в том особняке, в темноте. Наверное, я думаю, он эту темноту и устроил… Только никому, пожалуйста, не рассказывай.

– Целовалась?! Ах ты королева! С кем же? С Петрункевичем?

– Да ну, зачем мне этот гном! К тому же там жена была рядом.

– Тогда с кем?

– Ты заметил, какой там красавчик дворецкий?

– Ну ты, Оля, молодец! Не теряешься.

Она засмеялась, облизнулась.

– Ничего особенного, просто минутная слабость. И шалость. Мы разошлись, как в море корабли.

– Дворецкий подтвердит твои слова?

– Фу! Что ты, право! Неужели ты все равно меня подозреваешь? Это очень обидно, оскорбительно с твоей стороны.

– Прости, но следователи подозревают – меня. И если я не оправдаюсь, того и гляди засадят.

– Ах, бедный Юрочка! Извини, но я тебе ничего не говорила. На меня не ссылайся. Все буду отрицать… Мы пришли. В грим-уборную к себе не приглашаю. Что может быть пошлее, чем мужчина в грим-уборной у актрисы! Поклонник! А ведь ты был моим поклонником, помнишь?

– Да, но тебя Славич охранял тогда, как дракон – принцессу.

– И правда. – Она фыркнула. – Жалко Славича, хороший был мужик. Честный и широкий… А ты постарел, Юрочка. – Она погладила его по щеке. – Значит, и я – тоже?

Назревал поцелуй – или, точнее, она набивалась на него – как тогда, сто лет назад, в квартире у Славича. Но он только сказал:

– А вот ты ничуть не изменилась. Все такая же, красивая и молодая, ни одной морщинки.

– Ах ты, льстец.

Он кивнул ей, развернулся и отправился к служебному выходу.

* * *

Опять он ничего толком не узнал и не понял.

Вернулся в машину. Покинул, наконец, золотую парковку, покатил куда глаза глядят. Авто на улицах явно стало больше, тащиться к себе в глушь по пробкам не хотелось – два часа займет, не меньше. Может, поужинать где-нибудь в центре? Но одному сидеть в ресторане скучно.

Почти семь, Кристина должна была уже отработать свое, почему бы не пригласить ее? Когда Богоявленский вдруг увлекался девушкой, он становился упорен и даже навязчив – таким, говорят, был в свое время Маяковский. Вот и сейчас ему снова захотелось увидеть Кристи.

Он позвонил ей – мобильный не отвечал. Набрал еще раз – те же длинные гудки. Где она работала, он не знал – ни названия фирмы, ни адрес.

«Заеду-ка я к ней домой, – вдруг решил он. – Тем более по пути. Гляну заодно: она с мужем действительно разбежалась? Или как десять лет назад: держит меня, чтобы супругу нервы дергать и тот был податливей?»

С молодости Богоявленский, балованный ранним успехом, любил совершать нелогичные поступки – особенно в отношении женщин. Потому и разводился три раза – старую любовь беречь не умел, увлекался, загорался новой, а когда такое случалось, удержу не знал и творил глупости.

На Маломосковскую все равно минут сорок пришлось с Маросейки пилить. Опять-таки по пути букет купил – второй за день. Но если для актрисы цветы были подчеркнуто асексуальными: белые тюльпаны, – то на сей раз взял огромные, пионоподобные, бордово-красные розы.

По дороге он еще два раза набрал ее номер – и опять никакого ответа.

Лет пятнадцать назад, когда они с Кристи только начинали встречаться, улица Маломосковская была тихой, зеленой. Теперь прямо напротив «сталинского» дома, где она обитала, отгрохали огромный жилой комплекс. Сейчас вокруг все жужжало, и припарковаться было негде. С большим трудом поэт втиснулся к тротуару и отправился к подъезду.

Позвонил в домофон – практически не сомневаясь, что никто не ответит. Но раздался милый юный девичий голосок: «Кто там?»

– Вы, наверное, дочка Кристины? А я Богоявленский, ее друг.

– Мамы нет дома. Но раз вы Богоявленский, можете зайти.

Щелкнул замок. В подъезде было прохладно. Дочка ждала его, приоткрыв дверь квартиры.

– Здравствуйте. Это вашей маме цветы.

– Заходите. Поставим их в вазу, пусть дожидаются. А вы договаривались с ней?

– Нет. Просто захотелось приехать.

– Я думаю, она оценит ваш порыв. Но что-то ее нет и телефон не отвечает.

– Простите, не знаю, как вас зовут.

– Я Алиса.

– А я Юрий.

– Знаю. Я читала ваши стихи на поступлении. И мама мне о вас рассказывала.

– Интересно бы знать, что?

– Ничего такого. Места, опасные для сердца дев, пропускала нараспев. Пойдемте, напою вас чаем.

Поэт чуть не впервые оказался у Кристины в квартире – если не считать короткие моменты, когда заезжал за ней. Мужчиной здесь и впрямь не пахло. Все было ухожено, присмотрено. Комнатные цветы, стильный, но неназойливый ремонт, удобная мебель.

Они уселись с дочкой на кухне. Он всматривался в черты ее лица – кого-то она ему напоминала. Нет, понятно, что похожа девочка на саму Кристину – от нее были крупные, крутые скулы и яркие глаза, но и еще на кого-то, притом знакомого. Мужа Кристинкиного он не видывал ни разу в жизни, но почему-то казалось: не на него. Тогда кто у них есть с Кристи из общих знакомых?

Помимо отсутствия мужских вещей в квартире не наблюдалось также ни одной фотографии муженька. Значит, и в самом деле у возлюбленной с ним все закончилось?

– А отец твой не явится вдруг? Не удивится, что за мужик на его кухне сидит? С дочкой чаи распивает?

– Папаша давно отсюда отвалил. Мы с ним встречаемся, как в американских фильмах: два раза в месяц по воскресеньям, с двух до шести. Да у него там другая семья завелась. Так что мамочка моя свободна.

– Спасибо, что разъяснила.

Они проболтали часов до девяти. Чашки были красивые, чай вкусно заварен, пирожные свежие.

Но Кристи так и не отвечала на звонки ни Богоявленского, ни Алисы – они подряд, друг за дружкой, набирали номер.

– Что ж, пора и честь знать. Надо мне собираться. Маме большой привет. Не забудь передать ей букет.

– Нет, оставлю себе. А вы для нее – хороший выбор.

– Одобряешь?

– Одобряю. Если только вы на еще более молоденьких не соскочите, типа меня.

– Если честно, признаков педофилии никогда за собой не замечал.

– Что ж, хотелось бы верить. Ступайте.

* * *

Он уехал, никак не думая, что придется ему сегодня же сюда возвращаться.

А до этого – снова вспоминать о Кристине.

В начале одиннадцатого, когда он добрался наконец до своей дачи в поселке Красный Пахарь, решил посмотреть в компе почту, пришедшую за день.

Среди спама и пары нужных писем – от редактора и из школы писательского мастерства, где он преподавал, – вдруг оказалось нечто странное: в шапке письма значилось: «Юрию Богоявленскому, кое-что интересное о ваших друзьях».

К письму прилагался видеофайл. Стало и впрямь интересно.

Поэт прокачал файл через антивирусную программу: ничего вредоносного нет. Видео занимало чуть больше пяти минут. Начал смотреть.

Нет, то была не порнуха в полном смысле этого слова. Порнофильм предполагает специально подготовленные тела, поставленный свет, разные планы, дубли. Здесь ничего подобного не наблюдалось (отметил Богоявленский насмотренным «киношным» глазом) – просто домашнее интимное видео.

Цифры в углу экрана показывали, что съемка очень давняя: 05.02.2002 года, почти двадцатилетней давности. Богоявленский помнил те времена: многие парочки, ошалев от доступности видеотехники, практиковались в собственном «домашнем порно». Ставили камеру на штатив и снимали самих себя. Поэт, как публичная персона, ничего подобного никогда себе позволить не мог.

Обстановка на видео свидетельствовала о былых, ушедших временах – привет из девяностых: сумеречный зимний свет, скромное убранство панельной квартиры, бабушкин интерьер. И два юных тела. Женское он сразу узнал. Хотя, конечно, оно переменилось: нынче стало менее угловатым, более округлым, увеличились грудь (и больше отвисла после родов) и бедра. Но он видел его только что, этим вечером и ночью, и, уж конечно, хорошо знал и помнил.

Да, на видео оказалась Кристина. Юная, почти на двадцать лет моложе – значит, примерно девятнадцатилетняя.

А с ней – он не сразу узнал, но потом догадался и уже не усомнился.

Такой же молодой, красивый, накачанный – недавно убиенный актер Андрей Грузинцев.

Они вытворяли то, что обычно делается в постели, без зажима и стыда. Богоявленский даже узнал ухватки, органически присущие в любовных ласках именно Кристи. Это было неловко, обидно и странно возбуждало.

Глаза обоих героев документальной ленты и их временами нетвердые движения свидетельствовали, что сознания любовников замутнены какими-то веществами – хорошо, если только спиртосодержащими.

А в целом если разобраться: ничего особенного – кто по молодости не творил подобные и еще более залихватские штуки!

Но вот то, что Кристина, оказывается, с Грузинцевым знакома (да как близко!) и ничего ему до сих пор не сказала, – было обидно. Стало понятным ее странное поведение в театре, когда она не хотела дарить актеру цветы, и ее смущение при встрече с ним за кулисами. И то, как горько она плакала, когда артиста убили.

Да, ошеломляющее видео, если разобраться. Интересно, кто его послал? Как и следовало ожидать, отправитель – анонимный, вероятно, с одноразового адреса.

«Да, Кристинка тогда была хороша, – подумалось. – Скромница, студенточка». Захотелось выпить, и Богоявленский пошел было вниз, на кухню, за своим любимым виски – но хорошо, что не успел.

Раздался телефонный звонок. Легка на помине: Кристина.

– Да! – схватил он трубку.

– Юра. – Голос сдавленный, едва шепчет. – Приезжай, пожалуйста, поскорей ко мне домой.

– А что случилось?

– Валера. Мой муж. Явился. Бьет меня. Грозится убить.

– Я сейчас еду! Да ведь надо вызвать полицию!

– Нет, нет, не хочу, я справлюсь, дождусь тебя.

– А где Алиса?

– Она ушла, слава богу, у нее свиданка.

– А ты откуда сейчас говоришь?

– Из ванной. Я заперлась.

– Сиди, не выходи. Не открывай ему. Я мчусь.

– Код подъезда восемнадцать сорок три, в квартиру дверь я не заперла.

На глазах у изумленной кошки – она не привыкла к таким прыжкам в их размеренной жизни – поэт наспех оделся, скатился по лестнице и помчался назад в Москву.

Вечерний трафик спал, поэтому на пустой Ярославке он разгонялся до двухсот: плевать на штрафы.

А в это время – он очень хорошо представлял себе, что там творится, в квартире на Маломосковской, – потом оказалось, что примерно так все и было:

– Кристина, открой! Клянусь, я тебя пальцем не трону. Надо просто поговорить.

– Убирайся. Я не хочу ничего с тобой обсуждать.

– Кристина, прошу тебя! Выйди спокойно.

– Пошел вон!

– Я сейчас буду ломать дверь. Лучше выгляни, сядем и все обсудим. Я не подойду к тебе ближе двух метров, даю слово. Алиской клянусь.

Щелкнула задвижка, и девушка вышла.

– Пойдем на кухню. Просто хочу знать, откуда это видео взялось? Кто его хранил? Где?

– Не знаю. Я тоже получила его только сегодня.

– И ты не знала о его существовании? Забыла? Провал в памяти?

– Это так давно было, Валера!

– То есть твой любовник снимал тебя в порнухе тайно, ты об этом не ведала? Так, что ли?

– Боже мой, но мы такие были глупые и молодые! Я была уверена, что он стер все это! Он мне обещал!

– У тебя с ним долго все это продолжалось? Ты любила его?

– Валера, да что вспоминать! Прошло почти двадцать лет!

– А ведь мы тогда (судя по дате на пленочке) уже встречались. Значит, ты изменяла мне. Сколько эта ваша любовь длилась? И после того, как мы поженились, ты с ним тоже крутила?

– Нет, Валерочка, клянусь тебе, нет! Мы с ним расстались, и только тогда у нас с тобой началось по-настоящему.

– Ага, то есть ты использовала меня как замену? А потом? После? Когда мы уже поженились? Вы с ним виделись? Трахались? Ведь старая любовь не ржавеет, так?

– Нет, Валерочка, клянусь тебе, нет!

– Да уж, я видел, как ты ему отдавалась! С большущим удовольствием! У, шлюха!

Он замахнулся – но не ударил.

– И лизала его, гадина! И!..

Не в силах сдержаться, он схватил Кристину обеими руками за шею.

И тут наконец появился Богоявленский. Тихо и молча, как само провидение или каменный гость, он, незаметно для всех, вошел в квартиру и возник в дверях кухни.

– А ну-ка, руки от нее убрал!

Валера, бывший грозный ревнивый муж, оказался маленьким, худеньким, хлипким. Настоящим шибздиком. Поэт без труда оторвал его от Кристины. Да тот и не сопротивлялся.

– Давай, убирайся. Разве не видишь: тебе здесь не рады.

– Ах у тебя еще один! – ощерился Валера. – Новый!

– Это не твое дело! Иди отсюда! Забудь сюда дорогу! – вскинулась Кристи. – И ключи отдай наконец от моей квартиры!

– Эта квартира и моя тоже! Сколько я денег в ремонт вложил!

– Давай уже, убирайся! Или я вызову полицию!

Богоявленский в сердцах заломил руку бывшего мужа за спину и подтолкнул в сторону двери.

– Э, э! Больно! – завопил тот.

– Не блажи, а то будешь ночевать в ментовке, я легко устрою.

Наконец поэт вытолкал его из квартиры. Ключи Валера так и не оставил – но это они с Кристинкой пусть разбираются.

Да, неоднократно он слышал об этом «грозном муже», никогда не видя его, но даже не думал, что он такой глупый и жалкий. Как Кристина прожила с ним едва ли не двадцать лет и до сих пор никак не отделается?

Девушка отправилась в ванную – приводить себя в порядок.

Богоявленский по-хозяйски распорядился: достал из бара початую бутылку виски, плеснул добрую порцию себе и Кристине. Добавил льда, как любил сам и она тоже (кажется).

Наконец Кристи вернулась: умытая, не накрашенная, с припухшим носиком.

– О, Юрий Петрович, – воскликнула она, обнимая бокал с виски, – ты всегда знаешь, что нужно женщине.

– Давай, за тебя. И нелегкую твою судьбу. Чтобы горести и печали остались в прошедшем.

Они чокнулись, выпили.

Богоявленский спросил напрямик:

– Он, – имелся в виду ее бывший муж, – тоже получил то самое видео?

Она вспыхнула.

– И тебе оно пришло, Юрочка?

Он кивнул.

– Какая гадость! Где оно и у кого было столько времени! И почему этот мерзавец начал распространять его сейчас?

– Интересно, связана эта рассылка с убийством Грузинцева? – подхватил поэт.

– Боже мой, значит, они могли и Алиске это послать? Даже если нет, она все равно узнает!

Он с силой сжал ее за плечо, поцеловал по-братски в висок.

– Если разобраться, ничего постыдного в этом нет. Кто из нас в молодости не грешил – пусть первый бросит камень.

– Ах, все равно, Юрочка! Все равно! Какая гадость!.. И еще, хочу тебе сказать: Алиске я рассказала недавно. Даже Валера не знает – хотя он-то догадывается, поэтому так безумствует… Алиса не его дочь. Она – от Грузинцева.

«Понятно, – подумал поэт холодно. – Вот кого Алиса, значит, мне напоминала. Грузинцев, пострел! Значит, и здесь поспел!»

А Кристи продолжала:

– Мы ведь уже были женаты с Валеркой. А с Андреем расстались к тому времени бесповоротно. И как-то я встретила его. На улице, почти случайно. Валерка как раз тогда в отъезде был, матери своей помогал в деревне картошку копать – ну, у нас и завертелось снова с Грузинцевым. Потом муж вернулся, были разные сцены, что я тут делала без него, но я ни в чем, конечно, не призналась – такому признаешься! После этого мы с Андреем разошлись, теперь уже навсегда. А еще через месяц выяснилось: я беременна.

– Грузинцев ничего не знал о твоей дочери? Что она от него?

– Я ж говорю: мы больше не виделись. И не разговаривали. Тогда, за кулисами театра, когда ты меня к нему потащил, я его увидела первый раз за восемнадцать лет. Я и не знала, что он там, на Маросейке, играет.

– Бедная ты, бедная. Извини, что я о вашей былой страсти не догадывался. Могла бы и сказать мне.

– Зачем?

– А зачем ты к нему в его дом вместе со мной поехала?

– Мне стало интересно: посмотреть, как он живет, кто жена, дети? Потому и согласилась… У нас с ним тогда, в молодости, дикая ведь любовь была. Ну, с моей стороны, во всяком случае. Я долго от нее отходила. А потом беременность, что ли, отрезвила. И мне совсем не нравилось, когда в Алиске вдруг его черточки проявлялись. Хотелось забыть его совсем, чтоб ничего не напоминало.

Поэт сказал – почти не шутя:

– Так, может, это ты Грузинцева отравила? Отомстила за поруганную честь? За безвозвратно ушедшие годы? Нахлынула вдруг вспыхнувшая ревность?

– Ох, Богоявленский, мало ты детективов читаешь, хоть и сценарист. Разве ж такое бывает? Восемнадцать лет человека не видеть – а потом вдруг встретить и отравить? Еще, я понимаю, если б я его ножиком полоснула – на почве, как пишут в полицейских протоколах, совместного распития спиртных напитков и внезапно возникших неприязненных отношений. Но тут – отравление! К нему ж заранее надо готовиться, яд доставать, все продумывать. А ты меня за три дня пригласил. Я и маникюр свежий к мероприятию сделать не успела. И ты мне такое коварное дело шьешь! Может, с больной головы на здоровую перекинуть пытаешься?

Шутейный разговор вырулил на скользкую тему, захотелось его прервать.

– Давай лучше еще на посошок, да я поеду. Возьму такси, машину у тебя здесь брошу.

– А я бы хотела, чтоб ты остался. Алиски до утра не будет. Но безо всякого этого… Совсем ничего не хочется. Просто побудь со мной, как товарищ, защитник и старый друг. Я тебе на диване постелю. А ты мне на ночь сказку расскажешь.

– Могу даже стихи почитать.

– О нет, твои стихи не на сонный лад настраивают, а совсем наоборот.

Но несмотря на то что Кристина постлала ему на диване, а сама улеглась в свою постель в пижамке, заснули они все-таки в объятиях друг друга. И страсть в этот раз, возгораемая от «молодежного порно», оказалась даже более яркой и жесткой, чем бывала у них обычно.

Утром он проснулся раньше ее, сделал кофе, спроворил завтрак. В холодильнике нашлись яйца и молоко, и он сварганил блюдо, в котором был мастак: омлет.

Потом подбросил ее на работу – оказывается, трудилась Кристина в бизнес-центре где-то на Садовнической набережной.

А когда он ее довез и построил в навигаторе маршрут до дома, ему вдруг позвонил адвокат.

– Есть новости, – молвил деловито. – Когда сможете ко мне подъехать?

– Да хоть сейчас.

– Давайте. Часик у меня в запасе есть. Сейчас вышлю вам адрес.

И Богоявленский переменил маршрут.

История перстня – глава девятая.

Прошло 117 лет со времени его первого явления.

Апрель 1937 года.

