Холли Рейс

Тьма и золото полуночи

Holly Race

A Midnight Dark and Golden

© Т. В. Голубева, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Алексу.

Любовь легка, вера трудна.

У нас есть и то и другое – на том стоим

И можно в любом случае проявить здесь свой маленький свет, свой собственный скромный, крошечный, дрожащий огонек, зная, что он не единственный, горящий во тьме, и не единственный, который тьма не в силах постичь.

Э. М. Форстер. Во что я верю

Конечно же, в этом сердце живет нечто нетленное – а жизнь куда больше, чем сон.

Мэри Уолстонкрафт

Но можно ль развернуть течение судьбы

Или порвать цепь неизбежных связей?

Эдмунд Спенсер. Королева фей

Пролог

Осознавая Великое предательство…

Аннун был почти полностью разорен. Король Артур не стал обрушивать войну на сны, и кошмары, и фей – он просто обманул их, как некогда были обмануты троянцы. Андраста[1] наблюдала за тем, как ее родня превращалась в инспайров, а потом в ничто. Единственным, что удерживало от распада ее саму, было воспоминание о любви. О взаимном желании, от которого, как она знала по своему долгому опыту, Артур не мог просто так отмахнуться.

Она могла бы использовать это против него, пусть даже ее кожа осыпа́лась хлопьями, а движения замедлились. Она чувствовала запах отчаяния некоторых его последователей неподалеку от той пещеры, где она помогла выковать причину собственного крушения.

На этой горе некогда рос лес, а в лесу была поляна. Андраста, поднимаясь по склону, воспаленными пальцами ощущала память корней и мха. А теперь здесь был голый камень, но и он осыпа́лся под ее ногами и руками, рождая маленькие лавины. Пустынный ландшафт был опасен. Если Артур увидит Андрасту, он попытается ее уничтожить. Ей оставалось надеяться, что он слишком поглощен успехом своего предательства, чтобы обращать внимание на одинокую беспомощную женщину.

Прошло много солнц, прежде чем Андраста добралась до вершины горы, поэтому она была непомерно измучена. Ее кости трещали. Сила, некогда протекавшая в теле Андрасты, ушла. Каждый вздох уносил еще одну ее каплю. На вершине Андраста позволила себе остановиться и передохнуть, потом оглянулась на картину мира, которым некогда правила. Там не было ничего, кроме серости. Башни и поселения, прежде пестревшие на равнине, исчезли. Исчезли и звери, и разные существа, что бродили там. Андраста посмотрела на море и увидела, что империи за ним тоже рассыпа́лись под напором силы Артура. Он охватил весь юг, до родины древних предков, где начинались все истории. Он охватил и запад, и восток, где истории, что рассказывались в далеких культурах, были сродни здешним историям, и их общие нити сплетались в ее собственные сухожилия. Все умирало.

Пора было двигаться, но тело Андрасты утратило силу. Артур оставил ее смерть напоследок – как особую жестокость по отношению к богине, которую обещал почитать всю жизнь и после жизни. Она закрыла глаза и послала мольбу к людям неподалеку. Они услышали ее, каким бы тихим ни был зов.

Рыцари Ланселот, Бедевер, Паломид, Гэвейн и Дагонет появились на вершине горы. Они сняли шлемы, их лица были усталыми и встревоженными.

Паломид был самым старшим из рыцарей, но самым измученным выглядел Ланселот. Андраста ощущала в нем нить Нимуэ[2], сплетавшуюся с нитью ее брата Луга, – единство музы и воина. Ланселот пришел в Аннун молодым, он восхищался всем, что мог предложить ему этот мир, он любил кошмары, хотя и сражался с ними. Андраста видела его мальчишкой – он мыслил совершенно иначе, чем Паломид и даже молодой Бедевер. Она чувствовала его горе из-за случившегося как поддержку ее собственного угасающего существования. Он уже сделал выбор, хотя сам пока этого не знал…

– Миледи… – Бедевер опустился перед ней на колено. – Мы не знали. Мне жаль, что так произошло…

– Ты призвала нас, миледи, разве нет? – заговорил Паломид низким и настойчивым голосом. – Можем мы что-то сделать? Такое, что повернет вспять все это?

– Повернет вспять?! – горько засмеялся Дагонет. – Как? Как нам переделать мир, когда у него такая сила? Мы можем с таким же успехом броситься с этих скал и разбить головы о серые камни внизу.

– Но если он способен в одно мгновение все уничтожить, то наверняка все может быть и восстановлено? – сказал Гэвейн. – Пусть другие рыцари и последовали за Артуром, но мы остаемся верны нашим клятвам. А мы поклялись защищать эту землю, и мы не считаем ее разрушение защитой. Мы остаемся преданы Аннуну, а не ему.

– Я знаю, – слабо улыбнулась Андраста. – Потому и позвала вас. Моя любовь предала меня и фей, но есть и путь назад. Это не на вашей памяти, но были времена, когда Аннун оказался на грани гибели. Всегда есть люди, иммралы или нет, которые хотят убить воображение. И частенько они близки к этому. Но и надежда всегда остается.

– Что нам делать? – спросил Ланселот.

– Прикажи, и мы все сделаем, – пообещал Дагонет.

– Не делайте, а найдите, – ответила Андраста. – Источник инспайров, который вернет Аннун. Убейте короля, а потом найдите источник.

Она застонала. Боль, пронизывавшая ее, обострилась. Артур осознавал, что ее существование не угасло. Она ощущала, как он сейчас сосредоточил на ней свое намерение.

Андраста почувствовала, как растворяются ее кости, превращаясь в инспайров прямо внутри тела. Мышцы и вены скоро последуют за ними. Она качнулась назад, и Ланселот подхватил ее. Его юное лицо исказилось отчаянием, он смотрел ей в глаза – ребенок, видящий уход старшего и впервые познающий смерть. Андраста уловила тот момент, когда жизненная сила стала покидать ее, и прохрипела последние слова, с трудом прошептала то, что могло привести их к необходимому:

– Грааль… Найдите Грааль…

1

Я не привыкла сражаться без моего Иммрала. Три месяца прошло, а я все еще призываю силу посреди схватки.

Мой скимитар[3] движется быстрее, чем когда-либо прежде, почти независимо от меня, – он подчиняется инстинкту выживания. Но я ничего не могу изменить. Если бы у меня было время подумать как следует, я прокляла бы свой недостаток умения – свою близорукость, потому что я прекратила практиковаться со своим оружием, когда оно перестало быть необходимым. Ведь у меня появился бы шанс. Но тогда у меня был Иммрал, и я полагалась на него при таких затруднениях.

– На помощь! – закричала Неризан с другой стороны улицы, осаждаемая так же, как и я.

Последовала неяркая вспышка голубого света. Мой брат высвободил ее. Он теперь единственный из нас обладает Иммралом – и та часть силы, что прежде принадлежала мне, теперь у него. Я не хочу просить его о помощи. Не могу. Я удваиваю усилия, размахивая вперед и назад скимитаром, сражая одного спящего за другим, а они все равно напирают. Им неведом страх, у них нет эмоций, есть лишь желание истребить таких, как я.

Прошли те времена, когда мы защищали спящих от кошмаров. Теперь мы можем только бороться за свою жизнь. И непохоже, чтобы остались еще кошмары, с которыми нужно сразиться. Сны – и хорошие, и плохие – покинули Аннун, не оставив на своем месте ничего, кроме злобной армии Мидраута[4]. И она нас побеждает, медленно, но верно, как океан, размывающий скалу.

Клинок, которого я не заметила, сверкнул справа от меня, глубоко врезавшись мне в плечо.

– Ах ты, мелкий… – выругалась я и протянула руку к сновидцу, все еще надеясь, что прежний толчок Иммрала пробежит сквозь мой мозг и руку и взорвет сновидца, превратив в инспайр. Но ничего не происходит. Я вынуждена воспользоваться куда менее элегантной тактикой и просто рубануть его скимитаром по груди. Он падает, но на его месте появляются двое других.

Сновидец в тылу атакующей меня толпы падает с приглушенным вскриком. Потом другой и еще двое, сраженные одной стрелой.

Самсон.

Вскоре его лицо появляется над толкотней, решительное и яростное, – он колет и рубит окруживших меня стрелами, которые просто держит в руках. Еще несколько взмахов – и он уже рядом со мной.

– Мне показалось, тебе тут одиноко, – усмехается Самсон.

– И скучно, – выдыхаю я, желая выглядеть такой же спокойной, как он.

– Как ты думаешь, – спрашивает он, – не пора ли дать отдых полку?

Он подразумевает: пора попросить Олли покончить с этим. Я не могу заставить себя сказать «да», но и не могу сказать «нет». Самсон говорит что-то в свой шлем, и через мгновение новая голубая вспышка раскидывает оставшихся сновидцев. Они без сознания и пока не представляют угрозы. Мой брат стоит посреди улицы, чакрамы[5] по-прежнему висят у него на поясе, руки раскинуты, уши кровоточат от усилий, которых ему стоило использование моего Иммрала. Нет, уже не моего. Теперь это Иммрал брата.

Они с Самсоном просто ждали моего слова. Они могли бы вмешаться в любой момент, но не сделали этого, потому что не хотели ранить мою гордость.

– Спасибо, что проредила их ряды, – улыбается мне Олли. – Со всеми сразу я бы не справился.

Он лжет. Мы оба это знаем. Мне было бы так легко вернуться к прежней угрюмости, найти убежище в дурных мыслях о брате, вообразить, что Самсон только рад тому, что у меня больше нет Иммрала и он может изображать спасителя. Мне стоит огромных усилий не изречь что-нибудь саркастическое о даме в беде. Я киваю в знак благодарности – только на это я сейчас и способна. Олли сказал бы, что это лучшее, что я могла сделать; он буквально размяк и явно испытывает облегчение.

Самсон не столь хорошо осознает, насколько он был близок к тому, чтобы ему откусили голову.

– Ты в порядке? – спрашивает он, осторожно касаясь меня.

Мне кажется, что ему хочется обнять меня за талию, но, строго говоря, мы еще продолжаем патрулировать, и его рука замирает на моем предплечье.

Венеуры и аптекари, прятавшиеся в ближайшем медицинском подразделении, заполняют улицу, осматривают пострадавших. Джин, аптекарь и друг, кивает на порез на моем плече:

– Если я это перевяжу, ты меня не укусишь?

Я надуваю губы и отворачиваюсь в ответ, оттягивая тунику, чтобы открыть рану.

– Черт побери! – восклицает Неризан. – И вот с этим ты продолжала сражаться, Ферн?

– Она у нас крепкая, это уж точно, – говорит Джин, изучая рану.

Я морщусь. В моем плече, глубже пореза, возникает какое-то жжение, мне хочется заорать и рвануться в сторону. Я трясу головой, чтобы прогнать это.

– Кружится голова? – спрашивает Джин.

– Нет, – отвечаю я. – Просто твой зонд вызывает странные чувства.

– Я действую как можно мягче, – говорит она с отзвуком прежнего раздражения.

– Я этого и не отрицаю.

Прикусывая губу, снова трясу головой. Я не должна превращаться в прежнюю Ферн. Не хочу стать озлобленной. Нужно держаться за ту личность, в которую я превратилась, пусть даже она с каждым днем ускользает. Я чувствую это.

– Ну вот, все заштопано, – говорит Джин, ободряюще хлопая меня по спине.

– Отлично. Я как новенькая.

Остальные бедеверы уже взбираются в седла. Нас теперь немного. Самсон, Олли, Неризан и я – вот и все остатки полка, около двух лет назад выезжавшего из ворот Тинтагеля. Мы тогда и представления не имели о том, что отражаем лишь первые из множества нападений, организованных Себастьяном Мидраутом, – атак, которые погубят наших друзей и товарищей.

– Можем мы назвать это удачным днем? – спрашивает Самсона Неризан.

– А тебе хочется? – встревает Олли.

– Чего мне действительно хочется, так это найти настоящий кошмар. Или хорошего спящего, чтобы защитить его, такого, как мы, – отвечает она.

– А, чтобы рот почистить, – киваю я.

– Ну да, что-то вроде шербета, если хочешь, – говорит она с подчеркнутым акцентом, напоминающим мне моих соучеников в колледже Боско, – чтобы последовать главным курсом полной и абсолютной депрессии.

Самсон улыбается:

– Посмотрим, что можно сделать.

Он через шлем передает Рейчел желание Неризан.

Мгновением позже та откликается:

– Боюсь, бедеверы, этой ночью ловить нечего. Но я могу предложить вам по парочке трикстеров[6] у парламента.

– Принято, – говорит Неризан.

Но мы с Самсоном обмениваемся неуверенными взглядами.

Никому не следует в эти дни приближаться к парламенту – ни в Аннуне, ни в Итхре. Но ни один из патрулей не берется за это дело, так что оно остается доступным любому желающему. Неризан в отчаянии смотрит на нас. Ей нужна удача. Да и всем нам.

– Ладно, двигаемся к парламенту, – говорю я.

– Сделаем, – кивает Олли, но он не в силах скрыть усталость в голосе.

Я прекрасно знаю, что́ он должен чувствовать – дикую боль в затылке. И взрыв боли в носовых пазухах, за которым последует теплый поток крови. Я понимаю, что это глупо, но не могу удержаться от зависти к Олли. Для меня была непереносима эта боль в голове, но она ведь означала, что я чего-то стою. Что я особенная. Но оказалось, что я не была в достаточной мере особенной. Когда мой Иммрал подвергся настоящему испытанию, оно оказалось не по мне, и Экскалибур меня наказал, высосав мою силу.

По мере того как мы приближались к парламенту, сновидцев становилось больше. Целые толпы бродили по улицам, ожидая приказа от своего командира. Теперь стало обычным делом увидеть сновидцев безо рта, и нередко их черепа были вскрыты, а мозги удалены – вместе со всеми мыслями. А здесь, поблизости от центра силы Мидраута, я не видела ни одного с уцелевшим черепом. Зря мы сюда приехали.

Моя лошадка Лэм задевает бедром какого-то сновидца, и тот дергается в мою сторону, его лицо вытягивается, руки нервно машут. Я отвожу Лэм в сторону, ближе к Самсону, пока наши ноги не соприкасаются. При других обстоятельствах мне стало бы спокойно от его близости, но здесь покоя не найти. Серый ландшафт надвигается на нас так же, как сновидцы.

Потом мы замечаем это: впереди стена людей, преграждающая нам дорогу к зданию парламента.

– Не думаю, что это случится, Неризан, – говорит Олли.

– Думаю, ты можешь быть прав, – отвечает она.

Некоторые из ближайших сновидцев всматриваются в хиджаб под ее шлемом, понемногу придвигаясь к ней.

– Унизительное отступление? – произносит Самсон.

Все мы дружно киваем.

Потом заставляем наших лошадей пятиться, поскольку не имеем возможности найти место для того, чтобы развернуть их. Стена сновидцев надвигается на нас. И она смыкается за нашими спинами.

– Пожалуй, понадобится твоя помощь, братец, – бормочу я уголком рта.

– Черт, как мне хочется, чтобы ты сама могла это сделать! – Олли закрывает глаза и призывает свой Иммрал.

С криком боли он направляет струю горящих инспайров на тех, кто преграждает нам дорогу. Они шарахаются назад, их кожа вздувается невообразимыми пузырями.

– Скорее! – кричит Самсон.

Мы поворачиваем лошадей и галопом несемся в открывшееся пространство.

Но до нас пытаются добраться не только сновидцы. Сами здания тоже давят на нас, делая улицу узкой. Я сжимаю ногами бока Лэм, направляя ее. Олли рядом со мной заставляет своего коня Балиуса перепрыгнуть через группу вооруженных сновидцев, с помощью Иммрала взметнув коня и всадника над поднятыми ножами.

Кто-то задел ножом ногу Неризан, и на боку ее лошади остается кровавый след. Неризан наклоняется, чтобы отпихнуть нападавшего.

– Можешь делать что угодно со мной! – рявкает она. – Но не смей касаться моей лошади!

Лишь через несколько миль мы возвращаемся в относительно безопасную часть Лондона и тогда позволяем себе замедлить ход и предоставить лошадям самим решать, как идти. Справа от нас бурлит и пенится Темза. Какое-то морское чудище поднимается над водой, с его скелета отваливаются большие куски плоти, оно колотится в смертельной агонии. Голубые инспайры, удерживавшие его, рассеиваются, как неслышный шепот, и оно наконец рассыпается. Еще одно существо, погибшее от засухи воображения.

– Напомни мне потом, чтобы я не просила снова совершить глупость, – говорит Неризан, потом добавляет: – Извините.

– Незачем извиняться, – отвечает Самсон. – Мы сами так решили.

Я киваю Неризан. Потребность сражаться с кошмарами вместо людей – нечто вроде навязчивой идеи. Она просто высказала это вслух.

Мы огибаем угол, едем теперь по более узким улочкам. В Итхре мы бы уже приближались к собору Святого Павла. В Аннуне кафедральный собор заменен другим зданием. Знакомые башни Тинтагеля возвышаются над соседними строениями, его центральный купол вздымается к небесам. Этот вид сопровождается далеким шумом сражения.

– Опять то же самое, – вздыхает Олли.

Когда замок становится виден, открывается и источник шума. Тинтагель, мой единственный рай в Аннуне, осажден.

2

Это началось через несколько недель после успеха Мидраута. Непрерывный поток сновидцев, который струился ко рву и внешним стенам замка. Они стояли там, создавая крепость из безмозглых, безголосых тел и ожидая приказа вожака. Несколько дней было почти невозможно входить в замок и выходить из него – сновидцы, замечая нас, старались напасть. Можно было бы вылетать из замка, но слишком велика была нагрузка на Иммрал Олли, когда он переносил через ряды сновидцев наших лошадей. У него тогда не оставалось сил, чтобы помогать нам во время патрулирования.

Лорду Элленби не понадобилось много времени на то, чтобы найти решение. Я считала это маловероятным в такое время года, но оно пришло, пришло оттуда, откуда я его не ожидала, – от фей. Мерлин и Нимуэ, хоть и сильно ослабели, все же цеплялись за существование. После того как я вернула Мерлина к жизни и доказала мою преданность Аннуну, они стали нашими союзниками. Они прячут Экскалибур, приносят нам вести из других частей мира, а в данном случае создают некий путь в замок: подвижный портал, который, если он нам нужен, возникает через несколько улиц от нас и выходит внутри стен Тинтагеля.

Когда мы едем через портал, меня окутывает белый свет. Ощущение сродни постепенному погружению в сон – перенос души из одной сферы в другую. И через мгновение мы уже внутри замка. Портал со вздохом закрывается позади нас. Мы поспешно расседлываем лошадей в тихой конюшне, где полно людей. Другие полки возвращаются в это же время, но никто не разговаривает. Глубокая усталость мешает нам общаться. Да и о чем бы мы стали болтать в любом случае? В конюшне наши потери слишком очевидны для нас, чтобы думать о чем-нибудь еще. Длинное невысокое здание, где живут лошади, заполнено едва наполовину. В некоторых стойлах – лошади, чьи всадники исчезли, то ли из-за проблем в Итхре, то ли потому, что решили: сражаться дальше слишком рискованно. Два стойла между Лэм и конем Наташи, Домино, тоже пусты. Они служили домом для лошадок моих друзей, Сайчи и Фебы. Смерть Фебы теперь кажется такой далекой, что рана должна уже превратиться в бледный шрам, но это не так, она до сих пор горит. Каждый день я заставляю себя вспоминать ее последние мгновения. То, как ее взгляд устремился ко мне, когда острые, как ножи, когти монстра впились в ее грудь. Я прячу боль той секунды в своем сердце, постоянно проверяя, там ли она еще, – потому что, если она там, я остаюсь человеком. Я еще способна чувствовать. Я остаюсь собой.

Смерть Сайчи – нечто совсем другое. Она так тесно связана со смертью ее брата Рамеша, так переплетена с ней, что я уже не могу понять, где кончается чувство вины и где начинается горе. Я предала их обоих. Я обещала Сайчи, что мы вместе отомстим за гибель ее брата. Я нарисовала ей героическую картину нашей борьбы против Себастьяна Мидраута. Я привела Сайчи в свой полк, думая, что смогу ее защитить, – но лишь подвергла еще большей опасности. Именно она поняла, что я в любом случае не сумею ее спасти. Это никогда не было в моих силах.

Я часто ходила на могилу Рамеша в Итхре – она стала для меня убежищем, где я могла довериться старому другу, пусть даже он не мог ответить. Теперь мои визиты редки. Видеть его могилу рядом с могилой Сайчи – слишком большой упрек, я почти чувствую укоряющий взгляд Рамеша из гроба: Почему ты не спасла ее? Почему ты ее не остановила? Почему ты не смогла подхватить ее до того, как она упала?

– Хватит размышлять, – говорит Олли, выглядывая через дверь конюшни. Кровь сочится у него из ноздри после применения Иммрала. – Идем, нам еще нужно отчитаться за патруль, и нас ждет собрание в замке.

– Я не размышляю, – вру я. – А у тебя кровь в носу. Может, ты хочешь с этим разобраться?

Олли ругается, вытирает нос, а я медленно прохожу мимо него и возвращаюсь в замок.

Тинтагель умиротворяет немногим больше, чем все остальное в Аннуне. Созданный на фундаменте кафедрального собора Святого Павла, он представляет собой целые серии комнат и крыльев, расходящихся от центрального круглого зала под огромным куполом.

То, что было шумным местом, полным энергии, теперь стало таким безрадостным. Намерение сражаться с Мидраутом по-прежнему живо в замке, но его желание изничтожить всю независимую мысль в мире находит точки опоры даже здесь. Гобелены, что висят на деревянных панелях рыцарского зала, утратили свои живые краски. Может, меня просто подводят глаза, но иногда я просто уверена, что синий цвет моей туники время от времени переходит в серый.

И все равно я стараюсь не падать духом, по крайней мере на людях. Может, я теперь и не Избранная, но все равно – маяк. Теперь у меня другая роль: я талисман. Я прошла через нечто большее, чем почти все выжившие, и если могу по-прежнему улыбаться, то другие видят в этом хороший знак. Их реакция основана на жалости – мне довелось так много потерять, – но я буду носить мантию, которую они пока что видят у меня на плечах. Моя натянутая улыбка становится искренней только тогда, когда я прохожу мимо нашего харкера Рейчел, согнувшейся над своим письменным столом на галерее, что окружает главный зал.

– Извини за тех трикстеров, – говорит она, пытаясь понять выражение моего лица.

– Э, все равно стоило попытаться, – отвечаю я. – Спасибо, что нашла их – наверняка засечь трикстеров было нелегко.

– Это не я, а один из стражей, – говорит Рейчел.

– А когда ты получишь повышение? – спрашиваю я. – Тебя должны были продвинуть сто лет назад. Ты же лучший харкер года!

Рейчел розовеет и опускает взгляд на свои бумаги.

– Ох, мне, в общем-то, все равно… – произносит она, но я знаю, что это неправда.

Рейчел много раз говорила мне, что ей очень хотелось бы стать одной из избранных харкеров, которые управляют Круглым столом, но ей ничего не светит, пока она не побывает в стражах. Я была уверена, что Майси должна ее повысить после того, что сделала Рейчел в прошлом году, помогая мне перенастроить Круглые столы. Но я придерживаю язык – не хочу огорчать Рейчел.

Прикосновение знакомой руки. Самсон.

– Мы пока что не свободны, так?

Я улыбаюсь, сжимаю его пальцы, давая понять, что не возражаю.

– Но у нас есть еще… ну, двадцать секунд? – Он смотрит на меня сверху вниз с той хитрой улыбкой, которую я так полюбила. – Ты ведь меня знаешь, я вечно нарушаю правила.

Иаза, рееви, на которого я стала полагаться благодаря его способности невозмутимо копить знания, тихо свистит, проходя мимо, и одаряет нас коварной улыбкой. Я показываю ему язык. Черт побери, Ферн, до чего же это по-взрослому, в семнадцать-то лет! Ты здесь и в самом деле в своем возрасте.

В рыцарском зале уже собрались все, кто должен там быть, но он все равно наполовину пуст. Когда я впервые была призвана, возвращаясь из патрулирования, то с трудом находила стул, чтобы упасть на него. Я сумела получить «собственное» кресло только потому, что никому не хотелось видеть постоянно мрачную Ферн. Но в эти дни свободные места повсюду. И не только по той причине, что кто-то был убит, – многие просто дезертировали.

Я слышу, как Наташа за столом лейтенантов и капитанов говорит Найамх и Амине:

– Кэти сегодня снова не появилась.

– Наш Лукас тоже неделю не был здесь, – замечает Найамх. – Птенчики вылетают из гнезда?

Никто из них не говорит того, о чем мы все думаем: есть только три причины, по которым рыцарь перестает появляться в замке, и ни в одной из них нет ничего хорошего. Или он перешел на сторону Мидраута, или слишком напуган, или мертв. Искушение поискать его в Итхре сильно, но, даже если бы такой поиск был разрешен, ни у кого из нас не нашлось бы ни энергии, ни силы воли, чтобы этим заняться. Это лишь добавило бы горя.

Я хватаю кружку горячего шоколада, но, прежде чем успеваю сесть, в дверь заглядывает какая-то рееви и кивает мне.

– Она хочет поговорить с тобой.

С несчастным видом смотрю на кружку.

– Я не дам ей остынуть, если хочешь, – усмехается Найамх.

– Черта с два, я ее с собой возьму.

Тащусь обратно через главный зал и направляюсь к лестнице в восточном крыле замка. Лестница начинается на галерее, и мимо нее легко пройти, если точно не знать, где она. Это сделано намеренно. В прошлом году ее использовали, чтобы спрятать кое-что от Мидраута. В этом году тайник пополнился тем, что Мидраут также считает своим. Я вдруг вспоминаю Рапунцель – даму в беде, запертую на вершине башни. Но на этот раз только для ее же пользы.

Рееви по пути отпирает несколько дверей, потом наконец последнюю – наверху.

– Я подожду снаружи, – говорит она, позволяя мне протиснуться мимо.

Когда я оказываюсь внутри, рееви запирает за мной дверь. Комната гораздо просторнее, чем кажется снаружи. Единственное окно выходит на реку. Свет проникает сквозь дыру в стекле, до меня доносится запах далекого моря. Пес – глуповатого вида черно-белая дворняжка – вертится у меня под ногами и пускает слюни на мои башмаки.

– Привет, Локо. – Я почесываю его за ухом. Потом смотрю на девушку, которая сидит на подоконнике, обхватив колени руками. – Привет, Чарли.

Я по-прежнему называю их этими именами. Я много месяцев потратила на то, чтобы приучить пса к кличке Кавалл – так его назвали рыцари, на которых он напал в поисках своего хозяина. В Итхре Чарли все знали как Лотти, дочь премьер-министра Себастьяна Мидраута. Мы держим ее в башне ради ее собственной и нашей безопасности. Мы не можем рисковать – вдруг Мидраут снова приберет ее к рукам? В прошлый раз, когда ему это удалось, он самым жестоким образом ставил над ней опыты. А Чарли теперь видела и меня, и Тинтагель и, без сомнения, могла бы дать Мидрауту куда больше сведений о нас, чем того хотелось бы. Ей лучше оставаться на территории замка – это единственное место в Аннуне, куда Мидраут не может проникнуть.

– Ты хотела мне что-то сказать? – спрашиваю я.

Чарли смотрит на меня, и все, через что ей пришлось пройти по воле отца, отражается на ее лице. В нем столько боли, что у меня перехватывает дыхание. Она долго пытается на чем-то сосредоточиться. Даже сейчас ее взгляд то и дело возвращается к окну, к пейзажу, кроме которого она ничего не видела в Аннуне. Мне очень хочется выпустить ее наружу, но это невозможно до тех пор, пока Мидраут не будет уничтожен. Если такое вообще случится.

– Хочу снова попытаться… – говорит наконец Чарли.

– Я должна позвать брата…

– Нет. Я хочу, чтобы со мной была ты.

– Лот… Чарли, я не могу. Я утратила силу, помнишь? А Олли всегда умел читать эмоции и воспоминания… Мне этого не дано.

– Нет! – раздражается она, потирает колени и локти. – Нет, это должна быть ты. Не хочу, чтобы в мой ум лез мужчина. Я не могу…

– Хорошо, – быстро говорю я, потому что ее движения становятся хаотичными. – Хорошо, Чарли, давай посмотрим, что…

Но я опоздала. Чарли издает низкий воющий звук, который нарастает и нарастает. Она начинает рвать на себе одежду. Я пытаюсь обнять ее, удержать ее руки, но Чарли слишком подвижна, она уворачивается. А потом начинается то, что бывает обычно. Ниоткуда возникают нити и пронизывают ее веки, снова зашивая ей глаза. Из воздуха вылетает игла и впивается в кожу Чарли. Кошмар ее прежних пыток реализуется в настоящем.

Чувствуя себя совершенно бесполезной, я колочу в дверь.

– Позови Джин! – кричу я, надеясь, что рееви меня слышит.

Пес Локо прыгает возле своей хозяйки, яростно лает.

– Это ведь не помогает? – говорю я ему, стараясь поймать руки Чарли, не дать ей поранить себя, когда она тянется к иглам и царапает глаза. – Прошу, Чарли, позволь мне…

В следующий момент распахивается дверь и в комнату врывается Джин. Чарли бросается к двери, но за спиной Джин возникает лорд Элленби, а он громаден, как медведь, и способен помешать бегству. Заметив лорда Элленби одним, пока еще открытым глазом, Чарли пятится, напуганная его видом. Джин пользуется возможностью, чтобы растереть о каменную стену горсть каких-то трав, а потом подносит их к носу Чарли. Всю комнату заполняет запах ромашки и лаванды с примесью чего-то более тонкого – такой аромат доступен только в Аннуне, – и в целом весь букет говорит о согревающем огне, об одеялах и о полном желудке. Все мои страхи и тревоги мгновенно утихают, но Чарли нужно больше времени, чтобы успокоиться. Она продолжает тихо скулить в углу, Джин бормочет ей на ухо банальные утешения, а Локо тычется носом в ее грудь. Когда Чарли берет пса на руки, я понимаю, что она снова пришла в себя.

Джин разрезает нитки и осторожно вытаскивает иглы. Они рассыпаются в ее руках.

– Ей становится хуже, – говорю я.

– Да, – соглашается лорд Элленби, стоя на пороге, – а у нас кончается время.

3

Мы надеялись, что Чарли так или иначе поможет нам выяснить, каковы планы Мидраута, но, возможно, это изначально было бесплодной затеей. В конце концов Мидраут превратил собственную дочь в ловушку. Он знал, как мы намерены ее использовать: он нарочно устроил все именно так, дал мне возможность спасти Чарли и настроить против ее собственного отца. И это для того, чтобы я нашла Экскалибур, а он отобрал бы его у меня в последний момент. Конечно, Мидраут не стал бы намеренно вкладывать в Чарли такую информацию, которую мы смогли бы использовать против него. Но вдруг среди прочего случайно затесалось то, что дало бы нам ключ к его свержению?

Чарли и сама того хотела. Она звала меня почти каждую ночь, отчаянно желая помочь нам, но пережитая ею травма постоянно всплывала на поверхность. Если бы я обладала силой брата, то, возможно, мы сумели бы немного продвинуться вперед, но я теперь бесполезна. Только Олли способен заглянуть ей в голову, а Чарли не хочет – не может – оказаться в одной комнате с ним или с кем-то еще, кто напомнил бы ей об отце.

– Это нечестно по отношению к ней, – говорю я Джин, когда мы возвращаемся в зал, после того как она подлечила Чарли. – Мы должны заставить ее отказаться от этих попыток.

– Чарли кажется, что она единственная, кто может одолеть ее отца.

– Это я ей так внушила?

Я не прилагала к ней свой Иммрал несколько месяцев, с тех пор как мы спасли Чарли и мне пришлось просить о помощи, но, возможно, того, что я тогда сказала, было достаточно, чтобы застрять в ее несчастном поврежденном уме.

– Даже не начинай! – Джин одаряет меня одним из своих особых взглядов. – Не взваливай на себя еще и эту вину.

– Ладно-ладно, – отвечаю я, – хотя чувство вины – это почти все, на что я способна, и…

– Хватит! – обрывает меня Джин. – Хватит жалеть себя. Заглуши это. Запри. Приди в себя, Кинг.

– Хорошо, капитан. – Я салютую, и мы расходимся в разные стороны.

Вот почему мне необходима Джин: благодаря ей я не забиваю себе голову всякой ерундой, как Олли и Самсон. Год назад я и подумать не могла, что мне зачем-то понадобится Джин, но теперь… Я возвращаюсь в рыцарский зал и подхожу к одному из новых рыцарей, Бандиле.

– Они что, все ушли? – спрашиваю я его.

– Да, они сказали, что подождут тебя, прежде чем начать.

Я опять выхожу из зала и иду по коридору к одной из больших комнат, что находятся в этой части замка. Заглянув в нее, я вижу, что оказалась в лекционном зале. Ряды скамей спускаются к грифельной доске. Большинство мест занято более опытными танами[7] из всех лоре. Самсон, Наташа и Олли машут мне с заднего ряда, я пробираюсь к ним и сажусь между Наташей и Самсоном, прислоняюсь к нему.

– Я по тебе соскучился, – говорит он, уткнувшись в мои волосы.

– Я на это надеялась. Мы не виделись целых тридцать минут.

– Мур-мур, – ухмыляется Олли.

– Тошнит от вас, – напевно произносит Наташа.

– Завидуешь, – отвечаю я.

Что-то мелькает в глазах Олли. Конечно, он завидует. У него может быть любимый друг в Итхре, но ведь Киеран ничего не знает об Аннуне и танах. Олли приходится половину своей жизни держать в тайне от человека, который, как он полагает, достоин доверия. Иногда я мысленно защищаюсь, думая, что Самсон ничего не знает о моей жизни в Итхре, но ведь это неправда. Теперь я и в Аннуне выгляжу почти так же, как в Итхре, мои шрамы стали видны, так что скрыть это от Самсона невозможно.

Я уже готова извиниться, когда входит лорд Элленби вместе с Иазой и Найамх. У нас теперь еженедельно проходят собрания, с тех пор как Мидраут стал премьер-министром, и уровень важности собрания обычно соотносится с тем, какое количество бумаг приносит Иаза.

Я подаюсь вперед и в ожидании новостей тешу себя надеждой на какие-то успехи. Одним из главных занятий рееви является поиск в архивах, в надежде найти что-то такое, что может снова запустить мой Иммрал. Иначе могут пройти годы – а то и десятилетия, – прежде чем я восстановлю хотя бы долю моей прежней силы. Но у нас нет столько времени.

– Как ты думаешь, они что-нибудь нашли? – шепчу я.

– Возможно, – отвечает Самсон, – но это не имеет значения. Мы в любом случае справимся.

Я проглатываю возражение. Легко ему так говорить, ведь он все такой же воин. А я потеряла часть себя.

Найамх в своем кресле объезжает аудиторию, чтобы присоединиться к нам. Прежде чем я успеваю задать ей вопрос, она качает головой:

– Для тебя ничего, Ферн. Мне жаль.

Я смущенно закусываю губу. Я чувствую на себе десятки взглядов. Все жалеют меня, и никто не знает, что сказать.

– Ладно, это ведь не значит, что у нас совсем нет Иммрала, – шучу я. – Да и все равно двое – это уже толпа, верно, Олли?

Олли не отвечает, все еще обижаясь на меня. Кое-кто переглядывается, и я впервые понимаю, что это не из-за меня. Олли в последнее время становится все противнее и противнее.

– Ты уже супергерой, – говорит мне Самсон. – Тебе не нужен Иммрал, чтобы быть изумительной.

«Только это не помогает», – думаю я.

Лорд Элленби многозначительно откашливается, зал затихает. Он берет из рук Иазы длинный список и поднимает его вверх.

– Это, – говорит он, – список рыцарей по всей стране, исчезнувших за последнюю неделю.

Даже с такого расстояния я вижу, что имена покрывают всю страницу. Само по себе это меня не удивляет, – конечно, рыцари других сообществ страдают от тех же страхов, что и в Тинтагеле. Найамх, которая продолжает поддерживать связь со своими коллегами в кембриджском отделении, уже говорила нам об этом. Но меня удивляет то, что говорит потом лорд Элленби.

– У нас есть причины полагать, что Мидраут похитил этих рыцарей.

– Что?! – шепчет Найамх, наклоняясь вперед.

– Я это знал, – кивает Самсон, всегда защищавший исчезнувших.

Что-то тяжелеет у меня внутри – чувство вины перевешивает гнев на исчезнувших рыцарей. Я ведь думала, что они либо трусы, либо слишком слабы, чтобы противостоять влиянию Мидраута. Я думаю о Чарли в ее башне-тюрьме, – может, Мидраут и на них ставит эксперименты? Похитил ли он их потому, что мы украли у него любимую жертву – его дочь?

Лорд Элленби поднимает руку, чтобы остановить поднявшийся шум:

– Сегодня вечером, чуть раньше, двое рыцарей – братья – вместе пришли в Аннун, в сообщество танов Корнуолла. Как только они прибыли, им устроили засаду. Одного поймали, второй сбежал.

– Их забрал Мидраут? – спрашивает Олли.

– И да и нет. Сбежавший брат сказал, что ничего не видел, кроме… вот этого.

Иаза прикалывает к доске примитивный набросок, и рисунок растет, заполняя всю раму. У меня волосы встают дыбом. Две похожие на змей фигуры ползут по бумаге. Я мгновенно понимаю, почему они решили, что за этим стоит Мидраут. Глаз у змей нет, вместо голов у них пасть, напомнившая мне о золотом трейтре, которого я победила два года назад. Они вроде вассалов того монстра. А их тела утыканы шипами.

– Они похожи на шипастые веревки Мидраута, – говорю я.

– Именно так, – кивает лорд Элленби, – только они больше – крупнее человека. И явно они уволокли брата того рыцаря из Аннуна.

– Но в Итхре он все еще жив? – спрашивает Самсон.

Я вижу, что мой друг так же испуган, как и я, – он наваливается на меня боком, словно огромное дерево, которое стремится расти прямо.

– Верно. Но, судя по всему, он лишь тень самого себя. Он ничего не помнит о танах или Аннуне. И с трудом узнает брата.

– И мы не знаем, откуда они явились, эти твари? Или куда они утаскивают наших людей? – спрашивает с первого ряда Майси, капитан харкеров.

– Не знаем, – отвечает Иаза.

– Но откуда-то они должны появиться, – продолжает Майси. – Они там хорошо искали? Может, если я возьму команду…

– Они искали, Майси, – предостерегающим тоном произносит лорд Элленби. – Они все искали.

– Если ты хочешь сказать Кембриджу и Оксфорду, что они плохо делают свое дело, я к твоим услугам. – Иаза вскидывает брови.

Те из нас, кто встречался с кембриджцами, хихикают, а Найамх фыркает.

Лорд Элленби смотрит на всех нас по очереди.

– Совершенно ясно, что у нас новая задача: выяснить, что представляют собой эти твари, откуда они взялись и самое важное: что они делают с нашими рыцарями.

Если бы все было так просто, как на словах…

4

Как только нас отпустили, по залу поплыл тихий гул голосов. Никого не удовлетворило решение просто собирать сведения. Обычно рыцарям охота броситься навстречу трудностям, оставляя планирование на потом, но сейчас все желали прежде всего остановить поток похищений, раз уж возникло такое подозрение.

– Они же не просто сбежали, – говорит Наташа. – Они не испугались, не впали в депрессию. А я так на них злилась!

– Знаю, и ведь это мог быть любой из нас! Но не мучай себя из-за этого, ладно? – говорит Найамх.

Я встаю и иду против людского течения, текущего из зала, чтобы получше изучить рисунок. В нем есть что-то странное – то, чего я не могу уловить. Я прослеживаю изгибы тела змееподобного существа, от безглазой головы вдоль усеянного шипами тела до…

– А где хвост? – спрашиваю я, ни к кому, собственно, не обращаясь.

Иаза, который неподалеку о чем-то тихо говорит с лордом Элленби и Олли, оглядывается:

– Что такое, Ферн?

– Рыцарь, который это видел, описал хвост?

– Думаю, это условный рисунок, – замечает Иаза. – Но, впрочем, могу проверить.

– Нет-нет, все в порядке.

Я достаточно много рисовала в свое время, чтобы знать: иной раз ты просто набрасываешь общие контуры тела или лица и останавливаешься, когда детализация уже не интересна. Это вовсе не обязательно по отношению к данному рисунку. Но влияние Мидраута, должно быть, распространилось и на меня – оно заставляет видеть предметы буквально, вместо того чтобы пользоваться воображением.

Это не мешает мне думать о якобы бесхвостой твари, когда мы возвращаемся в Итхр. Приходит Киеран, так что я могу остаться за обеденным столом со своей работой, пока они с братом лежат на диване и смотрят какой-то фильм. Киеран в последнее время появляется чаще. Я предполагаю, что Олли должно радовать его присутствие, но в эти дни, похоже, ничто не делает его счастливым. Он лежит, положив голову на колени Киерана, равнодушно глядя на экран.

Я начинаю новый рисунок – свою собственную версию змееподобной твари – и придумываю завершение. Есть ли у нее хвост? Может, у нее две головы с обоих концов туловища? Но ни один вариант не кажется мне достаточно убедительным. Почему я не могу это бросить?

– Мне так жаль, – говорит Олли Киерану, и это заставляет меня посмотреть на них.

– Жаль чего? – спрашиваю я.

– Речь о моих родителях, – пожимает плечами Киеран. – Похоже, смерть сестры заставила их осознать, что они не хотят потерять и меня, но когда со временем их горе поутихло, они вернулись к мысли, что у меня просто «кризис взросления».

– Кстати, о фанатиках, – говорю я. – Заглянет ли к нам сегодня Клемми, как вам кажется?

Папа ушел на ночную смену в роскошный многоквартирный дом, где он работает консьержем. Клемми, его давняя подруга, обычно заходит к нам проверить, как дела, но теперь это случается все реже и реже. Для нас не загадка, почему это так.

– Когда папы нет дома, она не желает омрачать свой взор видом чокнутых вроде нас, – фыркает Олли.

– Мы не чокнутые, – пылко возражает Киеран.

Было время, когда я злилась из-за того, что Клемми больше нравился Олли, но теперь мне чаще всего просто грустно. Но для брата это должно быть вдвойне трудно – ведь Клемми прежде обожала его. Клемми пыталась подобраться ко мне, но это оказалось слишком трудно для нее. Я не уверена, что не сожалею об этом, – но тогда мне просто приходилось защищаться. Стоило ли оно того? Не подтолкнула ли я этим Клемми к Мидрауту? Я невольно задаю себе такие вопросы.

– Ты ведь пойдешь со мной на демонстрацию? – спрашивает Киеран у Олли.

– Что – «Кричи громче»? – интересуюсь я.

– Ну да. Мы не сдаемся, Ферн. И ты знаешь, что всегда можешь к нам присоединиться.

Я качаю головой.

– Не уверен, – говорит Олли. – Я так устал…

– Ну же! – Киеран покачивает на колене голову Олли. – Они же именно этого хотят – измотать нас. Там будет весело!

Олли наконец соглашается, но без особого энтузиазма. А я не в первый раз тревожусь, что мой прекрасный, успешный, энергичный брат… словно угасает.

Киеран остается на ночь, так что у меня нет шанса заговорить об этом с Олли до следующего дня. Мы, как обычно, встречаемся на обратном пути из школы. Вдвоем безопаснее. Прихвостни Мидраута менее склонны затевать что-нибудь, когда мы вместе, а если бы я шла домой одна, уже получила бы как минимум пару плевков или толчков.

– Что с тобой происходит? – спрашиваю я.

– О чем ты? – (Я многозначительно смотрю на него.) – Тебе что-то чудится, Ферн. Я в порядке.

– Я не слепая. Что с тобой? Есть что-то еще, кроме… – Я неопределенным жестом показываю на все вокруг нас, словно говоря: «Кроме общего состояния мира?»

– Не думай, что так уж хорошо меня понимаешь, – огрызается Олли.

– Но я вот о чем, – не отстаю я. – То, как ты себя ведешь…

– Отстань, Ферн! – бросает Олли и прибавляет шагу.

Я не пытаюсь его догнать и не собираюсь извиняться. Что-то действительно не так, и я боюсь, что, если я ничего не выясню, это поглотит моего брата. Но как только я решаю не догонять его, так сразу об этом жалею. Я теперь одна на улице, и хотя эта часть Лондона более безопасна, чем большинство других, влияние Мидраута все же сильно. Несколько мужчин ошиваются возле закусочной, торгующей навынос, они наливаются пивом и подшучивают над прохожими. Потом один из них сосредоточивается на мне – и на моих шрамах от ожогов, – и я понимаю, что мне грозят неприятности. Он лениво подается вперед, загораживая мне дорогу. Я делаю шаг в сторону. Он тоже. Я шагаю в другую сторону. Он повторяет мое движение. Его приятели включаются в игру, подбодряя его.

– Не будь такой сердитой, милая!

– Она недотрогой прикидывается.

– Я просто хочу пройти дальше, – говорю я как можно тверже.

– Ну разве тебе не хочется поболтать? Ты ранишь мои чувства, – ухмыляется мужчина.

– Эй, отстань от моей сестры!

Это Олли, он отталкивает мужчину и тянет меня за собой. Он излучает… не ярость, хотя и нечто похожее. Силу. Он излучает силу. Это версия его Иммрала, что проявляется в Итхре, внезапно понимаю я. Это тот вид силы, которой обладает здесь Мидраут: способность приказывать другим, властвовать над ними или разжигать толпу. Это то, что начинало проявляться во мне, перед тем как у меня был отобран Иммрал.

– Да мы просто шутим, – отвечает мужчина.

– Идем! – Я дергаю Олли за руку.

Мне хочется одного: поскорее добраться до дому.

– А нас вроде как заинтересовало ее личико, – бормочет один из хулиганов.

Олли уже поворачивается к нему, но я его опережаю. Может, у меня и нет больше Иммрала, но хук справа все так же хорош. И я этим пользуюсь, вкладывая в удар весь свой гнев, и впервые после утраты силы ощущаю, что далеко не все потеряно.

Мужчина отшатывается, скорее от потрясения, нежели от боли. Дружки кидаются к нему, а я тащу Олли прочь, и мы бежим как можно быстрее в боковую улочку, пока не убеждаемся, что за нами не гонятся.

– Это было потрясающе! – выдыхает Олли, когда мы замедляем шаг.

Во мне еще бушует адреналин. Я разбила костяшки пальцев и, скорее всего, пожалею об этом позже. Но месяцы, нет, годы сдерживаемой ярости из-за того, насколько несправедливо со мной обходились Мидраут, Дженни, Клемми, папа и даже Олли, – все выплеснулось в тот единственный момент.

– Я не набралась бы достаточно храбрости, если бы ты не вернулся, чтобы помочь, – говорю я.

– Ну ладно, прежде всего, ничего бы не случилось, если бы я не сбежал, как последняя тряпка, – отвечает Олли.

Ни один из нас не упоминает о нашей ссоре. Перемирие восстановлено. Суть вопроса будет созревать, как накапливается осадок на дне пруда, и со временем, когда его наберется достаточно, он всплывет на поверхность. Но пока что я позволю ране гноиться.

Дома я занимаюсь своими разбитыми пальцами. А Олли, как мы теперь всегда делаем после школы, включает новостной канал, и мы садимся на диван, домашняя работа у нас на коленях, а одним глазом мы следим за сообщениями. Не проходит и дня, чтобы не выступал Мидраут, и новостные репортеры с трудом скрывают свое восхищение.

– Да ты шутишь, что ли?! – вдруг рявкает Олли.

Я отрываюсь от учебника химии. По экрану скользят слова: День памяти по умершим во сне. Репортер зачитывает обращение Мидраута – что-то насчет того, чтобы помнить ушедших и не забывать, из-за чего они погибли.

– Да они умерли из-за тебя! – со слезами в голосе восклицает Олли.

Но экран уже изменился – по нему плывет череда лиц тех, кого мы потеряли во сне. Все они либо убиты трейтре, либо – в последнее время – видящими сны слугами Мидраута в Аннуне.

Я показываю на экран:

– Заметил кое-что?

Мы смотрим на лица. Они так похожи друг на друга, что вполне могли быть одним человеком. Они выглядят зловеще, как Мидраут или Чарли: они словно отштампованы. Мидраут явно истребляет тех, кто не подпадает под его идеал.

Я не могу ответить на вопрос, почему отсутствие хвоста у того монстра столь сильно меня беспокоит, и точно так же не понимаю, что кроется в просеивании Мидраутом разных личностей. Тем не менее все это кажется необъяснимо связанным, как и возвращение родителей Киерана к прежнему мнению о своем сыне.

Такое же назойливое ощущение возникает у меня, когда мы с Олли приходим к месту упокоения наших друзей. Могилы Сайчи и Рамеша – две из тех немногих, которые по-прежнему завалены цветами. Семья не забыла их, но, судя по виду надгробий, многие преданы забвению. Эта часть кладбища прежде была праздником цвета, прославлением жизни, несправедливо и внезапно оборванной. Теперь же почти все могилы оголены. Я сдерживаю гнев на людей, что так быстро позабыли своих любимых. Но какое право я имею гневаться, когда сама отчасти виновна в некоторых из этих смертей? Сайчи, закрывая глаза, отшатнулась от меня. Или это я позволила ей упасть, чтобы спасти Олли? Где тут правда? Брендон, в горло которого вцепилась пиявка Мидраута… Феба, умоляюще смотревшая на меня, ждавшая, что я до нее дотянусь, когда я так медлила… Вьен, Майлос, Линнея, пожертвовавшие собой ради того, чтобы я смогла выжить и стать… кем? Девушкой, потерявшей Экскалибур и попутно лишившейся своего Иммрала.

Пока Олли раскладывает купленные в супермаркете цветы, вокруг шумят деревья под холодным ветром, шелестят пластиковые обертки. Если бы я не знала, что настоящие призраки не имеют власти над погодой, я бы вообразила, что это близнецы пытаются что-то мне сказать.

Олли присаживается на пятки.

– Ну вот. Думаю, готово, – киваю я.

– Желтые – для Сайчи.

– Она терпеть не могла желтый, – говорю я. – Возьми другие цветы с надгробия Рамеша и поменяй их.

Олли готов возразить, но тут его взгляд останавливается на чем-то за моей спиной. Он быстро встает, хватает меня за руку и тащит по узкой дорожке, что огибает кладбище. Я оглядываюсь.

Над могилами близнецов уже склонились две фигуры. Я узнаю их, видела на похоронах Рамеша, – это их родители. Я часто думаю о Хельерах – то есть Халдарах в Итхре. Несколько месяцев назад я послала им письмо, сразу после смерти Сайчи, рассказала всю правду о рыцарях, Аннуне и Себастьяне Мидрауте. Никто не знал, что я это сделала. Кроме того, что это против всех правил танов, я понимала, что сказал бы мне Олли: «Они сочтут тебя сумасшедшей. Ты могла их еще сильнее расстроить, Ферн, ты просто идиотка». Наверное, он был бы прав, но если есть хоть малейший шанс, что они мне поверили, дело того стоило. Я не могу представить, что правда огорчила бы их сильнее, чем два мертвых ребенка.

Когда мы покидаем кладбище, я в последний раз оглядываюсь на мистера и миссис Халдар. Он стоит на коленях перед могилами своих детей, молится. Она смотрит прямо на меня.

5

На первый взгляд ничего особо не изменилось, после того как лорд Элленби объявил, что Мидраут может иметь какое-то отношение к исчезновению рыцарей. Но в глубине течения, управляющего замком, что-то сдвинулось. Рееви, которые прежде проводили все время в архивах, сейчас делят свои усилия между исследованиями и наблюдениями за действиями рыцарей вместе с другими танами. В одной из боковых комнат появилась огромная карта страны, и я частенько застаю там Иазу – он отмечает булавками новые места, где в последний раз видели исчезнувших рыцарей.

Джин возглавляет небольшую команду аптекарей, они изучают шипастые веревки, которые мы в прошлом году обнаружили в головах сновидцев, – выясняют, не найдутся ли там какие-то ключи к нашей цели. Другие украдкой заглядывают в рыцарский зал и конюшню, перед тем как мы отправляемся в патруль, предлагают нам самодельные кулоны, наполненные травами.

– Здесь белый клевер и вероника, – объяснил кто-то из них, пытаясь надеть кулон мне на шею, пока я седлала Лэм. – Это на удачу и для защиты.

– Похоже на то, что́ люди использовали, чтобы оградиться от чумы, – замечаю я и при первой же возможности позволяю Лэм съесть кулон.

Растения действительно могут иметь магическую силу в Аннуне, но ведь никто из нас не знает, что представляют собой те твари или как их остановить. И я сильно сомневаюсь, что несколько сухих листочков проделают такой фокус.

Но самая большая перемена состоит в том, что все уже на пределе. Мне не нужен Иммрал, чтобы ощущать чувство вины, тревогу и страх, проносящиеся по замку, как торнадо.

Как-то ночью Наташа в бешенстве врывается в Тинтагель. Это не похоже на нее – обычно она носит маску спокойствия. Она рявкает на своих рыцарей в конюшне, а когда ее конь Домино слишком сильно тычется в нее носом, она кричит:

– Ох, отстань, Дом, бога ради!

Конь дергает ушами и обиженно смотрит на нее. После патрулирования Наташа врывается в рыцарский зал и падает в кресло. Я с тревогой посматриваю на нее и держусь в сторонке. А Олли осторожно подходит ближе, принимая на себя удар ее ярости.

– Наконец-то посижу… Почему сегодня все такие медлительные? – произносит она.

Олли вскидывает брови, глядя на меня, отказываясь делать какие-то замечания.

– Незачем вести себя так, – говорю я.

– Я никак себя не веду! – фыркает Наташа.

– Ты ведешь себя как сука, – заявляет Найамх, подъезжая к ней. – Что случилось? Расскажи… ты знаешь, я все равно все из тебя вытяну.

Наташа что-то ворчит, но сдается перед требованием Найамх.

– Это мои родные. Мы… мы потеряли одного, когда на Тинтагель напали трейтре.

Я невольно тянусь к Наташиной руке. Она прежде никогда об этом не упоминала. Она справлялась с потерей в Итхре и ни слова об этом не сказала. К нам молча подходит Самсон, вид у него мрачноватый.

– В общем, у него была своя кружка, – продолжает Наташа. – Ну такая, из дешевых, с надписью: «Я луч долбаного солнца». Глупо вроде бы, но это была его вещь. Он не стал бы пить из другой посуды, даже вино ему наливали в эту дурацкую кружку. И после его смерти она стояла в кухне, как память о нем, словно он всегда с нами. Это был единственный предмет, который позволила нам сохранить его семья. – Наташа глубоко вздыхает, сдерживая слезы. – Я днем пришла домой, а остальные… они ее выбросили. Я бы и не узнала об этом, если бы не должна была прибраться в кухне. Увидела кружку в мусорном ведре на куче подгнивших фруктов!

– Ты уверена, что это сделали они? Может, кто-то по ошибке… уборщица…

– Это они! – резко бросила Наташа. – И знаете, как они это объяснили? – Она обводит взглядом всех нас, стоящих вокруг стола. – Они забыли, что это его вещь! Единственная, та, из-за которой все его постоянно дразнили! Эта кружка была неразрывно с ним связана, и они забыли? И выглядели смущенно, когда я им напомнила, словно все трое просто… – Она щелкает пальцами. – Словно просто стерли его из памяти!

Олли изумлен:

– О боже, Наташа, это не они! Это Мидраут!

– Как-то уж слишком, – качает головой Найамх.