Москва, СССР

Репрессии – как смерть. Ты знаешь, что в принципе кончина – неизбежна, но она где-то там, далеко. Не веришь в нее, даже несмотря на то что многие вокруг умирают.

Но когда Якова Сауловича Агранова, комиссара первого ранга и руководителя Главного управления госбезопасности НКВД, вдруг понизили до предыдущей его должности, «всего-то» начальника секретно-политического отдела, он задумался всерьез. Неужели и он тоже – смертен? Канет в подвалах вслед за своим недавним начальником – Ягодой, только что арестованным?

Он, любимец интеллигенции, «Аграныч», как ласково звал его Маяковский – тоже да? Может попасть под этот лемех? Под этот топор?

Он, выполнявший когда-то особые задания Ленина? Он, личный друг Сталина? С которым они еще царскую ссылку вместе, рука об руку, плечом к плечу переживали?

Но все бывает. И самые близкие вождю люди навсегда исчезали в застенках.

И смерть, говорят, неотвратима.

Но для того чтобы отсрочить, отодвинуть ее, все средства хороши.

В последнее время Яков Саулович почему-то все чаще задумывался о пушкинском перстне. Он хорошо изучил его родословную, или, как говорили антиквары, провенанс. Узнал о том пути, который проделала печатка: от Пушкина – к Жуковскому и Тургеневу. Потом – в Лицейский музей и из него благодаря похищению – к Блоку. Затем к Гумилеву и, наконец, через его, «Аграныча», руки – к Маяковскому.

И вот, после самоубийства «певца пролетарской революции» почти семь лет кольцо пролежало в личном сейфе у Агранова. Ждало своего часа.

На смену Маяку поэта ведь нет достойного.

Таланты в СССР, конечно, имеются. Даже гении. Мандельштам, например. Какая мощь образов, сила стихосложения! «Золотистого меду струя из бутылки текла так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела…»[31]

Но он ведь – явный контрик, антисоветчик. Сейчас осужден и отбывает ссылку, а скоро, вероятно, репрессии в отношении него продолжатся. Какой ему перстень? Чтоб его при новом обыске изъяли, а поэт на допросе показал, что получил кольцо от товарища Агранова?

Или вот – Пастернак. Этот пока на свободе, но досье на него пухнет, тоже, скорее, не жилец. И уж во всяком случае не тот, кто достоин носить пушкинское кольцо.

Не Демьяну же Бедному, графоману, его дарить.

Не Безыменскому или Жарову.

По поводу печатки еще стоит задуматься!

«Мы, коммунисты, конечно, всяческую мистику отвергаем. Приметы разнообразные или там сглаз – все это бабьи сказки. Но, может быть, перстень и впрямь приносит несчастье? Вы только посмотрите: Пушкин – в тридцать семь лет убит на дуэли, Блок умер – едва за сорок, Гумилева – расстреляли, Маяковский – застрелился. Один только Тургенев прожил долго, но не сказать, что счастливо, помер в муках, от рака. Так, может, кольцо это горе приносит? Оно символ рока? И тот, кто им владеет, обречен?»

Если в свете этой мысли, да учитывая, что кресло под ним, Аграновым, шатается – может, следует от перстенечка поскорее избавиться?

Мысль, что нужен для печатки следующий адресат, владела им давно. Он изучал, искал, читал.

И вот, наконец, нашел, разведал, кому мог бы кольцо подарить.

Молодой крестьянский поэт. Из самой что ни на есть смоленской глубинки. Конечно, по искусству стихотворчества – не Мандельштам, не Пастернак. И даже не Маяковский. Простенько все, безыскусно. Зато понятно от первой до последней строчки.

Его первую поэму Агранов проглядел по диагонали. Идейно все выдержано: дальняя провинция, глухая деревенщина. Идет коллективизация. Ужасные кулаки, плохие попы. Мятущийся главный герой, который, в конце концов, приходит в колхоз. Большая надежда у всех героев (и автора тоже) лично на товарища Сталина – о вожде написано с придыханием.

Судя по тексту, поэт – парень очень даже наш, советский. Комсомолец до мозга костей. Но и талантливый. Свежесть, яркость, простота – этого не отнять.

А главное, сам Хозяин, Коба, поэму этого парнишки вроде бы прочитал – и ему, говорят, понравилось.

А раз так, значит, самое время данной креатуре волшебный перстень вручить.

Агранов запросил дело поэта. В его организации на каждого представителя творческой интеллигенции имелось свое досье. Буквально – на каждого. Вся среда поэтов, прозаиков, художников, кинематографистов была пронизана сетью сексотов. (Эту сеть во многом сам Агранов плел.) Спецсообщения от агентуры поступали в огромном количестве, десятками каждый день.

Якову Сауловичу надо было предварительно узнать: не замаран ли молодой поэт в чем-то, от чего впоследствии не отмоется. Не оскоромился ли невоздержанными речами, а пуще того – заметками или стихами. (Как тот же Мандельштам выступил в 1933 году: «Мы живем, под собою не чуя страны… А где хватит на полразговорца, так припомнят кремлевского горца»[32] – кто ему, спрашивается, такое простит!)

Но тому мальчишке хотя и пытались пришить в родном Смоленске контрреволюцию, но (Агранов суперопытным глазом без труда разглядел) в деле том не имелось ни-че-го. Конечно, если б Агранов своими руками тот заговор конструировал и задача имелась – стереть в лагерную пыль, то, конечно, стерли бы. Но в Смоленском управлении и исполнители оказались неважные, и смастырить дело не постарались. А в реальности ничем себя талантливый молодой человек не скомпрометировал.

Значит, кольцо ему можно подарить. А при случае – поведать об этом Кобе. Никто ведь в точности не знает, как у товарища Сталина вызревают решения и какие аргументы становятся решающими, казнить ту или иную персону или помиловать. Может, история про пушкинский перстень, сохраненный через века, сыграет свою роль в момент, когда решать будут его, Агранова, судьбу.

В деле претендента значилось: в настоящий момент учится в МИФЛИ, проживает в общежитии на Стромынке. Конечно, комиссар госбезопасности первого ранга мог распорядиться, и кандидата немедленно доставили под белы рученьки к нему в кабинет, но… Во-первых, зачем пугать хорошего (кажется) человека. А во‐вторых (и в-главных), Яков Саулович ведь и сам, как и все прочие работающие на Лубянке, находился под перекрестным секретным наблюдением. Вызовешь к себе нового человека, и сразу, где надо, заметят и отметят: кто такой? Почему вызван? О чем говорили? Или, может, сговаривались? А не готовится ли что против партии и товарища Сталина?

Поэтому Агранов решил действовать строго самостоятельно.

Адрес проживания кандидата в деле имелся.

«Время к вечеру, занятия в институте уже закончились, поеду-ка я к нему в общежитие. От Ростокинского проезда, где корпус ИФЛИ, до общаги на Стромынке путь недальний. Если в пивную не завернул, претендент должен домой вернуться».

Из соображений конспирации решил личную машину не вызывать, поехать на метро. Тем более станция «Дзержинская» под боком. И там от «Сокольников» до Стромынки дошагать.

В Московском метрополитене имени Кагановича, открытом два года назад, Агранов, конечно, езживал – из чистого любопытства. Оно ему понравилось. Красивое, прохладное, с «лестницами-чудесницами». С огромными прекрасными залами на «Комсомольской» и «Дворце Советов».

Вот и сейчас отправился – в гражданке, конечно, чтобы нарукавными и петличными золотыми звездами народ не смущать. Но и цивильная одежда Якова Сауловича в толпе, конечно, отличала – тут он с конспирацией маленько промахнулся. Гимнастерки и бриджи люди его круга носить перестали давно, еще в двадцатые. И сейчас надевал Агранов прекрасные английские ботинки, купленные в спецраспределителе, легкое габардиновое пальто, в спецателье прекрасно пошитое, и шляпу-борсалино. И тем он, конечно, сильно отличался от затрапезной рабоче-студенческой публики в метро, где и телогрейка, подпоясанная веревкой, не выглядела редкостью.

Он ехал и думал над своей судьбой: всю жизнь положил на алтарь революции, ради этих вот людей, качающихся рядом с ним в мягком светлом вагоне. Если б не он, случилась бы у них эта сладкая нынешняя жизнь и технические чудеса навроде метро?

Ведь он с ранней юности стоял на страже рабочих и крестьян и боролся с врагами революции – а значит, простого народа. Только для них, советских людей, он, Агранов, по заданию партии и ее вождей сражался с заговорами – а когда партии было нужно, сам придумывал и формировал тайные общества, а затем разоблачал их.

Ведь если бы он их не создавал – сначала в своем воображении, а потом, благодаря следственной работе, как бы наяву, то мятежи и козни устроились бы сами. Потому что тех бунтовщиков и конспираторов, которых он выявил и в итоге казнил, только могила могла исправить.

Заговор Таганцева в Петрограде, по которому отправили к «генералу Духонину» больше семидесяти человек, поэта Гумилева в том числе.

Заговор «промпартии»… Дело Каменева и Зиновьева… Заговор с целью убийства Кирова… А потом – дело Ганина, «монархический заговор»…

Политический сыск всегда стоял на страже молодой республики Советов, не выжила б она без него и аграновских усилий.

И вот теперь его, сорокапятилетнего, полного сил и преданнейшего бойца, тоже, вслед за Ягодой, хотят отправить на самые нижние этажи Лубянки, в подвалы, где уготовят ему, верно, пулю в затылок.

Нет, он будет бороться!

И, возможно, этот пушкинский перстень, от которого он вовремя избавится, поможет ему.

В комнате общежития на Стромынке, где проживал нужный ему гражданин, расставлено было одиннадцать коек: шесть пустовали, на пяти – лежали, спали или глазели в книги. Пахло застарелым и свежим куревом, крепким мужицким духом.

Один молодой товарищ, сидя за столом, расположенном в центре помещения, пил чай, заедал бутербродом: черным хлебом, посыпанным сахарным песком. Второй за тем же столом гладил свои брючата раскаленным чугунным утюгом.

– Мне нужен товарищ Твардовский, – провозгласил с порога Яков Саулович.

Приподнялся один из лежащих – пожалуй, самый старший изо всех. Агранов вспомнил дело: гражданину Твардовскому – двадцать семь, староват для студенчества.

– Александр Трифонович, мне надо поговорить с вами. Пройдемте, пожалуйста, со мной, – промолвил комиссар госбезопасности первого ранга (или, если переводить на нынешние воинские чины, ни много ни мало – генерал армии). Он не показывал никаких удостоверений – того, как он держался, довольно было, чтобы не усомниться в самых весомых его полномочиях.

Студент встал, оставил книжку на кровати (читал «Дон Кихота») и пригладил волосы. Спросил, вроде бы улыбаясь, в шутку, но все равно с затаенным страхом:

– С вещами?

– Да что вы, помилуйте! Оденьтесь только, прогуляемся.

Гражданин Твардовский оказался хорош собой. Очень даже красивый, или, как его называли (это чекист тоже почерпнул в деле поэта), «похожий одновременно на доброго молодца и красную девицу».

– Мы надолго? – переспросил, ободрившись, студент.

– За час управимся.

– Сёма, – крикнул кому-то в комнате кандидат, – я скоро вернусь, шахматы за тобой.

«Как бы в такой безалаберной обстановке, в каковой он тут проживает, – подумалось комиссару госбезопасности первого ранга, – драгоценному перстню ноги не приделали. Или сам будущий хозяин в ломбард с концами его не снес. Доносят же про него сексоты: склонен к потреблению алкогольных напитков. Но это уже будет его проблема. Да и как говорит мудрейший из мудрых, товарищ Сталин, в ответ на сетования, что творческие работники плохо себя ведут: других писателей у меня для вас нет».

Вышли из комнаты, проследовали коридорами с высоченными потолками и покинули общежитие.

Агранов не стал представляться, но сразу взял быка за рога, начал рассказывать историю перстня. Как драгоценность от Пушкина попала через Жуковского к Тургеневу, затем оказалась у Блока. Только про Гумилева промолчал: негоже впутывать в процесс контрика, казненного по приговору революционного трибунала и изъятого изо всех энциклопедий и библиотек. Зато про Маяковского подчеркнул особо.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – вопросил студент.

– А для того, – возгласил энкавэдешник, – что ваша поэма «Страна Муравия» понравилась на самом верху. Поэтому принято совершенно секретное решение: отныне пушкинское кольцо должно принадлежать именно вам, товарищ Твардовский. Время вашего им владения неограниченно. Но партия и правительство надеются, что перед вашей кончиной вы, в свою очередь, передадите его советскому поэту, который на тот момент будет показывать в своем ремесле наиболее впечатляющие результаты. Вам же надлежит хранить данный перстень сугубо секретно, никому и никогда его не демонстрируя и ни перед кем им не хвастаясь. Нам, кстати, известно, что вы имеете тенденцию к злоупотреблению спиртными напитками, но это не должно сказаться на целостности и сохранности драгоценности. Его утрату партия, правительство и органы будут расценивать как потерю коммунистом партийного билета. В таком случае можете не сомневаться, что будете строго наказаны. Итак, держите. – И он протянул, безо всякого футляра, драгоценную печатку поэту.

Тот повертел ее в руках: золото, сердолик, иудейские буквы.

– Не может быть, – воскликнул поэт, – вы меня разыгрываете! Его в самом деле носил Пушкин? И Тургенев? И Маяковский?

– Да! Возвышенно говоря, он хранит тепло их рук. И обладание им ко многому обязывает. Так что теперь вам придется, товарищ Твардовский, быть достойным великой памяти вышеперечисленных авторов. Берите же!

Очень осторожно студент еще раз рассмотрел с разных сторон перстень, пробормотал:

– Носить его на руке, конечно, недостойно комсомольца и советского студента – но я все равно не расстанусь с ним, – и сунул в карман брюк.

– Удачи, Александр Трифонович. – Чекист потрепал поэта по плечу.

– Можно узнать, кто вы? И кто, на каком уровне принял решение о присуждении мне перстня?

– Нет, этого знать вам совершенно не надобно, – покачал головой Яков Саулович и пошел вдоль по Стромынке в сторону метро.

…То, что Агранов избавился от перстня и подарил его лучшему на тот момент поэту в Союзе (по его мнению), никак не сказалось в положительную сторону на его дальнейшей судьбе.

Вскоре, в июле 1937 года, он был арестован.

Осужден и ранним утром 21 августа 1938 года расстрелян.

В 2013 году в посмертной реабилитации ему было отказано.

Наши дни

Офис адвоката располагался неподалеку от Кремля – на Большой Никитской. Мест для парковки, несмотря на сумасшедшие цены, поблизости не нашлось. Пришлось свернуть в Газетный переулок и доехать почти до Тверской – а потом возвращаться пешком. Навстречу спешила деловая центровая столица: менагеры в дорогих галстучках и ботинках, инста-блогерши с искусственно надутыми губками, разносчики еды в желтой или зеленой униформе с коробами-холодильниками, на велосипедах.

Геометка указывала на старый доходный дом. Четвертый этаж без лифта. Квартира, некогда бывшая барской, а потом наверняка коммунальная. Теперь для нее началась третья жизнь – офисная. В одной из комнат прорубили стену и организовали приемную. Там царила очаровательная юная секретарша.

Богоявленскому подумалось, как с годами (и сменой эпох) мигрируют красивые девушки. Они всегда первыми, лучше прочих чувствуют ветер времени, перетекая туда, где деньги, слава и возможности. Когда он начинал, в конце восьмидесятых, все они были там же, где он: в редакциях – «Огонька», «Смены», «Московских новостей». Служили секретаршами, машинистками, учетчицами писем.

В девяностые красавицы плавно переместились в банки.

Потом – на модельные подиумы и презентации.

А сейчас они царят, невидимые живому глазу, в виртуальном мире – приплясывают, меряют купальники и нежатся в них, полуголенькие, под тропическим солнцем.

Секретарша в адвокатской конторе оказалась в реале чудо как хороша: видимо, мулатка, дочка азиата и русской. Прямо глаз не отвести от скуластого лица, узких бровей вразлет и голубых глаз. «Значит, – подумалось, – юриспруденция сейчас на пике».

– Артем Игоревич ждет вас, – пропела она и проводила поэта до высокой барской двери в комнату с лепниной.

Адвокат поднялся из-за стола. Горячо жал руку, усадил на диван за чайный столик.

– Что у вас новенького? – спросил он прежде всего.

Богоявленский колебался: говорить ли о письме с «домашним порно» в исполнении Грузинцева и Кристины? Откровенно говоря, неловко было. Но, с другой стороны, видео разослали непосредственно после убийства. И, возможно, – вследствие его.

Зачем некто это сделал? Хотел скомпрометировать убитого актера? Или девушку? Возжелал бросить на Кристи тень подозрения?

Так или иначе, поэт все-таки счел: надо поведать.

Рассказал о письме и о том, что получили его как минимум еще двое: сама Кристина и ее бывший муж.

– Покажите, что там, – потребовал стряпчий.

Поэт нехотя, скрепя сердце, попытался открыть файл – но тот, слава богу, не загрузился.

– У нас тут бывают перебои с интернетом, – пояснил защитник, – что вы хотите, Кремль близко. Вы мне его перекиньте, пожалуйста, по почте.

– Может быть, возможно выяснить, кто его послал? – предположил Богоявленский. – Электронный адрес явно одноразовый, но вдруг получится установить ай-пи-адрес отправителя?

Стряпчий сморщился, словно уксусу выпил.

– Были в моей практике подобные потуги. Боюсь, что вряд ли удастся на злоумышленника выйти. Но я попытаюсь, поговорю с компьютерщиками… Надо изучить тему… Однако я пригласил вас по другому поводу.

– Слушаю вас внимательно.

– По делу провели экспертизы.

– Оперативненько.

– Еще бы! Дело резонансное.

– И?..

– Грузинцев отравлен ядом растительного происхождения. Действующее вещество – аконитин, он содержится в аконите Фишера. – Присяжный поверенный достал из кармана телефон, зачитал: – Аконит – одно из самых ядовитых растений, произрастающих в нашей стране. Иначе называется борц, волчий корень или волкобой. Нередко возможно встретить его в Западной Сибири, на Урале, на Камчатке, на Алтае. Смертельная дозировка – полтора-два грамма. Аконитом приговоренных к смерти «врагов народа» травил в тридцатые годы в спецлаборатории НКВД доктор Майрановский, или «доктор смерть».

– Так что, актера спецслужбы отравили? – У поэта полезли глаза на лоб.

– Это вряд ли, – ухмыльнулся адвокат. – Невелика фигура. Притом аконит если не в Подмосковье, то на Урале и дальше к востоку растет повсюду. Если знаешь, как собирать и готовить снадобье, можно и своими силами обойтись, безо всяких спецслужб.

– Значит, это сделал тот, кто в травах толк понимает?

– Наверное. Или с травниками тесно связан. А может, в Даркнете удачно отраву купил. Разные возможны варианты…

– Надо изучить звонки и переписку подозреваемых – выйти на канал, где добывали яд.

– Ну, это не наше дело. Следствие занимается… А вот и еще интересное по результатам экспертиз. Следы аконита обнаружены только в чашке Грузинцева. Ни в какой другой посуде его отметок нет.

– А на руках подозреваемых? У нас же смывы с рук брали!

– Во-от. И здесь удивительное: ни у кого следы аконита не нашлись. Ни у одного испытуемого.

– Что это значит?

– Возможно, ошибка в экспертизе. Или – аконит подливали, действуя в перчатках, вообще с ядом никак не контактировали. Или, может, – подмешивал его тот, кого экспертизой не охватили.

– Но смывы делали всем. Даже дворецкому и слугам.

– Загадка!.. Но вас, глубокоуважаемый Юрий Петрович, иное волновать должно. А именно, – присяжный поверенный воздел худой и длинный пальчик с маникюром: – И в заварном чайнике, и в чашках всех без исключения участников застолья обнаружены следы, – Артем Игоревич заглянул в телефон и зачитал по слогам: – вещества «бром-дигидрохлор-фенил-бензодиазепин», сиречь ленозепам. И, самое для вас главное: следы того же самого вещества обнаружены на смыве с рук Богоявленского Ю.П., то есть ваших. Кстати, единственного из всех испытуемых.

– Ох ты ж господи, – схватился за голову поэт.

– Нда-с. Поэтому, вполне вероятно, вас в самое ближайшее время вызовут и попросят дать объяснения: откуда сей продукт появился одновременно и в чае, и на ваших руках.

– И что мне следователю отвечать? Уйти в несознанку? Я, мол, не я и лошадь не моя?

– Не советую. Все-таки, как мне кажется, лучше повиниться. Или – объясниться. К убийству эскапада, планируемая вами, отношения не имела, а если вдруг и имела, это еще надо доказать, что очень тяжело. Поэтому – рассказывайте! Специально идти по этому поводу с повинной в Следственный комитет не следует, но когда вызовут – ничего не утаивать.

– Не посадят?

– Посадят – вытащим.

– Обрадовали вы меня.

– Что поделаешь. Следственные органы у нас еще умеют работать. Иногда. Когда их хорошо стимулируют или задница начинает пригорать оттого, что дело резонансное.

– А какой вариант в нашем случае? Резонансное или денег занесли?

– Резонанс – это само собой. Но я также не исключаю, что одна из самых богатых женщин России принесла барашка в бумажке. Чтобы расторопней поворачивались следаки.

– Но такое возможно, если она сама заинтересована в правильном ответе.

– Но финансовое участие госпожи Елизаветы Колонковой в данном деле означает, скорей всего, что она (а значит, и правоохранители) заинтересована найти и покарать действительного виновника, а не свалить вину на невинного и подставить его.

– А если убийца – как раз она? Или ее дочка?

– Тогда мы будем бороться! – с деланым оптимизмом воскликнул адвокат.

Они распрощались.

Еще пару недель назад, до убийства и вновь разгоревшегося романа с Кристинкой, поэт не преминул бы подкатить к красавице-мулатке, обретавшейся в приемной. Чем черт не шутит, может, ей милы состоявшиеся мужчины. Как говорится, богатый мужик старым не бывает. Но сейчас – Богоявленский прислушался к себе – нет, совершенно не хотелось. Гораздо больше заботило, как выйти сухим из воды. А тело и лицо Кристинки волновало больше.

* * *

Когда Богоявленский вышел от адвоката, ему снова пришлось пройтись по Газетному переулку в сторону Тверской. Напротив почтамта его внимание привлек газетный киоск с выставленными в витрине изданиями. Он остановился, пригляделся. Заголовок на первой полосе газеты «ХХХпресс» кричал:

ПОСТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ АКТЕРА ГРУЗИНЦЕВА!

А чуть ниже:

Зять самой богатой женщины России был в интимной связи с юной красавицей!

Содрогаясь, поэт купил грязный листок. На первой странице, под кричащими шапками размещалось фото, явно сделанное с того самого видеофайла, который он (а также Кристина и ее муж) получил вчера. На нем совершенно голый молодой Грузинцев обнимал нагую юную Кристинку. Слава богу, интимные детали были, как говорят киношники, заблюрены, то есть размыты до неузнаваемости. Неопределимо оказалось также и лицо девушки. Уф, и на том спасибо!

На второй и третьей полосе был и современный Грузинцев во всей красе, топлес в качалке, и он же целующийся с Ольгой Красной (подпись – эпизод спектакля такого-то), и другие пикантные кадры из видео с Кристи. Ну и текст, разумеется. Сдерживая тошноту, Богоявленский пробежал глазами пасквиль. Ничего нового: «Говорят, часто изменял своей супруге… В качестве любовниц Грузинцева называют… – в перечислении имен, порой известных даже Богоявленскому, значилось имя Ольги Красной. – До женитьбы вел, как утверждают, совершенно разнузданный образ жизни… В распоряжение редакции попала… На видео, датированном 2002 годом, актер демонстрирует свои интимные умения с пиарщицей Кристиной К.»…

«Какие мерзкие твари! – подумалось поэту. – Как опустилась наша журналистика по сравнению со свободой, что царила в девяностые! Теперь писарчуки заняты в основном тем, что власть имущим все возможные места вылизывают, или неприкрытой пропагандой занимаются, или грязь о знаменитостях раскапывают. Другого не дано.

Но кому понадобилась эта кампания против мертвого актера?! Уже вторая публикация! Меня походя позавчера задели, теперь Кристину и самого Грузинцева. Какая мерзость! Не успели артиста похоронить, а его уже всюду полощут! Не иначе, чей-то заказ. Но чей?»

И тут, словно отзываясь на его мысли, у Богоявленского зазвонил телефон. Он глянул на определитель: «Боже мой! Как странно! Может, это как раз и есть ответ на мой вопрос: кому выгодно?»

* * *

Когда Богоявленский в восемьдесят шестом поступил на журфак, он уже был звездой. Подборка в «Юности» и готовящийся стихотворный сборник в издательстве «Молодая гвардия», к которому писал предисловие сам Вознесенский, дорогого стоили. Девушки, не исключая распоследних мажорок, наперебой предлагали юному поэту свою дружбу – невзирая на то, что жил он в хрущобе в Люберцах и папа его был «всего лишь» главным инженером районного УДХиБ (управления дорожного хозяйства и благоустройства).

Вот и Милка, одна из его тогдашних пассий, оказалась внучкой (как говорили) чуть ли не кого-то из членов политбюро. Когда они с нею прогуливались за ручку в районе журфака: Никитских, Спиридоновки и Поварской (улицы те, впрочем, именовались тогда Герцена, Воровского и Алексея Толстого), она открывала ему секретную Москву, о которой не писали в путеводителях. Показывала целый этаж на углу с Садовым, где помещается семейство Михалковых. Рассказывала, что в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот, где венчался Пушкин, ныне изучают высокое напряжение и пытаются приручить молнии – под куполом там установлены гигантские медные шары, откуда бьют вниз громовые разряды. И та же Милка однажды обратила его внимание на один из современных (в ту пору) кирпичных домов для тогдашней элиты. Шестой этаж в нем (если присмотреться) был выше, чем все другие. Девушка, смеясь, пояснила: там находилась квартира одного из членов политбюро (Богоявленский сразу забыл, кого именно).

Настоящий роман меж ними так и не случился, а вскоре, курсе на четвертом, Милка, на волне перестройки, умотала учиться в Штаты, да так там и осела.

А теперь, как оказалось, именно в ту квартиру направлял свои стопы Богоявленский.

Потому что там проживала (или снимала это помещение) владетельная теща покойного актера – капиталистка Елизавета Васильевна Колонкова.

Почему она вдруг позвонила и пригласила его? Да еще в тот момент, когда он находился неподалеку – что называется, в пешей доступности? Впору разыграться паранойе: «За мной следят! Адвокат сливает инфу богатейке!» Однако долгие и непростые годы жизни научили поэта, что случайности происходят довольно часто – значительно чаще, чем можно предположить. И порой действует странный закон парности: у тебя, к примеру, возникло дело в центре Москвы, ты едешь туда, и – бац! – появляется другая надобность побывать в тех краях, и ты, так сказать, одним махом двух убивахом.

Всякие неловкости по поводу того, что незамужняя (формально) дама принимает в своей квартире одинокого мужчину ее лет, оказались сметены с порога. Да, дверь открыла сам Елизавета Васильевна – ухоженная, в домашнем кимоно и со светящимся лицом без единой морщины. Однако в прихожую тут же заглянул ее тщедушный спутник по роковой вечеринке – кажется, его звали Игорь Борисович: в спортивном костюме и домашних туфлях, как бы намекающих, что он тут человек более чем свой.

Игорь Борисович глянул на него острым взором, разулыбался (глаза не улыбались), пожал руку своими руками, проговорил нечто вроде: «Чрезвычайно рад и польщен визитом лучшего поэта современности». От него пахнуло дорогим одеколоном и застарелым перегаром. После рукопожатия «бойфренд» хозяйки исчез где-то в недрах гигантской квартиры – и больше Богоявленский его не видел.

– Пойдемте в мой кабинет, – звучно предложила богатейка.

Квартира и впрямь оказалась огромной и роскошной – как это понималось теми людьми, что в начале девяностых получили именование «новых русских». Потолки вздымались на три с лишним метра (не обманула Милка тридцать лет назад!) В убранстве царил стиль «бешеное рококо»: позолота, красное дерево, завитушки.

Кабинет хозяйки, площадью метров сорок, оказался весь от потолка до пола отделан дубовыми панелями – в стиле английского замка или приемной главного редактора газеты «Правда». На полках громоздились подобранные дизайнером по цветам собрания сочинений. Над столом в золоченной раме возвышался огромный портрет самой Колонковой в образе Екатерины Второй – в старинном платье и с орденом на ленте.

– Можно осмотреться? – с ходу спросил поэт и, не дожидаясь ответа, подошел к окну. Оттуда открывался прекрасный вид на центр: высотка на Краснопресненской, та самая церковь Большого Вознесения и беспорядочное нагромождение домов разных эпох и стилей.

Потом он подошел и разглядел портрет, чуть не два на три метра.

– Это Сапрыкин написал, – сказала богатейка с придыханием.

На это поэт выдал, что думал:

– Плохой художник. И портрет плохой. В жизни вы гораздо лучше.

Ему нравилось играть с ней роль «инфан терибля», и он почему-то знал, что это сойдет ему с рук. Капиталистка предложила присесть на красно-бархатный диван в углу, позвонила в колокольчик. Немедленно возникла асексуальная девица – однако одетая, натурально, в белый передничек и наколку. На журнальном столике она сервировала легкий журфикс: тарелки и чашки с золотом, от Армани, тяжелые серебряные приборы; кофейник, сливки, булочки, конфеты, фрукты.

– Не было случая выразить вам свои соболезнования по случаю кончины вашего зятя, – не без умысла сразу же поднял болезненную тему поэт: интересно, как Колонкова отреагирует на упоминание о покойном?

«Получила ли гранд-дама то же послание с порнухой, что пришло мне и Кристине? Читала ли сегодняшние газеты? А может, это она сама зачем-то инициировала весь, говоря по-современному, хайп?»

Богачка с легкой скорбью молча склонила голову.

– Поэтому, – продолжил Богоявленский, – приношу вам мои самые глубокие соболезнования. И прошу передать их, по возможности, вашей дочери. Как она?

– Держится, – кивнула мадам.

– А ваши внучки?

– Маленькие – они еще совсем ничего не понимают. А Лизонька – да, она переживает, конечно.

– Но Андрей ведь был не родной ее отец?

– Нет, отчим. Она от Безбородкина, первого мужа Влады. Но Андрюшу очень уважала. Даже, можно сказать, любила. Папой, правда, не называла. Порой ругал он ее, обижалась она на него, но он был для Лизоньки большой авторитет.

Богоявленский вел разговор, Колонкова отвечала ему с почтением. Он давно заметил, что отечественные нувориши относятся к нему, как правило, с пиететом – сколько бы там ни было у них денег. Видимо, большое значение имело само наименование «поэт», а также воспоминание о том, что под песни на его стихи они, возможно, сиживали в первых ночных клубах или же декламировали их на студенческих вечерах.

– А у вас какие отношения были с зятем?

– О, Андрюшка! Милый мальчик! Вы, наверное, знаете: актеры – они как дети. Иной раз расшалятся, разбалуются. А в остальном – милые, непосредственные создания.

– Дети не пьют обычно алкоголя и наркотики не принимают, – глубокомысленно заметил поэт.

– О нет! Всякие вещества – это не про Андрея. Категорически не о нем. Он вел исключительно здоровый образ жизни. Шесть дней в неделю в качалке, ходил в бассейн, предпочитал здоровое питание. Он как-то по-современному был воспитан, это не таланты былых времен, типа Высоцкого или Даля. Понимал, что тело и лицо – его капитал, он ими деньги зарабатывает, поэтому всячески их берег и совершенствовал. Я иногда для них с Владой готовила, так не дай бог свинину пожарить на сковородке. Нет, он предпочитал паровую индейку, тушеные овощи – вот это все.

– Фу, как скучно. А говорят, богема… Но ведь промискуитет-то в жизни Грузинцева был!

– Вы тоже читали, – поджала губы хозяйка. – Я вас уверяю: девяносто процентов того, что накалякано в пасквиле в той ужасной газетенке – полное вранье. А то, что действительно имело место, – относится к временам, когда Андрей и моя Владочка даже не были знакомы. Как, например, его роман с вашей нынешней девушкой.

Узнать Кристину по фотографии, что напечатала газетка – обнаженной, с затененным лицом, да еще двадцатилетней давности, было явно затруднительно, поэтому Богоявленский сделал вывод:

– Вы тоже получили то письмо?

– Да. Как и Игорь Борисович. И Влада.

– Какая гадость. Кто же это сделал? Как вы думаете? И кому это нужно?

– Хотела бы услышать ваши предположения.

– А я – ваши. Я первый спросил.

– Раз так: у меня такое впечатление, уважаемый Юрий – мы ведь с вами без отчеств? – что кто-то хочет уничтожить моего зятя не только физически, но и стереть из памяти людской его доброе имя. Опорочить. Кто-то, вероятно, сильно ненавидит его. И гневается на него, даже мертвого.

– Это не вы ли сама? – быстро спросил поэт, глянув исподлобья.

Дама усмехнулась.

– Помилуйте! Я вложила, если говорить откровенно – но строго между нами! – столько сил и средств в эту пару (имею в виду свою единственную дочь и зятя), что мне совершенно не интересно построенное рушить. Я что, похожа на суицидника или Герострата?

– Может, актер сильно провинился перед вами? Не оправдал высокого доверия?

– Передо мной-то как он может провиниться?! Какие у тещи бывают обычно претензии к зятю? Тещам вообще (и в данном случае мне) главное важно: чтобы дочь была по жизни довольна.

– А она была довольна?

– Вы разве сами не видели?

– Ну, на первый взгляд не разглядишь, какие там могут быть у пары скелеты в шкафу.

– Так я вам скажу сама: у Влады и Андрея все было хорошо.

– Может быть, вас не во все посвящали? – Он продолжал поддразнивать, провоцировать женщину.

– Да, – вздохнула богачка, – возможно, вы правы: в последнее время из-за моей большой занятости у нас не слишком много оставалось времени на задушевные разговоры с Владочкой. Но я уверена, если бы что-то между ними случилось неприятное, она бы мне тут же сказала.

– А я бы, кстати, хотел с Владой встретиться.

– Да? Зачем?

– Меня в чем-то подозревают, я не понимаю в чем, и хочу оправдаться.

– Подставив меня или мою дочь?

– Если вы невиновны, как я могу вас подставить? Какие у меня есть рычаги и возможности? Я ведь не какой-нибудь продажный коп.

– Логично… Думаю, ваше с нею рандеву можно устроить. Я сама позвоню дочери и сговорюсь. Мы ведь с ней по соседству проживаем – там, в пригороде, на Николиной Горе. Вы когда свободны?

– Я, в принципе, по жизни свободный человек. Правда, по вторникам и четвергам у меня по вечерам семинары для молодых поэтов в литературной школе.

– Как интересно! Жаль, я не пишу стихи – а то пришла бы к вам на семинар.

– Мне кажется, вы сами многому и многих можете научить, – отпасовал женщине комплимент поэт.

– Да, наверно, это правда, – приняла мечтательный вид богачка.

– Скажите, а вот перстень… Что вы о нем знаете?

Богоявленский все время следил за реакцией собеседницы. Он свято верил в свою прозорливость и в то, что он сможет разглядеть, когда ему врут или лукавят.

– Перстень? Какой перстень? – неприкрыто изумилась Колонкова.

– Который был на вашем зяте в день убийства. И который, – поэт решил сыграть в открытую, – вдруг исчез с пальца в момент его смерти, когда погас свет. А потом вдруг загадочным образом обнаружился в моем собственном багаже, в той комнате, что занимали мы с Кристиной.

– Как интересно! – округлила глаза дама.

– Так вот: что вы о нем знаете, о том кольце? Что-нибудь зять о нем рассказывал? Где он его купил? Или ему подарили?

– Постойте. Дайте подумать. Мне он ничего о печатке не говорил, это точно. И разговоров о нем я между зятем и дочерью не слышала. Появилось кольцо у него, по-моему, полгода назад. Или пару месяцев… После того, как они с Владой и девочками съездили отдохнуть.

– А где они были?

– Пару недель во Франции, надо же было Лизочке-младшей, наконец, Париж показать, а Аксинье с Меланьей – Диснейленд. Потом они немножко на Лазурном Берегу потусили, а потом Андрюшка, Влада и младшенькие в Сочи переехали. А мы с Лизочкой отправились на Камчатку.

– О, не ближний свет!

– Я же оттуда, вы не знали? Хотела внучке историческую родину показать. А потом ее у своей мамы – прабабушки то есть – оставила. С ней не забалуешь, да и Лизе надо узнавать родную сторонку, не все же на Лазурных Берегах! Но в итоге Лизхен-младшая вернулась довольная. Поздоровевшая, загоревшая, и с матерью моей они общий язык нашли…

– Я о перстне хотел бы узнать, – напомнил поэт.

– Да, по-моему, после той поездки, сначала во Францию, а потом в Сочи эта печатка у Андрюшки появилась. Мне кажется, он очень ею гордился.

– Может, какую-то историю о ней рассказывал?

– Нет, нет, ничего такого я не слышала.

– А он кольцо собственноручно купил или кто-то подарил ему? Может, Влада?

– Не знаю, ничего об этом не слышала.

Все время, пока они говорили, Колонкова потчевала поэта: наливала ему кофе («черный, без сахара, пожалуйста»), предлагала то булочек, то конфет, а когда он отказался, самолично почистила и порезала грушу, преподнесла ему на золоченой тарелке.

Ей несколько раз звонили. Пару вызовов она досадливо сбросила, на один ответила односложно: «Да, начинайте». На второй: «Нет, ни в коем случае». Звонили и Богоявленскому, однако он, как гость, не счел возможным отзываться.

Параллельно он все думал: «Зачем она меня пригласила? Да настойчиво, уверяла, что срочно». Переспрашивать он не стал. Предпочитал выяснить, пока суд да дело, то, что важно было ему. Ждал, когда она сама поведает. И вот гранд-дама наконец заявила:

– Моему бизнесу ужасно вредят эти публикации, письма. – Она сделала брезгливый жест. – Слушайте, у моей компании – больше ста тысяч пунктов выдачи заказов по всей стране и почти пятнадцать миллионов покупателей в сутки. А тут эта ужасная секс-рассылка, подметные статьи в желтой прессе! Вдобавок начался вирусный копипаст этого гадского видео с моим зятем в соцсетях. В «Ютьюбе» больше миллиона просмотров. А шапка, видели, какая у ролика? «Зять Колонковой развлекается!» Ничего себе! Совершенно мне не надо, чтобы это связывали со мной, с моим добрым именем, с моей компанией.

– Сочувствую, – пробормотал поэт.

– Вы ведь близки к этим кругам – я имею в виду СМИ, издательства. Так скажите, как мне остановить это?