– Нет, со мной такое случилось, – говорит Олли. – То есть нет, не со мной, с моим другом. – Он бросает на меня взгляд, и я понимаю, что он имеет в виду Киерана. – Он потерял сестру, а я как-то раз был у него дома и упомянул о ней, и его родители посмотрели на меня пустыми глазами, словно на мгновение совсем забыли про нее. Похоже, это то же самое, верно?

– И ты думаешь, это из-за Мидраута? – В голосе Наташи звучит надежда… ей не хочется верить, что ее друзья могут быть такими бессердечными.

– Может, он и не сознательно это провоцирует, – говорит Самсон, – скорее это похоже на побочный эффект всего того, что он делает. Чем больше мы помним о реальных умерших, тем больше мы будем искать причину их смерти, так? Мы можем гневаться. Полагаю, он уже не видит большой пользы в гневе, он просто хочет промыть всем нам мозги.

Мы переглядываемся, боль потерь все еще достаточно сильна, чтобы отразиться на наших лицах, и мы признаем правоту Самсона. Призраки могущественны. В Итхре они – источник страха. В Аннуне они – воспоминания, знаки неугасающей любви. И Мидраут убивает эти воспоминания так же наверняка, как убивает воображение. Без наших призраков мы просто пустые оболочки. Я думаю, каким усталым кажется Олли каждый раз, когда Киеран убеждает его поучаствовать в протестах, думаю о вытягивающей душу неподвижности в конюшне в последнее время, и истинность слов Самсона проникает в мою душу. Мы приближаемся к эндшпилю игры Мидраута: истощение наступит раньше, чем мы сдадимся.

– Нам бы следовало… – начинает Наташа, но ее прерывает далекий крик.

Мы выбегаем из зала в поисках его источника. Звук несется из башни Чарли. Какой-то аптекарь несется вниз по лестнице из ее комнаты как раз в тот момент, когда из своего кабинета выходит лорд Элленби, чтобы выяснить, что происходит.

– Она невозможна! – кричит аптекарь.

– Что ты там делал? – резко спрашивает лорд Элленби.

– Я пытался заставить ее открыться…

– У тебя было разрешение?

– Нет времени! Информация нужна нам немедленно!

Я замечаю, что Джин уже направилась к лестнице, чтобы успокоить Чарли, но мой взгляд тут же возвращается к лорду Элленби, стоящему совершенно неподвижно. Аптекарь съеживается под его безмолвным гневом.

– Эта молодая женщина вынесла бесконечные пытки от того единственного человека, который должен был ее защищать. И ты думаешь, что выяснение намерений ее отца стоит новых пыток?

– Нет, но…

– Убирайся!

– Сэр? – Аптекарь не верит услышанному.

– Мне не нужны аптекари, которые подвергают новым травмам кого-то в моем замке.

Когда аптекарь, покраснев, уходит, чтобы отдать свой портал рееви, я наблюдаю за лордом Элленби. Он смотрит в открытую дверь башни. Мне казалось, что сильнее восхищаться им невозможно, но в данный момент это именно так. Разве мы можем с честью выстоять против Мидраута, если опустимся до его уровня?

– Как вы думаете, сэр, с ней все будет хорошо? – спрашиваю его я.

– Я не знаю, Ферн. Что ей нужно, так это чувствовать себя в безопасности, но разве это возможно, если такое множество людей вокруг напоминают ей о ее отце?

В прошлом году Чарли становилась все более жестокой ко мне. Я понимала: она находится под влиянием отца – перемены в ее настроении подсказали мне, что дело неладно. И я была права – Мидраут экспериментировал над собственной дочерью, и хотя он не может дотянуться до нее, пока она в Тинтагеле, шрамы слишком глубоки. В Итхре она мягче, чем год назад, но все равно это лишь оболочка ее прежнего «я».

В Боско Чарли сидит одна. Некогда ее окружала толпа подружек. Я не знаю, в том ли дело, что теперь у нее нет «защиты» отца, но они в итоге рассеялись, они больше не ищут близости с ней. Я тоже ее избегала, предполагая, что ей не захочется иметь рядом врага ее семьи. Может, она и не любила отца, но у людей бывают весьма смешанные чувства, когда речь заходит о кровных связях.

Но в день после ее последнего взрыва меня потянуло к ней. Что-то было в том, как она аккуратно сидела, скрестив ноги в лодыжках, с рассеянным взглядом, – что-то, вызвавшее у меня желание утешить ее. Потом я сообразила, в чем дело: она шевелила руками, мягко, машинально. Точно так же она гладила Локо, воспоминание о своей собаке, в своей камере в башне. Я вдруг заметила, что уже сижу рядом с ней. Думаю, Чарли заметила мое присутствие, потому что чуть заметно склонилась в мою сторону, принимая мое общество. А я просто молча сидела рядом с ней, пока движения ее рук не замедлились и наконец не затихли.

– Я тебя постоянно вижу, – сказала Чарли. – Во сне.

Это было почти вопросом – желанием убедиться, что она не сходит с ума.

– Да, – шепнула я.

– Там ты и какая-то женщина по имени Джин. И мужчина. Высокий…

Она снова принялась гладить воздух. Если бы Локо вдруг оказался здесь, он бы от восторга уже завалился на спину.

– Его зовут лорд Элленби. Он хороший. Клянусь, он там, чтобы помочь тебе.

Чарли впервые смотрит на меня расширившимися глазами:

– Он напоминает мне… – Она умолкает.

– О твоем папе? – заканчиваю за нее я.

Она кивает.

– Понимаю, – говорю я. – Но он настолько отличается от Мидраута, насколько это вообще возможно. Он уже десятки лет борется с твоим папой. Он очень многим пожертвовал…

Я не в силах продолжать. Только мне одной известно, что в Итхре лорд Элленби – бездомный. Ему было бы слишком тяжело, если бы кто-то еще выяснил, что сделало с ним нападение Мидраута более пятнадцати лет назад.

– Ты мне говорила, что хотела его убить? – тихо спрашивает Чарли.

– Твоего папу?

Она кивает.

Прежде чем ответить, я убеждаюсь, что нас никто не услышит.

– Да.

– Тогда почему он не мертв? – В ее жалобном тоне нет злобы, только любопытство.

– А ты все еще хочешь, чтобы он… умер?

– Да, пожалуйста.

Простота ее ответа, подчеркнутая отчаянной грустью, потрясает меня.

– А ему ничто не грозит? Лорду Элленби? – снова задает вопрос Чарли.

– Нет, – отвечаю я. – И ты можешь ему доверять. Клянусь.

Она кивает и отворачивается. Я встаю, чтобы уйти, но ее пальцы стремительно хватают меня за запястье.

– Посидишь со мной до звонка? – просит Чарли.

Я киваю, и мы сидим рядом, молча, пока звонок не заставляет нас разойтись по разным классам.

6

Папа подумывает о том, чтобы забрать меня из Боско, после того как Мидраут стал премьер-министром. Даже мой намеренно невежественный отец не может больше не обращать внимания на тот факт, что я становлюсь мишенью для людей, которым не нравится, как я выгляжу. Может, у меня и нет уже красных радужек, но шрам от ожога достаточно заметен, чтобы причислить меня к «другим». И кто знает, возможно, Мидраут уже поставил на мне метку в умах людей в Аннуне, так что в них вспыхивает ко мне ненависть в Итхре.

– Мы могли бы поискать тебе другое место, – говорит папа. – Может, вы с Олли перейдете туда вместе, вы ведь теперь… – «Не так ненавидите друг друга», вот чем должно было закончиться это предложение. – Или мы могли бы поискать для тебя другую стипендию. В общественной школе ближе к дому? – предполагает он.

Я качаю головой. У меня в мозгах по-прежнему путаница: я учусь в Боско лишь потому, что это устроила та особа, которая убила мою мать. Я не могу разобраться, что я по этому поводу чувствую, потому что Эллен и сама, похоже, не знала, почему она это сделала. Жалость? Желание присматривать за мной? Раскаяние? Но может ли тот, кто не испытывает страха, иметь подобные чувства? Или я была неким подношением Мидрауту – ироническим даром за пытки его дочери? Чтобы он посмеялся над моими злоключениями?

Но события того дня, когда мужчины загородили мне дорогу, потрясли меня сильнее, чем я хотела бы признать. И вместо того, чтобы встретиться с Олли у станции в Стратфорде, чтобы не спеша вернуться домой, я то бегу, то крадусь по тем дорогам, которые кажутся слишком людными или недостаточно людными. Я даже встаю раньше обычного, чтобы избежать утренней толпы. Если я прихожу в Боско до того, как появятся мои однокурсники, мне легче найти местечко в задних рядах класса.

Хотя я никому не говорила о том, почему это делаю, мои усилия были замечены. Киеран заглядывает к нам через несколько дней с косметичкой в руках. Он открывает ее на нашем обеденном столе, и по деревянной столешнице рассыпаются кисти и пудра.

– Я буду участвовать в каком-то шоу? – Мой голос звучит резко, предостерегающе.

– Как раз наоборот. Ты замаскируешься, – говорит Киеран.

Я качаю головой.

– Видишь? – обращается Киеран к Олли. – Я тебе говорил, что она уж слишком храбрая.

Олли хмурится. Внезапно я понимаю, что они сговорились: это Олли хочет, чтобы я замаскировалась, а не Киеран.

– Пожалуйста, Ферн, может, перестанешь изображать из себя мученицу? – просит брат.

– Я не изображаю. Просто не думаю, что должна притворяться не той, кто я есть.

– Не должна. Но какой смысл в том, чтобы подвергать себя риску? Кому от этого польза?

– Говори, что хочешь. Кстати, как вчера прошла акция «Кричи громче»?

– Это совсем другое. Нас много. А ты в основном сама по себе. Я не могу постоянно быть рядом, а ты в итоге сломаешь руку, если будешь колотить каждого, кто пытается приставать к тебе.

Я понимаю его мысль. Разве я не получила уже достаточно, пусть в Итхре никто и не знает этого? И вот, ворча достаточно громко, чтобы они не забывали, что я все та же, прежняя, позволяю Киерану показать мне, как пользоваться косметикой, чтобы скрыть наихудшие следы ожога. Я послушно двигаю кистью по щеке, пока впадины и выпуклости сморщенной кожи не становятся похожими на следы давних прыщей. Любой, кто присмотрится, заметит обман, который все же поможет мне спокойно дойти до школы и вернуться домой.

– Оставь себе. – Киеран небрежно машет рукой, когда я пытаюсь вернуть ему тональный крем и кисть.

Он знает, что я не могу позволить себе купить все это. Я стараюсь подавить зависть, которая вспыхивает каждый раз, когда передо мной наглядно предстает богатство Киерана.

А с завистью мне теперь постоянно приходится бороться. Я теперь мастер этого дела. В Итхре я завидую Киерану, а в Аннуне завидую Олли. Мне до сих пор больно оттого, что ему досталась та часть Иммрала, что должна быть моей. Я думала, боль утихнет, но она так же назойлива, как и прежде. Я даже, к собственному стыду, иногда завидую Самсону, его способности видеть в каждом лучшее, даже в тех сновидцах, что нападают на нас. Ему это так легко дается…

И есть лишь один человек, которому я желаю лучшего, и только лучшего: это Чарли Мидраут.

Прошло несколько дней после того, как я поговорила с ней. В Аннуне она тихая, требует, чтобы в ее башню впускали только Локо. Но этим вечером она хочет увидеть лорда Элленби. Вместе с ним приходит Джин с охапкой трав, но что-то мне подсказывает, что сегодня они не понадобятся. Лорд Элленби, несмотря на свои размеры, идет вверх по лестнице так, словно приближается к раненому зверьку, стараясь убедить его, что они хотят ему помочь.

Я с легким сердцем отправляюсь в патруль. Может быть, то, что я сказала в Боско, проникло в ум Чарли, может быть, это начало ее исцеления? Но хорошего настроения хватает ненадолго. Сегодняшний маршрут ведет нас через Ричмонд-парк – полосу деревьев и полян на юго-западе Лондона. Трава и деревья, что некогда в Аннуне дотягивались до облаков, ныне рассыпаются, если ты, проезжая мимо, заденешь хоть листок. Динозавры и единороги, прежде пасшиеся рядом с оленями, давно исчезли. В парке бродят лишь несколько сновидцев. И в результате вокруг царит меланхолия, огромное пространство парка умирает.

– Как дела у гэвейнов, Рейчел? – спрашивает в шлем Самсон.

Амина не стремилась получить маршрут через Сохо, он в последнее время становится все опаснее.

– Пока все в порядке, – доносится в ответ голос Рейчел. – Они дадут вам знать, если понадобится помощь.

Мы с Неризан обмениваемся взглядами облегчения.

– Ох… – произносит Рейчел так тихо, что я почти не слышу ее.

– Что такое? – спрашивает Самсон.

– Круглый стол. Он… с ним что-то не так.

Все молчат. Рейчел заканчивает фразу на такой ноте, которая заставляет сдержать дыхание. Но конечно же, через несколько секунд мы снова ее слышим.

– Бедеверы, Круглый стол затуманил место неподалеку от вас.

– Фиолетовый инспайр? – спрашиваю я.

Фиолетовый может означать применение Иммрала, так происходит с тех пор, как я изменила Круглые столы в этом году, – это наш способ следить за активностью Мидраута.

– Нет, – отвечает Рейчел. – Не инспайр. Я не могу это объяснить.

– Скажи, куда нам повернуть, – говорит Самсон, и через мгновение мы уже мчимся галопом через парк, и пышная трава превращается в плотный торф, а потом – в сухой грунт.

Мы теперь должны быть в той части леса, где хозяйничают трикстеры, но деревья меняются. Одни упали, от других остались только пеньки. И наконец они вовсе исчезают. Земля ухабистая. Корни, которым следует быть под землей, поднялись на поверхность в поисках питания. Вокруг словно пронесся бешеный шторм. Я думаю о торнадо Иммрала, что пронеслось в этом году над Альберт-холлом, – Мидраут показал свою силу. Альберт-холл постепенно возник снова, хотя теперь он ощущается как нечто пустое и заброшенное, вместо прежнего сияния энергии, проносившегося по его галереям и сценам. Если здесь случился такой же шторм, деревья не подают признаков восстановления. Во мне кипит гнев. Мидраута необходимо остановить. В это мгновение, глядя на опустошения, причиненные им Аннуну, я до глубины души ощущаю, что готова действовать, жертвовать, делать что угодно, лишь бы свергнуть его и вернуть этот мир. Мой мир. И это понимание укрепляется во мне со странной волной тепла. Цель. Пусть у меня больше нет Иммрала, это не важно. Есть и другие способы помочь делу. Обладание Иммралом давало мне шанс на выживание, но это уже не так важно.

Потом мы выезжаем на открытое пространство, и мои глаза отказываются воспринимать то, что видят. Огромная протяженность серой земли и неба, мерцающего, когда я двигаюсь. Я не вижу этому конца или начала. Это одновременно и отсутствие реальности, и давление вроде скорби. Однажды, когда я была намного младше, может, лет пяти или шести, у меня случилась лихорадка. Я помню, как просыпалась ночью и мне казалось, что моя спальня расширяется и стены одновременно были и клаустрофобными, и пугающе далекими. Вся логика пространства испарилась из моего пылающего, полусонного ума. И здесь у меня возникло такое же ощущение.

Олли соскальзывает со спины Балиуса и идет к этому пространству, вытянув руки. Я понимаю, что он пытается нащупать там инспайра, и внезапно чувство пустоты возникает и снаружи, и изнутри. Это должна была делать я.

Но я лишь спрашиваю:

– Нашел что-то?

Брат качает головой, потом отшатывается назад, словно укушенный.

– Идите посмотрите на это, – кивает он.

Мы все спешиваемся. Почти все лошади непонятно из-за чего нервничают, они тихо ржут и топчутся. Лэм, впрочем, идет за мной, тыкаясь носом мне в шею.

– Встаньте тут, где я стою, – говорит Олли, носком ботинка отмечая место и отходя в сторону.

Самсон смотрит первым, но его резкий вздох ни о чем мне не говорит. Потом он поворачивает меня под нужным углом.

Вид впереди меняется, как мираж. Пустошь обретает знакомый вид: Ричмонд-парк с его пышными кронами и густой травой. Но там ночь, сквозь листву пробивается лунный свет. Я слегка передвигаюсь – и вот я снова на холодном солнце и голой земле Аннуна. Мне требуется пара мгновений, чтобы разобраться, что произошло. Когда я отхожу, чтобы дать Неризан возможность все увидеть, я высказываюсь вслух:

– Это был Итхр.

– Я тоже так думаю, – соглашается Самсон.

– Вы уверены? – спрашивает Олли. – А не может это быть… ну, не знаю, портал в какую-то другую часть Аннуна?

Неризан качает головой:

– Я чувствую, а ты?

Теперь, когда она это сказала, я тоже ощущаю нечто иное, когда смотрю в другую часть Ричмонд-парка. Давящее чувство в глазах, как в момент между сном и явью. Лэм отталкивает меня и сама подходит к нужной точке.

– Лэм, не надо! – предостерегаю ее я, но она принюхивается к порталу – или что это там такое, – а потом сует туда морду.

– Нет! – вскрикиваю я.

Но Лэм, похоже, не чувствует никакой боли. Та ее часть, что осталась в Аннуне, – моя обычная Лэм, гнедая, с редкой шерстью, с одним черным «носком». А голова, что в Итхре, очерчена голубым – это след инспайра, из которого она создана. И она прозрачна – я вижу листья сквозь ее морду. В Итхре она – призрак.

Лэм пятится назад, и ее морда опять становится материальной.

– Да, это так, – кивает Неризан. – Определенно Итхр.

– Но как? – удивляется Самсон. – Это не обычный портал.

– Мидраут, – мрачно произношу я. – Это он устроил. Посмотри вокруг. Он вытянул инспайры из этой части Аннуна.

– Ты думаешь, границы между мирами рушатся? – спрашивает Олли.

Я снова смотрю на дыру:

– Думаю, именно это и происходит.

Это не портал: это брешь.

7

Ржание Лэм звучит печально, а мы все ошеломленно переглядываемся. Истинность моих слов постепенно доходит до всех. И кажется, что это нечто вроде кульминации всех дел Мидраута – высосать Аннун до того, что можно будет его раскрошить, как сухой лист. Инспайры – это клей, сама сущность Аннуна, без них этот мир не удержится. Мы уже видели нечто подобное, когда сны пытались сбежать от нападения Мидраута, проскальзывая в Итхр сквозь созданные ими самими порталы. Но теперь я гадаю: сами ли они его создали? Или те порталы были началом этого разрыва?

Поддавшись порыву, тянусь рукой к дыре между мирами.

– Что ты делаешь? – шипит Олли.

Но мне уже наплевать. Самсон хватает меня за запястье, но я стряхиваю его руку и, понимая, насколько безрассудно себя веду, шагаю сквозь дыру в Итхр.

Меня охватывает престранное чувство. В Аннуне я всегда ощущаю себя вещественной, телесной. Полагаю, в Итхре я в техническом смысле остаюсь в собственном теле. Но сейчас, под луной Итхра, я всего лишь призрак. Я чувствую, как где-то на другом конце Лондона моя душа отделяется от материальной формы. Я смотрю на свои руки, пальцы. Они прозрачны, как Лэм, сунувшая голову на эту сторону. Темный синий цвет моей туники поблек, руки и ладони превратились в очертания. Я – призрак. Чуть ли не смеюсь. Несколько лет назад я чувствовала именно это – люди игнорировали меня, не желая испытывать неловкость при виде моих глаз и шрама. А теперь я превратилась в два разных призрака – один реальный, второй метафорический.

– Ферн, вернись немедленно! – кричит Самсон.

– Это приказ, капитан? – спрашиваю я.

Я смотрю на него сквозь дверь между мирами. В сравнении с сочной полуночной тьмой Итхра Аннун выглядит серым. Такого никогда не бывало прежде – в моем уме Аннун всегда сиял красками и радостью. И при виде миров, стоящих бок о бок, опустошение Аннуна Мидраутом становится предельно очевидным.

– Да, это приказ, – говорит Самсон.

Он злится на меня, на мое неповиновение. И я не могу винить его за это.

– Да все в порядке, – отвечаю я. – Видишь?

Я машу рукой, но Неризан испуганно задыхается. Инспайры, держащие в целости мое тело в Итхре, разлетаются, как пушинки одуванчика. Мои пальцы рассыпаются. Я пытаюсь сдержать панику и спешу вернуться к проходу. Олли тянется сквозь него, его глаза закрыты, руки протянуты вперед. Во мне что-то невольно напрягается, и разбежавшиеся инспайры возвращаются в пальцы. Иммрал Олли снова собрал меня воедино.

Я шагаю сквозь проход, мне уже стыдно. У Олли из носа снова течет кровь. Должно быть, ему стоило немалых усилий вернуть меня в прежний вид.

– Все в порядке! – Я вскидываю руки и кружусь на месте.

Мое маленькое представление должно означать извинение за безрассудность. В прежние дни, когда и у меня был Иммрал, этот номер заставил бы других улыбнуться. Но теперь они смотрят на меня с досадой. Олли поглаживает руку, которой он удерживал меня в целости, – на коже вздуваются пузыри. Когда у меня был Иммрал, со мной такого никогда не случалось.

– Извини, – шепчу я. – Я не думала…

– Ты думала, теперь, когда ты осталась без Иммрала, ты нам не нужна? – говорит Олли, отирая сочащуюся из носа кровь.

И еще он сплевывает немного крови на землю, в сторону от всех. Алое пятно резко выделяется на серой почве. Олли медленно возвращается к Балиусу. Самсон идет за ним. Я не смею посмотреть на него. Мне не нужен Иммрал, чтобы почувствовать исходящий от него гнев.

Позади нас мерцает брешь между мирами. Одна ее сторона, глубоко между деревьями, сжимается. Разрыв закрывается, а может, исцеляется сам собой. Я содрогаюсь при мысли о том, что могла застрять на другой стороне, в виде призрака в Итхре, понимая, что не смогла бы долго протянуть без соседства Аннуна, ожидая распада. Может быть, мне показалось бы, что я тону.

– Хочешь поехать со мной? – спрашивает Неризан, когда я сажусь в седло Лэм. – Те, кто чувствует себя бесполезным, должны держаться вместе.

Эхо ее слов – иммралы должны держаться вместе, так ведь? – ударяет меня. Линнея, пожертвовавшая собой ради меня. И зачем? Я взбираюсь на спину Лэм и присоединяюсь к Неризан, мы молча продолжаем патрулирование. Самсон через шлем сообщает Рейчел о происшествии, хотя и немножко сглаживает мои действия. Мне бы следовало ощущать благодарность ему, но когда он заканчивает связь, я тихо замечаю:

– Ох, ты посмотри, он опять меня спасает!

Как только у меня вырываются эти слова, я жалею об этом, но назад их не возьмешь. Я не могу сделать так, чтобы другие о них забыли. Но никто не реагирует, поэтому я долго еще гадаю, слышали ли они меня. Когда мы уже поворачиваем обратно к Тинтагелю, я убеждаю себя, что сказала это тише, чем мне казалось, и должна теперь обо всем забыть. Когда мы едем через подъемный мост, я говорю себе, что просто воображаю напряжение, которое кроется в долгом молчании всех нас. Ведь если признать, что это не воображение, то придется встать лицом к возможности того, что я сейчас испортила отношения с Самсоном, дружбу с Олли и последние связи между остатками нашего полка.

Мое заблуждение разбивается, как только мы добираемся до конюшни. Олли бросает на меня настолько презрительный взгляд, что я едва не превращаюсь в пепел прямо на месте. Они с Неризан идут к замку. Самсон все еще занимается своим конем, стоя спиной ко мне. Я в последний раз почесываю Лэм, потом подхожу к Самсону. Я уже готова принести извинения, когда он поворачивается ко мне и произносит:

– Мы можем поговорить наедине до того, как напишем отчет о патруле, рыцарь?

Самсон никогда прежде не обращался ко мне так холодно. Я могла плакать, могла кричать на него, могла чувствовать себя беспомощной с ним, но он принимал все. Когда я иду за ним к уединенному уголку на территории замка, то вдруг осознаю, что, хотя и пыталась скрыть свое ожесточение, я месяцами ждала, когда он наконец потеряет терпение. Но когда это удалось, я не получила такого удовлетворения, какое предвкушала.

Когда Самсон убеждается, что никто не появится, чтобы помешать нам или подслушать, он наконец говорит:

– Ты хочешь оставаться среди нас?

Я не ожидала такого вопроса.

– Что? Да!

– Непохоже на то. Если хочешь уйти, я могу поговорить с лордом Элленби насчет перевода тебя в другой лоре, или мы можем просто отпустить тебя. Сотрем память с помощью морриганов[8] и отправим в Итхр.

Я совершенно сбита с толку. Я чувствую себя покинутой при одной только мысли о том, чтобы оказаться выброшенной из танов или перейти куда-то, например к рееви, пусть даже сейчас на большее я и не способна. Но я никак не ожидала, что моя злоба так очевидна.

– Если ты этого хочешь… – бормочу я.

Самсон улыбается, но это не та теплая, зовущая, сексуальная улыбка, которую я привыкла понимать как знак к тому, чтобы приподняться на цыпочки и поцеловать его. Это улыбка разочарования, гнева.

– Мы действительно затеяли такую игру? – спрашивает он.

Я не отвечаю. Он смотрит на меня, как мне кажется, бесконечно долго. Потом наконец произносит:

– Хорошо. Я скажу лорду Элленби, что прошу о твоем переводе. Он может сам решить с тобой, что это может значить: уход из полка или из танов.

Самсон поворачивается и идет не оглядываясь. Я смотрю ему вслед, совершенно растерянная.

– Мы расстаемся? – глупо спрашиваю я.

– Это ты мне скажи, – резко бросает он.

Мой первый порыв – сбежать. Спрятаться в Итхре и никогда больше не возвращаться в Аннун. Мне хочется свернуться в своей кровати и весь следующий год жалеть себя. Но это не вариант. Я знаю, что вела себя дурно. Но я знаю также, что необходимо было что-то изменить. Если Самсон порывает со мной из-за этого, что ж… эта мысль меня убивает, но я сама заслужила.

Я иду к замку по его следам. Что-то мне подсказывает, что, несмотря на справедливый гнев, Самсон не хочет сразу идти к лорду Элленби. Может, остался еще шанс что-то исправить, пусть даже я попутно потеряю любимого человека.

Когда я вхожу в рыцарский зал, все сидят вокруг самого большого стола. Ни Самсон, ни Олли не поднимают головы, а неуверенная улыбка Наташи говорит мне, что все знают: что-то не так. Но мое место между Наташей и Олли свободно. Неуверенная в себе, как много лет прежде, я сажусь, чувствуя стену, возникшую между мной и братом.

– Ну, все собрались, начнем? – решительно произносит Самсон.

– Извините, что опоздала… – начинаю я, но Олли меня перебивает:

– То, о чем мы должны поговорить, – это брешь между мирами?

Следует еще одна неловкая пауза. Найамх, обычно бросающая разные беспечные замечания, смотрит по очереди на Олли, Самсона и меня. Амина и Наташа переглядываются. Самсон и Олли посвятили других в то, что мы видели в Ричмонд-парке, но я отмечаю, что они обошли то, что я сунулась в Итхр. Не знаю, должна ли я чувствовать благодарность или негодование.

– Кто-нибудь уже сообщил лорду Элленби? – спрашивает Амина.

– Рейчел собирается ему доложить, но мы должны продолжать, – говорит Самсон.

– А можно мне выйти с Ферн? – интересуется Найамх. – А вы пока обсудите стратегию.

Я ощущаю на себе взгляд Самсона, когда следом за Найамх выхожу из рыцарского зала. Как только мы оказываемся в коридоре, Найамх времени не теряет:

– Ты ведь сунулась в Итхр?

Я таращу глаза:

– Что, это Олли…

– Ох, да ладно, я бы тоже так сделала! Они из-за этого на тебя злятся?

– Нет, – отвечаю я. – Ну, не совсем из-за этого. Я сказала кое-что такое, чего говорить не следовало.

– Как будто мы все в последнее время не говорим лишнего! – фыркает Найамх.