– Разве у вас нет пиар-менеджеров? Специалистов по кризисному управлению?

– Да что они могут, эти мальчики-девочки! Всякие предложения суют мне, из своих западных учебников. «Собрать пресс-конференцию». Просто фу!.. Вы опытный, поживший человек. Наверняка со связами в этом мире. Скажите: что мне делать?

Она подалась через кофейный столик. Жест был наверняка отработан – возможно, не одним десятком подобных бесед и откровенных вопросов с ее стороны. Кимоно распахнулась и широко, гостеприимно обнажилась грудь. «Вполне годная», – заметил про себя Богоявленский. Конечно, дама моментально как бы спохватилась, запахнулась. Однако нужный мотив интимности был создан. Поэт ответил с присущей моменту откровенностью:

– Зашлите человека в эту газетку, «Икс-икс-икс-пресс». Она же пока одна вас атакует? Пусть придет туда от вас гонец. Намекнет, что готов заплатить. Они публикации прекратят – вопрос только в цене.

– Хм. А сколько им занести?

– Понятия не имею. Сколько вам не жалко, и чтобы размер мзды моментально сбил с ног и отказаться от нее оказалось невозможно. Я думаю, у вас в команде есть опытные переговорщики, которые сумму по реакции контрагентов смогут определить.

– Спасибо за совет. Теперь вот еще что… Знаете, Юра, – дама чуть засмущалась и даже отчасти зарделась, – я хотела бы написать книгу. Такую, знаете, биографическую и мотивационную. О своей судьбе. О том, как я состоялась. О моем бизнесе. О моих деловых принципах.

– Прекрасная идея.

– Разумеется, я не самолично собираюсь водить перышком по бумаге. Мне понадобится опытный человек, талантливый писатель, чтобы выслушал мою историю, а потом перевел в письменную форму. Скажите, сколько это может стоить?

– Само издание? Зависит от типографии, бумаги, иллюстраций.

– Ну, с этим я разберусь – а вот само написание? Гонорар моему соавтору? Как это называется? Литературному шерпу? Или негру? Негр сейчас звучит неполиткорректно.

– Американцы говорят «хост-райтер»: «автор-привидение».

– О, чудесно. И сколько такое «привидение» запросит за свои услуги?

Богоявленский понял, куда клонится разговор, и быстренько прикинул: «Обычная цена написать книжонку за богача – тысяч десять евро. Она миллиардерша – значит, двадцать. А потом, как говорят: задумай на переговорах сумму и умножь на два. Стало быть, сорок штук. Или для ровного счета – полста».

Эту сумму и озвучил.

Колонкова кивнула и ожидаемо спросила:

– А вы не могли бы взяться за эту работу? Для меня?

Она совершила еще один явно обдуманный жест: закинула ногу за ногу – кимоно снова распахнулось, теперь уже в нижней части, продемонстрировав большое и упругое бедро – не без целлюлита, но еще очень даже аппетитное.

– Да что вы! – стал отнекиваться Юрий Петрович. – Никогда я не занимался ничем подобным.

– Да? А мне кажется, – проговорила богачка таинственно, – между нами могла бы возникнуть творческая связь. Ведь она тут важнее всего. Я вот смотрю на вас и думаю, что вам могла бы рассказать о моей жизни, пожалуй, все и без утайки. Иному щелкоперу наврала бы с три короба, а вам – пожалуйста.

– Спасибо, конечно, за доверие. Но это ведь огромная работа. Многомесячная. И вот представьте: мы начнем, а потом вы охладеете. Или вас закрутят дела. Да и меня могут закружить обстоятельства. Оксфорд планирует пригласить с курсом лекций.

– Давайте все-таки попробуем! Я вам прямо сейчас переведу аванс, не возвращаемый ни при каких условиях. Десять тысяч европейских денег. Мы с вами напишем первую главу. А если дело пойдет, я вам заплачу не пятьдесят, а сто тысяч.

«А что? – подумалось поэту. – Новый опыт. Почему не тряхнуть стариной? Помню, на практике на третьем курсе, в «Новороссийском рабочем», сколько пришлось литзаписей делать за докеров да капитанов буксиров! Деньги никогда лишними не бывают. А главное: будет регулярный доступ к самой Колонковой – а ведь она, возможно, и есть главный стержень дела об убийстве. Нет, вряд ли собственноручно убила – но по всему судя, тайна гибели Грузинцева кроется в семье».

Видя, что он колеблется, дама потянулась за телефоном – как видно, отправить ему денежный перевод.

– Нет-нет, – проговорил он, – торопиться не надо.

«С ней поработать, конечно, будет интересно. Наверняка многое видела, пережила, прежде чем свой бизнес построила. Вдобавок: в деньгах есть какое-то дьявольское очарование, богачи притягательны, и женщины-толстосумы не исключение.

Но, с другой стороны, кто знает: может, это способ купить меня – чтоб я в расследование убийства дальше не лез. Не исключено ведь, что она сама или дочка ее замешаны. Обе вместе или порознь».

И он сказал:

– Давайте попробуем пока безо всякого гонорара или аванса. Мы с вами посидим, вы мне о себе расскажете. А я погляжу, сумею ли из этого материала что-то выжать.

– Когда вы можете начать?

– Хоть сейчас.

– Прекрасно. Еще кофе? Чего-нибудь покрепче? Или пообедаем?

– Давайте не будем отвлекаться.

Он вытащил из кармана телефон, положил на стол, включил диктофон.

– Будете записывать, да?.. Я говорила, что я родом с Камчатки. Отец мой, Василий Палыч, вертолетчиком был, его в Петропавловск после училища распределили. Ну, и мама, Нина Ивановна, с ним, конечно, поехала. Хотя она по образованию – инженер железнодорожного транспорта. А на Камчатке – ни одного километра железных дорог нету. Да там, впрочем, и с обычными дорогами негусто. Всюду только вертолетом долететь, и папаня уважаемый человек был, работы у вертолетчиков всегда полно. Он в восьмидесятом погиб, когда мне двенадцать лет было.

– Разбился?

– Нет. В советское время вертолеты на Камчатке, представьте, не бились. Поехал с другом на рыбалку. Лодка перевернулась, друга нашли, мертвого, а папу – нет. Так пять лет его считали без вести пропавшим, потом признали погибшим.

«Может, – промелькнуло у новоявленного литзаписчика, – на самом деле выжил? Убежал из семьи, живет под чужим именем? А сейчас нашелся и убийство Грузинцева организовал?.. Ох, ну такая история – для приключенческих романов. И главный вопрос: зачем? Каков мотив? Возникнуть из небытия и убить мужа внучки? Очень странно».

А дама продолжала:

– Мамочка моя, за неимением на полуострове рельсов и шпал, стала в школе работать, физику преподавать. Опять же за мной присмотр. Но я там прозябать не хотела. У меня с юных лет, сколько себя помню, идея была: сбежать на материк. И еще я с детства видела себя крупным руководителем. Типа директора завода. Как в фильме «Москва слезам не верит». Поэтому, как только аттестат получила, так и усвистала. И мамочка не против была. Посадила меня на «Ил‐62», и через девять часов: здравствуй, Москва! Поступила я в Технологический, там с ходу место в общаге давали. Мне ж было все равно, чем в будущем руководить – автомобильным заводом, цементным или бумагоделательным.

– Вы в итоге со своей нынешней компанией исполнили свою мечту, – заметил усмешливо Богоявленский.

– Практически. Если считать, что у нас больше двадцати тысяч занятых, а число тех, кто на франшизе, к двумстам тысячам приближается… Короче, я в Москву приехала – а тут как раз перестройка. И – первая любовь. На третьем курсе я замуж вышла, влюблена была, как кошка. А в 88-м у нас Владочка родилась, дочурка моя единственная.

– Как вашего мужа звали?

– Никита Косовцев. Мажор был страшный. И деляга. Мы с ним уже в 87-м видеокафе открыли – помните, были такие? Чуть не первое в Москве. Модное! Можно было привести девушку в заведение, вам там по чашке натурального кофе сварят (что редкостью для тогдашней столицы было), полузасохшее пирожное, миндальное колечко дадут и на телевизоре через кассетный видюшник кино покажут. Боевик, типа «Робота-полицейского», или эротику, «Эммануэль». Цена билета – полтора рубля. Кооперативное движение, все такое. Потом мы еще парочку заведений открыли, всякие видеозалы. А потом быстро поняли, что рентабельность – крайне мала, и стали заниматься тем, на чем многие тогда состояние сколотили: купи – продай… А Владочку, мою кровиночку, я после полутора лет декрета мамочке моей Нине Ивановне на Камчатку отвезла – она как раз в ту пору на пенсию вышла…

– Мама ваша так и осталась там? Вы ее «на материк» не вывезли? С вашими-то возможностями?

Поэт помнил по своему опыту, что успех любого интервью, даже самого комплиментарного – задавать резкие, а порой острые вопросы.

– Не хочет, – развела руками миллионщица. – Привыкла. Дикая природа, лес, травы. Свой участок, на нем, представьте себе, личный горячий источник, такая, как там у нас говорят, домашняя «паратунка». Я ей, конечно, дом построила по высшему разряду, с бассейном. Сама люблю туда вырываться – на Новый год, к примеру. Лежишь, представьте, в горячей водичке в собственной огромной теплой ванне под открытым небом, а на тебя снежок сыплет… Вот внучку туда впервые свозила… Дочка тоже любит бывать… Но не будем отвлекаться… Мы с Никитой к 89-му году и банк свой открыли, и товарно-сырьевую биржу, и платные медуслуги стали оказывать. Начали на заграничный рынок выходить, туда лес шлем, оттуда видюшники получаем и компы, первые «пи-си эй-ти икс-ти с любой периферией»… Денег имели по сравнению с обычным советским человеком (которыми мы все, в сущности, тогда являлись) просто вагон. За границу впервые поехали, в Америку, купили, если своими словами, места в делегации отечественных кооператоров… Ну и рэкет, конечно, начался, наезды пошли на нас всякие…

– Здесь, пожалуйста, поподробней. Конфликты любое произведение только украшают.

– Ой, – отмахнулась гранд-дама, – это Никитос все решал, урегулировал. Я как бы не в курсах была.

– А куда, извините за вопрос, этот ваш первый муж делся?

– Он убрался много позже. Уже после краха Союза и второго путча, в девяносто четвертом году. Никита, можете себе представить, пропал. Так его до сих пор и не нашли, ни его самого, ни тело.

– Точно как вашего папеньку?

– Да, я об этом совпадении тоже размышляла… Но не я – его, если вы на это намекаете. Мы тогда с Никиткой хоть и разошлись, но я его уважала. Да и делить нам с ним было нечего. И как я могла покуситься на отца моей дочери! Нет, у него какие-то проблемы с дагестанцами, как я слышала, возникли, задолжал он им, а они в бизнесе народ безжалостный…

– Ладно, стоп. – Богоявленский поднял обе руки ладонями вверх. – Все хорошо, интересно. Но звучит пока как журналистское интервью. Родилась-училась-вышла замуж. А вы – замахиваетесь на книгу. Значит, у нас должны появиться картинки и истории.

– Это как? – заинтересованно вопросила Колонкова.

– Вы мемуары Обамы читали? Не президента Барака – его воспоминания у нас не перевели, он там наших поливает, а жены его, Мишель. Там она, к примеру, описывает свой первый поцелуй со старшеклассником на заднем дворе их домика в Чикаго: кругом висело белье для сушки. Как она писала: маленький теплый поцелуй… Или – что она думала, когда Барак сделал ей предложение…

– Понятно. Вам, как и всем, нужна клубничка.

– Да нет же. Вы не поняли. Нужны картинки. К примеру, что вы чувствовали, когда одна, в семнадцатилетнем возрасте летели из Петропавловска-Камчатского в Москву. Какими глазами смотрели на тогдашнюю столицу. Что думали, когда ехали из аэропорта в общагу Техноложки… Вот такое надо, человечное. Поэтому вам задание на дом: вспомнить, как по-настоящему все было.

– Хорошо. А пока интервью закончено?

– Полагаю, да.

– Слава богу, а то у меня дел полно. Может, все-таки останетесь пообедать?

– Нет, спасибо. – «Как там учил граф Монте-Кристо: никогда не преломлять хлеб в доме врага? А она, возможно, враг. Точнее, безжалостный отравитель – ведь такое не исключено».

Он откланялся. Игорь Борисович больше на горизонте не появился.

В этот раз поэт припарковался неподалеку от Дома литераторов. Пока шел, вспоминал, каким притягательным было это место для него (и для многих!) в молодости, в советские времена. Как впервые его привели туда старшие товарищи году в восемьдесят восьмом. С какой гордостью он стал ходить туда, когда получил корочку Союза советских писателей, и как это все быстро кончилось вместе с закатом СССР и всей эпохи.

История перстня – глава десятая.

149 лет со времени его явления.

Февраль 1969 года.

Москва, СССР

Он не любил пить на людях.

Когда это начиналось, запирался на даче. Родные доставляли водку.

Запои были побегом от действительности, когда давление советской власти становилось совершенно невыносимым.

Но сейчас они пришли с парой членов редколлегии «Нового мира» в ЦДЛ – и он развязал здесь.

Ничего страшного: шофер на личной «Волге» проследит, отвезет на дачу. А то, что разнообразные братья-писатели, явившиеся в ресторацию, увидят его пьющим – все равно мирок узкий, и так все всё друг про друга знают. Разве что новость по Москве разлетится: Твардовский опять запил. Но не такая уж на самом деле и горячая будет новость. Скорее, привычная.

Те, кто с ним обедал сегодня и с кем он выпил по первой рюмке, уже ушли, и Александр Трифонович остался за столиком в одиночестве. К главному редактору «Нового мира», лауреату Ленинской премии и трех (бывших) Сталинских премий, трижды кавалеру ордена Ленина и автору «Тёркина» в ЦДЛ было отношение особое, и столик ему предоставляли один из лучших.

Сегодня утром, подчиняясь странному наитию, Твардовский взял из домашнего сейфа тот самый пушкинский перстень.

Тогда, в тридцать седьмом, вскоре после визита в общежитие на Стромынку державного гостя в безупречном пальто он отправился в ифлийскую библиотеку и пролистал подшивки «Правды» и «Известий» за несколько лет.

Он догадался – по виду, одежде и манерам своего гостя, – что тот, скорее всего, служит в НКВД, и не на последних должностях. И вот нашел в «Правде» фото: в мундире, с четырьмя ромбами и звездой на рукавах и петлицах – «т. Агранов, комиссар госбезопасности I ранга».

Кольцо, якобы пушкинское, Твардовский тоже в библиотеке ИФЛИ изучил. Выходило по фотографиям и описаниям, что оно – то самое, принадлежавшее когда-то «солнцу русской поэзии». И судьбу его официальную проследил – вплоть до покражи из Лицейского музея.

А дальше никаких сведений не имелось. О том, что оно принадлежало Блоку и тем более Маяковскому (как утверждал Агранов), ничего не говорилось.

Про дальнейшую судьбу Агранова в тогдашних газетах не писали. Но в тридцать восьмом году стали шептаться, что его взяли и, скорее всего, шлепнули. И у Александра Трифоновича появился искус: выбросить подарок от греха подальше.

Но как его можно было связать с арестованным? Разве что кто-то из парней, которые в общежитии на Стромынке стали свидетелями того визита, вспомнит и донесет – но прошло уже полтора года. Да и выкидывать столь знаменитую печатку было откровенно жаль.

Так и сохранил он кольцо, пронес через две войны (Финскую и Великую Отечественную) и все перипетии послевоенного времени.

И теперь порою думал: а выдержал ли он сам испытание печаткой? Смог ли продолжить ту линию – от Пушкина, Тургенева, Блока?

Что говорить: иные главы «Василия Тёркина» оказались чертовски хороши. И некоторые куски из «Дома у дороги». И «Тёркин на том свете». И «За далью даль». И другие стихи, особенно военные. «Я убит подо Ржевом», к примеру.

Мог он написать больше и лучше? Конечно, мог. Но он делал все, что в его силах. Все, что возможно. Все, что позволяло время.

В последние годы главным его детищем стал журнал. Когда тебе больше десяти лет постоянно приходят письма от простых читателей, библиотекарей и инженеров из Вязьмы или Читы: «Ваш “Новый мир” – это глоток свежего воздуха, мы ждем каждого номера», – разве это не признание?

Он нашел и пробил, через самого Хрущева, рассказ бывшего зэка, никому не известного, – эта публикация стала в 1962 году всесоюзной и мировой сенсацией. Как жаль, что Солженицын с тех пор пошел дальше – а советская-то власть откатилась назад, и теперь речь идет чуть не о полном запрете лучшего писателя земли русской.

Были и другие открытия. Да сколько! И сколько за них Твардовского били! И Овечкин. И Виктор Некрасов. «Тишина» и «Двое» Бондарева – когда тот еще работал честно. Публикация «Театрального романа» Булгакова.

А еще – Можаев. И Грекова. И Василь Быков. И Василий Белов. И Фазиль Искандер. И Юрий Трифонов. Что говорить! Вся лучшая советская, русская литература шла через его журнал. Много это или мало – сначала четыре года в пятидесятых в «Новом мире» и еще десять лет сейчас. Можно этим оправдать пушкинский перстень?

В зал зашла небольшая компания. Ресторан ЦДЛ обслуживал только своих: членов Союза советских писателей. Чтобы в Союз вступить, надо было пробить в печать хотя бы одну книжку, а лучше две. У многих на это десять-пятнадцать лет уходило, а то и вся жизнь. Зато если членом Совписа станешь, приходило счастье: путевки в дома творчества за символическую сумму, творческие командировки, выступления (за деньги) на заводах и предприятиях, оплаченные больничные. Можно было уже ничего не писать. Многие члены ССП так и делали.

Вновь пришедшую компанию составляли люди известные.

Двоих из них Александр Трифонович знал лично, но не очень любил. И, несмотря на всесоюзную и чуть не мировую славу, у себя в журнале никогда не печатал. Считал, что пижонства и выкаблучивания в каждом из них больше, чем поэзии. А они, наверное, полагали его упрямым стариком, замшелым деревенским, колхозным дедом.

С этими двумя самыми популярными поэтами на Руси прибыла парочка: явно не члены ССП, а гости. Один – тоже поэт, да только ни одной его строчки до сих пор не опубликовали – хотя стихи знала и распевала вся страна. Да и в лицо каждый ведал, кто таков – он ведь был актером. И сейчас по залу пронеслось: «Высоцкий, Высоцкий», хотя в этих стенах знаменитостей ох каких видывали.

Рядом с бардом – тоненькая, худенькая, миленькая, красивенькая женщина. Кажется, актриса, иностранка. Как говорили, француженка, что ли.

Компания уселась за лучший стол. Деньжата у них всегда водились, притом валюта, да и лестно обслуге было потрафить столь популярным гостям: от них ведь официант с метрдотелем и сборник поэтический смогут получить с автографом, и билеты на престижный спектакль на ту же Таганку.

Александру Трифоновичу два поэта поклонились издалека, с громадным уважением. Он кивнул им.

Француженка, кажется, спросила у спутников, кто он таков. Получила разъяснение и после этого время от времени на Александра Трифоновича поглядывала, рассматривала поверх столов.

А у него – возможно, после выпитых двухсот граммов – вдруг явилось ясное осознание: журналу пришел каюк. Не сегодня-завтра его снимут. После вторжения в Чехословакию, полного запрета Солженицына, посадки Синявского и Даниэля – не осталось в СССР защитников настоящий правды, кроме «Нового мира». Последний редут. И его тоже скоро сомнут.