Мы уже хотим постучать в дверь кабинета лорда Элленби, когда проходящий мимо рееви бросает:

– Его там нет. Он у Круглого стола.

Мы разворачиваемся и отправляемся в переднюю часть замка.

– Ты действительно сунулась бы в брешь? – спрашиваю я, изумленно глядя на Найамх.

– Конечно! И каково это было? Ты превратилась в призрак?

Я какое-то время обдумываю ее вопрос. Воспоминание уже расплывается, – возможно, это какой-то побочный эффект превращения в призрак.

– Я почувствовала себя невидимой, но в то же время четко осознавала тело, в котором уже не находилась. Есть в этом какой-то смысл?

– То есть в основном как в обычной жизни в Итхре? – спрашивает Найамх.

То, как ее слова в точности отражают сравнение, которое пришло мне в голову, когда я была призраком, заставляет меня засмеяться. Я смеюсь впервые за несколько недель.

Несколько харкеров собрались возле Круглого стола – больше, чем обычно. Рейчел топчется в дальней стороне. Майси и лорд Элленби наклонились над Столом, сблизив головы.

– Сэр? – окликает Найамх, и лорд Элленби, не глядя, манит нас рукой:

– Вы должны это увидеть.

Я подхожу к Круглому столу. Когда я в последний раз была так близко к нему, я его изменяла, чтобы он показывал, где проявляется активность Мидраута. Теперь весь Стол сверкает фиолетовыми инспайрами, не видно ни одного голубого огонька, говорящего о живом воображении. Все под контролем. Майси показывает ту часть Стола, где отражается Ричмонд-парк:

– Брешь здесь, Ферн?

Я киваю и провожу руками над Столом в точке, куда она показывает. Я ожидала, что эта область тоже затрещит фиолетовыми инспайрами, но этого нет. Рейчел сказала, что карта Круглого стола размывается в этом месте, но тут кое-что большее. Я пробегаю пальцами по поверхности – и они нащупывают трещину в дереве. Конечно, какая-то трещина и должна быть в этом месте, но от моего прикосновения она начинает ползти дальше, через большую часть стола. Не только Аннун рушится: Круглый стол тоже умирает.

8

Я не в силах избавиться от страха, когда на следующее утро просыпаюсь в Итхре. Вспоминаю трещины, скользящие по Круглому столу, и то, как Самсон и Олли с отвращением и разочарованием смотрели на меня после моего маленького приключения в роли призрака… Все разваливается. Всего несколько месяцев назад я чувствовала себя сломанной, но способной действовать. Может, у меня больше и не было Иммрала, но у меня была любовь Самсона, дружба Олли и надежная компания друзей. Я не теряла надежды. Но все это рассыпается. Мне следовало знать, что так будет. Фундамент моих отношений пошатнулся после того, как я утратила силу: вместо кирпича он теперь выстроен из песка. Как я могла ожидать, что он останется прежним? Как я могла ожидать, что прежними останутся они, если я уже не знаю, кто я такая?

Мне страшно спуститься вниз, страшно столкнуться с неугасающим гневом Олли. Поэтому я прячусь в своей комнате до последней минуты, как прежде, до того, как мы снова стали друзьями. Я слышу, как собираются они с папой. В какой-то момент мне кажется, что брат остановился у моей двери, возвращаясь из ванной. Если бы он постучал, я бы ответила, но он этого не сделал. Наконец я слышу, как Олли и папа уходят в школу и на работу, и спешу собрать учебники. По дороге к метро я мельком думаю о том, не отправить ли Олли сообщение, попросить меня извинить, но не делаю этого. Какая-то малая часть меня твердит, что Олли не нужен Иммрал, чтобы спасти меня, когда я хожу по Итхру, даже если бы это он потерял Экскалибур. Тогда это он лишился бы силы, а я ее сохранила бы. И осталась бы самой собой. И если должна перед кем-то извиняться, так это перед Самсоном, я не подчинилась его приказу, да еще и огрызнулась на него.

Но отправить сообщение Самсону я не могу. Мы никогда не встречались в Итхре, несмотря на все поцелуи и доверие в Аннуне. Прошедшей ночью я спросила Самсона, расстаемся ли мы. Но мы же на самом деле никогда и не были вместе. А считаются ли отношения в Аннуне за реальные?

Сегодня во время перерыва Чарли снова просит меня посидеть с ней. Я не нахожу в себе сил отказаться, хотя и предполагала провести перемену в студии, где я наверняка осталась бы одна. Учитель рисования, мистер Нолан, в последнее время появляется там все реже и реже. Ходят слухи, что его хотят уволить. В конце концов, никто больше не интересуется искусством. Но Чарли хотя бы ничего не говорит. Она сжимает мою руку, словно это единственное, что удерживает ее от распада. Ее старые подружки начинают это замечать. Они бросают на меня подозрительные взгляды, перешептываются, без сомнения предполагая, что я как-то манипулирую Чарли.

Наконец одна из них, Виктория фон Геллерт, прежде бывшая самой доверенной особой Чарли, подходит к нам.

– Лотти, у тебя все в порядке? – спрашивает она.

– Мм… – рассеянно откликается Чарли.

– Что она с тобой делает? – шипит Виктория. – Идем, Лотти, сходим куда-нибудь. А это, – она кивает в мою сторону, – воняет!

– Нет, это, должно быть, те духи, в которых ты искупалась, – спокойно говорю я.

Я не позволю оскорблять меня прямо в лицо. Они вполне могут делать это за моей спиной, как нормальные люди.

– Ты слышишь, что оно мне сказало? – обращается Виктория к Чарли.

– Я слышала, что ты это заслужила, – отвечает Чарли. – Оставь меня в покое, Виктория. Я хочу посидеть здесь с Ферн.

Виктория судорожно вздыхает, потом возвращается к своей компании. Они склоняются друг к другу, яростно перешептываются, уходя подальше от моей «вони».

– Они вернутся и покусают нас, – замечаю я.

– Может быть, – откликается Чарли.

И весь остаток дня не говорит больше ничего.

Но то, что Чарли за меня заступилась, что-то разжигает. Я благодарна ей, но это также заставляет меня по-другому подумать о Самсоне и Олли. Я всегда истолковывала их попытки смягчить мою потерю Иммрала как жалость. Но возможно, это была совсем не жалость? Чарли заступилась за меня из-за дружбы, от понимания, что так будет правильно. Могли ли Самсон и Олли руководствоваться такими же соображениями? Мог бы Олли стать таким же прекрасным внутренне, как и внешне?

Я понимаю, что должна фундаментальным образом пересмотреть свой взгляд на себя. Однажды я уже это сделала, избавилась от состояния жертвы, стала более открытой. Потеря Иммрала грозила превратить меня… нет, не снова в жертву, но в некое вечно обиженное существо, лишенное всяческих надежд. Я ведь уже привыкла быть лидером, так или иначе. Спасительница, Избранная. Моя обида на Мидраута – это личное: он убил мою мать. Он много раз пытался убить меня и брата. В моем уме наши судьбы переплетались с тех самых пор, как я открыла в себе Иммрал. Но я больше не знаю, кто я такая, раз уж я выпала из центра всей истории.

Когда наступает вечер, я спускаюсь ненадолго вниз, лишь для того, чтобы убедиться, что Олли вернулся после очередного протеста «Кричи громче». С ним Киеран, и я на мгновение задумываюсь, не пришел ли он для того, чтобы помешать нашей с братом ссоре.

– Как дела, прекрасно? – бодро произносит Киеран, входя в гостиную.

Меня всегда изумляет то, как он осваивается в чужом пространстве, – он здесь кажется больше на месте, чем я.

В ответ я пожимаю плечами, желая, чтобы Олли посмотрел на меня. Киеран окидывает нас взглядом:

– О, близнецы в ссоре? Я думал, Олс немножко поутих.

– Не веди себя так, словно уж очень хорошо меня знаешь.

Олли улыбается, но на его лице заметно некое напряжение, которого Киеран не замечает.

– Но я ведь прав, не так ли?

– Я вчера вечером сглупила, – говорю я Киерану. Мне легче общаться с ним, чем с Олли. – И сейчас у меня в голове полная неразбериха.

– Из-за Мидраута? Или Клемми и вашего папы?

– Вроде того. Ну, в любом случае я выплеснула все на тех, кого люблю.

Киеран фыркает, внезапно потеряв уверенность, а я пытаюсь понять, не зашла ли я слишком далеко, создав неловкость. Потом Олли говорит от двери:

– Я немножко о таком знаю. Выливаешь собственную мысленную дрянь на тех, кто не может от тебя ускользнуть. И я такое делал похуже, чем ты.

Я поражена, а он грустно улыбается мне, но каким же он выглядит усталым… И хотя я улыбаюсь в ответ, я не могу избавиться от тревожного комка внутри.

Прихожу в Аннун раньше обычного, надеясь, что Самсон уже будет в своем прежнем состоянии. Такого не случалось, чтобы я прибыла, а его еще не было в рыцарском зале или бы он уже не разговаривал с одним из капитанов лоре или с лордом Элленби. Наскоро заглянув в конюшню, чтобы Лэм поддержала меня, ткнувшись носом, я отправляюсь искать Самсона. Мне требуется много времени, чтобы его найти, – так много, что я уже начинаю гадать, не опоздал ли он наконец-то. По крайней мере, я знаю, что он не с лордом Элленби, потому что прохожу мимо командира Тинтагеля, когда тот направляется к башне Чарли вместе с Джин. Лорд Элленби лишь кивает мне и улыбается на ходу. В моей груди вспыхивает искра надежды – ведь если Самсон уже сказал бы лорду Элленби, что я нежелательна в полку бедеверов, меня бы вызвали на серьезную беседу вместо доброжелательного кивка.

Наконец я нахожу Самсона наверху купола, на парапетах, что смотрят на город. Здесь всегда находятся стражи, каждый занимает свое место по компасу. Самсон не рядом с харкерами, он стоит посередине, глядя на купол, что накрывает центр башни, и явно пытается в чем-то разобраться.

Его лицо мрачнеет, когда я подхожу.

– Мы можем поговорить? – спрашиваю я.

– Сейчас не самое подходящее время… – начинает он, но его прерывает Иаза, появившийся с другой стороны купола.

– Не понимаю, что они значат… – говорит Иаза, но резко умолкает, увидев меня. – Ох. Виноват.

– Нет, это я помешала, – возражаю я. – Я просто…

Я в отчаянии смотрю на Самсона, надеясь, что он поймет, что мне нужно.

– Дай мне минутку. Встретимся внизу, – говорит он мне.

Я киваю, чувствуя себя глупо, чувствуя себя отвергнутой, и спускаюсь по лестнице, чтобы подождать Самсона там, где всегда его жду, – в саду, где аптекари ухаживают за травами и где ароматы розмарина и эвкалипта сливаются в головокружительную смесь.

Ждать долго не приходится. Мне хочется спросить Самсона, что они с Иазой делали наверху, но есть и более важная тема.

– Прости, – выпаливаю я. – Пожалуйста, не заставляй меня уходить!

Самсон подходит ко мне, обнимает, прижимается лбом к моей голове:

– Я бы никогда не стал угрожать тебе таким образом.

Я, запинаясь, начинаю объяснять свой поступок, думая в это время, что куда легче было бы передать все через кого-то другого, как я делаю с Олли и Киераном, и у меня даже мелькает мысль, не будет ли слишком странно, если я попрошу Джин присоединиться к нам, чтобы переводить мое бессвязное бормотание.

– Ты ведь знаешь, что я все понял? – говорит Самсон, когда я наконец умолкаю. – Мне трудно вообразить, что это значило для тебя, но я догадываюсь. И я представляю, как бы сам себя чувствовал… Ты делаешь точно то же самое, что сделал я, когда ворвался в дом вампиров… ты пытаешься доказать то, что тебе не нужно доказывать.

Несколько лет назад Самсон признался мне, что тот подвиг, что занес его в историю танов, был героической, глупой, нарушающей правила попыткой спасти свою тогдашнюю подругу от разрушения.

– Но я должна что-то доказать, – пылко возражаю я. – Ты не можешь понять до конца, потому что ты был избран для того, чтобы стать таном. А я – нет, помнишь? Андраста… – У меня перехватывает дыхание, когда я произношу имя своей погибшей наставницы. – Она привела меня сюда. Она и моя мама просто шантажировали лорда Элленби, чтобы он допустил меня до турнира…

– А турнир как раз и доказал, что ты должна стать рыцарем, – заканчивает за меня Самсон. – Если бы здесь было не твое место, твое ожерелье не изменилось бы. Ты не получила бы скимитар. Тебе следует забыть о том, что это не твое место, Ферн.

Я стараюсь поверить ему. Был однажды краткий миг – несколько месяцев назад, – когда я могла по-настоящему это принять, когда у меня был Иммрал и я действительно могла что-то изменить. Когда я ощущала, что товарищи-таны меня ценят.

– Не знаю, как стать полезной, – шепчу я. – Не понимаю, почему некоторые из вас хотят, чтобы я и теперь оставалась здесь, теперь, когда у меня нет силы.

Самсон долго молчит. Достаточно долго для того, чтобы я начала думать: он признается, и он тоже этого не понимает, и, в конце концов, меня лучше было бы выставить. Потом он говорит:

– Чего ты от меня ждешь, Ферн? Я не могу заставить тебя верить, что ты здесь нужна. Никто этого не может. Единственная, кто может по-настоящему понять, почему мы можем хотеть, чтобы ты здесь осталась, – это ты сама. Пока ты не осознаешь, насколько ты изумительна, с Иммралом или без него, никто не сможет этого сделать за тебя. Не по-настоящему.

– Я не пытаюсь вызвать у тебя жалость к себе или польстить моему эго, – говорю я. – Я действительно себя не знаю.

Самсон вздыхает и садится на раму поднятой кровати. Я сажусь рядом с ним. Он берет мою руку, его кожа кажется темно-янтарной рядом с моей светло-песочной.

– Я никогда никому этого не говорил, – начинает он, – даже лорду Элленби. Когда я несколько лет назад находился в штаб-квартире Мидраута в Королевском арсенале, кое-что случилось.

Самсон никогда не рассказывал мне подробно о том, что он пережил в то время, когда находился под прикрытием. Я время от времени затрагивала эту тему, но он отказывался говорить об этом, а я не настаивала. Бывают иногда переживания, которыми не хочется делиться, потому что стоит это сделать, как тебя начинают видеть по-другому. Это меняет взгляд на тебя. Именно поэтому я лишь вкратце объяснила ему, как появился на моем лице шрам. Но никогда не было секретом то, что меня обижали в Итхре, и вряд ли мнение Самсона обо мне от этого могло измениться, – но я не упоминала об участии в той истории моего брата. Я хотела защитить Олли, чтобы Самсон, узнав такое, не стал смотреть на Олли как-то иначе.

Я подавляю собственный страх из-за того, что собрался открыть мне Самсон, и из-за того, какие у меня могут возникнуть чувства. Просто обхватываю его ладонь руками, давая понять, что ему ничто не грозит. И он начинает.

9

Самсон долго молчит, подбирая правильные слова. Я никогда не видела его таким неуверенным. Когда он все-таки говорит, его голос звучит тихо, низко, и мне приходится прислониться к нему, чтобы слышать.

– Я проник туда примерно за полгода до того, как вы с Олли стали танами, – и вскоре обзавелся там другом.

– Другой шпион?

Самсон качает головой. Он не смотрит на меня, его взгляд уперся в наши соединенные руки. Я всматриваюсь в его лицо. Обычно оно такое сильное, с четко обрисованными скулами, твердым подбородком. Но сейчас я вижу в нем мальчишку, которого – к его собственной досаде – родителям нравится баловать.

– Он был стражем, как и я. Он полностью подчинился Мидрауту, но он был молод. Ну, моего возраста. Его старшая сестра работала на Мидраута, занимала высокое положение, и он ее боготворил.

– И ты изменил его мысли?

– Нет, – улыбается Самсон. – Нет, я даже и не пытался. Это подвергло бы риску мою миссию. Но он мне нравился, и мне казалось, что и я нравлюсь ему. Даже у тех, кто верил Мидрауту, то место высасывало силу. Трудно было оставаться там ночь за ночью, видеть кое-что такое, что мы были вынуждены видеть. Думаю, его не слишком радовало наблюдение за некоторыми экспериментами, но он твердил мне, что это только к лучшему. Что в итоге это всех нас сделает лучше. – Самсон делает паузу, пожимает плечами. – Ну, как бы то ни было, мы, полагаю, стали друзьями или вроде того, учитывая, что главное я хранил в тайне от него… А потом однажды меня поймали с моим рыцарским шлемом. Я думал, что нашел для него надежное место, и был уверен, что за мной не следили. Но меня видели.

– Твой друг?

– Нет. Кое-кто другой, но они не могли рассмотреть мое лицо. Они просто поспешили к своим начальникам и сообщили о том, где и что видели, и вычислили, что это был или я, или мой друг.

– О боже! – выдыхаю я.

Неужели Самсон обвинил в шпионаже своего друга?

– Они посадили нас в разные камеры для расследования, – запинаясь, продолжает Самсон. – И потом я узнал, что мой друг… он признался.

– Что?!

– Он сказал, что это был он, что я не имею к этому никакого отношения. И у него были доказательства – он сообщил о месте, где спрятан шлем. Видимо, он давно уже знал, чем я занимаюсь.

– И что с ним случилось?

Самсон склоняется над нашими руками, словно собирается их поцеловать, а потом я чувствую на костяшках пальцев его слезы. Я прижимаюсь к нему, пока он рыдает, бормочу утешения: «Ты не виноват. Он решил помочь тебе. Ты ничего не мог изменить… тебя могли просто убить…» Но все это не имеет смысла. От этого ничего не меняется. Я это знаю, потому что сама продолжаю винить себя во всех тех смертях, что случились за последние годы. Если бы только я действовала быстрее… Если бы только я была сильнее… Наконец я просто умолкаю, и мы с Самсоном держимся друг за друга.

Потом мне на ум приходит кое-что еще.

– Так ты поэтому не хочешь убивать сновидцев, – тихо говорю я.

За последний год мы так много ночей потратили на то, чтобы вместо снов сражаться со сновидцами: с теми, кого искалечил фанатизм и манипуляции Мидраута. В момент сражения на Трафальгарской площади Самсон едва не погиб из-за того, что сопротивлялся целым толпам сновидцев, напавших на нас, но он отказался убить хоть кого-то из них. Я всегда понимала его причины в философском смысле – в соответствии с его моральными принципами. Но теперь я понимаю, что в этом кроется и нечто очень личное.

– Он ведь предположительно был на стороне Мидраута, но когда такое случилось, перешел на мою сторону, – говорит Самсон. – И кто знает, который из всех этих сновидцев может поступить так же, если им выпадет шанс спасти кого-то любимого?

Лично я думаю, что он уж слишком доверяет людям, но эта мысль кажется утешительной. Что нет спящего, который не может измениться, если к тому возникнет достаточная причина. Что наша борьба за выживание чего-то стоит, и если мы заглянем по другую ее сторону, то сможем простить тех, кто восстал против нас. Или они могут искать нашего прощения.

Когда Самсон отодвигается, чтобы заглянуть в мои глаза, между нами что-то меняется. Мы изучали тела друг друга так, что я буквально таяла. Но мы никогда не доверялись друг другу до конца, как сейчас. Это уже истинная близость.

– Я давно понял, как тебе помочь. – Самсон чуть заметно улыбается. – Но мне так не хотелось признаваться…

Я прижимаюсь губами к его губам, осознавая, что именно он сейчас совершил ради того, чтобы я почувствовала себя лучше. Я действительно это понимаю. Я знаю, что в той ситуации он должен был ощущать себя беспомощным – беспомощным и виноватым, пусть даже он работал ради пользы танов и не мог раскрыть себя. И на волне этой беспомощности ему пришлось изменить себя, стать новой личностью, даже находясь среди друзей, знавших прежнего Самсона. Он хотел мне сказать: «Это возможно сделать». И мне нужно только вернуться назад. Кто я без моего Иммрала? Что я думала о себе до того, как поняла, что обладаю силой, и как мне примирить это с тем, что я представляю собой теперь? Пока у меня нет ответа на эти вопросы, но я впервые чувствую, что могу их найти.

Мы с Самсоном вместе возвращаемся в замок, и каждый чувствует себя незащищенным.

– А что ты делал на крыше замка вместе с Иазой? – спрашиваю я.

– Мы пытаемся помочь тебе, – грустно улыбается он.

– О чем ты?

– Мы ведь знаем, как тебе хочется вернуть свой Иммрал, так что мы с Иазой предприняли собственные исследования. Мы обнаружили упоминания о переводе или переносе. Мы подумали, это может иметь какое-то отношение к куполу, но ничего не вышло.

Я останавливаюсь, молча поворачиваю его лицом к себе. Ни у Самсона, ни у Иазы нет времени на такие исследования. Они и так загружены сверх меры.

– Не надо вот так на меня смотреть, Ферн. Я знаю, мы не должны были. Но нам хотелось.

Я бросаюсь к нему совершенно непристойным образом. Несколько проходящих мимо венеуров хихикают. Все оставшиеся у меня сомнения насчет того, что Самсон, возможно, доволен тем, что я теперь не сильнее, чем он, рассеиваются в облаке нахлынувшего стыда.

– Должен ли я это понимать так, что тебе хотелось бы продолжения нашей работы? – спрашивает Самсон, когда я наконец отодвигаюсь от него.

– Да. Но только если я сама буду участвовать.

За спиной Самсона появляется Иаза, он напряженно улыбается:

– Если вы закончили, я бы хотел забрать Ферн, это важно.

Самсон сжимает мою руку и идет к конюшне, а я стараюсь не отставать от Иазы на пути к замку.

– Там собрание всех старших танов, – поясняет Иаза.

– А зачем им я?

– Ты ведь сунулась в брешь. Они хотят, чтобы ты им рассказала, что там произошло.

Мы идем в кабинет лорда Элленби, где уже ждут он сам и Олли. Лорд Элленби выбирает одну из нескольких дверных ручек, спрятанных на тайной панели в стене. И берется за ту, что словно вырезана из каменного угля. Золотые нити бегут по поверхности, ставшей гладкой за те века, что ею пользовались. Он берет эту ручку и вставляет ее в дверь в глубине его кабинета, за этой дверью – бесконечные пункты назначения. Из двери сочится голубой свет, и когда лорд Элленби открывает ее, мы оказываемся в большой круглой комнате с целым рядом окон и круглым столом в центре.

Только когда я прохожу в дверь, я понимаю, что мы в какой-то башне. За каждым окном открывается другой вид. На камне над каждым окном вырезаны разные слова. Над тем, что смотрит на окутанный ночью город, написано: «Край надежд». Закат над спокойным океаном обозначен как «Место тьмы». Еще одно окно выходит на холмы, где рядом с овцами пасутся ламы и другие животные – такие едва ли существуют в Итхре. Над этим окном вырезаны слова: «Многоцветная долина». Последнее окно, сквозь которое я вижу заснеженные утесы, над ними несется бешеный ветер, названо «Край серебряного облака».

– Где это мы? – спрашиваю я, рассматривая все это.

– В месте, которое не найти на картах, – отвечает лорд Элленби. – Это Авалон[9].

10

Иаза присвистывает:

– Я читал о нем, но никогда здесь не бывал. Описания не дают представления.

Дверь, через которую мы вошли, снова открывается, входит женщина с суровым обветренным лицом, с бурей во взгляде, она держит у бедра рог. За ней я замечаю похожую на пещеру комнату, чьи стены украшены драгоценными камнями.

– Наконец-то мы можем выяснить, как обстоят дела с моими пропавшими рыцарями, – говорит она.

– Леди Каур… – Лорд Элленби пожимает ей руку. – Рад, что вы смогли…

Они отходят в один конец комнаты, тихо разговаривая, а мы с Олли и Иазой идем в другой конец. Я смотрю на заснеженные утесы, впитывая их красоту, их опасность. Я воображаю, как моя душа отделяется от тела и ветер за окном несет ее, словно пепел, чтобы осмотреть Авалон так, как невозможно это сделать смертному. У меня мурашки бегут по коже.

– А разве Авалон не считается местом захоронения короля Артура? – спрашивает Олли.

– Ох, Олли, тебе бы не следовало верить всему, что ты читаешь, – улыбается Иаза.

Олли смотрит на него без выражения, а во мне снова вспыхивает тревога за брата.

– Улыбаться не вредно, Олли, – мягко произносит Иаза. – Тебе не обязательно постоянно чувствовать себя в бою.

Мой брат не улыбается, но что-то изменяется в нем. Он смотрит на Иазу так, словно впервые по-настоящему его увидел. Дверь в комнату снова открывается, чары с нас сброшены, мы сосредоточиваемся на вновь прибывших.

Когда башня наполняется, разговоры становятся более приглушенными. А дверь, открываясь, каждый раз показывает другой замок – иные из них просторные и холодные, иные уютные и сплошь увешаны гобеленами. А некоторые места я узнаю, вроде кабинета леди Кайрис в Кембридже. Я сажусь между Олли и рееви из Оксфорда, Ашером, – у него на голове пучок волос, торчащий прямо вверх. Ашер вежлив, но напряжен, он постукивает по столу пальцами.

Когда все стулья заняты, лорд Элленби встает и все затихают.

– Спасибо, что пришли на это срочное собрание, – начинает лорд Элленби. – Мы все знаем, почему мы здесь. С нашими рыцарями что-то произошло, и нам необходимо выяснить, что именно. Ясно только одно: думаю, все мы догадываемся, кто за этим стоит.

Все кивают, перешептываются. Руки Ашера сжимаются в кулаки.

– У нас есть кое-какая новая информация, которая может иметь отношение к этим пропажам, – говорит лорд Элленби. – Ферн? Расскажешь?

Я встаю, ощущая на себе любопытные взгляды. Узнаю́ многих из этих лордов, леди и сеньоров, я встречалась с ними в прошлом году, объезжая Аннун. Уверена, все они слышали о том, что я утратила Иммрал, помогший изменить Круглые столы, но это не мешает им всматриваться в мои, теперь ореховые, глаза. Я невольно гадаю, не отвергают ли они меня. Наверное, думают: «Она просто рыцарь?» Или: «Зачем она здесь, если больше ничего не может нам предложить?»

Тем не менее я рассказываю им о том, что увидела и почувствовала, когда шагнула в брешь между Аннуном и Итхром. О том, как я едва не рассыпалась, словно призрак, – и, возможно, исчезла бы окончательно, если бы Олли не удержал меня.

– После вашего сообщения прошлой ночью мы нашли подобные бреши в Йоркшире, – говорит лорд из Суффолка. – И, как и ваша, они постепенно сами собой затянулись.

– Какое это имеет отношение к моим пропавшим рыцарям? – спрашивает леди Каур, главный тан Корнуолла.

В ее сообществе танов людей осталось даже меньше, чем у нас: трейтре Мидраута уничтожили их всех, снова напав во время двух празднований Остары[10].

– Можно? – спрашивает Иаза.

Он разворачивает карту, что принес из Тинтагеля, ту самую, где он отмечал исчезновения. Лорд Элленби показывает точки, которыми усыпана карта.

– Это места, где в последний раз видели наших пропавших рыцарей, – поясняет он.

Его рука движется вдоль флажков, которых я прежде не видела.

– А это, – продолжает он, – места, где были найдены бреши.

Флажки вытянулись на бумаге короткими линиями, как следы ножевых ударов. Я отмечаю соответствие в тот же момент, что и остальные.

– Это те же места, где пропали рыцари? – спрашивает Олли.

– Именно так, – кивает лорд Элленби. – Пока мы не знаем наверняка, но то, что мы здесь видим, – возможно. Вероятно, бреши как-то связаны с теми змеями, которые, как мы полагаем, утащили наших рыцарей.

– Вы думаете, что с десяток моих рыцарей унесли в Итхр? – спрашивает леди Каур.

Остальные тут же взрываются вопросами и предположениями.

– Но те змееподобные существа не могли же явиться из Итхра?

– Это диверсия.

– Даже если это так, какая нам от этого польза?

Лорд Элленби поднимает руку:

– Я знаю, что из этого много не вытянешь, но оно стоит изучения, не правда ли? И работать над этим мы должны вместе. Это проблема всей страны – надо именно так на нее смотреть.

Теперь поднимает руку леди Кайрис:

– Согласна, Лайонел. Я готова прислать нужных людей из Кембриджа. Но считаю, нам необходимо обдумать и более дальнюю перспективу.

– О чем ты, какую перспективу? – спрашивает лорд из Суффолка.

– Проблема куда больше, чем исчезнувшие рыцари. Разве нам не надо обдумать, что делать с Аннуном?

– Делать с ним?

– Как его восстановить? Ферн и Олли описали нам опустошение в Аннуне вокруг обнаруженной бреши. То же самое в Кембридже. Уверена, и не только в нем.

Несколько голов кивают.

– Ладно. Аннун умирает, точно так же, как в конце правления Артура. Есть какие-то письменные источники, которые говорят о том, что произошло потом? Знаем ли мы, как возродился Аннун?

– Разве у вас в архивах этого нет? – кривится лорд из Оксфорда.

– Мы сосредоточены на науке Аннуна, а не на истории, как вам прекрасно известно, Робин, – отвечает Кайрис.

– В наших архивах кое-что есть на этот счет, – говорит Ашер. – В Аннуне были уничтожены инспайры.

– И после смерти Артура Аннун восстановился? – спрашивает леди Каур. – Значит, надо убить Мидраута и спасти Аннун.

– Не совсем так, – возражает Ашер. – Убийство Артура не вернуло Аннун, хотя некоторые допускают, что оно могло все же как-то помочь, очень медленно.

– Но что-то же помогло? – спрашивает лорд Элленби.

– Грааль, – отвечает Ашер. – Они нашли Грааль, но некоторые документы говорят, что они его уничтожили в процессе возрождения Аннуна.

– Записи могут вводить в заблуждение, – возражает лорд Элленби. – Посмотрите, что случилось с Экскалибуром.

– При всем уважении, милорд, записи об Экскалибуре исчезли, но то, что мы имеем, согласуется со всем. А легенда о Граале куда более неопределенна.

– О чем ты? – спрашиваю я.

Ашер смотрит на Робина, лорда Оксфорда, и Робин молча кивает.

– Один момент, пожалуйста, – говорит Ашер и ускользает из комнаты обратно в замок Оксфорда.

Я смутно помню этот замок как некую огромную круглую библиотеку со множеством подземных кабинетов и палат. Через несколько мгновений он возвращается, несет толстую пачку бумаг и выкладывает их на стол. Я придвигаю одну к себе: это изображение средневекового банкета.

– Не могу понять, как это связано с Граалем, – качает головой один из лордов, держа в руке другой лист. – Тут нарисован какой-то котелок.

– В том-то и дело, – замечает Ашер. – Для начала, нигде не говорится, что такое Грааль. В некоторых документах он изображен как обеденная тарелка, в других – как котелок, в каких-то – как чаша. Все весьма несходно, и, боюсь, это заставляет предположить, что он вообще не существует как конкретный предмет.

– Тогда как он существует?

– Как некая идея, – говорит Ашер, и вокруг стола слышится разочарованное бормотание.

Я понимаю почему: Экскалибур был ощутимым объектом надежды, маяком, говорящим нам, что если мы просто сумеем его найти, то окажемся в безопасности. А вот от идеи нам нет никакого прока.

– Единственное, что имеется общего во всех историях о Граале, – они говорят о своего рода просветлении, – продолжает Ашер. – Об изобилии и возрождении. Сотворении. Больные земли исцеляются, давая неожиданный урожай, Грааль приносит процветание.

– Но он, конечно же, должен существовать, – говорит леди Кайрис, – потому что мы знаем, что его использовали для возрождения Аннуна после смерти Артура.

– Вот записи того времени. – Ашер выкладывает некий лист на середину стола.

Буквы на нем яркие – его недавно читали, и не один раз, – но я не понимаю языка.

– Это староанглийский, – поясняет Ашер. – И примерно это переводится так: «Когда земля лежала в запустении и Темный век опустился на Итхр, выжившие рыцари собрались у обломков Круглого стола на совет. Экскалибур лежал в центре Стола, пока шли великие споры о том, как заново наполнить земли Аннуна. Совет спорил три дня и три ночи, и в конце одна выжившая фея, леди Гвиневра…»[11]

– Гвиневра? – шепчет кто-то. – Я не знаю феи по имени Гвиневра.

– Они имели в виду леди Андрасту, – откликается леди Каур.

Мое сердце подпрыгивает. Андраста и была Гвиневрой?

– «Леди Гвиневра, – многозначительно повторяет Ашер, – входит в зал и говорит им, что один из них обладает силой восстановить Аннун, хотя это будет дорого стоить. И было решено, что Ланселот должен отправиться на поиски Грааля и, найдя его, разбить Грааль, и тогда инспайры возродят Аннун и в Итхре начнется великий век науки и искусства».

– Предполагаю, писавший это имел в виду Возрождение, – говорит Кайрис, – но это ведь было уже через много веков после Артура. Разве нет?

– Я тоже понял именно так, – соглашается Ашер. – Но Грааль обладает силой влиять на воображение в течение многих веков после того, как его использовали.

– Но он был уничтожен, – вздыхает лорд Элленби. – Так что для нас он бесполезен. Могу ли я предложить, чтобы мы вернулись к неотложному вопросу – как сокрушить Мидраута и как выяснить, что он сделал с пропавшими рыцарями?

В зале поднимается шум, кто-то возражает, кто-то соглашается.

– Нам нужна долгосрочная стратегия, хотя…

– Если мы доберемся до него, нам не будет дела до придуманной реликвии…

– А почему не заняться и тем, другим?

Я смотрю на Ашера, который, один из немногих, помалкивает.

– А ты не думаешь, что Грааль можно будет склеить и использовать снова, если мы его найдем? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня настороженно:

– Я не уверен, что дело в починке и повторном использовании. Как я уже говорил, я вообще не уверен, что Грааль когда-либо существовал в физической форме.

– Но если его уничтожили, значит он был реальным?

– Не обязательно. Даже если Грааль – лишь идея, его все равно можно сломать. Посмотри, что происходит сейчас под влиянием Мидраута: все то, что мы могли думать о себе как о людях с открытым умом, уничтожено. Посмотри на происходящее в Аннуне, посмотри, как люди ведут себя по отношению к тем, кто отличается от них, и скажи, разве это невещественно, нереально?

Я думаю о тех опустошениях, что причинила единственная идея Мидраута. Она приобрела форму, она заползла, как червяк, в головы людей, и опустошила нашу землю…

– Значит, ты думаешь, что Грааль и был идеей мира Артура? И что сломали именно ее?

– Вероятно, – пожимает плечами Ашер. – А может, и нет. Я лишь теоретизирую. Но надо перестать прилагать физику Итхра к тому, что возможно в Аннуне.

Я киваю:

– Воображение, вот ключ, ты об этом? Ключ ко всему.

У меня внутри возникает странное чувство, словно мне пытаются сказать что-то такое, что я пока не готова услышать. Будет дорого стоить. Это Гвиневра – Андраста – сказала рыцарям, отправившимся на поиски. Никто больше не упомянул об этой части текста, но она многократно эхом прокатывается по моему телу, словно некое предчувствие.

Лорд Элленби вскидывает руку, призывая к тишине.

– Мне понятно то, что вы все говорите, – ворчливо произносит он. – Предлагаю назначить группу рееви для дальнейшего изучения легенды о Граале, чтобы у нас был хоть какой-то план, если начнется худшее. А пока не займемся ли мы вопросом недостатка рыцарей?

Лорды, леди и сеньоры вокруг стола кивают в знак согласия. Потом начинается торг: скольких и куда перевести. И ясно лишь одно: население Тинтагеля теперь увеличится.

11

И вскоре команды харкеров, венеуров, аптекарей и рееви прирастают. Они словно прибывают все разом, хотя и приходят из всех других замков страны. Некоторые уже ушли в отставку, но отчаяние главных танов убедило их вернуться к исполнению долга. И единственный лоре, который не находит пополнения, – это лоре рыцарей.

– Не то чтобы они сами не хотели, – говорит нам Найамх. – Просто главные таны и капитаны рыцарей не хотят их отпускать. Они уже сами потеряли множество своих людей и боятся, что потеряют лучших из оставшихся.

Она возмущается тем, что рыцарям не дают возможности перейти в Тинтагель, но я могу понять главных танов: им уже не хватает рыцарей из-за всех смертей последних лет, недавних исчезновений и отсутствия пополнений во время Самайна[12], – и они не могут позволить себе еще сильнее ослабить свои патрули.

Одно из пополнений приходит по собственной воле. И оно буквально выводит из себя Майси. Ее предшественник, мужчина по имени Бен, которому, должно быть, после отставки уже исполнилось семьдесят, но у которого до сих пор на голове встрепанные черные волосы и полное отсутствие морщин на лице, пользуется шансом вернуться. Он наслаждается тем, что постоянно дает понять, как бы он руководил харкерами, останься он на прежнем посту. Когда бы я ни проходила мимо Круглого стола, он там, болтается рядом с управляющими им харкерами и постоянно ворчит.

– Конечно, здесь, пожалуй, и нет хорошей масляной замазки, чтобы заделать эти трещины… – бормочет он.

– Это не трещины, Бен, – отвечает Майси. – Я уже сто раз тебе говорила, это результат воздействия Мидраута.

– У тебя всегда найдутся оправдания, – снисходительно улыбается Бен.

Я ловлю взгляд Майси и сочувственно качаю головой.

– Оставь их в покое, дедуля, – звучит знакомый напряженный голос, обращающийся к Бену.

Это Франки, рееви из Кембриджа, с которой я встречалась в прошлом году, она производит впечатление самого строгого человека из всех, кого я знаю.

– Дедуля? – спрашиваю я.

– Тебе следует быть на крыше, со стражами, – продолжает Франки, подталкивая Бена к лестнице.

– Но я им нужен здесь! – возражает Бен.

– Совершенно не нужен. Идем, дедуля, ты мне мешаешь.

Бен ворчит, но подчиняется Франки. Я смотрю на нее во все глаза, когда он тащится вверх по ступеням на крышу замка.

– Что? – спрашивает она. – Ничего нет необычного в том, чтобы призвать на помощь родственников.

Несмотря на первоначальные трудности притирки людей из разных общин танов, Тинтагель теперь бурлит новой энергией. У каждого имеется идея насчет того, как закрыть бреши. Ашер убежден, что мы должны начать с выяснения того, как они созданы.

– Они определенно имеют какое-то отношение к Иммралу, – произносит он, многозначительно глядя на Олли.

Мой брат уже какое-то время прилагает все усилия, чтобы воссоздать брешь в одной из пустых комнат башни. Единственное, что ему удалось, так это лишить пространство вокруг себя красок и заработать сильное кровотечение из носа.

Архивы, некогда пыльные и тихие, теперь заполнены рееви. Самсон, Иаза и я проводим там столько времени, сколько можем, продолжая поиски способа заново запустить мой Иммрал. Рядом с нами трудятся Ашер, Франки и Джин, на которых возложена задача поиска легенд о Граале. Обе наши группы частенько мирно сидят бок о бок за одним из длинных столов в глубине архива. То, что рядом Джин, весьма полезно для моих собственных поисков сведений об Иммрале, потому что она в свое время потратила массу времени на то же самое, когда ей казалось, что она может обладать такой силой.

– Теперь мы должны разобраться вот с этим, – говорит однажды ночью Иаза, показывая на стеллаж с этикеткой «Интересные таны».

Я смотрю на ряды отчетов и у меня падает сердце при мысли, что все их нужно прочесть.

– И с чего же начать? – спрашивает Самсон, но сам уже достает документы с полок и листает их.

– Но тебе ведь на самом деле это нравится? – поддразниваю его я.

– Здесь есть и некоторые иммралы, – говорит Иаза, пробегая пальцами по папкам. – Мне только нужно вспомнить, где… – А потом, слишком уж небрежно, спрашивает: – Как ты думаешь, не захочет ли твой брат помочь нам здесь?

– Он сейчас не в лучшем состоянии, – качаю я головой.

Уверена, что брат обязательно согласился бы помочь, если бы я его попросила, но он в эти дни выглядит таким усталым, что я не хочу взваливать на него лишний груз.

Иаза пожимает плечами, словно ему, в общем-то, все равно. Вскоре после того он показывает нам тонкую стопку папок, на каждой аккуратно написаны имя и дата.

– Это все иммралы, которые у нас записаны, – сообщает он.

– Давайте их поделим, – предлагает Самсон, забирая верхнюю часть папок.

Все они разные по объему: в некоторых лежат всего несколько листков, другие толстые, как том какой-нибудь энциклопедии. Я пролистываю их в поисках любых упоминаний о силе Иммрала, стараясь не отвлекаться на иные из невероятных вещей, о которых читаю. У меня есть время лишь до того, как мне придется проснуться.

И все же никто из нас не может удержаться от того, чтобы поделиться тем, что узнали из записей о некоторых необычных людях.

– Здесь записи об иммрале из Аргентины, которая отказалась пользоваться своей силой, – сообщает Иаза. – Похоже, она была примечательной женщиной.

– Она из недавних? – спрашиваю я, припоминая кое-что из того, что рассказывал мне лорд Элленби.

Иаза лишь кивает в ответ, погруженный в чтение.

– А вы знаете, что у некоторых фей были дети-люди? – говорит Самсон, показывая нам какую-то папку. – Вот эта женщина была дочерью Пака и королевы Елизаветы Первой. Можете такое представить?

Я показываю ему ту папку, которую читаю:

– Вот у этого чудака был Иммрал, а кончил он тем, что отрезал себе руку и бросил ее в водопад. Я бывала у этого водопада в Итхре. Все туристические брошюры болтают о том, что он благословлен.

– Можно посмотреть? – спрашивает Джин, отрываясь от поисков Грааля.

Она берет у меня записи, жадно их читает, и лицо ее затуманивается.

– Что? Это же просто фантастическая история, – говорю я.

– Да, – отвечает Джин, но при этом о чем-то умалчивает.

Прежде чем мы с Самсоном успеваем на нее нажать, с дальнего конца архива до нас доносится какой-то грохот, потом резкие голоса, а потом между стеллажами появляется один из рееви:

– Ферн, ты нужна.

Я вскакиваю:

– Что случилось?

– Там Мерлин и Нимуэ. Они хотят поговорить с тобой.

Иаза тянет к себе оставшиеся у меня папки, а я спешу за рееви к большому коридору под центральным куполом Тинтагеля. И только когда одолеваю последние ступени и проталкиваюсь сквозь танов, собравшихся там, я понимаю, почему мы должны спешить.

Нимуэ и Мерлин лежат на полу, как пустые оболочки. Нимуэ окутана грудой ткани, скрывающей ее раны и придающей ей хоть какую-то форму, но шелк вздувается и проваливается в неподходящих местах, намекая на отсутствие под ним тела. Мерлин слеп, его глаза превратились в дымные провалы. Его кожа отваливается, открывая лесенку ребер. Кисти рук и ступни ног то появляются, то исчезают. Вот они здесь – а в следующее мгновение уже превратились в след инспайра. Несколько месяцев назад я исцелила Мерлина легендами. Сейчас Олли, закрыв глаза, стоит на коленях рядом с ним и Нимуэ, из носа у него течет кровь. Он пытается сделать то же самое, но на сей раз это не помогает. Кто знает, то ли потому, что он по-прежнему использует мою часть силы, то ли Мерлину и Нимуэ уже нельзя помочь.

– Это она? – спрашивает Мерлин голосом, похожим на слабое эхо.

– Да, милорд. Ферн здесь, – говорит лорд Элленби, подталкивая меня ближе.

Я опускаюсь на колени рядом с Олли и беру протянутую Мерлином руку. Она влажная и пахнет протухшим мясом. Я сопротивляюсь желанию бросить ее.

– Меч, – хрипит Мерлин.

– Экскалибур?

Он кивает. Я смотрю на Олли: почему они решили сказать мне что-то об Экскалибуре? Я все равно сейчас ничего не могу с ним сделать, а может, и никогда не смогу. Даже с сильным Иммралом я оказалась недостаточно сильна, чтобы удержать его. Им нужен Олли.

– Он найдет тебя, – произносит Нимуэ сквозь шарф, ее голос искажен, словно у нее уже нет половины рта.

Она пытается сказать что-то еще, но прямо под нашими взглядами ткань, прикрывающая ее лицо, падает. Голова Нимуэ рассыпается. Тело следует за ней, и вот уже ничего нет там, где была Нимуэ, только воспоминание об инспайрах и клочки лилового шелка.

Мерлин подхватывает ее слова, хотя мы едва его слышим:

– Когда ты будешь готова, он найдет тебя. Здесь, под куполом…

Мерлин умирает не так элегантно. Он не тает, как Нимуэ. Он даже не рассыпается в пепел, как Андраста. Он дергается в конвульсиях, и каждый толчок ломает его кости и рвет кожу. А потом, с последней судорогой, он взрывается. Я отворачиваюсь, прикрывая лицо, и чувствую дождь теплых инспайров на щеках и шее.

Когда ты будешь готова, – словно шепчет мне какой-то голос, но не в уши, а прямо в мозг. И так уходит последняя из фей.

12

Я никогда не была особой поклонницей Мерлина – он несколько лет откровенно проявлял недоверие ко мне, прежде чем признал наконец, что я не инкарнация зла, – но смерть его и Нимуэ действует на меня сильнее, чем я ожидала. Когда Мидраут убил Андрасту, потрясение было мгновенным. На этот раз оно вползает в меня в тихие мгновения. Странные картины словно подталкивают меня к чему-то – последнее увядающее растение в саду аптекарей или то, как знамя танов трепещет над парапетами Тинтагеля, как шелковый шарф Нимуэ. В Итхре я зарисовываю их последние мгновения во всей их уродливости, словно пытаюсь выпустить воспоминания через руки.

Иногда Чарли сидит рядом со мной в студии, пока я рисую. Она не встречалась с феями, но я рассказала ей о них. Чарли хороший слушатель, хотя я не уверена, насколько это свойственно ей от природы, а насколько это просто результат того, что она понемногу приходит в себя после экспериментов ее отца. Ее взгляд иногда может стать пустым, тело напрягается, пока какие-то тени, мелькающие в ее уме, не рассеиваются.

Как-то раз она приносит мне подарок: плоскую коробочку, в которой оказываются несколько листков сусального золота.

– Я подумала, ты сможешь украсить свои рисунки вот этим, – предлагает она.

В первую очередь мне хочется сказать: кто она такая, чтобы советовать мне, что делать с моими рисунками. Но потом я думаю над ее предложением. Несколько золотых точек на янтарях Андрасты. Легкая полоска над облаком шарфа Нимуэ. Золото вместо серой краски для глаз Мерлина. Да, что-то в этом есть…

– Думаю, это поможет, – только и говорю я. – Спасибо.

Когда я касаюсь маленькой кистью первого золотого листка и наматываю хрупкое золото на ее волоски, я смотрю на Чарли:

– А почему ты об этом подумала?

– Фея Динь-Динь, – отвечает она.

– Ну конечно.

Чарли улыбается:

– Когда ты или Лайонел рассказываете мне о феях, я всегда думаю о сказках. Моя няня читала мне «Питера Пэна»[13], когда я была маленькой. Мне нравилась мысль о том, что Венди улетает прочь от своей жизни и находит невероятный новый мир на краю горизонта.

Я продолжаю рисовать, но мы обе думаем о том, почему юной Чарли хотелось сбежать за пределы своей спальни.

– В той книге были замечательные картинки, но моей любимой была та, где Динь-Динь умирает. Она лежала на руках Питера Пэна, а из ее рта вылетали крошечные золотые завитки. Это был ее последний вздох. Это было так прекрасно… Я помню, что тогда я впервые поняла.

– Поняла что? – зачарованно спрашиваю я.

– Что жизнь – это лишь часть нашей истории. Может, она приходит и уходит, как это случилось с Динь-Динь… но можно было бы вернуть эти золотые завитки жизни в ее тело, если бы достаточно людей поверили в фей. Но если бы такого не произошло, это все равно не было бы настоящим концом. Золото ведь не может исчезнуть? Может, мы его больше не сможем видеть, но оно останется в воздухе вокруг нас. И она все равно будет где-то здесь. Везде.

Слова Чарли задевают меня. Я пытаюсь думать о том, что Андраста, и Мерлин, и Нимуэ окружают нас всех, побуждая не прекращать усилий. Я пытаюсь думать о своем Иммрале, пока что дремлющем. Возможно, я потому и делаю все это…

– У нас есть начальный план, – говорит однажды ночью лорд Элленби во время регулярного собрания. – Нам понадобятся рыцари. Несколько добровольцев.

– Мы думаем, тут есть некая схема, – говорит Иаза. – Мы уже несколько недель следим за прорывами между мирами, и некоторые из них возникают в одном и том же месте.

– А это дает нам отправную точку, – продолжает лорд Элленби. – Если те подобные змеям твари появляются рядом с прорывами, то мы, зная, где возникнет очередная брешь, получим шанс поймать одну из них.

Меня охватывает страх. Я понимаю, что произойдет. Туда отправят или Самсона, или Олли. Скорее Олли, учитывая его Иммрал. А может, обоих. Внимание обратят на лучших воинов и лучший ум. И в том и в другом списке Самсон и Олли стоят в самом начале. Самсон берет меня за руку, и я с трудом заставляю себя слушать то, что говорят нам лорд Элленби и Иаза.

– Пока что мы отвели рыцарей от прорывов, как только это обнаружили, на случай если так происходят похищения, – говорит лорд Элленби. – Но так мы, конечно, не избавимся от тех тварей. И пока не поймаем одну и не изучим ее, не узнаем, с чем столкнулись. Поэтому мы предлагаем…

– Ловушку, – подхватывает Олли. – А мы станем приманкой.

Лорд Элленби кивает, понимая, что такое не примут хорошо. Но громче всех протестуют другие лоре, не рыцари.

– Разве им без того мало досталось? – горячо восклицает Рейчел, ко всеобщему одобрению.

Иаза смотрит на Олли, одними губами спрашивая: «Ты как?» Мой брат лишь кивает в ответ, но щеки у него горят.

– Мы призываем добровольцев. Никого не заставят делать такое, – произносит лорд Элленби, перекрывая шум. – Мы знаем, что это будет опасно. Если кто-то не хочет принимать участие, вас никто не осудит.

– За себя говори, – бормочет Найамх себе под нос.

– Мы выберем среди добровольцев только самых искусных рыцарей, – добавляет Иаза.

Я смотрю на Самсона:

– Ты, конечно, готов вызваться?

– Я был бы совсем паршивым капитаном рыцарей, если бы не вышел вперед. Но ведь нет гарантии, что меня возьмут.

– Ой, не прикидывайся скромником. Мы оба знаем, что возьмут, – замечаю я, сжимая его бедро.

Я пытаюсь скрыть собственное чувство неполноценности. Всего несколько месяцев назад я могла бы рассчитывать на то, что приму в этом участие. Но теперь дела обстоят так, что я сама знаю: я недостаточно сильна, чтобы участвовать в предполагаемой схватке.

Когда ты будешь готова.

Как будто Мерлин, Нимуэ и Андраста где-то рядом со мной, именно так, как сказала Чарли. Бесформенные, но присутствующие. Я могу быть не готова для Экскалибура, я могу никогда не стать готовой для Экскалибура. Но к чему я готова, так это снова что-то изменить.

– Ну, я участвую, – заявляет Наташа.

– Я тоже, – произносит Самсон.

– И я помогу, – громко говорю я.

Лорд Элленби неуверенно смотрит на меня. Его мысль ясна: я не обладаю достаточным искусством, чтобы принять участие. Я остро ощущаю смущение всех находящихся в комнате, но они стараются справиться с ним.

– Не думайте, что я пойду сражаться, – быстро поясняю я. – Просто позвольте мне помочь в разработке плана. Я побывала в штаб-квартире Мидраута, помните? И я хорошо знаю других рыцарей. Вы будете очень заняты, сэр, так что и здесь вам понадобятся помощники. Так что позвольте мне помочь. Дайте возможность быть полезной.

Мои друзья таращатся на меня, но мне не хочется изучать выражение их лиц.

Лорд Элленби улыбается:

– Да, это будет более чем полезно, Ферн, спасибо. Не могу представить кого-то другого, кто будет лучше работать над этим вместе с Иазой и Майси.

Все мы понимаем, что это полная чушь, но я это принимаю. Я напряженно киваю, и вскоре собрание заканчивается.

– Ты действительно становишься большой шишкой? – попозже говорит Олли, и в уголках его губ играет улыбка.

– Я намерена стать твоей начальницей, – отвечаю я. – Так что лучше, если ты будешь подчиняться моим приказам.

– Ох, у нас было два года, чтобы к этому привыкнуть, – добавляет Самсон. – Полагаю, мы выживем.

Он прижимает меня к себе, чтобы поцеловать, а я позволяю себе погладить его грудь. Иногда, когда мы одни, я просовываю ладони под его тунику и слегка царапаю его кожу. Самсон при этом издает в высшей степени удовлетворенный звук. Но я не могу этого сделать на глазах у всех, так что просто прижимаю ладони к его тунике и многозначительно смотрю на него. Блеск в его глазах говорит мне, что он прекрасно знает, о чем я думаю.

– Я чувствую себя в безопасности, – тихо произносит он, – зная, что за тобой будут присматривать ради меня.

Я отступаю, пытаясь скрыть разочарование. Не хочу, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Хочу быть рядом с ним, сражаясь с кошмарами, размахивая скимитаром, спасая его. Не хочу, чтобы меня отправили за линию поля. Не там мое место. Но речь ведь не обо мне. Речь о людях, которых я люблю и которых пытаюсь защитить так, как только могу. Это желание куда сильнее, чем любой Иммрал, и если оно поможет моим друзьям выжить, то я готова шагнуть вперед и использовать его.

13

Составление плана и схем вместе с Иазой и Майси не так уж тяжело, как мне представлялось. Я думала, что буду чувствовать себя ужасно оттого, что не нахожусь в авангарде и центре любого нападения на Мидраута. Уж очень многое из того, что произошло в последние годы, объединилось в мою личную неприязнь к нему.

Иаза улыбается, когда я упоминаю об этом:

– Тебе не кажется, что «неприязнь» – довольно слабое слово, когда говоришь о том, что натворил Мидраут?

Но я так не думаю. «Неприязнь» – огромное слово. Оно годами определяло меня. Я выстроила на нем свою личность. Оно сделало меня сильной.

Мы устроили свой офис – на то время, если я не в патруле, – в той самой круглой комнате в башне венеуров, где окопались Иаза и Джин в те дни, когда мы искали Экскалибур. Создаваемая нами энергия растекается вокруг, наполняя остальной Тинтагель новой целью. Все, похоже, готовы помочь, и всем замком мы предлагаем в качестве первого хода вот что: маленькие группы рыцарей прячутся там, где сильнее всего проявляется активность брешей. За ними станут наблюдать харкеры, также будут установлены порталы, позволяющие всем командам в одну секунду собраться вместе, если появятся змееподобные существа, и охотники пойдут по следу, если нам не удастся сразу поймать одно из них.

Мы с Иазой проводим долгие часы, сосредоточенно обдумывая группы добровольцев, определяя их места на карте Корнуолла в Аннуне. Леди Каур добивается, чтобы мишенью стали рыцари из ее тана.

– Я потеряла большинство, так что, скорее всего, твари нападут здесь, – твердит она, сокрушая слабое сопротивление.

Теперь карта страны покрыта ленточками с написанными на них именами. Но задача распределить рыцарей по разным областям труднее, чем мог предвидеть кто-либо из нас.

– Думаю, мы должны поставить команду лорда Элленби в наиболее вероятное место, – говорит Иаза.

– Да, звучит умно.