А раз журнал кончится и его, Александра Трифоновича, попросят на выход, то ведь и жизнь без любимого детища пресечется. Снова заниматься одним только «приусадебным хозяйством» (как он именовал свои собственные стихи) он вряд ли сможет. А на торжественных собраниях с орденами на лацканах высиживать – тем более.

Он подозвал официанта. Тот согнулся не по-советски угодливо: «Чего изволите, Александр Трифоныч?»

– Принеси-ка мне еще графинчик. Закуски. Рюмку чистую. А там, видишь, Высоцкий сидит. Пригласи его за мой столик. Только строго скажи, что одного. Остальных мне не надобно.

Спустя две минуты бард со всем почтением подошел. Твардовский протянул ему руку, представился. Тот пожал: «Я, конечно, знаю, кто вы».

– Присядьте. Выпьем.

– Почту за честь.

Налили, чокнулись.

– Ваше здоровье, Александр Трифонович.

– И вам не хворать. Я почему вас позвал. Слышал ваши песни. Там слишком много сиюминутного и злободневного. Возможно, это хорошо. Публика вас обожает. Но у вас есть и настоящие стихи, Владимир, как по отчеству?

– Семенович, но это не важно. Мне тридцать с хвостиком. И для такого человека, как вы, я рад быть просто Владимиром.

– Есть у вас в стихах настоящие бриллианты – в ряду проходных и простоватых. Да, вы говорите с читателем, слушателем на его языке, и это хорошо. «А люди все роптали и роптали, а люди справедливости хотят…» Как там у вас дальше?

– «Мы в очереди первыми стояли, – а те, кто сзади нас, уже едят»[33]. Очень рад, что вы знаете мои стихи, Александр Трифонович.

– Или вот это: «Возвращаются все – кроме лучших друзей, кроме самых любимых и преданных женщин»[34]. Это тоже хорошо. Или «Дайте собакам мяса – может, они подерутся. Дайте похмельным кваса – авось они перебьются»[35]. Ах, Владимир Семенович, мог бы я им всем напоследок устроить еще одну штуку: собрать подборку ваших стихов, да и рвануть ею в «Новом мире». Но, думаю, вы поймете меня: это не нужно будет по большому счету ни вам, ни журналу. К вашей популярности, и без того всесоюзной, это ничего не прибавит, а журнал – он ведь с вашими стихами еще скорее пойдет ко дну. Да и друзья, которые сегодня вас так милостиво привели с собою в ЦДЛ, больше, думаю, брать вас сюда с собой не станут… Им приятно опекать, а не завидовать. Но зачем же я вас позвал? Хочу предложить вам иное. Я уже стар и близок к концу. Выпьем, и я вам расскажу.

И четырежды лауреат и трижды орденоносец поведал барду о том самом перстне, который от Пушкина, транзитом через Блока и Маяковского, оказался у него.

К столику подошла спутница Высоцкого, обратилась к Александру Трифоновичу с легким и милым акцентом:

– Мне сказали, что вы знаменитый советский и русский поэт Твардовский. Я вас очень много читала, и я так счастлива познакомиться с вами. Меня зовут Марина Влади. – Она протянула свою лебединую руку.

Поэт привстал и церемонно поцеловал ее.

– Иди, Маринка, назад к этим, – досадливо погнал ее бард. – У нас тут серьезный разговор.

Они, только вдвоем, снова выпили и закусили селедочкой.

– Не сомневаюсь, что среди огромного количества советских поэтов найдется немало претендентов на этот перстень – есть среди них и достойные, и талантливые, и просто прекрасные во всех отношениях. Ваши спутники в том числе – я уверен, что они, особенно Евтушенко – только, пожалуйста, без передачи, – за это кольцо и меня удавят, да и сами удавятся. Только я хочу передать эту печатку вам. Вы молоды, но не в этом дело. Вы любите слово и чувствуете его. И еще – вы честны. Это всегда видно в поэзии. Возьмите перстень, только не надевайте его. Носите его втайне. Не хвастайтесь им, даже по пьянке. Я думаю, что кольцо этого не любит. Да и ваши собратья из театра или тем более литературной среды охотно прирежут вас за него за общим столом (как писал второй из ваших сегодняшних собутыльников). Поэтому – держите, гордитесь, но втуне. Работайте над своими стихами тщательней. И идите уже к своим, а то сейчас ваши спутники лопнут от ревности, что мы с вами так долго беседуем. Видите, как они вашу даму в отместку пытаются соблазнить?

– Да где им!

– А она, чтобы вас раззадорить, делает вид, что поддается на ухаживания. Красотка. Будьте с нею счастливы.

– Я постараюсь, Александр Трифонович. Но вы уверены, что не поспешили, отдавая мне кольцо? Ведь у вас впереди долгие годы жизни.

– Нет, Володя, нет. Идите.

…В следующем году, 1970-м, Твардовского отстранят-таки от руководства «Новым миром». Он сгорит от скоротечного рака.

На похоронах, на гражданской панихиде в том самом ЦДЛ, переполненном сотрудниками в штатском, на сцену вдруг выйдет Солженицын, к тому времени уже совсем опальный в СССР (но получивший Нобелевскую премию), и скажет, невзирая на огромное количество сексотов: «Мы хороним великого русского поэта, замученного большевиками».

Наши дни

В последующие несколько дней ничего не происходило.

Кроме как по работе – из издательства и литакадемии – Богоявленскому никто не звонил. Ни Колонкова, ни адвокат, ни продюсер Петрункевич.

Его не вызывали на допрос – чего он, признаться, с трепетом ждал.

Не приходило новых подметных писем.

Не выходило грязных статей – неизвестно, произошло это само собой или Елизавета стала действовать, по его ли наущению или другими способами.

Он кормил на даче себя и Масю, убирал листья, подвязывал к зиме малину и белил стволы плодовых деревьев. Писать решительно не хотелось – ни стихи, ни что-либо еще.

Но потом вдруг позвонила Кристи. Вся в слезах.

– Юрочка, приезжа-ай…

– Что случилось?

– Алиска пропала!

– Что? Как? – вскричал он, уже начиная одеваться. – Давай рассказывай!

Снова, как при разборке с «мужем Валерой», он мчался во весь опор по Ярославке, презирая правила дорожного движения.

Правда, на сей раз время было дневное, и машин – огромное количество, поэтому он реально рисковал, подрезая грузовики и обгоняя справа тех, кто тупил на скоростной полосе.

А параллельно – как это было с тем же Валерой – представлял себе, со слов Кристи, их роковой разговор с дочерью.

И почему-то ему казалось – фантазия богатая, жизненный опыт большой – что он в своем воображении недалеко ушел от реального столкновения двух родных друг другу женщин.

Дело было прошлым вечером, на кухне, после ужина.

– Я вот все думаю, мамочка, – проговорила Алиса, и в голосе ее чувствовался яд, – как ты вообще сумела почти двадцать лет молчать, как партизан?

– Ты что имеешь в виду? – переспросила Кристина, хотя в глубине, конечно, понимала, куда клонит дочь.

– Ты столько времени обманывала папу. И меня. И бабушек-дедушек. И всех вокруг. И я всю свою жизнь называла и считала Валеру – папой, хотя никакой он мне на самом деле оказался не папа. Вся жизнь вышла полным враньем.

– А чего ты хотела? Чтобы я – что?

– Чтобы ты была элементарно честной! Честно сказала бы мужу: «Да, я оступилась. Изменила. Дочка, которую ты так любишь, – не от тебя».

– И тогда бы я лишила тебя отца. Разрушила нашу семью.

– Значит, жить во лжи – лучше?

– Ох да что ты судишь? Откуда тебе-то знать, как лучше?

– Откуда? Оттуда, что ты меня сама учила, мамочка. Что врать нехорошо. Что всегда надо говорить правду. И признаваться в своих проступках. Даже самых неблаговидных. А сама двадцать лет – каждый день лгала, лгала, лгала…

– Я это делала ради тебя!

– А ты меня спросила: оно мне это надо? Ты это делала – ради себя! Чтоб был хоть какой-то мужичонка рядом: да, слабый, не очень умный, зато верный и с большими ушами, на которые ты двадцать лет свою лапшу вешала, а он как бы и не замечал. Или вид делал, что не замечает. Я что, не знаю про твои романы? И про Богоявленского, и других? А Валера тебе всё верил и верил… В итоге ты и ему жизнь испортила, и себе! И мне заодно!

– Не тебе, малолетке-шалашовке, меня судить!!

– И не тебе, дрянь, порнозвезда, гребешься на всех экранах в «Ютьбе», меня учить!

Тут Кристина залепила дочери подзатыльник, да с такой силой, что у той аж в голове загудело.

Алиска кинулась в прихожую, набросила плащик и выбежала вон, хлопнув дверью…

Было это вчера за полночь, но она не появилась ни утром, ни днем. Телефон был выключен и находился вне зоны приема.

Пока поэт несся на Маломосковскую, у него в голове сложился план.

В квартире он только утешил Кристину, дал ей поплакать у него на плече, а потом спросил:

– У Алиски сегодня в училище занятия есть?

– Должны быть.

– Тогда сиди дома и жди.

И он снова полетел. Купил по дороге цветов – опять огромный, но асексуальный букет из снежно-белых роз. Он всегда помнил, что разговор с женщинами, тем более с актрисами, легче всего начинать цветами.

Через сорок минут он был уже в районе Арбата. Словно богатенький папик, охотник до юного тела, поджидал старлетку на выходе из училища.

И вот Алиска появилась. В компании. Что-то весело обсуждающая. Увидела его, изменилась в лице, расширила глаза – сыграла удивление, да с перебором.

– Вы?!

Богоявленский подошел, тепло улыбнулся, протянул букет. Она отослала своих сокурсников. Они отошли на приличествующее расстояние, но глазели на мизансцену, раззявив рты.

– Поздравляю тебя, – сказал поэт с улыбочкой.

– С чем это?

– Зачет тебе. Этюд «ссора с матерью» отыграла на пять. А теперь давай возвращайся в семью.

Она сначала спрятала личико в розы, а потом расхохоталась. А затем, помня о зрителях, наигранно-нежно взяла Богоявленского под руку и прижалась к нему бочком, демонстрируя новый этюд: «меня после учебы встретил богатый папик».

И он, подыгрывая, гордо повел ее в сторону Нового Арбата, где припарковал свой лимузин.

Спустя час они оказались на Маломосковской, где обе женщины бросились со слезами друг дружке в объятия.

Этот эпизод еще больше сблизил Богоявленского с Кристиной.

В то же время ситуация с убийством Грузинцева никак не разрешалась, и было даже неизвестно, похоронили ли его.

Но однажды ему написала по вотсапу Колонкова: «Моя дочь Влада готова с вами встретиться. Приезжайте к ней в дом на Николиной Горе завтра в четыре. На всякий случай ее телефон… Сможете?» То был не вторник, не четверг, когда у него шли занятия, и он ответил: «Могу».

А потом поэт сам позвонил Владе Грузинцевой. Вдова оказалась холодно-любезна: «Да, приезжайте. Я отпущу прислугу и отведу девочек к маме, спокойно поговорим».

Путь предстоял неблизкий. От поселка Красный Пахарь на севере Подмосковья до Николиной Горы на западе – почти сто километров насчитал навигатор. Богоявленский выехал сильно заранее. Когда увидел, что все пробки благополучно миновал, остановился на заправке на Рублево-Успенском шоссе, выпил кофе. Наконец, в назначенный срок подрулил к особняку Грузинцевых.

Ворота оказались раскрыты. Он не стал останавливаться и предупреждать о себе звонком из домофона, проехал прямо к дому.

На крыльце его, в отличие от прошлого раза, никто не встретил – ни дворецкий, ни слуги, ни хозяева. Поэт отогнал машину в сторонку и взошел на крыльцо. Дверь в дом оказалась не заперта. Он толкнул ее и вошел.

– Ау! – прокричал он. – Влада! Есть кто живой?

Ему никто не ответил. Дом молчал. Он прошел в гостиную – туда, где в прошлый раз произошло убийство. Тоже ни души. На диване небрежно брошен плед. На ковре – пара детских игрушек. Он заглянул на кухню, где в прошлый раз с ним кокетничала Колонкова-старшая. И там никого. Пахнет кофе и еще какой-то едой. Он потрогал электрический чайник – чуть теплый. На плите – кастрюля с супом, видимо, недавно сваренным, но тоже почти остывшая.

Богоявленский вернулся в гостиную. Снова прокричал: «Есть кто дома? Влада! Где вы?»

Молчание было ему ответом.

Он решил подняться на второй этаж.

Шаги гулко отдавались в пустом и тихом доме. Здесь, у лестницы на втором этаже, они с Кристи в прошлый раз встретили детей Грузинцева и Влады: Лизоньку-младшую и малышек.

Он прошел по коридору. Вот комната, где они останавливались с Кристиной. Нажал ручку. Дверь не заперта. Заглянул. Все как тогда: стерильная чистота, похоже на номер роскошной гостиницы.

Пошел по коридору дальше. Вот супружеские апартаменты – туда он нацеливался пробраться ночью и похитить перстень с руки спящего Грузинцева. Ах, если б он знал, как все получится, – не стал бы ничего затевать, остался бы чист, не сидел под подпиской!

Он открыл дверь в семейное обиталище. Здесь располагалась, как оказалось, не просто спальня. В опочивальню вела распахнутая дверь, а в качестве предбанника перед ней размещался – будуар? Мини-гостиная? Кабинет? Книжные полки, фривольная графика по стенам, трюмо. Дубовый стол, на нем – распахнутый ноутбук. На столе – недопитая чашка чая.

А еще – опрокинутый набок стул.

А на полу – почти под столом – бездыханное тело.

Раскинулось в неудобной позе. Халатик распахнулся, обнажив красивые ноги. На губах – пена.

Это была хозяйка, Влада. Неподвижная. Не дышащая.

Богоявленский бросился к ней. Пульса нет. Тело уже чуть похолодело.

Наверное, смерть наступила полчаса-час назад.

Странно, но в этот раз он не почувствовал ни страха, ни потрясения, ни даже жалости. Ничего, кроме холодной злости. «Кто-то хочет меня подставить. Кто-то? – переспросил он сам себя. – Но кто знал, что я должен оказаться здесь? Только один человек – Колонкова-старшая. Значит, она и подставила. И убила? Свою собственную дочь? Как раньше отравила зятя? Ради чего? Зачем? А может, Влада покончила с собой? Но почему сейчас? Только для того, чтобы меня подвести под монастырь? О, думать так – настоящая мания величия».

Эти мысли вихрем пронеслись у него в мозгу, а потом он понял: чем раньше сообщит о случившемся, тем лучше – иначе любой, кто вдруг застигнет его, удвоит подозрения.

С мобильного телефона он набрал 112.

– Я хочу сообщить о смерти человека.

Оператор заставила его представиться. Он назвался, продиктовал адрес и имя жертвы.

Подумалось: «Если стервятники-журналисты слушают переговоры полиции и звонки в спецслужбы (а они слушают) – о, какой для них появился лакомый кусочек! Или Колонкова напрочь остановила публичные разговоры о своей семье? Но на каждый роток не накинешь платок, кроме газетки «ХХХпресс» есть и другие, и телеканалы тоже. Скоро здесь будет не продохнуть от полиции, следователей и прессы».

Ледяное спокойствие и злость пока не оставили его. Он решил осмотреть место преступления. Все-таки он знал о семье Грузинцевых – Колонковых больше, чем полисмены и следаки. Ему хотелось найти то, что помогло бы ему понять происходящее – и оправдаться в том, чего он не совершал. В этот раз повесить на него убийство найдется гораздо больше оснований.

Ноутбук, стоявший на столе, оказался не закрыт, и он оживил экран. «Плевать, что обнаружат мои отпечатки. Их и так тут всюду полно». Пароля не понадобилось, и перед ним открылся рабочий стол. В качестве заставки – три девочки, дочки Влады: постановочное студийное фото, все в белых платьицах, Лизонька-младшая в центре, малышки по краям.

На этом фоне – строго упорядоченные иконки. Богоявленский прежде всего открыл вотсап – где еще, как не в переписке, скрываются самые грязные тайны, любовные и деловые! Быстро просмотрел. На первом месте находился чат «Мама» – значит, то был последний человек, с кем переписывалась убитая. Важно прочесть! Он понимал, что времени у него очень мало, вот-вот пожалуют полицейские и опергруппа, поэтому читал лихорадочно, как учебник перед экзаменом по невыученному предмету, совсем по диагонали:

– К тебе хочет пожаловать Богоявленский…

– О господи, зачем?

– Не знаю, он что-то рыщет…

– Хорошо, приму его…

– Как Лизочка?

– Пока терпит…

Вторым по времени значилась Лизочка, дочка-подросток.

И снова он начал выхватывать, сам не зная, зачем, строки из переписки матери и дочери:

– Нет, о поездке сейчас не может быть и речи. И одна ты тоже не поедешь…

– Но я не могу здесь больше находиться…

– Есть такое хорошее слово: «Надо»…

– Мамочка, ну, пожалуйста, мне страшно…

– Даже если ты уедешь, твои страхи уедут с тобой…

– Я хочу на Камчатку, к бабушке Нине. Она меня вылечит…

Он посмотрел на часы. Прошло шесть минут после звонка по 112. Скоро правоохранители будут здесь.

Ему хотелось успеть еще кое-что проверить. Богоявленский открыл почтовый ящик. Когда он получил письмо со старым видео Грузинцева и Кристи? Кажется, во вторник. Да, точно, во вторник. Он открыл письма за эту дату, просмотрел.

Посланий с одноразового адреса со ссылкой на диск не было. Не нашлось его ни днем раньше, ни двумя. «Может быть, это оттого, что письма посылались с этого компа? Этим человеком?»

Он свернул почту. В «Телеграме» никаких личных чатов у Влады не было, только подписки: Би-би-си, «Медуза», Радио Свобода, Навальный… «Ого, покойная была не чужда политики!»

Минуло девять минут. В прошлый раз полисмены явились быстро – богатый дом, резонансное преступление. Значит, и сейчас надо ждать с минуты на минуту. Где-то вдалеке заскрипела сирена, которая с каждой секундой приближалась. Значит, по его душу.

Он свернул «Телеграм». И тут его внимание привлекла иконка. Директория называлась: «Подвиги Андрея». Он открыл ее. Там имелось пять файлов. Все с расширением, указывающим, что это – видео.

«Подвиги? Во множественном числе?»

Он открыл первый файл. Там оказалось то самое видео Грузинцева и Кристи, уже навязшее в зубах. Значит, и остальные о том же, раз «подвиги»? Богоявленский открыл второй. В кадре появились спина и обнаженные ягодицы Грузинцева – они намозолили ему глаза по приключениям с Красавиной, поэтому сразу узнал.

Сирена запела уже во дворе, приближаясь с каждым мгновением к крыльцу.

На видео нагой артист смотрел, как раздевается некая девушка – лица ее было не разглядеть, но если судить по фигуре, совсем молоденькая, лет не больше двадцати: крохотные груди, длинные угловатые ноги и руки.

Внизу хлопнула дверь, и зычный голос крикнул:

– Полиция! Выходите! Медленно, с поднятыми руками!

С вооруженными полисменами шутки плохи. Богоявленский остановил видео и быстро свернул файл.

Он оставил ноутбук, как и был, с открытой крышкой, и пошел к выходу из комнаты.