Я переставляю булавку с именем лорда Элленби в место сразу за городом Труро, где чаще всего замечали брешь. Втайне я испытываю облегчение оттого, что Иаза не предложил Самсона или Олли, а потом мне становится стыдно, потому что мне совсем не хочется, чтобы и с нашим командиром что-нибудь случилось. В особенности потому, что я знаю: его жизнь в Итхре уныла до невозможности.

Я изучаю булавки с ленточками, отмечающие места, где наиболее часто замечали прорывы. В Корнуолле их пять.

– А у нас проблема, – говорю я.

Иаза смотрит на меня:

– Ты тоже это заметила?

Нам ведь нужно закрыть еще четыре точки, а команд всего три: во главе с Олли, Самсоном и Найамх.

– У нас, вообще-то, всего три варианта, – напоминает Иаза. – Или уменьшить количество рыцарей в каждой команде…

– Невозможно! – перебиваю его я. – Я понимаю, мы хотим составить небольшие и сильные команды, но нам необходимо убедиться, что они смогут выстоять, если на них нападут. Три человека – это минимум.

– Согласен. Так что нам остается или убедить какие-то другие сообщества помочь нам, или призвать еще рыцарей из наших собственных рядов.

Мы с Иазой смотрим друг на друга. Ни один из этих вариантов не подходит. Другие сообщества упорно отказываются пожертвовать рыцарями ради общего дела, не желая рисковать собственной безопасностью, когда придет беда. А учитывая то, сколько рыцарей уже исчезло, нам нужен каждый из оставшихся, чтобы ночью патрулировать Лондон. Неризан уже несчастна из-за того, что ей вместо полка бедеверов достался один паломид. Могу представить, как она и второй рыцарь пытаются прикрыть весь маршрут, всего-то вдвоем… Ну, два рыцаря и две лошади…

– У меня идея! – Я бросаюсь из комнаты, несусь вниз, перепрыгивая ступени, прежде чем Иаза успевает меня остановить.

Обычно тот, кто мне нужен, находится в конюшне, но не в этот раз. Я уворачиваюсь от аптекарей и венеуров, несущих большие тюки соломы, бегу по территории замка. И вдруг меня осеняет мысль, что это место – мой дом и другого у меня никогда не было. В Итхре я наполнила спальню своими вещами, в коридоре внизу висят мои рисунки – но я всегда задыхалась там. И конечно, не становилось лучше оттого, что я много лет ощущала себя чем-то вроде армии из одной женской особы, ведущей ежедневную битву с братом и отцом. А здесь мне принадлежит каждая травинка, так же как аптекарям, которые за ней ухаживают, или лошадям, которые ее жуют. Я воспринимаю как свою любую комнату, куда вхожу, даже теперь, без Иммрала. Это мой замок. Это мои люди. Это мой мир. Я знаю его, и я знаю всех. И я буду их защищать, пусть даже теперь не понимаю, как это делать. Давно уже миновали те дни, когда я создавала свою крепость в углу рыцарского зала, отмечая собственную территорию, словно находилась в осаде.

У меня теплеет в груди, тепло растекается по рукам, проникает в пальцы – это похоже на тепло надежды перед лицом отчаяния.

Я огибаю последний угол замка и наконец вижу ее. Мисс Ди, одна из немногих ветеранов, оставшаяся в качестве наставника после событий последнего года, стоит возле нескольких лошадей, привязанных у колодца замка. Когда я подхожу, она вытягивает из колодца полное ведро и выливает его содержимое на спину коня Самсона, и тот фыркает от неожиданности и удовольствия, а потом, конечно, отряхивается, как собака, обрызгивая всех, кто находится поблизости.

– Негодник! – бранит его мисс Ди, а аптекари рядом сердито отирают лица.

Я смотрю на собственную влажную форму, надеясь, что рееви не станут возражать, если я попрошу у них чистую одежду.

– Лэм пошла побродить, – сообщает мисс Ди, замечая меня. – Думаю, она вон за той сиренью, вместе с той противной собакой.

– Я, вообще-то, искала не Лэм, – говорю я. – Я искала вас.

– Вот как? – Она всматривается в меня. Ее руки лежат на лошадиных спинах, словно это подлокотники некоего трона.

– Вы ведь были когда-то рыцарем?

– Это было уже давно.

– Мы ищем…

– Нет, Ферн. Я слишком стара для этого.

– Вы даже не знаете, что я собираюсь сказать.

– Догадываюсь. Я слышала много сплетен.

Я недоверчиво смотрю на нее. Она избегает моего взгляда, начинает чистить коня Самсона.

– Нам действительно нужны люди в помощь.

Это заставляет мисс Ди посмотреть мне прямо в лицо.

– Я заплатила свои долги, Ферн. Не пытайся пристыдить меня, это не поможет.

Она приподнимает блузку, открывая живот. Слева от пупка – ряд ярко-красных точек. Я без труда представляю, что оставило эти следы: золотые когти, торчащие из лапы без ладони, впившиеся в мягкую плоть под ребрами…

– Вот что сделала со мной Эллен Кассел. Она это сделала, когда я убегала, потому что уже убила весь мой полк.

Я не в силах отвести взгляд от этого ряда точек.

– Извините… – шепчу я.

– Как я уже сказала, я заплатила свои долги. Я ничего не должна танам. И больше не собираюсь подвергать себя опасности. Это просто здравый смысл.

– Мы должны уменьшить команды, – говорю я позже Иазе.

Я спросила и других наставников, но очень быстро стало ясно, что они считают, что уже сделали больше возможного, просто появившись в Тинтагеле. Я не говорю Иазе о моем провалившемся плане, а он ни о чем не спрашивает, наверное чувствуя мою подавленность. Он переставляет несколько имен на белой доске и отступает назад. Найамх и Наташа теперь составляют команду вдвоем, а Самсон остается с Бандиле, одним из новых рыцарей и одним из самых способных.

– Получается, что Олли оказывается вдвоем с Аминой, – поясняет Иаза, продолжая писать.

Я напряженно киваю. Никому из нас не нравится тот факт, что многие остаются с единственным человеком для поддержки, но это неплохой баланс между количеством и качеством, и поскольку количества у нас просто нет, мы полагаемся на умение и надеемся, что это позволит им остаться в живых.

Когда Олли видит новый план расстановки, он более чем поражен.

– Понимаю, – говорю я до того, как он выражает свое недовольство, – но у нас нет выбора.

Он молча кивает, но пинает каменную стену, когда Иаза не смотрит в его сторону.

– Прости, – говорю я. – Мне это тоже не нравится. Мне это отвратительно. Просто отвратительно.

– Ты не виновата, – коротко бросает Олли, но мы оба знаем, что отчасти это так.

Если бы я не позволила Экскалибуру высосать мою силу, все это не свалилось бы на Олли. Если бы я больше занималась воинским искусством, не полагаясь на Иммрал, я бы смогла увеличить численность команд.

– Мы вас подготовим, как только сможем, – обещает Иаза. – Но прямо сейчас мы намерены немножко повеселиться.

Олли фыркает, словно ему претит сама идея. Иаза берет его за руку, а мне сует фломастер, которым писал на доске.

– Ты продолжай, Ферн, – говорит он мне. – А я попытаюсь вернуть улыбку на лицо этого парня.

И с этими словами Иаза тащит упирающегося Олли из комнаты.

14

К моему изумлению, план Иазы срабатывает. Когда Олли возвращается, у него горят щеки, он полон бодрости.

– Что ты такого сделал? – спрашиваю я Иазу, когда мы остаемся наедине.

– Просто напомнил, за что мы сражаемся, – пожимая плечами, отвечает он.

Олли тоже ничего не говорит, но если это помогает, не мне жаловаться. Это не меняет полностью его настроения – брат все такой же сварливый поганец, – но теперь он действует с новой решительностью, по крайней мере в Аннуне.

Когда наш план в основном готов и остается месяц для подготовки деталей, мы снова сосредоточиваемся на тренировках. Главный источник опасений – Олли. Его Иммрал все еще не так силен, как прежний мой, а нам необходимо, чтобы он дал нам наилучший из возможных шансов против этих змей. Лорд Элленби освобождает Олли от патрулирования и заставляет тренировать Иммрал всю ночь напролет, точно так же, как делала я, когда мы впервые открыли мою силу.

Поначалу Олли практикуется вместе с теми рееви, аптекарями и венеурами, которых можно отвлечь от их обязанностей. Но дело идет так себе.

– Что на этот раз случилось? – спрашиваю я, когда брат несется ко мне через сад.

– Я хотел поднять одного из венеуров, а кончилось тем, что я выбросил его в окно.

Я фыркаю, потом ловлю взгляд венеура, о котором идет речь, – он лежит на клумбе. Он не пострадал, но с головы до ног покрыт грязью.

– Извини! – кричу я ему, подавляя смешок.

По мере того как идут дни и приближается время для нашей ловушки в Корнуолле, продвижение Олли затухает.

– Почему они не попросят тебя тренировать его? – как-то ночью спрашивает Найамх. – Если кто-то и знает, как использовать Иммрал, то уж точно бывшая Избранная.

Я и сама задавала себе тот же вопрос и пришла к выводу: лорд Элленби не хочет причинять мне боль. Он уверен, что я обижена. По правде говоря, я ему благодарна, потому что было бы невероятно трудно учить Олли тому, как использовать силу, по праву принадлежащую мне. Я излагаю Найамх свою теорию насчет рассуждений лорда Элленби.

– Да, но это же полная чушь! – возмущается она. – Ты же не собираешься подвергнуть брата опасности только потому, что он получил нечто такое, чего хочется тебе самой?

Я в замешательстве. Если Найамх представляет все именно так, как я могу отказать Олли в помощи? В ту ночь я иду к лорду Элленби и предлагаю помочь в тренировках Олли.

– А ты уверена, Ферн? – спрашивает он, и в его голосе слышится оттенок облегчения.

– Абсолютно, сэр. Мы начнем прямо сейчас.

Но это поначалу трудно. Мы с Олли тратим по часу или два, до моего патруля или после, в разных пустых комнатах Тинтагеля. Иногда мы уходим в подвалы или занимаем свободную классную комнату, а иногда поднимаемся ко множеству стражей на куполе замка. Я ему объясняю, как именно контролировала свою силу, показываю точки на моей голове, которые нужно было иногда потереть или нажать, чтобы выпустить Иммрал.

Сначала ничего не меняется, разве что Олли сильнее злится на меня, и в Аннуне, и в Итхре. Когда наступает суббота и пора посетить могилы наших друзей, Олли все еще в дурном настроении. Он жует свой тост с таким видом, словно тот лично его оскорбил.

– Может, я пойду одна? – спрашиваю я.

– Нет-нет. Я иду.

– Ладно, только не веди себя так, словно делаешь мне одолжение или что-то вроде того.

– Извини, – вздыхает Олли. – Я просто так долго завидовал тебе, потому что ты получила самую крутую часть силы, а теперь она у меня, и я ни фига не могу с ней сделать.

Я всегда догадывалась, что Олли завидует моей половине Иммрала, но теперь он впервые признал это. Но я чувствую, что злорадствовать бессмысленно, хотя я теперь в его прежнем положении. И я вместо того стараюсь быть великодушной.

– Ты не хуже, чем я была в самом начале. Тебе просто нужна практика, – говорю я.

– А как ты думаешь, чем я всю ночь занимаюсь? – хмыкает Олли.

В парадной двери скрипит замок, и прежде чем мы успеваем отреагировать, врывается Клемми. Она останавливается, увидев нас:

– Ох, я думала, вы оба где-нибудь еще.

– Мы, вообще-то, здесь живем, – напоминаю я ей.

– Да, но… ну, я думала, вы с этой своей маленькой компанией.

– Ты имеешь в виду «Кричи громче»? – произносит Олли подчеркнуто невозмутимым тоном.

– Не придирайся ко мне!

Я хватаю Олли за руку. Мы оба знаем, что нет никакого смысла спорить с Клемми.

– Мы не придираемся, – говорю я. – Хочешь пойти с нами погулять?

Олли бросает на меня резкий взгляд, но я не обращаю на него внимания. Я должна попытаться, – возможно, еще остается шанс вернуть ту прежнюю Клемми, которая заботилась о нас, защищала нас, любила. Но Клемми лишь качает головой, не считая должным даже ответить. Я тяну Олли за руку, заставляя встать, когда Клемми поворачивается к нам спиной и начинает готовить себе чай.

– Пойдем. Подышим свежим воздухом, – киваю я брату.

– Идите-идите на свои протесты, пока можете, – нараспев произносит Клемми позади нас.

Я в ответ хлопаю дверью.

– Как ты думаешь, что она имела в виду? Что значит «пока можете»? – спрашивает Олли, когда мы бредем по улице.

Я пожимаю плечами. Я ни разу не возвращалась к «Кричи громче» после того единственного собрания, которое вызвало у меня такую неловкость. Но Олли бывает там регулярно, как и Киеран. Сопротивляюсь желанию спросить у него: не потому ли он так напряженно себя чувствует с Киераном, что его явно тянет к Иазе? Я хочу улучшить ему настроение, а не начинать новый спор.

Мы проходим мимо группы детей, играющих в садике перед домом на нашей же улице. Старший из них, милый мальчик с веснушками, долговязый, выбегает за калитку, чтобы вернуть улетевший на дорогу мяч. Олли пинает мяч к нему.

– Ух ты! – Мальчик глядит на Олли с таким восхищением, какое в его возрасте обычно приберегают для Человека-паука или Капитана Америка. Дверь дома открывается, выглядывает мать детей.

– Никогда не выходи на дорогу, Дэвид, ладно?

– Я не выходил, мам. Олли вернул мяч.

Олли машет рукой:

– Как дела, мисс Мур?

– Они вам не надоедают? – спрашивает она, подавая знак детям.

Двое младших, мальчик и девочка, берут у Дэвида мяч и бросают его друг другу, пока Олли и Кристэл Мур болтают. Я просто топчусь рядом, желая поскорее отправиться дальше, хотя довольно забавно наблюдать за тем, как Дэвид старается произвести впечатление на Олли.

– Ну вам лучше не задерживаться, – произносит наконец Кристэл. – Хорошей вам прогулки.

– Пока, Олли! – кричит Дэвид, хватая мяч и исчезая из вида.

Цветы, которые мы кладем на могилы Рамеша и Сайчи, слегка увяли на ноябрьском холоде. Они присоединились к нескольким другим букетам. Я убеждаюсь, что их родителей нет поблизости, как делаю каждую неделю после того, как мы заметили их здесь. В том, как миссис Халдар смотрела на меня, было что-то беспокоящее. Я убираю наши старые цветы и кладу новые так, чтобы прикрыть пустое пространство. И тут я замечаю это – конверт в пластиковом пакете для сэндвичей, он лежит под теми цветами, что мы оставили на прошлой неделе.

– Мусор? – спрашивает Олли.

Я смотрю на конверт. На нем написано: «Девушке с обожженным лицом». Это должна быть я. Первым моим порывом было желание скрыть записку от Олли, на случай если в ней упоминается то письмо, которое я сунула под дверь Халдаров много месяцев назад. Но я не успеваю.

– Ох, черт, что это такое? – спрашивает Олли, глядя через мое плечо.

Мне ничего не остается, кроме как вынуть из конверта открытку. На ней аккуратно и четко написано:

Это ты прислала то письмо?

Мы тебе верим.

Ты тоже?..

Внизу электронный адрес веб-сайта – длинный и запутанный, его невозможно запомнить.

– Никогда не слышала об этом сайте, а ты? – Я показываю его Олли.

Он качает головой:

– Что значит «мы тебе верим»?

Я думаю о том, чтобы все отрицать, но лишь мгновение. Пришло время правды. И когда мы идем дальше, я во всем признаюсь брату. Я рассказываю ему о письме, которое написала Халдарам, но не говорю, что это было второе письмо – а первое я отдала брату, сделав вид, что оно от нашей матери.

– Это было чертовски рискованно, Ферн, – качает головой Олли, когда я умолкаю.

– Я знаю.

– Они могли сообщить о тебе в полицию, заявить о преследовании.

– Я не подписалась. Они не могли узнать, от кого оно.

– И все же.

Я смотрю на него, нуждаясь в поддержке.

– Но ты думаешь, что это был правильный поступок?

– Ох, определенно!

Уверенность брата меня бодрит. Я ожидала осуждения, возможно, даже чего-то вроде жалости: «Ну тебе повезло, что дело не обернулось хуже». Но я никак не ждала полной поддержки.

Однако потом Олли смеется, подталкивая меня:

– А ты и вправду изменилась! Подумать только, ты рвешься помогать чужим людям. Думаешь о том, что лучше для них, в то время как мы все избегаем правильных поступков, потому что предполагаем в них худшее! Несколько лет назад ты бы и не вспомнила о Халдарах.

Он прав, хотя я об этом и не задумывалась прежде. Но теперь я знаю только, что могу представить, какую они испытывают боль. Я могу представить, как долгими ночами, когда властвует иррациональное, они спрашивают себя, карма ли это или какой-то забытый грех. Знаю, что сама гадала бы так же на их месте. У них есть и младшая дочь, и мне кажется важным убедить их, что она еще слишком молода, чтобы в какой-то момент быть призванной в таны. Но в то время, когда я сама присоединилась к рыцарям… Мне и в голову не пришло бы, что родители Рамеша и Сайчи могут нуждаться в том, чтобы найти какой-то смысл в смерти их детей.

– Ладно, ты ведь знаешь, что мы обычно говорим, – шучу я.

– Да-да. Понял, – отвечает Олли, но впервые за несколько недель усмехается: – Дай-ка мне это…

Он забирает у меня открытку Халдаров и набирает в телефоне адрес веб-сайта. Загружается страница, в основном состоящая из текста, кроме шести символов, что выстроились в верхней части. Они выглядят так, словно их нарисовали от руки, а потом сфотографировали, но очертания абсолютно понятны: это символы лоре и пятиконечная звезда танов.

Мы с Олли читаем чью-то версию правды об Аннуне. Это не совсем то, что я написала в письме Халдарам, но общее настроение то же: все эти смерти имели смысл. Спящие были убиты, и в ответе за это – премьер-министр.

– Кто создал этот сайт? – спрашиваю я.

Олли показывает на две отпечатанные подписи внизу: Айриш и Пенн.

Мы переглядываемся, размышляя, а потом одновременно восклицаем:

– Найамх!

– Но кто такой Пенн? – спрашиваю я.

– Наташа, – решает Олли. – Она ведь из Америки? Пенсильвания?

Я радостно подпрыгиваю:

– Они тоже это сделали!

Я и сама не понимаю, почему впала в такой восторг, пока Олли не выражает это в словах:

– Черт, а приятно чувствовать себя не таким одиноким в Итхре!

И это так. Это связь с нашими друзьями, с которыми мы никогда не встречались в реальной жизни. И с кем, если строго придерживаться правил танов, мы никогда и не встретимся. Но вот они, на этой странице, – доказательство их существования в Итхре и того, что они думают так же, как я. Олли тоже смеется, пряча телефон в карман:

– Отлично, сестренка, разберемся с этим ночью!

Мы беремся за тренировки Олли с новой энергией, и впервые он начинает продвигаться вперед. Он не так хорош, как была я, – и я позволяю себе слегка порадоваться этому, – но улучшение определенно есть.

– Неплохо, Ферн, – как-то ночью говорит мне лорд Элленби после того, как Олли продемонстрировал ему свое новое искусство.

Брат изничтожил сразу целую толпу кошмаров-трикстеров, а потом переделал их в сны. Последнее не было так уж необходимо, но одним из многого, что я в прошлом году узнала об Андрасте и феях. Они ценили меня не за то, что я с помощью Иммрала могла крушить инспайры, кошмарами они были или нет. И мне казалось, что это способ выразить уважение к Андрасте и ее вере в меня – передать эти ценности моему брату.

Пока я наблюдаю за тем, как Олли набирается сил и уверенности, происходит нечто странное. Усиливается моя собственная уверенность. «Я это сделала, – осознаю я. – Это и моя победа тоже». Всего несколько лет назад счастье мое и Олли противоречило бы одно другому. Но теперь, замечая, как Олли смотрит на меня горящими от азарта глазами, которые постепенно меняют цвет с голубого на фиолетовый, и, замечая гордость Самсона и моих друзей за то, как я обучаю брата, я начинаю обретать некоторый покой.

И поскольку я вечно стремлюсь к крайностям, это превращается для меня в нечто вроде наркотика.

15

– Майси?

Я ловлю капитана харкеров перед патрулированием. Она устало смотрит на меня. Пожалуй, мне не следовало к ней подходить сразу после того, как дедушка Франки, Бен, устроил одно из своих выступлений «Я лучше знаю».

– Я хотела поговорить о Рейчел.

– А что с ней?

Майси снова направляется к Круглому столу, где трещины, образовавшиеся в ту ночь, когда я сунулась в Итхр, растут день за днем.

– С ней ведь все в порядке?

– Абсолютно.

– А могу я спросить, почему тогда она до сих пор не в стражах?

Только я заметила, что один из харкеров нашего года был на прошлой неделе повышен, и, по моему мнению, Рейчел никак не хуже его.

Майси бросает на меня странный взгляд:

– А она тебе не говорила?

– Не говорила чего?

Майси вздыхает, потом тащит меня в боковую галерею.

– Я уже несколько месяцев назад предлагала ей повышение. Она отказалась.

– Но почему?

Я знаю, что главная мечта Рейчел – добиться места одного из тех, кто управляет Круглым столом. Но сначала ей необходимо стать стражем. Так какого черта она отказалась?

– Это ты мне скажи, – пожимает плечами Майси. – Нет, серьезно, объясни? Я бы в один миг предложила ей это место, если бы поняла, что ей мешает.

Она уже хотела сказать что-то еще, но тут посмотрела на Круглый стол и заметила, что Бен пытается нажать на одну из кнопок.

– Стой, что ты делаешь? Не трогай ее!

– Ее не было в мое время, – ухмыляется Бен. – Что она делает?

Майси уже у Стола, отталкивает Бена:

– Это кнопка самоуничтожения, Бен! Ты чуть не разрушил Тинтагель!

Я продолжаю думать о Рейчел, гадая, почему она могла отвергнуть место стража. Я знаю, что, если спрошу прямо, она не ответит. И только несколько дней спустя, когда бедеверы проходят мимо нее, возвращаясь из патруля, и Самсон говорит: «Хорошая работа, Рейчел. Мы бы без тебя заблудились», я наконец понимаю. Преданность. Совсем недавно она готова была покончить с собой из-за того, что не сумела сделать больше ради спасения рыцарей. Конечно, теперь она мучает себя ради своих друзей.

Ладно, я ничем таким не страдаю. И позже говорю обо всем с другими рыцарями.

– Она здесь просто незаменима, – замечает Наташа, когда я излагаю свою суть проблемы. – Я бы на твоем месте не торопилась так с ее продвижением.

– Наташа права, – поддерживает Амина. – У нас появился новый харкер после ухода Тома в прошлом году, и клянусь, Рейчел до сих пор не понимает смысла знаний стражей. Мы этой ночью дважды наткнулись на своры сновидцев Мидраута, за полных пять минут до того, как она сочла нужным сообщить нам, что они рядом.

Самсон поворачивается ко мне:

– Ты уверена, что она все еще хочет повышения, Ферн? Рейчел ведь могла и передумать. Она может искренне желать остаться с нами.

Я качаю головой:

– Конечно, я не слишком сильна в понимании чувств других людей, но знаю, что в глубине души Рейчел хочет стать стражем. Я даже спрашивала ее об этом несколько недель назад и думаю, она выглядела немножко странно. Она остается на этом месте из преданности нам.

– Ферн права, – вступает в разговор Олли и, заметив направленные на него взгляды, поспешно добавляет: – Я не читал ее ум или что-то такое, не беспокойтесь. Но я хорошо знаю Рейчел. Она хочет повышения.

– Наверное, я мог бы поговорить с ней, – предполагает Самсон.

– Нет, – возражаю я, внезапно кое-что осознавая. – Предоставьте это мне.

– Она женщина с идеями и миссией, – усмехается Найамх.

– Но ведь важно, чтобы люди могли увидеть правду, – говорю я, а потом добавляю намного тише, так что слышат меня только Найамх и Наташа: – Айриш и Пенн?

Это первый раз, когда я или Олли позволили себе проговориться об этом веб-сайте. Потрясение на их лицах может заставить меня рассмеяться. Но через мгновение Найамх подмигивает мне и прижимает к губам палец. Наш маленький секрет.

У меня ощущение, что убедить Рейчел принять повышение будет намного легче, если сделать это тайком. Я должна доказать ей, что она может быть так же полезна рыцарям в качестве стража. И если это случится, я в ответе за миссию, которая нуждается в хороших харкерах.

– Я хочу попросить тебя об услуге, – обращаюсь я к Рейчел на следующую ночь.

– Все, что угодно, – отвечает она именно так, как я предполагала.

Я увожу ее в комнату, где мы с Иазой строим планы, и объясняю, что нам от нее нужно.

Лицо Рейчел затуманивается сомнением.

– Не знаю, Ферн… Это большая ответственность. Уверена, есть и другие харкеры…

– Нет, для этого нам нужна ты, – возражаю я. – Кроме того, Майси не может поделиться с нами стражами. Их слишком мало.

Рейчел смущенно розовеет:

– Ну, если ты уверена и если из тех, кто свободен, нет кого-то получше…

Иаза улыбается:

– Да кто может быть лучше для этого, чем тот, кто в прошлом году придумал, как изменить Круглые столы? Ты хоть понимаешь, что ты из-за того исследования стала легендой среди рееви?

– Едва ли. – Рейчел пожимает плечами, но мне кажется, ее порадовал комплимент.

В ночь перед миссией мы с Иазой собираем нашу команду. Я окидываю взглядом комнату, смотрю на лица, которые полюбила. И я знаю – мы все знаем, – что я подвергаю их огромной опасности. Я старалась уменьшить ее по возможности, и, к счастью, леди Каур вместе с парой оставшихся у нее рыцарей согласилась усилить нашу команду, но это и все, что я могу сделать. Если бы я отправилась вместе с ними, возможно, я бы не чувствовала себя так плохо. Но сейчас, глядя на лорда Элленби в переднем ряду, на этот раз слушающего мои приказы, я понимаю, насколько трудна его работа. Ночь за ночью посылать тех, кого любишь и уважаешь, на линию огня… тогда каждая рана должна ощущаться как удар по твоей совести.

– Никакого героизма, – предупреждаю я всех, окидывая каждого яростным взглядом, как бы говоря: «И не вздумайте спорить со мной». – Всем понятно, что мы хотим поймать одну из тех змей. Но если я велю вам убираться оттуда, я хочу, чтобы вы сразу нырнули в свой портал и вернулись в замок Корнуолла, не раздумывая ни секунды! Ясно?

Найамх насмешливо салютует, остальные кивают.

– Подойдите ко мне, чтобы перенаправить ваши порталы перед тем, как вы отправитесь в Итхр, – говорит Иаза.

Шепот, рассудительный и серьезный, расползается по комнате. Лорд Элленби кладет руку мне на плечо, но я ничего не говорю. Я пробираюсь к Самсону – это будет последний шанс поговорить с ним до того, как мы окажемся в пекле следующей ночи. Он обхватывает рукой мою талию и прижимается лбом к моему лбу.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает он.

– Искренне надеюсь, что не посылаю тебя в ловушку.

– Даже если так, в этом не будет твоей вины.

Мы идем через замок, выходим наружу, направляемся к нашему месту – под ивой, где Самсон впервые признался мне, что я нравлюсь ему больше, чем друг и коллега. Именно здесь мы всегда говорим о самом серьезном, и я не знаю, то ли это просто эффект наших чувств, то ли просто совпадение, но сама ива как будто понимает, что нам необходимо уединение, она опускает коричневые изогнутые листья до самой земли, создавая некую вуаль.

Я толкаю Самсона к стволу дерева и прижимаюсь губами к его губам. Я стала дерзкой – меньше беспокоюсь о том, чтобы произвести на него впечатление. Но есть и кое-что еще, что изводит меня, хотя я и знаю, что сейчас не время для такого выяснения.

– Что тебя беспокоит? – спрашивает Самсон.

Неужели я совершенно не владею своим лицом?

– Это может подождать.

Самсон проводит ладонью по моей руке вверх, касается шеи:

– Может ли? Если завтра что-то случится…

– Ничего завтра не случится.

Но мои слова пусты.

– Ну же, Ферн! Не надо играть.

– Я не играю.

Пытаюсь найти способ выразить свою мысль. Я слишком связана секретами, которыми пока что не могу поделиться с Самсоном: веб-сайт Наташи и Найамх, письмо Халдарам, отношения Олли с Киераном… Но шкатулка уже открыта. Я не могу закрыть ее снова.

– Во всяческих историях люди говорят о любви как о мечте, сне, – начинаю я. – И именно так я чувствую себя с тобой, постоянно. Но это ведь совсем другое, потому что мы на самом деле во сне?

– Только не говори мне, что все это нереально, – отвечает Самсон.

– Но это так. Все не по-настоящему. Никогда не думала, что скажу это, потому что Аннун – единственное место, где я была по-настоящему счастлива. Но я не хочу, чтобы это всегда оставалось сном. Сны невозможны без реальности, точно так же как реальность невозможна без снов. Я хочу реального, Самсон.

– Ты хочешь, чтобы мы встретились в Итхре…

Он отводит взгляд, явно терзаясь сомнениями. Он боится того, что я могу увидеть или узнать? Или это потому, что такое против правил – заводить отношения в реальном мире? Первое я могу переварить, второе – нет.

– Да. Я хочу именно этого. Не сейчас. Даже не на этой неделе. Но если мы хотим быть вместе, мне нужно, чтобы мы были вместе по-настоящему.

Самсон кивает и снова целует меня. Когда мы ступаем на платформу, что должна вернуть каждого из нас в свой дом в разных частях Лондона, я не могу погасить тревогу из-за того, что эта недоговоренность между нами может оказаться нашим последним разговором.

16

Я просыпаюсь с тошнотой, которая лишь нарастает в течение дня. Дорога в школу прошла, пожалуй, без происшествий, но как только я добираюсь до Боско, все становится значительно хуже. Старые подруги Чарли встали на тропу войны, в особенности когда увидели, что она сидит рядом со мной во время перерывов.

– Нашла местечко! – шипят они на нее.

А потом они замечают косметику, которой я стала пользоваться, чтобы скрыть шрамы, и насмехаются.

– Фальшивка! – говорит Виктория фон Геллерт. – Как будто мы не знаем, как ты выглядишь!

Но подобного рода оскорбления не задевают меня. Я куда больше тревожусь о безопасности Чарли.

Я даже подумываю, не устроил ли это напрямую сам Мидраут. Не решил ли он, что в Чарли нет уже никакой пользы для него в Итхре, как и в Аннуне? Мысль о том, что отец может отказаться вот так от собственного ребенка, чудовищна, но ведь то, что он проделывал со своей дочерью, и вовсе стоит за пределами мыслимого. Он ставил на ней самые жестокие эксперименты. Он много лет назад убил ее собаку. Я понимаю, что это может привести к чему-то худшему, но Чарли, похоже, все равно.

В обеденный перерыв мы уходим в студию, где можем остаться одни и где я могу продолжить рисовать фей. Чарли без выражения смотрит на меня, потом говорит:

– Лайонел мне сказал, что, возможно, несколько дней меня не увидит.

Я замираю, ошеломленная. Я знала, что лорд Элленби много времени проводит с Чарли, что он защищает ее. Я знала, что он создал для нее ее собственный портал, так что теперь она авентур, а не спящая, но это уже звучит, словно… словно они родня.

– Да. Он помогает нам в нашей миссии, – осторожно говорю я, не зная, что можно ей рассказать.

– Это как-то связано с теми дырами? – спрашивает Чарли.

Я киваю.

– А вы разве не можете попробовать переделать их вместо этой миссии?

– Мы пытались. Мой брат… он думал, его сила поможет, но не получилось.

Чарли раздумывает над этим.

– Может, ему просто нужен дополнительный приток энергии?

Я смотрю на нее во все глаза:

– С каких это пор ты превратилась в ученого?

Чарли тоскливо улыбается:

– Я всегда любила науку. Папе это не нравилось.

Вот и еще одно, что Мидраут отнял у дочери. Я на мгновение сжимаю руку Чарли, прежде чем вернуться к рисунку. Я знаю, что, если попробую заставить ее продолжить этот разговор, она замкнется. Все, что она говорит мне о своем отце, исходит только от нее самой. Но мой ум уже работает: дополнительный приток энергии. Может, в том и секрет? Сейчас у нас нет времени это проверить – миссия назначена на эту ночь, мы не можем рисковать и откладывать ее. Но если ничего не выйдет, то, наверное, мы можем предложить Чарли разработать план Б.

– Я прошлой ночью пыталась залезть в папин кабинет, – говорит Чарли, вторгаясь в мои мысли.

Я роняю кисть:

– Что ты сделала?

– Я хотела посмотреть, нельзя ли там найти что-нибудь полезное.

– Тебя попросил лорд Элленби?

Чарли качает головой:

– Он мне сказал, чтобы я перестала беспокоиться о том, как бы помочь, сосредоточилась на себе, но вы ведь все каждую ночь рискуете жизнью, стараясь остановить моего отца. Я хочу помочь.

Я никогда не говорила Чарли о том времени, когда пытала ее в Аннуне ради информации. Просто не хотела, чтобы она меня возненавидела. Но возможно, надо было… возможно, это излечит ее от идеи, будто она что-то нам должна.

– Я не смогла залезть в ящики его письменного стола, – продолжает Чарли. – И я не знаю пароля к его компьютеру. Но я еще попытаюсь.

Другая гадкая мысль возникает в моей голове – действительно было бы полезно иметь кого-то в стане врага. Мы в осаде: буквально – в Аннуне, метафорически – в Итхре. И может быть, пора использовать Чарли для нападения на ее отца. Значит, я теперь стала вот такой? Человеком, который размышляет о возможности использования травмированной девушки в качестве шпиона, следящего за насильником?

– Не делай этого, Ферн, – говорит Чарли, пристально наблюдая за мной.

– Не делать чего?

– Не обращайся со мной как с дамой в беде. Я уже не такая благодаря тебе. Позволь мне самой решать, что стоит риска.

– Хорошо, – соглашаюсь я, но не слишком искренне.

– Просто побереги себя этой ночью. И Лайонела. Пожалуйста, не дай моему папе причинить ему зло.

Я лишь улыбаюсь в ответ на это и надеюсь, что моя улыбка утешает, но я не могу заставить себя пообещать хоть что-то. Слишком хорошо знаю, что такого рода обещания не следует делать в подобном мире.

Моя тревога за Чарли становится лишь одним слоем среди множества других. Когда я возвращаюсь домой из школы, Клемми уже на кухне. Я ощущаю сладкий запах ее духов сразу, как только вхожу в дом. Я тихо наблюдаю за ней от двери, гадая, могу ли сейчас сделать что-то такое, что вернуло бы ее. Она вздрагивает, когда замечает меня.

– Ох, это ты, Ферн, – напряженно произносит Клемми. – Ангус сказал мне, что сегодня вернется пораньше, вот я и решила приготовить ему ужин.

– Хорошо.

Отмечаю, что она ясно дала понять: я на этот ужин не приглашена. Такое отвержение обжигает. Ведь было время, когда она готова была сделать практически что угодно, чтобы завоевать мое одобрение.

– А ты все зализываешь свои раны? – спрашивает она, когда я иду к лестнице.

– Мои раны?

– Сообщение. Ты разве не видела? Наш премьер-министр запретил все протесты. – Клемми снова говорит слащавым напевным тоном, и от этого мне хочется ее стукнуть.

Я бегу в свою комнату, чтобы посмотреть новости. Мне не приходится долго искать, заголовки везде, и все они об одном и том же.

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР

ПРИЗЫВАЕТ К ЕДИНСТВУ!

МИР В НАШЕЙ СТРАНЕ!

А один таблоид заявляет: «ЗАТКНИТЕСЬ И СИДИТЕ ТИХО!»

Все статьи сообщают, почему Мидраут запретил протесты и протестные группы «ради сведения страны воедино». И везде упоминается движение «Кричи громче» как главная цель нового закона, но мне не сразу удается найти их комментарии. Их новый лидер, женщина с коротко подстриженными седыми волосами и резким голосом, говорит о свободе слова, но ясно, что газета цитирует ее так, чтобы превратить в смутьянку. Я гадаю, что бы сделал из этого основатель группы Константин Хэйл, если был бы жив.

Сидя в кресле, я исследую свои чувства. Меня уже не удивляют никакие действия Мидраута. Клемми всегда намекала, что такое случится, и в этом есть смысл, учитывая, что цель Мидраута – заглушить любые голоса, кроме своего собственного. Я никогда не была убеждена, что «Кричи громче» хоть сколько-то эффективны. Возможно, было бы полезнее, если бы я оказала им больше доверия, раз уж Мидраут увидел в них угрозу.

Меня выводят из задумчивости знакомые голоса снаружи. Выглянув в окно, вижу у входной двери Олли и Киерана.

А здесь Клемми. Это не кончится добром, учитывая то, в каком она настроении.

Я стучу в стекло, надеясь привлечь внимание Олли, но они с Киераном увлечены разговором. И прежде чем я успеваю отправить брату сообщение, Олли открывает дверь – и они уже в доме.

К тому времени, когда я спускаюсь вниз, в коридоре уже конфликт. Клемми загораживает дорогу в кухне и с отвращением смотрит на моего брата. Киеран пытается решить все спокойно:

– Мы тебе ничем не мешаем, Клемми.

– Если об этом узнают у меня на работе, надо мной все станут насмехаться! – шипит она.

– Какой ужас! – восклицает Олли.

Его голос звучит холодно, однако брат дрожит.

Я уже готова вмешаться, но тут приходит папа. Ему хватает нескольких секунд, чтобы заметить напряжение в доме и четверых, загородивших ему дорогу на кухню. Если бы все это не было так трагично, я бы засмеялась.

– Что происходит? – спрашивает папа, хотя по тому, как он переводит взгляд с одного на другого, я вижу, что ему все понятно.

– Я должна потребовать, чтобы вот этот друг Олли покинул дом! – заявляет Клемми.

Она говорит уверенно, понимая, что папа ее поддержит.

– Если уйдет Киеран, я тоже уйду, – говорит Олли.

– Я тоже, – вмешиваюсь я.

Брат смотрит на меня, только теперь заметив, что я стою рядом.

– Если вы не против того, чтобы я стала третьим колесом.

– А почему я должен заставлять Киерана уйти? – мягко спрашивает папа.

– Разве это не очевидно?! – взрывается Клемми. – Как ты можешь позволять им вести себя вот так под этой крышей?

– А как они должны себя вести?

Олли, Киеран и я отступаем. Клемми не заметила того, что заметили мы: опасные нотки в мягком голосе папы. Это нотки, которых я никогда прежде не слышала.

– Не глупи, Ангус! Нельзя допустить, чтобы это продолжалось! Олли нуждается в помощи. Необходимо вмешаться в его жизнь. Я до сих пор помалкивала, потому что люблю тебя и люблю Олли и Ферн, но ты позволяешь им забивать головы разными опасными идеями! Противоестественными идеями! Такого не потерпели бы в моем доме, и скоро и во всей стране не потерпят! Так что я это говорю лишь для общей пользы: этот юноша должен уйти, а мы должны отправить Олли туда, где ему выпрямят мозги.

– И это не игра слов, – замечает Киеран.

Следует долгое молчание. В доме что-то меняется. Атмосфера сгущается, пока не становится почти клаустрофобической. Тишину нарушает папа:

– Тебе следует уйти.

Клемми победоносно улыбается.

– Клемми, – уточняет папа, – я хотел бы, чтобы ушла ты.

Что-то лопается в моей груди. Я уже давно знала, что папа куда легче принимает особенности Олли, чем я ожидала, но он никогда не противился нетерпимости Клемми. Он ведь не из тех, кто готов выступать в защиту кого бы то ни было… ну, мне так казалось.

– Прости, не поняла? – произносит Клемми, загораясь негодованием.

– Я терпел твою нетерпимость к моему мальчику куда дольше, чем следовало бы. Я надеялся, ты изменишь мнение, но этого явно не происходит.

– Если я уйду сейчас, то уже не вернусь! – восклицает Клемми, словно выкладывая козырную карту.

– Думаю, это будет к лучшему, – кивает папа. – Я не хочу, чтобы мои дети чувствовали себя нежеланными в своем собственном доме.

Я прикусываю губу, чтобы не взвизгнуть от удовольствия. Клемми еще что-то выкрикивает, потом вылетает из дома, как можно дальше обходя Олли и Киерана в узком коридоре. Она останавливается, уже перешагнув порог, и оглядывается на папу. Ее глаза блестят от слез, но взгляд решителен.

– Я как можно дольше защищала этот дом, Ангус, надеюсь, ты это знаешь. Но теперь у тебя нет моей защиты. Нет, пока эти порочные дети живут под твоей крышей.

И она уходит, стуча каблуками по тротуару. Папа аккуратно закрывает за ней дверь, а какая-то часть меня – часть, о существовании которой я даже не подозревала, но которая тихо любила Клемми вопреки моей собственной воле, – рушится.

– Что она имела в виду? – спрашиваю я. – Насчет защиты нас?

– Пустые угрозы, – устало говорит папа. И смотрит на Олли. – Мне жаль, что дошло до такого, Олс. Понимаю, что мне следовало выставить ее много месяцев назад. Но я надеялся, что она снова станет собой.

Олли обнимает папу, папа притягивает к ним Киерана, и я снова чувствую, что я в стороне от их маленького племени. Папа держится за Олли. Папа заступается за него так, как не заступался за меня. Я стараюсь не думать о том, что папа отказался предпринять что-нибудь против Дженни. Не хочу снова впускать в себя эту горечь. Поэтому я закрываю глаза и соглашаюсь с неравенством.

Хотя остаток вечера проходит относительно приятно, мы натужно стараемся веселиться, чтобы папа не страдал от внезапного разрыва со своей подругой. Но я невольно испытываю странное чувство, как будто поведение Клемми – это некий зловещий предвестник того, что произойдет ночью. И когда я наблюдаю за Олли, внимательно смотрящим на Киерана, это чувство усиливается. Мы только что потеряли одного члена нашей «семьи». Я не думаю, что мое бедное израненное сердце может выдержать еще одну потерю.

17

Мои страхи не утихают, когда я оказываюсь в замке танов Корнуолла. Я однажды уже бывала здесь, в прошлом году, когда мены послали переделывать Круглые столы по всей стране. Тогда у меня при виде его мурашки по коже поползли, а теперь еще сильнее. Потому что замок Корнуолла не замок в традиционном смысле этого слова: это подземное логово, целая сеть пещер, которые расползаются от кольцеобразного портала, расположенного прямо под древним каменным кольцом. Здесь нет башен, нет окон, и воздух спертый. Инспайры мигают на укрепленных земляных стенах, как молнии, и они – единственное украшение главного зала.

Мы прибываем снаружи, внутри каменного кольца, что накрывает замок. Олли уже там, когда я материализуюсь, а вскоре один за другим появляются другие члены команды: лорд Элленби, Самсон, Наташа, Найамх, Амина, Бандиле, Рейчел и Иаза – каждый с легким хлопком.

– Все наладили? – спрашивает леди Каур, стоящая по другую сторону кольца, и мы идем к ней.

Лорд Элленби тепло пожимает ей руку, мы следуем за ними в пещеру, уводящую под землю. Здесь устроимся мы с Рейчел и Иазой.

– Ваши венеуры уже прислали ваших лошадей. О них позаботятся в нашей конюшне.

– Спасибо, миледи, – благодарит лорд Элленби. – Давайте посмотрим, можно ли разобраться с тем, что происходит здесь и сейчас?

– Конечно.

Рейчел, Иазу и меня отводят в маленькую круглую комнату, где харкеры Корнуолла держат свой Круглый стол. Когда-то это помещение было колодцем. Высоко над нами сквозь вертикальный туннель струится далекий свет. Рейчел выдают шлем стражей и показывают место перед перископом, выходящим наружу.

– Он тянется намного выше уровня земли, – поясняет один из харкеров, – так что ты мгновенно сможешь увидеть то, что заметят наши стражи, и отметить это на карте Круглого стола.

Пока Рейчел устраивается на своем месте, я быстро заглядываю в перископ. Передо мной мелькают десятки разных мест в Аннуне Корнуолла, в том порядке, в каком их видят с разных позиций стражи. Мы с Иазой выскальзываем из комнаты и находим дорогу к остальным рыцарям – они ждут вместе с лошадьми в подземных конюшнях.

Они поворачиваются к нам, лица у всех напряженные. Все, кроме лорда Элленби, стоят в круге, обнимая друг друга за плечи. Самсон и Наташа размыкают объятия, чтобы я присоединилась к ним, но я при этом чувствую себя обманщицей. Может, я и рыцарь, но на этот раз я не подвергаю себя опасности. Подталкиваю их – моих друзей, моего любимого, моего брата, моего командира – на линию огня, и если я облажаюсь, на кону окажутся их жизни. А я тем временем буду ждать в тылу, наблюдая и слушая, но не в силах выйти вперед, чтобы спасти их.

– С вами все будет в порядке, – громко говорю я всем, разделяя их на команды, а Иаза каждому протягивает трекер.

Лорд Элленби – вместе с последним из оставшихся рыцарей Корнуолла. Этот рыцарь явно старше Найамх, но в тусклом свете конюшни выглядит моложаво. Следующая группа – Самсон и Бандиле. Мне ничего не хочется так сильно, как обнять Самсона, но мы оба знаем, что это будет слишком непрофессионально. Когда Самсон садится в седло, я одними губами говорю: «Я люблю тебя». Он не улыбается в ответ, просто смотрит мне в глаза. Я впервые говорю ему эти слова, и они ощущаются скорее как отчаянное прощание, чем как романтическое заявление.

– Все будет хорошо, – тихо произносит он.

Далее леди Каур, она возглавляет команду из одного из своих рыцарей. За ними следуют Найамх и Наташа. Когда Наташа садится на лошадь, Найамх роется в кармане и достает какое-то угощение для Домино. Видя это, лошадь Амины тычется в нее носом. Найамх отталкивает ее:

– Отстань, это только для моих любимцев.

Последняя группа – Олли и Амина. Лошади топчутся, действуя всадникам на нервы. Амина гладит свою лошадку, бормочет мягко:

– Ну, старушка! Бывало ведь и похуже.

Иаза смотрит на моего брата:

– Когда вернешься, можем снова пойти в то место, хочешь?

Олли сдержанно кивает. И легко касается руки Иазы. Выражение лица Иазы мгновенно меняется: он сосредоточен на моем брате, он доволен. Я отвожу взгляд, чувствуя себя так, словно подсматриваю за чем-то очень интимным.

Первое солнце садится, скрывая свои блестящие пальцы за горизонтом. Это сигнал для нас.

– Пора, – говорю я.

Все выводят лошадей из конюшни на тусклый свет перед входом в пещеру. Я поглаживаю морду Балиуса и шепчу:

– Ты за ним присмотри, ладно?

А потом вскидываю руку в знак прощания, когда они выезжают из пещеры.

– Поосторожнее, все вы! – ворчит лорд Элленби.

Пять порталов поблескивают между мегалитами каменного кольца, каждый установлен для переноса наших рыцарей в разные части страны. Олли улыбается мне, Самсон салютует, и они пускают лошадей вперед. Потом прыгают в порталы и исчезают, словно поглощенные самим воздухом.

А я с тяжелым сердцем возвращаюсь к Круглому столу, рядом с которым уже сидит Рейчел. Иаза кладет руку мне на плечо.

– Ты как? – спрашивает он.

– Не обо мне нужно беспокоиться, – отвечаю я. – Не понимаю, как вы, ребята, занимаетесь этим каждый день.

Рейчел в знак поддержки строит гримасу.

– Ну, просто я традиционно не сближался ни с кем из рыцарей, – говорит Иаза. – Только в прошлом году все это разлетелось в клочки, не так ли?

Мы сидим у стола, и Иаза излагает наш план. Я надеваю свой харкерский шлем.

– Вы меня слышите? – говорю я в него.

– Громко и отчетливо, – отвечает Самсон, и главы других команд тоже отзываются.

– Пока ничего не замечено, – говорит Рейчел, не отрывая глаз от перископа.

– Помните, при любом признаке бреши, пусть даже это окажется ложной тревогой, вы должны нам сообщить, – напоминаю я им, стараясь говорить ровно и спокойно. Если я намерена руководить этой миссией, мне лучше делать это с уверенным видом.

Мы сидим так уже много часов. Каждые несколько минут я провожу перекличку, просто на тот случай, что с перископом не все ладно. Через какое-то время уже начинает казаться, что все это было напрасным напряжением. Возможно, этой ночью брешь не возникнет, пусть даже они появлялись каждую ночь в последние несколько недель. Я стараюсь не думать о том, что это значит для нас, – не следует ли предположить, что в наши ряды затесался шпион, открывший весь план Мидрауту?

– Чертовски ненавижу ждать, – говорит в шлем Найамх, и другие что-то согласно бормочут.

– Эй, змейки-змейки, – протяжно произносит Бандиле, пытаясь поднять настроение.

– Тихо! – одергивает его лорд Элленби. – Каналы должны быть свободны для настоящих новостей, уж будьте любезны. Это вам не загородная прогулка.

Конечно, лорд Элленби прав, но мне нестерпимо молчание, воцарившееся в шлеме. Оно подчеркивает расстояние между нами и заставляет минуты еще сильнее растягиваться. Каждый раз, когда Рейчел громко вздыхает или ерзает на месте, я вздрагиваю, думая: «Ну, началось». Но потом она успокаивается и ожидание продолжается.

– Давай же, давай! – бормочет Иаза.

– Что ты задумал, Мидраут? – шипит в шлем леди Каур.

Наступает время очередной переклички.

– Все пока на местах? – спрашиваю я в шлем.

– Да, – отвечают корнуолльцы.

– Ага, – подтверждает Найамх.

– Здесь, – говорит лорд Элленби.

– На месте, – соглашается Самсон.

Следует пауза.

– Олли? – окликаю я. – Амина?

Снова долгая пауза.

– Олли? Ты там? – повторяю я.

Рейчел тихо сообщает в шлем направление, меняющее настройку перископа. Когда она отодвигается, ее лицо бледнее обычного.

– Их там нет, – шепчет она.

– О чем ты, как нет? Должны быть! – кричит Иаза.

– Они исчезли, – бормочет, глядя на меня, Рейчел. – Ферн…

Она умолкает, потому что ей нечего сказать. Что может сказать кто бы то ни было девушке, которая только что потеряла брата благодаря плану, который сама же и придумала?

18

– Хочешь отозвать рыцарей, Ферн? – спрашивает лорд Элленби.

Я закрываю глаза, стараясь разогнать панический туман. Мои инстинкты требуют, чтобы я вскочила на лошадь, любую лошадь, и помчалась на поиски брата. Но какая была бы в том польза? Если Мидраут сумел похитить двух рыцарей, причем один из них обладал Иммралом, и сделал это так, что никто ничего не заметил, то что могу сделать я? Мы должны быть умнее, мы должны обдумать все варианты. Но это легче сказать, чем сделать, когда каждая клеточка моего тела кричит: «Ты потеряла брата!»

– Помогите мне, – шепчу я.

Я даже не знаю, к кому обращаюсь, – возможно, к Рейчел и Иазе, возможно, к рыцарям, которые ждут моего приказа, или же к самому Аннуну. У меня покалывает в руках, словно иголками.

– Пока что придерживаемся плана. Но будьте все время на связи с нами, – говорит в шлем Иаза.

Рейчел велит стражам сосредоточиться на том месте, где только что находились Олли и Амина, а мы просматриваем запись, пытаясь обнаружить момент их исчезновения. Голоса товарищей успокаивают меня: они слегка надломлены, но решительны. Может, остальные и не так потрясены, как я, но ведь Олли и Амина тоже их товарищи. И я должна держать себя в руках. Если я сломаюсь, чем я стану, кроме как ненужным грузом? Мое отчаяние не поможет спасти Олли. Для слез придет время позже.

– Стражи ничего не могут найти на записи, – качает головой Рейчел.

У меня снова колет пальцы, и на мгновение я даже уверена, что там собираются инспайры, как это бывало, когда я обладала Иммралом. Мог ли Аннун услышать мою мольбу?

– Дай мне взглянуть, – прошу я.

Рейчел меняется со мной местами, и я смотрю в перископ, а рееви объясняют мне, как им пользоваться: нужно перематывать запись вперед и назад усилием воли. Я вижу моего брата и Амину сидящими в седлах, они напряжены, насторожены. Их отлично скрывают низко повисшие ветви дерева. Олли оглядывается на Амину. Балиус машет хвостом, отгоняя муху. И вдруг… они исчезают. Балиус и лошадь Амины нервно топчутся на месте, внезапно оставшись без всадников. А потом испуганно бросаются прочь.

Я снова и снова перематываю запись, и каждый раз, когда вижу, как мой брат пропадает в мгновение ока, у меня сжимается сердце.

– Должно быть что-то еще, – бормочу я.

– Мы проверили – никакого вмешательства, – говорит рееви.

Мои пальцы снова колет, и я словно слышу некий голос, далекий, но знакомый. Смотри.

Я старательно успокаиваю себя. Следуя инстинкту, я приветствую покалывание в теле. Оно плывет вверх от пальцев, в грудь, и на одно краткое мгновение вспыхивает некое понимание, словно мое тело уже не здесь, а везде сразу. Я могу видеть все: я теряю себя, и я куда сильнее, чем была когда-либо. И в это мгновение я вижу то, что должна увидеть, чего требует голос. Олли и Амина не исчезли – что-то потянулось к ним сквозь ткань Аннуна и схватило. Колючая веревка. Она ухватила моего брата и подругу и, прежде чем они успели отреагировать, выдернула их из этого мира.

Но голос, чем бы он ни был, не останавливается на этом. Он говорит мне то, чего я не могу знать. Он говорит мне, что Олли по-прежнему жив. И что наш план был хорош. А я должна двигаться вперед, несмотря ни на что.

Потом я возвращаюсь в себя, и все, что я опять вижу, – это то, как Олли и Амина просто исчезают. Уверенность и покой, которые я ощутила на то мгновение, пока по мне текли инспайры, рушатся. Но я должна доверять тому голосу, чем бы он ни был. Я знаю голос Иммрала – и я уверена, что это не Мидраут дурачит меня. Это был кто-то или что-то еще.

– Это была брешь, – сообщаю я всем. – И змеи определенно проскочили сквозь нее.

– Но никаких признаков бреши не видно, – возражает Рейчел.

Я говорю в шлем:

– Я хочу, чтобы все присоединились к лорду Элленби. Немедленно. Но держитесь на расстоянии.

Иаза смотрит на меня, но не оспаривает мой приказ.

– Они охотятся на нас, – продолжаю я. – Давайте посмотрим, что они используют, пытаясь схватить восемь рыцарей вместо двух.

– Ты думаешь, они теперь попытаются поймать лорда Элленби? – спрашивает Иаза.

– Его или леди Каур. Не думаю, что они случайно выхватили того, у кого есть Иммрал.

Через несколько минут оставшиеся команды собираются в пещере неподалеку от разрушенного замка, где ждут лорд Элленби и рыцарь из Корнуолла.

– Всем следить за первой командой, – тихо командую я.

Рейчел передает мой приказ стражам наверху, не отводя глаз от перископа.

Я слышу только биение собственного сердца. Для меня имеет значение лишь исчезновение Олли, но я загоняю тревогу вглубь. Я не могу сейчас гадать, где он или что с ним произошло, иначе я просто сломаюсь.

– Кажется, я что-то вижу, – говорит наконец Рейчел.

– Где? – слышу я далекий голос стража. – Мы ничего не замечаем.

– Ох, может, я ошибаюсь… – тихо произносит Рейчел.