Когда он уже отворял дверь в коридор, вдруг обратил внимание: на книжной полочке валяется небрежно брошенный, хорошо знакомый ему журнал – он узнал по обложке. Это был номер «Аристократа» за две тысячи седьмой (кажется) год. В нем вышел большой иллюстрированный рассказ Богоявленского, в котором он живописал историю пушкинского перстня: все, что ему удалось к тому времени раскопать, начиная от «солнца русской поэзии» и кончая Тургеневым, Толстым и Виардо.

Больше того: ежемесячник оказался заложен желтой клейкой бумажкой, и поэт готов был поклясться, что как раз на его статье.

* * *

Дальше все пошло настолько похоже, что Богоявленский мог предсказать каждое последующее действие, и оттого было совсем не страшно. Правда, подозреваемым в этом случае оказался он один.

Эксперты-криминалисты стали возиться вокруг трупа Влады. Заполыхали фотографические вспышки. Впрочем, мент-сержант, пахнущий гуталином, потом и чесноком – совсем другой, не тот, мама которого любила поэзию, – вскоре отвел поэта вниз, в гостиную.

Минут через сорок прискакал тот самый следак, что допрашивал Богоявленского после первого убийства. Вяло сказал: «Опять вы…»

– Дайте мне позвонить моему адвокату.

– Думаете, поможет? Возьмите телефон. Для вас, как для уважаемого человека, – один звонок.

Богоявленский набрал Артема. Кратко рассказал о случившемся.

– Сейчас я на слушаниях, подъехать не могу. Позже. Ничего не подписывайте.

Майор юстиции Поджаров распорядился опять сделать поэту смывы с рук; один из экспертов принес ватные тампоны, растворитель. Тампонами, смоченными в жидкости, ему омыли кисти, спрятали в непроницаемые пакетики и даже отщипнули с каждой руки по кусочку ногтя. «Что, опять найдем следы ленозепама?» – весело и фамильярно воскликнул Поджаров.

Богоявленский понял, что он, совершенно объективно, под большим подозрением, и вряд ли ему в этот раз удастся столь легко отделаться – всего лишь подпиской о невыезде.

Потом его знакомой дорогой отвезли все в тот же райотдел полиции с кокетливыми мансардами. Наручников по пути уже не надевали. И засадили не в обезьянник, а сразу же отвели в ту самую камеру, где они сперва собеседовали с адвокатом Артемом, а потом его допрашивал следак. Все те же нары, поднятые наподобие полки в плацкартном вагоне, столик, привинченные к полу табуретки.

Богоявленский думал, что скоро появится или стряпчий, или расследователь. Однако время шло, день клонился к вечеру, а не возникли ни тот, ни другой. Сидеть надоело, поэт опустил одну из шконок и разлегся на ней. «Я становлюсь в этой камере завсегдатаем», – подумал самоиронично.

По ощущениям (часы у него отобрали), дело шло к ночи. Лишь тогда в камеру явился посетитель, но совершенно не тот, кого ожидал Богоявленский. Вошел тот самый сожитель олигархини Колонковой, который и на дне рождения Грузинцева присутствовал, и потом в ее квартире на Спиридоновке поэта приветствовал. Был он в мятом костюмчике, с галстучком – уже не таком понтовом, как на празднестве, а, скорее, обычном, чуть не фабрики «Большевичка». И снова, как в последнюю встречу, тот проявил горячее участие и глубокое уважение:

– Здравствуйте, дорогой Юрий Петрович! – Обеими руками пожал руку, низко поклонился. – Очень жаль видеть вас в столь печальных обстоятельствах. Ну ничего, мы вас вытащим отсюда.

– Мы – это кто?

Гость хмыкнул.

Богоявленский пересел за стол на табуретку, Игорь Борисович устроился напротив.

– Для начала – мои верительные грамоты. – Визитер полез за пазуху, вытащил какое-то удостоверение, развернул его и показал из своих рук. Поэт разглядел каллиграфически выписанные фамилию-имя-отчество: «Коршиков Игорь Борисович», а также фотографию визитера – в мундире, с широкими колодками орденов-медалей, золотыми погонами и двумя большими звездами, а также званием: «генерал-майор госбезопасности».

«Ничего себе! – подумалось узнику. – Я, конечно, подозревал, что человечек Игорь Борисыч непростой, но думал, что он, возможно, майор, максимум полковник. А тут – целый генерал, да не простой, а двухзвёздный!»

– Надеюсь, следствие и суд внимательно отнесутся к столь широко известной личности и вашим нуждам, – принялся изливаться генерал госбезопасности, барабаня пустыми громкими словами, – и если, для начала, изменят все-таки меру пресечения, то не более чем до домашнего ареста. Готов со своей стороны дать гарантии: несмотря на то, что вас Оксфорд лекции читать приглашает – ведь приглашает же? – вы тем не менее за кордон не сбежите и не помешаете следственным мероприятиям.

– Не очень понятно, чем я обязан вашему участию.

– Не чужой ведь вы человек! Друг и, можно сказать, соавтор Елизаветы Васильевны. Но главное не в этом! Вы известнейший гражданин, всенародно любимый поэт, лидер, можно сказать, общественного мнения – такими людьми нельзя бросаться и позволять им пропасть! Мне, конечно, придется надавить на разного рода рычажки, нажать всевозможные тайные пружины, но добиться того, чтобы вы завтра из суда домой к себе, в поселок Красный Пахарь, отправились, а не в вонючую многоместную камеру СИЗО!

«Что-то многовато он обо мне знает! – с неудовольствием подумал Богоявленский. – И про Оксфорд, и про Пахарь. Осведомленность свою желает показать, всеведение, всевластие».

– Нам ведь очень нужно, – продолжил изливаться гость, – чтобы такие люди, как вы, не прозябали, а имели возможность плодотворно трудиться на благо Отчизны. Времена сейчас непростые, а предстоят, как мы предчувствуем, еще более трудные. Возможно, на горизонте война – здоровых, русских, бодрых сил против загнивающего, пакостного и упаднического, и нам очень нужно, чтобы вы в этой борьбе оказались на нашей стороне!

«Нечего и спрашивать, кто такие, в его понимании, “мы” и на чьей “нашей” стороне. Явно имеются в виду чекисты и прочие власть предержащие».

– Что же от меня требуется? – хмуро вопросил поэт. – В обмен на мое освобождение?

– О нет! Что вы! Разве можно так ставить вопрос! Какие там сделки! Вы еще скажите: подписать обязательство о сотрудничестве! Нет, я совсем о другом. Ведь история показывает: сама логика развития поэта обычно приводит к тому, что он начинает выражать все более и более явную гражданскую позицию. Взять хотя бы вашего – да что там, нашего общего кумира – солнце русской поэзии, Пушкина Александра Сергеевича. Ведь в юности начинал он противоправительственными стихами, за что строгому выговору подвергся у генерал-губернатора Милорадовича и последующей высылке из столицы. А потом? С возрастом и взрослением к каким вершинам гражданственности пришел! «Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю»[36] – каково? И особенно «Клеветникам России»! – Он с чувством продекламировал: – «Иль русского царя уже бессильно слово? Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык?»[37] И вы, вы, Юрий Петрович, тоже, я уверен, в своем творческом развитии взойдете на столь трудный и нужный нашему обществу и государству холм, можно сказать, гребень, с которого вскоре продекламируете нечто подобное.

– По заказу я стихи писать никогда не умел.

– Помилуйте, какой может быть заказ! Речь идет о свободном, вольном полете – а вы, я предчувствую, именно в эту сторону – государственности, державности, – в своем творчестве движетесь!

– Кто убил Владу? – резко переменил тему Богоявленский. – И Грузинцева?

– Помилуйте! Да мне-то откуда знать! На это есть органы следствия, суда. Они, я уверен, выяснят беспристрастно, во всем разберутся. Но они, как и я, нисколько не сомневаются, да и не имеют для этого никаких оснований, что это были не вы. Поэтому и выпустят вас завтра, уверяю вас – хоть и с браслетиком, хе-хе, на ноге, а выпустят. А иначе, если вас отправить на все четыре стороны и ничем не ограничить, то впоследствии контролирующие инстанции спросят органы суда и следствия: почему так поступили с подозреваемым, который в момент двух убийств в непосредственной близости от них находился?

– А если я ничего такого, духоподъемного, писать не буду? Возьму да нарушу нашу с вами сделку? Закатаете на десяточку?

– О чем вы говорите? Какая сделка! Ровным счетом я вас, Юрий Петрович, ни к чему не принуждаю и ничего делать не заставляю. Надеюсь, между нами нет и не будет никогда отношений из серии «ты – мне, я – тебе», только совместная душевная приязнь и взаимопонимание… Очень жаль, что не в моей власти отправить вас домой прямо сейчас, но я уверен, что коллеги об этом позаботятся, и завтрашний суд выберет для вас правильную меру пресечения. А я распоряжусь, чтобы вам принесли постельное белье.

И снова Игорь Борисович, низко склонившись, жал обеими руками руку Юрия Петровича, а потом условным знаком постучал в железную дверь – и ему немедленно открыли. Еще раз на прощание поклонившись, визитер исчез за дверью.

Практически сразу появился следователь Поджаров. Этот не кланялся, рук не жал. Промолвил сурово:

– Сейчас у нас с вами не допрос будет. Без записи, без протокола. Просто поговорим. Хочу понять кое-что. Может, просветите. – Он уселся, закинул ногу на ногу. – Для начала: зачем вы в первый свой визит к Грузинцевым в чайник снотворное налили?

Хоть советовал ему адвокат Артем повиниться – очень не хотелось, противно стало. Поэтому Богоявленский буркнул:

– Какое снотворное? При чем тут я? Не понимаю.

Следак терпеливо пояснил:

– В общем чайнике в тот вечер экспертиза обнаружила следы вещества под торговым наименованием «ленозепам». Они же содержатся в смывах с рук – в одних только ваших, уважаемый Юрий Петрович. Как вы это объясните?

– Понятия не имею. Ошибка какая-то.

– Не хотите, значит, быть со мной откровенным? Разоружаться перед следствием?

– Не хочу.

– Вы учтите: у уважаемого Игоря Борисовича – своя епархия и интересы, у меня – свои дела. Поэтому от уголовки он вас при всем желании не защитит.

– Время покажет.

– Вопрос второй. Почему вы сегодня снова приехали в особняк Грузинцевых? Теперь к его вдове? Да так удачно – как раз к свежему трупу.

– Мы согласовали этот визит с ее матерью, Елизаветой Васильевной Колонковой. Если принесете мой телефон, я покажу, переписка по этому поводу есть. А потом я самой Владе позвонил, и она подтвердила встречу. Именно на тот день и час, когда я в особняке оказался.

– А зачем вам вообще туда лезть понадобилось?

– Какая разница, о чем мы собирались говорить? Все равно не поговорили. Вы бы лучше разобрались, откуда настоящий убийца узнал, что я именно в тот час в доме Грузинцева буду – явно ведь убили так, чтобы меня подставить.

– Занимайтесь своими делами, гражданин Богоявленский, и не надо органам следствия указывать, в чем нам разбираться. Еще раз повторю: не думайте, что от уголовного преследования генерал Коршиков вас защитит.

– Да понял я, понял.

– Он вам кем вообще приходится?

– Папочка родной.

– Так, вот хамить не надо. В СИЗО захотели до суда? Завтра вам судья легко устроит.

Следак тоже ушел.

Постельное белье Богоявленскому в итоге так и не принесли. Ограничились подушкой без наволочки и тонким матрасом без простыни. Подумалось: «Так может случиться и с другими обещаниями чекистов – например, что завтра меня выпустят, хотя бы и под домашний арест».

* * *

На заседание суда пожаловал адвокат Артем, выступил страстно, красноречиво. Под влиянием его бурной речи Богоявленский сам было уверился, что ему в качестве меры пресечения продлят подписку о невыезде – но нет. Назначили домашний арест.

На его левую щиколотку приставы нацепили электронный браслет. Адвоката обязали назавтра подвезти в ментовку и сдать загранпаспорт Богоявленского. А отбывать арест постановили по месту прописки.

Вот это было плохо. Поэт зарегистрирован был не в любимом поселке Красный Пахарь, а в Москве. Почему, зачем? Так ведь всем известно, что в столице медицина лучше, да и пенсия катила в глаза, а она там выше, чем в Подмосковье.

Артем потом пояснил Богоявленскому, почему судья ни в какую не соглашался, чтоб тот отсиживался на даче: столица нашпигована камерами видеонаблюдения, шагу не сделаешь, чтобы не попасть в их поле зрения – поэтому проверять в Белокаменной, как соблюдается домашний арест, гораздо проще.

Квартира, где он был прописан, досталась ему после последнего развода, маленькая и старая. Он там и не бывал почти. Выбирал после размена, чтоб поближе к даче, поэтому взял близ Ярославского шоссе. Слава богу, в глубине дворов, поэтому относительно тихо.

Дом пятьдесят шестого года постройки – переходный период между сталинским ампиром и хрущевским минимализмом. Пятый этаж без лифта и мусоропровода. И улица с говорящим названием: Докукина.

Мусор можно выносить, специально оговорила судья, один раз в два дня. Другие прогулки запрещены, гостей (коме адвоката) принимать нельзя, интернетом пользоваться запрещается.

Но, как говорится, нищие не выбирают.

Адвокат подбросил его до особняка Грузинцевых, там поэт пересел в свой автомобиль и отправился отбывать меру пресечения. Надо было еще в Красный Пахарь заскочить, забрать одежду и кошку.

История перстня – глава одиннадцатая.

Прошло почти двести лет со времени его явления.

Март 2018 года. Париж, Франция

Богоявленский всегда считал, что перстень должен принадлежать ему по праву.

Когда он начал разматывать историю кольца, то совершенно в этом уверился. В самом деле! Только по какой-то странной прихоти тогда, в ресторане ЦДЛ в феврале 1969 года, уходящий со сцены жизни Твардовский подарил печатку именно Высоцкому. Удивительное решение, если учесть, что прямо там и тогда, в том же заведении присутствовал гораздо более мастеровитый Андрей Андреевич. Почему не Вознесенскому, в самом деле? Несмотря на славу барда с Таганки, такой дар был бы гораздо справедливее. Ведь Владимир Семеныч знаменит, что там греха таить, благодаря не только стихам – и не столько стихам, – но своему актерррству, скандалам и рррычащему голосу.

Андрей Андреевич гораздо искусней как поэт, согласитесь!

А уж от Вознесенского, который признал Богоявленского во младенчестве, в четырнадцатилетнем возрасте, не убыло бы в итоге именно ему «переходящий приз» передать. И это оказалось бы в высшей степени справедливо.

Но случилось то, что случилось. Перстень оказался в руках актера, пьяницы и городского хулигана. И – пропал.

Разговоры о печатке Богоявленский заводил со многими, знавшими покойного Владимира Семеновича: актерами, собутыльниками, любовницами. И никто из них ничего о пушкинском кольце не знал, не помнил.

Никогда не видели и даже не слышали никаких о перстне разговоров. Удивлялись расспросам: о чем вообще речь?

То ли исследования и умозаключения Богоявленского оказались неверны и перстень не попадал к Высоцкому. То ли он хранил его в совершеннейшей ото всех тайне, опасаясь приступов ревности не любящей его власти и официальной советской литературы.

Оставался единственный источник, который мог бы все прояснить: вдова.

Ей было восемьдесят, она больше не снималась и не давала интервью. Продала дом в пригороде французской столицы и переехала в Париж.

Слава богу, у Богоявленского там выходила книжка: параллельные тексты на русском и на французском, блестящие переводы семинара славистов. Молодое издательство «Маша», специализирующееся на русской литературе, пригласило автора на Парижский книжный салон.

Он напряг все свои французские контакты – издателей, друзей, журналистов, славистов, – чтобы устроили встречу с великой Вдовой.

Жил он в тот раз недалеко от вокзала Монпарнас, и в южный пригород Парижа Иври-сюр-Сен, где квартировала вдова, отправился на метро. Почему-то парижское метро его не раздражало так, как московское.

Вдова проживала в большой трехкомнатной квартире. На полках и стенах – свидетельства былой славы: книги, видеокассеты, плакаты. Никакой прислуги, сама открыла дверь.

О, как проходит мирская слава! Как бывает безжалостно время! Вдова, на которую пускали слюнки все советские шестидесятники (не только, впрочем, советские и не только шестидесятники), оказалась очень и очень старой. Старше мамы Богоявленского. И еще она выглядела, как бы сказать, вызывающе пожилой: никаких следов пластических операций. Некрашеные седые волосы. Кисти рук со слегка скрюченными пальцами, покрытыми старческой гречкой. Сетка морщин на лице.

Богоявленский пришел к ней под видом интервью. И постарался, чтобы до нее довели – если сама вдруг не знает, – что он тоже поэт, автор многочисленных сборников, на основные языки мира переведенных, включая японский (и вот теперь французский). Он и книжку ту, двуязычную, естественно, принес и подписал.

Чтобы все было по-настоящему, установил на штатив камеру, организовал мизансцену. Старая актриса не капризничала, не требовала, чтобы ее снимали издалека или оставляли лицо в тени. Казалось, ей было совершенно плевать, как она выглядит, и это внушало уважение.

Но когда он включил запись, вдова приосанилась. Голубые глаза вспыхнули и заблестели. Зазвучал прекрасный медовый голос с мягким, еле заметным грассированием: голос русской девочки, выросшей в Париже, дочери эмигрантов, с тринадцати лет сводившей с ума публику в кинотеатрах.

Разговор, разумеется, закрутился вокруг ее великого мужа – но она привыкла, что русских интервьюеров эта тема интересует больше всего. Богоявленский постарался втереться в доверие, показаться своим: рассказал пару историй из московской литературной жизни, в которых участвовали его старшие друзья, – их отголоски, возможно, она могла помнить.

А потом наконец спросил про перстень. Напомнил: февраль 1969-го, Москва, ресторан ЦДЛ, за соседним столиком – одинокий Твардовский…

– Помню ли я тот перстень? – грустно улыбнулась вдова. – Конечно, да. Володя был так горд в тот вечер, так счастлив. Он все время только и говорил об этом. Еще бы! Сам Твардовский, автор «Тёркина», короновал его драгоценным предметом, который ведет свою родословную от Пушкина. Поэты, которые пришли тогда с нами, готовы были загрызть его, съесть живьем! Но, как это часто бывало, сильное впечатление или большая радость сыграли с ним злую шутку. Он в тот вечер опять сорвался. Начал пить еще там, в ЦДЛ, а потом вырвался от меня и умчался куда-то в снежную ночь. Через двое суток мне позвонили, и я забрала его из чужой квартиры, где по углам спали какие-то сомнительные личности, и сам Володя, весь перепачканный, тоже спал на голом полу. И никакого перстня при нем не оказалось. Самое удивительное! Потом, когда я привела Володю в порядок и осторожно заговорила с ним о той печатке, оказалось, что он ничего про нее не помнит. Он думал, что я его – как это будет по-русски? – разыгрываю. Но наши спутники в ресторане – я их спрашивала – подтвердили, что это не шутка и не пьяный бред. И Андрюша, и Женя. Но, конечно, было уже поздно. Перстень так куда-то и канул. Ни мне, ни Володе не удалось разыскать его следов.

Вот так и Богоявленский потерял след печатки – где-то в СССР в начале 1969-го.

Чтобы спустя полвека вдруг увидеть ее на пальце актера Грузинцева.

Где странствовал перстень пятьдесят с лишком лет? Где побывал?

Оставалось только фантазировать, гадать.

Если бы пушкинское кольцо попало в руки среднестатистического советского гражданина в семидесятые и восьмидесятые – его смогли бы опознать многие: общий уровень образования был тогда неизмеримо выше.

И Пушкина, и историю его жизни, и стихи вообще любили в СССР искренне и незамутненно.

Девяностые и дальнейшие годы принесли в общество поглупение и одичание.

Возможно, поэтому никто из дальнейших владельцев печатку не опознал, с «солнцем русской поэзии» не связал.

А может, и вовсе пролежал этот перстень где-то под спудом.

Март 1969 года

Парень явно в комиссионных магазинах завсегдатаем не был – тем более в антикварном. Таких, скорее, увидишь у винно-водочного: куртешка из дерматина, шапка-петушок машинной вязки, траур под ногтями. И вчерашний перегар.

Но подобные типусы порой приносили удивительные вещи. Поэтому Вадим Львович, директор антикварной «комиссионки», продавщицу отослал и занялся с парнишкой сам.

Деклассированные элементы часто притаскивали ворованное. Но Вадим Львович всегда ориентировки с Петровки внимательно читал. И документы у сдатчиков проверял тщательно. И за долгие годы своей работы нюх на товар развил прямо-таки сверхъестественный: что способно принести прибыль, а что, напротив, – одни проблемы.

Вот и сейчас он прежде всего попросил у продавца паспорт. Тот предъявил свой заношенный зелененький. С этим все вроде в порядке.

– Так что там у тебя? – лениво вопросил Вадим Львович.

– Вот, – парнишка достал из кармана вещь. И это действительно была вещь: антикварный перстень, как бы не семнадцатого века (а восемнадцатого – точно!), с удивительной золотой витой работой, сердоликом и иудейскими буквами.

– Можно? – равнодушно молвил директор комиссионки. – Да не бойся, я с ним никуда не убегу.

Вставил в глаз окуляр, осмотрел («и впрямь, удивительно изящная работа!»), потом бросил печатку на весы, пробормотал как бы про себя: «Четыре грамма» и вернул кольцо в заскорузлую пятерню покупателя. Потом пощелкал для вида счетами и лениво проговорил:

– Могу предложить вам за кольцо тринадцать рублей сорок пять копеек, – непонятно, откуда у него вылетела именно эта цифра, но уже одно то, что она оказалась больше червонца, произвело неизгладимое впечатление на продавца. – А для ровного счета пятнадцать рублей. Будете сдавать товар?

– А деньги когда? – сглотнул продавец.

– О, это еще не скоро! Для начала мы кольцо оприходуем, через недельку выставим на продажу, потом на него найдется (или не найдется) покупатель. Если не найдется, через месяц уценим. Или вернем вам. Дело долгое…

Парень опять сглотнул, в его глазах заплескалось вселенское разочарование.

Но тут Вадим Львович обернулся по сторонам – впрочем, он и так видел, что больше никаких покупателей в магазине нет. И вряд ли этот тип обэхээсэсник – слишком уж тонкая игра, слишком мощное перевоплощение, на уровне Аркадия Райкина. Директор комиссионки проговорил, картинно понизив голос:

– Дам десятку прямо сейчас, из рук в руки, безо всякого оформления.

– Вы ж говорили пятнадцать, – туповато промолвил парень.

– Хорошо, пятнадцать, – легко согласился Вадим Львович, достал из внутреннего кармана пиджака портмоне, тут же отсчитал три синих «пятерки» и протянул их парню.

А антикварный перстень взял себе и сунул в правый карман брюк.

Покупатель, не веря в свое счастье, отправил свои пятнадцать рубчиков куда-то за пазуху и бросился к выходу из магазина.

«Интересно, как быстро он их пропьет? – отстраненно подумал Вадим Львович. – Впрочем, какое мне дело!»

Он порадовался, что печатка оказался в его личной собственности, и решил, что завтра же займется разысканиями: что за кольцо оказалось в его руках и откуда. Но в том, что продать его в дальнейшем можно никак не меньше чем за тысячу полновесных советских рублей, директор комиссионки не сомневался.

Как личную собственность Вадим Львович взял перстень домой. В его двухкомнатной квартире на Новокузнецкой, где он проживал в полном одиночестве, имелось немало шедевров, включая картины передвижников и мастеров русского авангарда, а также редчайшие ордена и нагрудные знаки. Пока он еще не решил, какой дальнейшей судьбы достойно вновь приобретенное кольцо, поэтому определил его до поры в секретный ящик своего письменного стола.

Он предвкушал, как завтра-послезавтра сделает фото перстня и отправится в библиотеку на розыски его провенанса.

Но! Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает!

Вадим Львович даже не ведал, что он давно находится в разработке «антикварной группы» МУРа.

В ту пору в СССР начался интерес к иконам. За религию сажать перестали, а к русской иконописи проснулся интерес на Западе. Ушлые «экспедиторы» из Москвы и Ленинграда стали шерстить заброшенные церкви и избы, скупать у старух потемневшие доски. Появились и «клюквенники» – так называли воров, что специализировались на кражах из провинциальных храмов и музеев.

В столице и в Северной Пальмире доски перепродавали иностранцам. «Комиссионки» становились посредниками между теми, кто добывает, и теми, кто вывозит. А еще за антикварами числились другие «шалости», навроде той, что провернул Вадим Львович с парнишкой, принесшим перстень: скупка-продажа товаров без оформления, минуя кассу.

Вадима Львовича арестовали через три дня, когда он еще не успел даже изучить свое последнее приобретение.

Перстень так и остался лежать в секретном ящике стола, изготовленного в начале века фирмой «Братья Тонет».

Следователи и оперативники, которые проводили обыск на квартире у директора комиссионки, не знали о «секрете» в столе и туда и не заглянули. Тем более что улов на Вадима Львовича и без того оказался грандиозным: помимо икон, картин передвижников, там нашлись даже Айвазовский и Куинджи, а также русский авангард, включая Малевича, и коллекция фарфора.

После следствия, которое продолжалось без малого полгода, Вадима Львовича ждал суд, который по совокупности (незаконные валютные операции, хищение госсобственности в особо крупных размерах, соучастие в грабежах и кражах) впаял ему тринадцать лет строгого режима.

Уже в момент приговора всем, включая его самого, было ясно, что назад он не вернется. Все-таки человек он был немолодой, предпенсионного возраста.

Так и случилось. Вадим Львович умер в лагере в апреле 1976 года.

Несмотря на то что в приговоре значилось «с конфискацией имущества», мебель из его квартиры вывозить не стали – и без того хватало действительно ценного добра, чтобы еще зариться на столы и табуретки.

Стол братьев Тонет благополучно простоял в полупустой квартире бывшего директора комиссионки до его кончины в местах лишения свободы.

Так как сама квартира никакой собственностью Вадима Львовича не являлась, а числилась государственной, к государству же она после его смерти и вернулась.

А оставшееся в ней барахло разрешили забрать единственной законной наследнице Вадима Львовича – его племяннице Зинаиде Петровне.

* * *

Зинаида Петровна так же, как и дядюшка, была работницей советской торговли. Однако специализировалась не в столь редкой и опасной заводи, как антиквариат, а плавала в более демократичных отсеках. Она плавно перемещалась в различных отделах большого гастронома, от бакалеи до мясного, при этом, конечно, подворовывая, как и все советские торгаши, но в умеренных дозах. Поэтому благополучно дожила до пенсии, а потом еще протянула больше тридцати лет.

К моменту, когда ей досталось в наследство немудрящее имущество Вадима Львовича, в том числе стол стиля модерн производства одной из фабрик знаменитейшей фирмы «братья Тонет», единственный сын Зинаиды Петровны уже вырос и никакой ни учебой, ни наукой заниматься не собирался. Супруг ее также был крайне далек от любых упражнений за письменным столом, да и скончался к тому времени, разбился на мотоцикле. Не собиралась использовать этот предмет обстановки по назначению и сама Зинаида Петровна.

Поэтому его, вместе с шестью венскими стульями той же фирмы, а также табуретками, старым сервантом и кухонным гарнитуром Зинаида Петровна, заказав грузовик, перевезла на собственную дачу.

Здесь она определила стол в сарай, где он стал служить местом складирования различных нужных (а чаще – ненужных) хозяйственных мелочей: моточков проволоки, коробочек из-под монпансье с гвоздиками и шурупчиками, старого топорища (без обуха), начатой банки желтой краски, стекла от фары «жигулей» и разнообразнейшей прочей ерунды.

Ясно, что в подобном хаосе пушкинский перстень, надежно спрятанный в секретном отделении, совершенно потерялся.

* * *

Наконец, в 2011 году Зинаида Петровна скончалась.

Наследником всего имущества, движимого и недвижимого, стал ее сын Иван.

Он вступил в права наследства, однако беда заключалась в том, что Иван беспробудно пил. И никакая мамина дача его не интересовала. Хотя казалось бы! Продав ее – сколько можно было купить веселящих напитков! До конца жизни ими себя обеспечить! А вот поди ж ты! Не хотел он реализацией недвижимости заниматься, да и все. Действительно, широк русский человек – можно бы сузить!

Поэтому, как нарочно – а может, и впрямь нарочно, – он все-таки выставил мамину дачку на продажу, но определил для нее совершенно несуразную цену – один миллион американских долларов!

Дача, конечно, находилась в прекрасном месте, рядом с Малаховкой, и соток насчитывала аж двадцать пять – но все равно покупатели на нее за такую сумму не зарились.

И только в 2019 году, когда сам Иван наконец тоже отошел в мир иной, дача перешла в собственность его сыну, Петру.

Тот оказался гораздо более деловитым и разумным гражданином, нежели папаша.

Всю оставшуюся от бабки рухлядь, включая домик, баньку и сарай со всем содержимым, он решил снести при помощи бульдозеров – а на том месте, ровном и от всего зачищенном, построить себе новый дом, удобный и современный.

И так бы вместе со всем старьем отправился на свалку и стол от братьев Тонет, и пушкинский перстень, заключенный в нем, когда бы однажды не заглянула на будущую стройку одна московская знакомая Петра.

Она не то чтобы была искусствовед, но острым своим взглядом углядела в сарае и стол письменный (сильно потертый, с отбитыми углами), и стулья венские, и секретер начала двадцатого века – и выпросила эти вещи себе. «Я, – сказала, – их реставрирую, да и пристрою в хорошие руки. Хобби у меня такое».

И Петр махнул рукой: «А, забирай!»

А знакомая эта (звалась она Алина), в процессе реставрации, которую она проводила собственноручно, наткнулась на секретное отделение в столе. И обнаружила перстень. Аллилуйя!

Женщина деловая, она немедленно снесла кольцо антиквару, торговалась с ним безбожно и в итоге сошлась на ста тысячах.

Вот так, к началу двадцать первого года двадцать первого века пушкинское кольцо, наконец, вынырнуло из-под спуда и снова вернулось в кругооборот жизни.

* * *

– Мама, мамочка! Смотри, какое колечко! Давай его тебе купим! Или мне!

– Что ты, Лизонька! Это не женское кольцо! Это мужской перстень. Ты же знаешь, дяди ведь тоже кольца на руках иногда носят, только они выглядят совсем иначе, чем у девочек. Они обычно более брутальные…

– Брутальные? А это что такое?

– Ну, более мужественные. Более подходящие для мужчин.

– Тогда давай для Андрея купим! Смотри, какое красивое. Тут камешек и буковки непонятные.

Влада Грузинцева, в целях воспитания, образования и формирования хорошего вкуса, таскала свою старшую дочку Лизоньку не только на детские спектакли, концерты и утренники. Она считала своим догом посещать с ней также музеи, картинные галереи и даже антикварные магазины. «В деле воспитания и приобщения к прекрасному, – совершенно справедливо полагала она, – мелочей не бывает».

И Лизонька делала успехи. Вот и сейчас: в случайной антикварной лавке, среди прочего барахла, дочь сама, своими глазоньками вдруг углядела истинный диамант. Перстень, витой, с сердоликом, с иудейскими буквами и впрямь гляделся необыкновенно изящно.

Влада представила: она купит для него футляр… Красиво запакует… Преподнесет Андрею…

Красавец Грузинцев откроет упаковку… Затем футляр… И да – он оценит! Еще как оценит! У ее мужа – прекрасный вкус!

– Подскажите, пожалуйста, – спросила она у хозяина лавки, – а сколько стоит этот перстенек?

Наши дни

Человек ко всему привыкает.

К домашнему аресту – тоже.

Квартира, где Богоявленский влачил свое заточение, оказалась не так плоха, как представлялась ему из поселка Красный Пахарь. Тихая, уютная, потолки два восемьдесят. Шум Ярославки сюда почти не доносился. Лишь иногда орали соседи за стеной да включалась под окном бешеная сигнализация.

Когда Юрий Петрович десять лет назад менялся, то выбирал жилье, чтоб был свежий ремонт. Планировал сдавать, если финансовые дела пойдут совсем плохо, – но время это пока не наступило. И вот столичная квартира пригодилась неожиданным образом – кто бы мог подумать для чего.

Из дома он, как и положено, не выходил. Счастьем стало дойти до помойки выбросить мусор. Готовую еду или продукты ему привозила доставка. Из издательств и интернет-магазинов доставляли свежие книжки.

Вай-фай ему выключили, мобильник забрали, но до планшета не добрались, поэтому он иногда подключался через симку к городской сети, посматривал новости.

Пару раз к нему приезжала Кристина. Вообще это было запрещено – визиты разрешаются только членам семьи! – но те, кто его контролировал, видимо, делал и это спустя рукава.

Полушутя он сказал Кристинке, чтобы легализовать ее посещения: «Может, выйдешь за меня замуж?»

– Эй, Богоявленский! Ты всем своим женам так же, походя, предложения делал? Немудрено, что они тебя бросали!

– Еще разобраться надо, кто кого бросал, – проворчал он.

– Вдобавок формально мы с Валерой еще не развелись.

– Ах, может быть, вы до сих пор встречаетесь?

– Может, и встречаемся.

– Погоди же у меня. – И он принялся ее целовать.

Однако, несмотря на почти идиллическую картину отбывания меры пресечения, внутреннее его состояние было далеко от идеала. Почему-то казалось, что грядет страшное, невидимое кольцо вокруг него сжимается.

Дела об убийстве Грузинцева и его вдовы объединили в одно (рассказал адвокат, который тоже нанес поэту визит). Экспертиза показала, что Влада отравлена все тем же аконитом.

Актера и его супругу похоронили в одной могиле. Что характерно, шумихи в прессе и на ТВ по этому поводу не случилось – только единичные заметки в редких оставшихся независимыми интернет-изданиях.

Богоявленский размышлял: «С богатством Колонковой и властным ресурсом генерала Коршикова вряд ли в итоге осудят кого-то из членов семьи. Даже если свой окажется виновен – отмажут и постараются найти козла отпущения на стороне. Как бы я им не стал! Тем более – когда убивали Грузинцева, сам подставился».

Однажды ему позвонил Игорь Борисович:

– Дорогой Юрий Петрович, как ваши дела? Как там живется в вашем заточении? Так сказать, хе-хе, в темнице сырой?

– Вашими молитвами, – буркнул поэт.

– Что-то вы ничего не пишете, не публикуете?

– Так ведь для меня соцсети запрещены. Интернет отрублен.

– Ну, ради такого случая – чтобы благодарная публика увидела и прочла новое творение выдающегося поэта современности – можно, в порядке исключения, вас и к интернету, и к соцсетям возвратить, только скажите.

– Не пишется мне в неволе. Муза не посещает.

– Да? Муза манкирует? Это если фигурально выражаться, да? Зато другая вдохновительница, во плоти, у вас бывает, не правда ли? Кристину Красавину имею в виду. Трижды вас посетила. То есть, формально говоря, налицо нарушение условий домашнего ареста. Будьте осторожны, дорогой Юрий Петрович, правоохранительные органы могут придраться и, как следствие, заменить вам степень ограничения свободы на более строгую… Поэтому вы бы лучше не теряли времени зря, а писали… Как пел ваш коллега Булат Шалвович: «Не оставляйте стараний, маэстро…»[38]

После разговора осталось гадкое чувство. Игорь Борисович совершенно явно шантажировал и добивался своего. Понятно – чего. Хотел, чтобы из-под пера Богоявленского вышли восхваления нынешним властям, существующим порядкам и скрепам.

«Никогда дружба поэта с правоохранительными органами добром не заканчивалась, – думал он. – Когда поэт с властями дружить начинает, сие означает его смерть. Владимир Владимирович тому пример. А больше в нашей истории подобных и нет, разве уж совсем вурдалаки и графоманы в услужение чекистам шли и идут…»

«Ведь это целиком моя придумка: зря я, наверное, в набросках своего романа допустил, что Александр свет Сергеевич выполнял контрразведывательное задание генерала Милорадовича. На самом деле страшно далеко было «солнце русской поэзии» от спецслужб. И, может быть, кстати – парадоксальным образом! – только благодаря этому он и стансы царю сочинил, и «Клеветникам России». Потому что в тот раз, как всегда, от сердца писал, а не по заданию партии и правительства».

Подспудно – времени было много – он размышлял о случившихся убийствах. Прикидывал, как и что. Анализировал.

Хорошие рифмы и образы, бывало, ему являлись во сне – как тому же Маяковскому, который записал однажды в полудреме на папиросной пачке: «Единственную ногу». (Потом это превратилось в гениальное: «Тело твое я буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережет свою единственную ногу»[39].)

Вот и в этот раз с Богоявленским такое случилось – хоть и к стихам отношения не имело. Однажды среди сна вдруг снизошло на него озарение. Точнее: бывают такие моменты между засыпанием и бодрствованием, когда находишься в полузабытьи, и вроде не спишь, но и не пробудился. Балансируешь на тонкой досочке между дремой и явью. То в одну сторону, в забытье провалишься, то в реальность снова возвратишься.

И привиделись тут ему двое: Грузинцев и его жена. Будто сидят они рядом с ним за столом, молодые, красивые. И рассказывают, как дело было.

И вот тут все выступы легли в пазы, картонки пазла угнездились на своих местах, и стала видна вся картинка.

Боясь, что заспит, забудет, он спросонья записал только одно имя – нет, не на сигаретной пачке, курить он давно бросил, – а на желтой клеевой бумажке, которую обычно на подобный случай клал вместе с карандашом в прикроватную тумбочку.

Следующим вечером приезжала Кристина. После ужина, который он приготовил и даже постарался сделать изысканным, он попросил ее отключить телефон и вынуть батарейку. То же самое проделал со своим планшетом. Унес их в соседнюю комнату, накрыл для верности подушкой – кто его знает, какие нынче у спецслужб возможности подслушивать.

Только после этого рассказал: и о телефонном звонке Игоря Борисовича, и о том, что он догадался, кто убийца.

И – изложил свой план.

А она ему в ответ сразу, не раздумывая, выдала свой. Причем диаметрально противоположный. Видимо, давно вынашивала, собиралась поведать.

Потом они посидели, порядили и, по настоянию поэта, приняли в итоге микст, комбинацию двух тактик.

* * *

Олигархиня Колонкова после той встречи в ее квартире на Спиридоновке больше на горизонте не появлялась. То ли охладела к идее о собственной книжке, то ли глубоко переживала гибель дочери, то ли считала Богоявленского в чем-то виноватым.

Он позвонил ей сам и долго ждал, чтоб ответила.

Наконец она откликнулась.

– Елизавета Васильевна, мне срочно и непременно надо с вами поговорить. Об убийствах вашего зятя и дочери. Так как я под домашним арестом, приезжайте, пожалуйста, ко мне. В любое удобное для вас время.

Они договорились на завтра на семь вечера – очень скоро для столь занятой особы. Значит, одной из самых богатых женщин страны стало любопытно, что он хочет ей поведать.

В назначенный срок Колонкова появилась на пороге, но не одна. Вместе с ней пожаловала ее старшая внучка – Лиза-младшая. Подобного поворота поэт не ожидал. Сохраняя гостеприимную мину, он пропустил обеих благородных дам в крошечную прихожую. Конечно, квартира его была далеко не столь роскошная, как обиталище богатейки, но стыдиться ему нечего. Он пригласил бабушку и внучку пройти в гостиную.

Там он заранее сервировал чай на две персоны – но теперь сбегал на кухню, принес еще одну чашку и десертную тарелку. Потом – разогретый заварочный чайник.

– О, зефирчик! – непосредственно воскликнула девочка, оглядев стол. – Обожаю зефир!

– Лиза! – строго заметила бабушка. – Помни, что сказала Юлия Геннадьевна: не налегать на сладкое. – И пояснила поэту: – Мы танцами занимаемся.

– От одной штучки ничего не случится.

– Вы нас извините, Юрий Петрович, что приехали вместе… – начала Колонкова. Девочка ее перебила:

– Это я, я уговорила бабушку, чтобы она взяла меня с собой! Мне так нравятся ваши стихи, Юрий Петрович! Я восхищаюсь вами!

– Да, но я собирался поговорить с вашей бабушкой о вещах, которые совершенно не предназначены для детских ушей.

– Ничего! Я уйду в другую комнату. Здесь же есть еще хотя бы одна комната? Или, на худой конец, кухня? Я надену наушники и буду слушать музыку. И еще читать – вы же мне дадите какой-нибудь сборник ваших стихов? Лучшее, избранное?

– Договорились.

Богоявленский разлил чай.

– А о чем вы собираетесь говорить? – полюбопытствовала Лиза-старшая.

Поэт бухнул без обиняков:

– Я хотел вам рассказать, кто убил вашего зятя и дочку.

– Как интересно! – округлила глаза девочка. Скулы ее между тем почему-то покраснели, а к глазам подступили слезы.

– И у вас есть доказательства? – вопросила Колонкова. – Или только догадки?

– Догадки. Но они более чем весомые.

– Кто же, кто же, кто же? – подалась вперед Лиза-младшая. – Скажите, скажите! Нам так интересно. Ну, кто?

«Какого черта, – подумал он. – Все равно ей сразу же станет известно. А сейчас есть прекрасная возможность проследить за реакцией».

И он сказал, глядя прямо на девочку, в стиле Порфирия Петровича из «Преступления и наказания»:

– Как кто? Вы, Лиза, и убили-с.

Сцена смешалась. Колонкова стала грозно приподниматься.

– Да что вы такое говорите?!

А девочка, услышав столь грозное обвинение, вдруг обхватила голову руками, потом закрыла ими лицо и бурно заплакала. И сквозь поток слез прокричала:

– Нет! Нет! Нет! Это не я!

– Вы сошли с ума! – проревела Елизавета Васильевна.

А поэт стал увещевать девочку:

– Я не сделаю вам зла. И никому вас не сдам. Понимаю, что у вас не было другого выхода.

Но Лизонька-младшая только мотала головой, закрыв лицо руками, и бормотала:

– Это не я, это не я.

– Перестаньте клеветать на ребенка! Что вы творите! Да я вам голову оторву, изжарю на медленном огне!

Но поэт, невзирая на вопли Колонковой, обращался только к девочке:

– Признайтесь во всем, и вам сразу станет легче. Все пройдет. И никто вас не накажет. Ни бабушка, ни кто другой.

– Я не могу больше! – выкрикнула девочка-подросток, оторвав руки от своего лица, а потом, захлебываясь в слезах, прокричала: – Да, это я, это была я!

Бабушка кинулась к ней, стала обнимать и целовать залитое слезами лицо.

– Да что ты, мое сердынько. Да не убивайся ты. Дядя просто шутит! – А между утешениями бросалась на хозяина: – Что за бред вы тут несете! Как можно пугать ребенка! Да вы просто сумасшедший. Вас надо в смирительный дом отдать!

Душераздирающая сцена продолжалось еще несколько минут.

Но девочка, сквозь слезы и всхлипывания, бормотала:

– И ничего он не сумасшедший! Это я, я во всем виновата. Я их обоих убила! Андрея, а потом маму!

Наконец истерика закончилась. Колонкова-старшая напоила девочку валерианой, а потом увела в спальню Богоявленского. Долго с ней сидела, они о чем-то шептались.

Потом Лиза-младшая наконец уснула, а Елизавета-старшая – потрясенная, подавленная – вышла наконец в гостиную.

– Вы жестокий человек! – отчитала она его. – Негодяй! Вы не должны были говорить ей это! Прямо в лицо! Она же ребенок!

Поэту хотелось возразить, что этот ребенок совершил два хладнокровных убийства, в которых сознался, – но оставил свое мнение при себе.

– Давайте, рассказывайте. Что вам от меня надо? Деньги? Вы же понимаете, что я никогда не позволю, чтобы мою Лизочку хоть в чем-то официально обвинили. И я заткну вам рот тем или иным способом, так и знайте!

– Я бы попросил мне не угрожать. Лучше б сказали спасибо, что я к вам постучался, а не прямиком к следователю Поджарову.

– Ладно, к делу. Цена вопроса?

– Никакой особой цены. Я надеюсь только, что, когда вам вернут после следствия вещи вашего покойного зятя, вы подарите мне тот самый перстень, который сняли с его пальца и подложили в мои вещи.

– И это все?

– Да, это все.

– Хорошо же. Если все пойдет благополучно, вы его получите.

– Договорились.

– А теперь поведайте мне, откуда взялись ваши подозрения? С чего вы вдруг решили, что девочка замешана?

Богоявленский подумал, что миллионерша проявляет интерес не просто так. «Она понимает: коль догадался я, могут и другие. И она не желает, чтобы кто-то повторил мой путь. Планирует уничтожить все возможные улики и замести любые следы. Хорошо же. Я не против. Тоже не готов, чтобы двенадцатилетнюю девочку карали и распинали».

И он начал:

– Я думаю, все началось год, полтора назад. Старшая внучка ваша – девочка милая, кокетливая, хорошенькая. Они проводили много времени с вашим зятем. Даже на съемки вместе ездили, так ведь? Она им восхищалась… В итоге, если бы ваш зять давал показания в суде, я думаю, он бы сказал, что девочка сама его соблазнила… А как там было на самом деле – полагаю, с ней предстоит серьезно поработать детским психологам… А вам уж точно не надо выяснять у нее никаких подробностей… Я же особые между ними отношения заметил в тот самый вечер на дне рождения Грузинцева. Ваша внучка, думая, что никто не видит, однажды взглянула на своего отчима – и в одном взгляде перемешалось многое: и боль, и ненависть, и затаенная злоба, и горечь, и своеобразная любовь. Просто на отчима так не смотрят.

– Ну, взгляд к делу не пришьешь, – с удовлетворением заметила Колонкова.

– Ваша внучка очень талантливая и образованная девочка. Я не знаю, она ли надоумила вашего зятя приобрести пушкинский перстень (или вашу дочь, чтобы она потом зятю его подарила). Но факт тот, что Лизонька – единственная, наверное, из всей вашей семьи, кто знал, что это за печатка и какова ее судьба. Во всяком случае, она прочла мою статью, посвященную кольцу, в глянцевом журнале. И когда я появился у вас на горизонте, решила связать меня с тем кольцом и в итоге подставить.

– Тоже недоказуемо.

Богоявленский не стал говорить, но тот самый журнал «Аристократ» с его давней статьей о перстне, валявшийся в будуаре Влады, многое ему рассказал.

Как и переписка в вотсапе между Елизаветой-старшей, ее дочерью и Лизой-младшей, которую он мельком увидел в компе в день убийства вдовы. По тем диалогам явно было заметно: с Лизонькой что-то не в порядке.

Он продолжил о другом:

– Лизонька – единственная из всех присутствовавших на дне рождения Грузинцева, кому не делали, в поисках следов яда, смывы с кистей. Эту информацию мой адвокат подтвердил. Как говорится, надо исключать невозможное. Значит, аконит в чашку отчима попал именно из Лизиных рук.

– Не провели следаки экспертизу с Лизой, значит, упустили, – довольно заметила Елизавета Васильевна. – Поезд ушел, фарш не провернешь назад.

Поэт развел руками: «Мол, не могу не согласиться», – и продолжил:

– Кстати, свет в момент покушения гас потому, что особняк вашего зятя оборудован системой «умный дом», а внучка ваша, как и все современные подростки, прекрасно с гаджетами умеет управляться… Затем в наступившей темноте она сняла с пальца бездыханного отчима перстень, взбежала на второй этаж, вошла в мою комнату и засунула печатку в сумку, желая меня подставить…

– Откуда девочка достала яд?

– Я думаю, вы сами догадываетесь, Елизавета Васильевна. Ваша мама, Нина Ивановна, живет на Камчатке. Этим летом Лиза долго у нее гостила. Там, на вашей родине, огромное количество аконита произрастает. Я не знаю, сознательно или несознательно ваша мама научила внучку готовить отраву или просто рассказала ей о смертельных свойствах миленького цветочка с голубыми лепестками. Я уверен, именно оттуда Лизонька привезла отраву.

– Тоже лажа. Мама моя против правнучки свидетельствовать никогда не станет.

– Я не против… В итоге с Грузинцевым у девочки практически все получилось: и отчима убить, и меня подставить… Но, видимо, ее ненависть к вашему зятю была так велика, что она решила уничтожить его не только физически, но и, посмертно, морально. Она отыскала в его компьютере файлы, компрометирующие его же самого – в основном сексуального характера, – и отправила их всем возможным знакомым. И в желтую прессу тоже.

Колонкова вздохнула и заметила раздумчиво:

– Тут на Лизоньку можно, конечно, выйти – если захотеть, да только в данном деянии никакого состава преступления нет.

– Согласен с вами.

– А зачем, по-вашему, Лизе дочь мою – свою маму! – убивать?

– Я ведь могу только догадываться об их взаимоотношениях. Мне кажется, ваша Влада знала о порочной связи мужа и дочери. Знала – и молчала. Знала – и, возможно, поощряла. Знала – и говорила девочке: «Потерпи». Потому что ее это устраивало. Потому что она боялась своего Андрея потерять. Потому что он, в итоге, был из-за этой связи с юной девочкой у нее, Влады, на крючке.

– Ну, знаете ли, это уж совсем дикие домыслы!

– А может, все было по-другому? Ваша дочь догадалась, что убийство ее мужа – дело рук Лизы, и призвала ее к ответу? Тогда Лизонька решила защититься от матери. А как иначе объяснить гибель Влады от того же яда?..

– Все – беспочвенные домыслы.

– Можете судить, как хотите. Я не стану никому ни о чем рассказывать, но вам теперь – выгораживать свою внучку. И восстанавливать ее, лечить, возвращать к нормальной жизни.

– Это тоже совершенно не ваше дело.

– Я знаю. Но опять-таки хочу заметить: Лизонька и со вторым убийством снова сделала все, чтобы подставить меня, чтобы я оказался в «нужное» время в «нужном» месте. И прошу учесть, что я терплю вот это все: сначала подписку о невыезде, потом домашний арест – совершенно незаслуженно.

– Намекаете на компенсацию?

– Нет, я уже сказал, что мне нужно.

– Да у вас у самого рыльце в пушку! Хотели у Грузинцева перстень скоммуниздить, нас всех снотворным в чае травили! Думаете, у вас одного есть источники в правоохранительных органах? Вы получили ровно то, что заслужили. Скажите еще спасибо, что на нары не загремели, Игорь Борисович вас отмазал, расстарался… Ладно, все ясно. Ничего у вас против нас нет. Мы уходим.

И Колонкова пошла в соседнюю комнату будить Лизоньку.

* * *

Вторую часть плана решено было осуществить той же ночью.

«Ни в коем случае нельзя сидеть и ждать, – настаивала Кристина. – Понимаешь, Юра, ты сейчас – мишень. Ведь сталинскую присказку: нет человека – нет проблемы – у нас многие усвоили. А с финансовыми возможностями олигархини и властным потенциалом ее хахаля я теперь не дам за твою жизнь и ломаной пуговицы».

Она приехала в полночь с большим свертком.

Электронные браслеты слежения нынче стали делать (рассказал адвокат) с датчиками температуры. Он все время фиксирует и передает, что браслет хранит тепло тела арестованного, а если вдруг нет, начинается тревога. Но голь на выдумки хитра. Кристина принесла устройство для подогрева детского питания: «Еще от Алиски маленькой сохранилось». Вставили в агрегат бутылочку с водой, выставили температуру на тридцать семь.

Срезали браслет с ноги. Он поддался легко, справились обычные ножницы. Браслет надели сверху на теплую бутылочку.

Ждать и проверять, сработает ли система, ни возможности, ни желания не имелось. Надо было поторапливаться.

Кристина привезла зеленую куртку доставщика продуктов и такого же цвета короб. Все знают, что человека в униформе никто не замечает, а уж курьера, низшее звено в городской иерархии, и подавно.

В ящик для провизии с логотипами Богоявленский сунул пакет с кое-какими вещами и единственную книгу – старое, еще прадедовское Евангелие. Надвинул поглубже форменную кепку.

Первой по лестнице сбежала Кристина. Поэт последовал за ней спустя пять минут.

Кошку Масю согласилась пока приютить Алиска.

Машину девушка на всякий случай оставила на улице, за два дома до жилища Богоявленского. Решили не использовать щегольскую «копейку» «БМВ», и она на время обменяла ее на брутальную «Тойоту» бывшего мужа.

Поэт забрался на заднее сиденье и накрылся с головой одеялом – кто знает, какие возможности у камер слежения на дорогах.

Рванули через Смоленск.

Спустя шесть часов, уже на рассвете, переехали прозрачную белорусскую границу. Поэт сел за руль сменить Кристинку, а она пошла спать на заднее сиденье.

Еще через три часа подрулили к латвийской границе. Никакой визы у Богоявленского не было. Впрочем, и загранпаспорта тоже.

Он пошел разговаривать с пограничниками. Его единственным аргументом стало: «Я известный российский поэт. Сбежал из Москвы из-под домашнего ареста». Две его книги выходили в Латвии и на русском, и в переводе. Он попросил позвонить издателям, журналистам и местным книгопродавцам: авось, помогут.

Они попрощались с Кристиной.

– Спасибо, что выручила. Езжай быстрей назад и ни в чем не признавайся. И жду тебя на той стороне.

– Удачи тебе.

Они обнялись, она вскочила в «Тойоту» и порулила в обратный путь, восемьсот километров до Москвы.

Из здания таможни выглянул пограничник и сделал приглашающий жест.

История перстня – глава двенадцатая.

Прошел 201 год со времени его явления.

Октябрь 2021 года.

Рига, Латвия

Богоявленский снял крошечную квартирку в центре Риги. В комнате с навощенным паркетом пахло мастикой для полов.

В последнюю неделю перед бегством Кристина, воспользовавшись доверенностью, закрывала его счета и переводила все деньги в наличные евро. Этих средств должно было хватить на первое время.

Сама Кристина вернулась в Белокаменную благополучно. Никто не стал до нее докапываться, связывать с ней исчезновение поэта.

Средства массовой информации тоже по этому поводу как в рот воды набрали – словно и не было ни такого человека, поэта Богоявленского, подозреваемого в двух убийствах, ни самих преступлений. Не иначе как постаралась олигархиня Колонкова, воспользовалась его советом оглушить журналистов и издателей большими деньгами.

Богоявленский много гулял – в основном по берегу серой, быстрой, полноводной Даугавы. Все чаще его посещали приступы ностальгии. Он скучал по Кристине, по своему старому дому в поселке Красный Пахарь, по кошке Масе, по московской квартире. По своей библиотеке, по книгам вообще, по вещам и картинам. По библиотекам, в которые он ходил и был записан, по Большому театру и театру Додина. По русскому языку, по толпе в метро, по буйной сирени в дачных поселках, серым хрущобам. По стареньким папе с мамой.

И, по странной прихоти вдохновения, вдруг стали сочиняться стихи. Давно они не приходили, больше года. Как говорится, был среди детей ничтожных мира, пожалуй, всех ничтожней он. А тут вдруг все понеслось и полетело. Божественный глагол до слуха чуткого коснулся. Он ходил, бормотал про себя, порой останавливался и записывал сочиненное то в блокнот, то в «заметки» на телефоне.

Он восстановил свои социальные сети и стал в них кое-что, отделанное, печатать. Вскоре пришло письмо из московского издательства: давайте соберем новую книжку.

А однажды в дверь позвонили. Он посмотрел в глазок: доставщик почтовой службы.

Отпер входную. Курьер протянул маленькую запечатанную картонную коробочку. Сосканировал для отчетности штрих-код, пожелал хорошего дня.

Богоявленский раскрыл сверток. Среди пупырчатой бумаги, которую он жадно разодрал, нашелся бархатный футляр. Он нетерпеливо распахнул его. Там лежал тот самый пушкинский перстень.

Елизавета Васильевна Колонкова сдержала слово.

Сноски

1

Неточная цитата из стихотворения А.С. Пушкина «Ты и я».

2

А. С. Пушкин. «Деревня».

3

А. С. Пушкин. «Деревня».

4

В те времена конфидентами именовали шпионов, действующих в интересах иностранных держав.

5

А. С. Пушкин. «Евгений Онегин».

6

А. С. Пушкин. «Талисман».

7

А. А. Вознесенский. «Мне четырнадцать лет».

8

А. С. Пушкин. «Талисман».

9

Украинская народная песня.

10

А. С. Пушкин. «Евгений Онегин».

11

Более семи килограммов.

12

А. А. Фет. «Я пришел к тебе с приветом…»

13

См. письмо И. С. Тургенева А. А. Фету от 9 (21) октября 1859 г.

14

И. С. Тургенев. Из письма Л. Н. Толстому от 27 мая (8 июня) 1861 г.

15

Л. Н. Толстой. Из письма И. С. Тургеневу от 6 апреля 1878 г.

16

И. С. Тургенев. Из письма Л. Н. Толстому от 8 (20) мая 1878 г.

17

А. А. Блок. «Влюбленность».

18

В 1921 году аббревиатура «РСФСР» расшифровывалась именно так, на первом месте шло «социалистическая», а «советская» на предпоследнем. Затем, согласно сталинской Конституции 1936 года РСФСР (в составе СССР) стала именоваться иначе – два прилагательных поменялись местами: сначала с тех пор следовала «советская», а уж затем «социалистическая».

19

Ныне улица Некрасова.

20

А. А. Блок. «Двенадцать».

21

Там же.

22

А. А. Блок. «О назначении поэта».

23

Название вымышленное.

24

А. С. Пушкин. «Евгений Онегин».

25

Текст протокола подлинный.

26

С самого начала (лат.).

27

В. В. Маяковский. «Владимир Ильич Ленин».

28

Там же.

29

В. В. Маяковский. «Разговор с товарищем Лениным».

30

В. В. Маяковский. «Юбилейное».

31

О.Э. Мандельштам. «Золотистого меду струя…» («Виноград»).

32

О. Э. Мандельштам. «Мы живем, под собою не чуя страны».

33

В. С. Высоцкий. «Очередь».

34

В. С. Высоцкий. «Корабли».

35

В. С. Высоцкий. «Дайте собакам мяса».

36

А. С. Пушкин. «Друзьям».

37

А. С. Пушкин. «Клеветникам России».

38

Б. Ш. Окуджава. «Песенка о Моцарте».

39

В. В. Маяковский. «Облако в штанах».

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Я все скажу

Сноски