– Не ошибаешься. – Я спешу к ней. – Доверься себе. Что ты видишь?

– Мерцание, думаю. Очень слабое.

– Это брешь. Сэр, вы – наживка. Все остальные – вперед, и как можно скорее.

Рейчел смотрит на меня во все глаза:

– Ферн, это может быть не… не перекладывай это на меня!

Потом наверху и в шлеме Рейчел раздаются крики.

– Видим! Она формируется! – сообщает страж.

– Вижу. Ты была права. – Я сжимаю руку Рейчел.

Ее внимательность только что дала нам предупреждение, которое было необходимо, чтобы опередить змееподобное существо.

Рыцари у бреши кричат.

– Поймали? – спрашиваю я в шлем. – Поймали змею?

Снова крики, несвязные, панические. Потом сквозь шум отчетливо доносится голос леди Каур:

– Нужно подкрепление. Все рыцари – сюда, скорее!

У меня снова колет пальцы, я знаю, что должна быть там.

– Могу я взять лошадь? – спрашиваю я ближайшую рееви.

– Идем! – отвечает она, и мы бежим в конюшню.

На ходу я кричу в шлем:

– Подкрепление идет! Помните о плане! Поймайте одну, если сможете!

Рееви открывает стойло:

– На этой ездил один из пропавших рыцарей.

Я запрыгиваю на спину кобылы и мысленно прошу Лэм простить меня. Горстка рыцарей, только что вернувшихся из патруля, прибегают следом за мной и садятся в седла. Все вместе мы вырываемся из конюшни.

– За мной! – кричу я, направляясь к мерцающему порталу, который перенесет нас к моим друзьям и их неведомой битве.

Мы оказываемся на краю утеса, внизу бьется о камни фиолетовое море. Волны вздымаются выше, чем могли бы в Итхре, соль сразу покрывает мое лицо, затуманивает зрение. Дует резкий ветер, но в нем какая-то необычная сила. Похоже на торнадо. Я замечаю нескольких моих друзей, пробивающихся сквозь этот ветер впереди нас. За ними в пейзаже – фиолетовый разрыв. Мне приходилось видеть фотографии и видео северного сияния, и это напоминает мне его, только здесь сияние не мирное. Это фиолетовый водопад, пронзающий небо и землю, как внезапное изменение самой структуры Аннуна.

Внизу брешь расширяется. По структуре она похожа на тот разрыв между Аннуном и Итхром, который мы нашли в Ричмонд-парке несколько недель назад. Границы резкие, они подобны краям друзовой пустоты. Местами я замечаю освещенный луной мирный Итхр, но дальше, в глубине разрыва, – какое-то совершенно другое место.

Это бесконечная серость. Чистилище вне времени и пространства. Я помню то место, куда попала два года назад. Подземная нора, созданная Мидраутом для трейтре, которых он тренировал, и где прятал шкатулку со своими честолюбивыми целями. Но вместо путаницы туннелей это – целый мир, находящийся в пространстве между Аннуном и Итхром или за ними.

Когда подъезжаю ближе, вижу рыцарей, сражающихся у границы бреши. Подобные змеям щупальца, длиннее и многочисленнее, чем все то, что мы видели прежде, тянутся из этой серости. Самсон и Наташа вцепились в одно из них, тащат его из бреши, стараются прижать к земле. Я взлетаю на последний холмик, и тут ответ на вопрос, который давно меня мучил, – где конец этих змей? – возникает передо мной самым ужасным образом.

Человек в голубой тунике рыцарей появляется из серого мира внутри бреши. У него вместо лица масса шипов. Вокруг тела извиваются щупальца, торчащие отовсюду. Я не могу понять, кем был некогда этот рыцарь.

Колючие щупальца, которыми управляет тело рыцаря, мечутся вокруг, они намного длиннее человеческих рук и ног. За ними появляются новые, они движутся резкими толчками, как марионетки, управляемые неопытным кукловодом. А за ними возникают все новые и новые… И я наконец узнаю фигуру, несмотря на то что она опутана колючками, пронзающими каждую часть тела. Это фигура человека, которого я хорошо знаю.

Но это не мой брат, как я того боялась.

Это Эллен Кассел.

19

Когда я в последний раз видела Эллен, ее пожирали морриганы. И она не должна бы существовать в Аннуне – морриганы лишили ее воображения. Но потом, когда выпущенные ею щупальца тянутся сквозь брешь, я осознаю, что сама она не переступает границу этого мира. Она остается скрытой, затуманенной фигурой в некой вуали, но змеи, что появляются из ее тела, длиннее, чем те, что мы видели прежде. Они тянутся сквозь брешь и щелкают зубами, нанося раны лошадям, не защищенным так, как мы. Лорд Элленби соскакивает с коня и отправляет его прочь от опасности.

– Найамх… давай! – кричу я, надеясь, что она слышит меня через шлем.

У Найамх лошади нет, она в своей коляске взлетает высоко в воздух. Одним быстрым движением она отделяет одно из колес и швыряет его в змею, с которой сражаются Наташа и Самсон. Колесо отрезает щупальце от рыцаря, и тут же эта змея рассыпается искрами инспайров. Мы не можем отсечь щупальца от их хозяина.

– Надо притащить этого сюда целиком, – говорит в шлем Иаза.

Мысль о том, чтобы изловить подобное существо, когда мы уже знаем, какое оно, вызывает отвращение. Но Иаза прав – если мы хотим понять, как от них защищаться и, возможно, спасти рыцаря, опутанного змеями, мы должны попытаться.

Змеи-рыцари, словно услышав его, отступают в серое пространство. Картины Итхра увеличиваются, брешь начинает мерцать по краям.

– Думаю, она закрывается, – говорит Рейчел.

– Нет, мы должны достать одну! – кричу я.

Я смотрю на лорда Элленби. Может, это и была наша с Иазой миссия, но мы теперь так далеко ушли от плана, что мне необходимо разрешение командира для того, что я хочу сделать. Он неохотно кивает. Я спрыгиваю с лошади и бегу к краю бреши. Что-то мне подсказывает, что, если у меня все еще остался Иммрал, я должна почувствовать себя плохо от недостатка инспайров. И гадаю, там ли где-то Олли и что он должен чувствовать.

– Никто не заходит слишком далеко вглубь! – кричу я, когда Самсон, Найамх и Наташа присоединяются ко мне. – Быстро забегаем, хватаем одного – и сразу назад, пока брешь не закрылась!

Нас догоняет Бандиле:

– Сколько человек тебе нужно?

– Ты и командиры остаются здесь. Делайте все, что можете, чтобы не дать бреши закрыться.

– Надо спешить, – говорит Самсон. – Они уходят.

Мы все вместе проникаем в брешь. В моей груди возникает ощущение пустоты. Кожа теряет цвет – она все еще белая, но какая-то мутная. Безжизненная. По костям расползается вялость.

– Будьте поосторожнее, все вы! – предупреждает Самсон.

Туман окутывает мой мозг, какой-то голос все время повторяет: ничто не имеет значения. Настаивает, чтобы я сдалась и согласилась, хотя я не совсем понимаю, на что именно я должна соглашаться. Что я здесь делаю?

Лорд Элленби кричит от края бреши:

– Двигайтесь быстрее! Высматривайте Олли и Амину!

Я вглядываюсь в серость, но там ничего нет. Трудно сказать, то ли я вижу пустое пространство, то ли моему взгляду мешает туман или еще что-то.

– Скорее! – говорю я, и мы бежим вперед.

Серость цепляется за нас, как щупальца. Змееподобные рыцари отступают.

– Олли! – кричу я. – Амина!

Мой голос не разносится так далеко, как должен бы. По сути, он вообще никуда не доносится. Это некая заглушающая магия нового мира-между-мирами, что не допускает громких звуков. Конечно, не следовало и удивляться такому, предполагаю я, если это пространство создал именно Мидраут. Но я не уверена, что это сделал он. Такое место в мире Мидраут мог бы сотворить для себя, но я ощущаю что-то более древнее, чем он. Словно оно всегда было здесь и просто ожидало, когда его откроют.

Я заставляю ум снова сосредоточиться на главном: поймать одного из рыцарей-мутантов и спасти Амину и моего брата. Если бы у меня был Иммрал, я могла бы их поискать. Я вызываю покалывание в пальцах, уверенная, что это были инспайры, но не могу их вернуть. Наверное, потому, что мы уже не в Аннуне. Это такое место, где не может выжить ни один инспайр.

– Мы их потеряли, – говорит Самсон. – Нужно возвращаться.

– Нет, не останавливайтесь, – возражает Найамх. – Мы не могли пройти через все это даром.

Рыцарей-мутантов наконец поглощает серый туман. Я оглядываюсь назад. Брешь намного дальше, чем мне казалось, и она закрывается.

– Самсон прав. Мы должны вернуться, или мы здесь застрянем, – говорит Наташа.

– Вы все возвращайтесь, – киваю им я. – А я еще немного поищу брата.

Самсон хватает меня за руку:

– Ферн, ты не сможешь найти Олли и Амину прямо сейчас. Только не в одиночку. Я понимаю, это тяжело, но мы должны вернуться в Аннун.

Я знаю, что он прав, и ненавижу его за это. Олли бы не сдался на моем месте. Но я должна думать не только о нем. Каждый момент задержки здесь подвергает опасности всех остальных. И вопреки своему желанию я киваю. Мы разворачиваемся и бежим к бреши со всех ног, насколько позволяют силы.

– Справа! – кричит вдруг леди Каур.

С десяток теней вырастает из тумана. Это рыцари-мутанты, и среди них Эллен; каким-то образом они перенеслись в другое место. Они намерены отрезать нас от выхода. Самсон кладет на лук стрелу, но ее вырывает из его руки одна из змей. Один из рыцарей Корнуолла, что пошел с нами, рубит мечом одну из тварей, но та вырывает меч, а заодно и отрывает рыцарю руку.

Эллен движется ко мне, змеи мечутся в разные стороны, расчищая ей путь. Брешь закрывается, как молния с двумя застежками, с обоих концов. А мы не на той стороне.

– Бегом! – кричу я остальным, подталкивая их вперед.

Найамх задерживается лишь для того, чтобы метнуть одно из своих колес в ближайшего мутанта. Цель поражена: колесо врезается в гущу змей, но на их месте выскакивают другие, сверкая фиолетовыми Иммралами.

Однако они отвлеклись достаточно, чтобы рыцари проскользнули мимо мутантов и бросились к бреши. Я несусь за ними, вот только то тело, что прежде было Эллен Кассел, встает у меня на пути.

Я отбиваюсь скимитаром от змей, которые тянутся от нее, пробиваюсь к закрывающейся бреши. Но все равно я не уверена, что доберусь до нее вовремя. Рядом уже другие змееподобные рыцари, и все спешат ко мне.

Я отгоняю одного, другого, третьего, и тут одна из шипастых веревок хлещет меня по лодыжке.

– Скорее, Ферн! – кричит Наташа.

Я хромаю вперед, стараясь не обращать внимания на боль в ноге. Брешь уже почти закрылась. Я не доберусь. Я стану одной из таких вот колючих тварей, мой ум наполнится шипами, и мы вместе с Олли поможем Мидрауту достичь его грандиозной цели…

Из-за бреши до меня доносится крик ярости и отчаяния, и следующее, что я осознаю, – это появление Самсона. Он протискивается сквозь щель. Брешь пытается поглотить его, но он действует быстро, одна его рука тянется ко мне, другая отталкивает край бреши, нечеловеческой силой воли мешая ей закрыться.

– Держу тебя, – говорит он, заглядывая мне в глаза. – Бежим, Ферн, я тебя держу.

Тут я ощущаю новый удар щупальца, на этот раз по талии. Змея пытается оттащить меня назад, но я не отвожу взгляда от Самсона. Брешь борется с ним, желая закрыться, а его рука напрягается под давлением. Я тянусь к нему. Я намерена это сделать.

И тут сила, куда сильнее той, какую я когда-либо испытывала, обхватывает мою талию и руки, тащит назад в серое ничто. Самсон выкрикивает мое имя, но его голос так далек… и я не могу дотянуться до него. А потом брешь его поглощает и он исчезает.

Серость душит меня. Новые змеи, утыканные колючками, обвиваются вокруг моего тела, вертя меня так и эдак, терзая уколами. Пыточная колыбель. Эллен Кассел, с торчащими из рук шипами, с волосами горгоны Медузы, с глазами, превратившимися в массу живых веревок, уносит меня в глубину этого нового промежуточного мира.

– Эллен, – шепчу я сквозь приступы боли, – Эллен, это я, Ферн! Дочь Уны…

Она не реагирует, хотя какой вообще реакции я ожидала? Внутри этого тела просто не могло остаться ничего от прежней Эллен, не могло, если Мидраут обрабатывал ее с тех самых пор, как ее изгнали из Аннуна.

То ли мгновенно, то ли через вечность мы входим в новое серое пространство. Я это понимаю не потому, что изменился ландшафт, а по движению в воздухе и тому, как перемещаются рыцари-змеи. Веревки сжимаются, словно их втягивает в некий туннель. Воздух становится более душным.

Эллен останавливается и прижимает меня к какой-то жесткой невидимой поверхности. Я верчусь в веревках, что стягивают меня, но от этого шипы лишь глубже впиваются в мое тело. Я вдруг перестаю понимать, зачем я им сопротивляюсь. Есть ли в том какая-то нужда? Это же все игра.

Мм… Кто-то рядом издает приглушенный звук, словно пребывая в дурном сне. Звук мне знаком. Я сквозь туман безразличия заставляю себя поискать взглядом его источник.

Неподалеку, точно так же приколотые другими змеями, два человека. Одна из них – Амина. Второй – Олли. И из его спины тянутся змеи.

– Нет, – шепчу я, – только не они!

Я смотрю на Эллен, молясь о том, чтобы в этой оболочке осталось хоть что-то от маминой подруги.

– Пожалуйста, – умоляю я, – только не он! Только не он!

Эллен никак не реагирует. Вместо этого она поднимает одну из своих рук и, прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще, с силой опускает ее на мою голову. И становится темно.

20

Я просыпаюсь в своей постели, в голове у меня туман, простыни промокли от пота. В моей руке зеркало, хотя я не понимаю почему. Ох, ладно, это вряд ли что-то значит. Я должна собраться в школу. Я накладываю косметику, стараясь скрыть каждый дюйм шрама от ожога. Важно выглядеть хорошо. Выглядеть как достойная особа, которая готова стать полезной частью общества.

Внизу Олли молча протягивает мне чашку чая, его взгляд рассеян. Папа слишком быстро движется по кухне. Но это совершенно не нужно. Нет необходимости.

– Киеран придет вечером? – спрашивает он у Олли.

– Нет, а зачем бы? – хмурится Олли.

Папа как-то странно улыбается:

– Вы с ним поссорились или еще что-то?

Олли пожимает плечами и отворачивается. У меня такое чувство, что это, возможно, как-то неправильно, однако что-то вползает в мой мозг, говоря, что все так, как надо. Так и должно быть. Олли это не беспокоит. Киеран был лишь эпизодом. Мой брат найдет теперь кого-то куда более подходящего. Я стараюсь не обращать внимания на неуверенность где-то внутри. Мне она не нравится. Не хочу чувствовать себя неуютно. Я же именно поэтому замазываю свой шрам. Шрам, который появился только потому, что я была слишком упряма и не заводила друзей. Мне следовало быть полюбезнее с Дженни. Должно быть, она была права во всем, раз так нравилась всем.

Дорога в школу проходит без происшествий. Я прилагаю больше усилий, чем всегда, чтобы выглядеть обычной. Почему я не делала этого прежде? Снова упрямство. Глупое желание выделиться. Быть не такой, как все. Как будто одна ничего не значащая девушка может обладать какой-то силой.

Но ты ею обладала. И обладаешь. Борись, Ферн!

Я трясу головой. Тревожащие воспоминания о лошадях и Лондоне, знакомом и незнакомом одновременно, всплывают на поверхность моего перемазанного сладкой патокой ума. И еще какое-то лицо. То, которое пробуждает во мне смешанные чувства… У меня возникает впечатление, что это обладатель сильного ума. Глаза как расцвет теплой весны. Нет-нет, это должно быть ошибкой. Я не помню его имени.

Ферн!!! – кричит он, протягивая мне руку сквозь разрыв миров, который должен закрыться. – Прекрати это, Ферн!

Поезд со скрежетом останавливается у Вестминстера, и я выхожу, смешиваясь с другими пассажирами. Справа, слева, все идут, и блаженство одинаковости помогает мне забыть мысли, которых быть не должно. Справа, слева, слева, справа… Я иду за молодой женщиной, ее темные волосы аккуратно раскачиваются в такт нашим шагам. И мне становится грустно, когда приходится повернуть в другую сторону, чтобы попасть в колледж Боско, хотя грусть – совершенно бесполезная эмоция. Вообще-то, все эмоции бесполезны. Они не продуктивны. А продуктивность – это ключ. Вперед, вверх, вместе с остальными людьми. Общая цель. Один голос. Это так успокаивает.

Я все утро спокойно сижу на своем месте, записывая лекцию учителя слово в слово. У меня в сумке какая-то лишняя тетрадь – с наклейкой «Рыцарская книга». Я смутно припоминаю, что она имеет какое-то отношение ко сну и снам. Но она мне больше не нужна. Я бросаю ее в мусорный бак, уходя на обеденный перерыв.

В какой-то момент я обнаруживаю, что сижу на своей обычной скамье. Ко мне подходит девушка по имени Лотти. Я улыбаюсь ей, но не протягиваю руку, как делала когда-то. Это было бы неправильно, хотя я никак не могу найти причину того, почему это так.

– Лайонел говорит, тебе пришлось сражаться, – шепчет Лотти.

Должно быть, она меня с кем-то спутала. Я не знаю никакого Лайонела.

– Они сейчас ищут способ вернуть тебя и Олли, но ты и сама должна бороться, Ферн.

– Мы с Олли в полном порядке, – говорю я ей, вежливо улыбаясь.

– Самсон хочет, чтобы ты знала: он никогда от тебя не откажется. Он собирается найти тебя в Итхре.

– А где этот Итхр? – спрашиваю я. – Я живу в Стратфорде.

Я отгоняю ползучее чувство, твердящее мне, что я знаю какого-то Самсона, что я знаю Лайонела. Такие чувства ошибочны. Ошибочны, ошибочны, ошибочны. Но, думая так, я гадаю, чей голос повторяет это слово. Лотти вдруг хватает меня за руки, и часть сладкого тумана рассеивается.

– Ты однажды спасла меня, Ферн. А теперь я намерена спасти тебя.

Она рывком поднимает меня на ноги, не обращая внимания на мой протест, и тащит туда, куда, как я знаю, мне ходить не следует. В художественную студию. По моей спине пробегают уколы боли, наказывая за то, что я сюда пришла. Лотти достает из ящика в углу комнаты пачку листов бумаги и раскладывает их на столе. Я закрываю глаза, категорически не желая смотреть на свои проступки, но Лотти меня заставляет. Там нарисовано так много всего… На некоторых рисунках люди – девушка с рыжими волосами и добрым лицом. Близнецы, у них одинаковые глубоко сидящие глаза и одинаковые подбородки. Веселый мужчина, на его плече сидит некое существо – наполовину ворона, наполовину летучая мышь. Когда я смотрю на всех них, у меня возникает боль в груди, а боль в спине становится невыносимой. Мне вроде бы не должно быть дела до всех этих людей, но меня они тревожат, хотя я и не помню их имен. Есть еще рисунки каких-то старых существ, не совсем похожих на людей. Одна из них – женщина-воин с растрепанными волосами и лицом, покрытым шрамами, – и она вызывает у меня еще какое-то чувство. Да, печаль. Неописуемо глубокую. Но и могучую, взывающую к мести, хотя я и не понимаю почему.

– Я приказываю тебе: борись с моим отцом, – твердо произносит Лотти. – Что бы он ни делал с тобой, борись с ним. Помни, что он сделал со всеми этими людьми, нарисованными тобой. Или я… – Она оглядывается по сторонам в поисках подходящей угрозы. – Или Локо умрет. И Лэм.

– Лэм?

– Ты ведь помнишь Лэм? Лайонел меня с ней познакомил.

Я не знаю Лэм. Я не понимаю, о чем она говорит. Но я знаю, что не хочу смерти Локо и Лэм, кем бы они ни были. Что-то глубоко внутри меня отчаянно противится такой мысли. Но она сказала, что я должна бороться с ее отцом, а мне совсем не хочется этого теперь. Да если бы и хотелось, я не знаю, как это сделать. Себастьян Мидраут сильнее и умнее меня. Он совершенен. У меня нет шансов противостоять ему. Но похоже, я должна, если только так могут выжить Лэм и Локо.

– И как я должна бороться? – спрашиваю я.

– Используй воображение! – отвечает Лотти. – Самсон говорит: помни птицу.

Я держу эту мысль в голове во время дневных уроков, хотя она не имеет для меня никакого смысла. Помни птицу. Я замечаю, что рисую каких-то птиц в тетради, хотя и знаю, что не должна этого делать. Каракули бесполезны. Искусство бесполезно. И почему я должна помнить какую-то птицу?

После уроков я выхожу из школы и замечаю человека из моих размытых воспоминаний. Что-то шевелится во мне – это больше, чем узнавание. Внутри какие-то чувства, эмоции, и они опасны. Я наклоняю голову и присоединяюсь к толпе студентов, выходящих из Боско. Безопасность в количестве, так ведь говорят, верно? В прошлом это никогда не было верным для меня, но сегодня это так. И они принимают меня, эти студенты, потому что я стараюсь соответствовать. Всего-то и нужно было, что небольшое усилие. Просто перестать быть собой и стать такой, какой они хотят меня видеть.

– Ферн, – произносит мужчина, пробиваясь ко мне сквозь толпу.

Кое-кто шипит на него, они недовольны вторжением в безопасную стаю чужака, не слишком удобного. Один или двое бросают на меня мрачные взгляды, подозревая, что он хочет поговорить со мной.

– Оставьте меня в покое, – отвечаю я неживым голосом.

Его взгляд задерживается на косметике, скрывающей шрам. И что-то в нем как бы надламывается – он что, разочаровался во мне? А если это и так, какое мне дело?

– Давай поговорим спокойно, – произносит он наконец, – всего несколько минут. А потом я уйду, обещаю.

Люди вокруг меня продолжают двигаться, хотя некоторые толкают мужчину.

– Прекратите! – вдруг говорю я, сама себя удивляя. – Отстаньте от него!

– Да ты сама одна из них! – шипит на ходу какая-то девушка, и тут у меня возникает резкая боль в затылке, как будто мой мозг осуждает меня за то, что я выхожу из строя.

Следом за мужчиной я спускаюсь по ступеням колледжа, иду в тихий садик – это одно из крошечных дворовых пространств, каких немало в этой части Лондона, это общее пространство для домов, толпящихся вокруг. На одном из деревьев щебечет какая-то птица. Птица. Птица в серой мгле, давно…

– Самсон, – говорю я, наконец называя его по имени.

Откуда я знаю, что его зовут Самсоном?

– Ты помнишь. – Он улыбается и от этого становится еще красивее.

– Нет, – возражаю я, и острая боль в голове возвращается. – Нет, я не помню. То есть нечетко. Кто ты такой?

Самсон подводит меня к деревянной скамье в дальнем углу садика.

– Слушай внимательно, Ферн, – говорит он. – Мидраут где-то поймал тебя в ловушку. Мы сейчас ищем способ освободить тебя, Олли и Амину, но для этого нужно, чтобы брешь снова открылась. Все сообщества танов работают над этим. Но нам необходима твоя помощь. Ты можешь вспомнить что-нибудь, что было перед тем, как ты проснулась? Хоть что-нибудь?

Я качаю головой. Он спрашивает о снах, но я не вижу снов, больше не вижу. Сны бесполезны. Я должна думать именно так.

Однако ко мне возвращаются незваные отрывистые воспоминания. Женщина, опутанная змеями, ведет меня через бесцветное пространство. Через местность, настолько отличную от полного цветов сада, в котором мы сейчас сидим, что я нутром ощущаю эту разницу. Я говорю Самсону о том, что вспомнила, и описываю ту женщину, и какие чувства она меня заставила испытывать.

– Эллен. Думаю, это Эллен тебя поймала.

Он поднимает меня на ноги и что-то ищет в своем телефоне.

Боль в затылке расползается, ползет в плечи, вниз по спине. Она меня наказывает, твердит, чтобы я оставила Самсона, сдалась, приняла все.

– Нашел, – говорит Самсон, и моя рука сама собой находит его руку.

Я знаю, что не должна быть с ним. С ним я уязвима. С ним я – не часть стаи. Мы Другие. Но он также вызывает у меня чувство, что я вроде как принадлежу ему, а он – мне, и это чувство стоит любой боли.

21

Самсон приводит меня к внушительному зданию в глубине квартала и при этом непрерывно говорит. Его голос развеивает часть тумана в моей голове. Он говорит мне о том, что` Эллен сделала для меня как Хелен Корди и какие ужасные преступления она совершила в месте, называемом Аннуном, и каждое его слово отзывается вдоль моей спины уколами и жжением. Густая зеленая изгородь скрывает здание от дороги, словно оно пытается сделать вид, что его здесь нет. Ворота заперты, но Самсон подходит к интеркому. Он говорит раздельно, без малейших признаков акцента Южного Лондона. И смотрит на меня:

– Не хочу давать им какой-то повод не впустить нас.

По мере того как нарастает боль в моем теле, вспыхивают обрывки воспоминаний. Лэм, соображаю я наконец, – это лошадь. Лошадь, на которой я ездила, хотя представления не имею, где я могла бы ездить верхом в Лондоне. Мы не можем позволить себе уроки верховой езды. Самсон продолжает смотреть на меня. Мне кажется, он тревожится.

– Я в порядке, – говорю я, но он лишь качает головой.

– Ферн никогда бы не позволила вот так водить себя. Она бы сама шла вперед.

– Я и есть Ферн! – огрызаюсь я. – И я знаю, какова я.

Он улыбается:

– Вот это уже больше похоже на тебя.

Я выдергиваю руку из его руки, хотя исчезновение ее тепла вызывает у меня чувство утраты. Но в награду боль ослабевает. Однако я все равно иду за Самсоном, вместо того чтобы сбежать, как вроде бы предполагалось. Администратор с подозрением изучает взглядом Самсона, когда тот объясняет, что мы старые друзья Хелен Корди.

– Часы посещения уже закончились, – говорит он нам.

– Мы ненадолго, сэр, – просит Самсон.

Он по-прежнему говорит на аристократический лад, но этого явно недостаточно. Я не уверена, почему Эллен так важна для него, но ясно, что мы просто должны поговорить с ней. Я шагаю вперед и повторяю кое-что из того, что Самсон рассказывал мне по дороге сюда.

– Я студентка колледжа Боско. Она добилась для меня стипендии там, и мне бы очень хотелось рассказать ей, как у меня дела. Поблагодарить ее. Если вы не возражаете.

Мужчина откидывается на спинку стула и смотрит на меня куда более тепло, чем смотрел на Самсона.

– Она, вообще-то, вас не поймет, – предупреждает он, а потом, поскольку мы не трогаемся с места, вздыхает. – Ладно. Идите. Комната одиннадцать.

– Блестяще! – тихо говорит мне Самсон, когда мы поднимаемся по лестнице.

Комната обставлена скудно, но для спальни довольно просторна. В ней большое окно, выходящее в сад, где другие обитатели этого дома ухаживают за растениями. По обе стороны окна стоят стулья. Другой заметный предмет обстановки – кровать – аккуратно заправлена.

Эллен, сидящая на одном из стульев, никак не реагирует, когда мы входим в комнату и Самсон окликает ее по имени. Внешне она не слишком отличается от той женщины-политика, которая посетила меня после пожара три года назад и предложила помощь при поступлении в Боско. Но когда Самсон подталкивает меня к свободному стулу и я могу хорошенько рассмотреть лицо Эллен, я понимаю, что ее лицо расслаблено, а тело напряжено. Я поднимаю руку к собственному лицу. Что-то мне подсказывает, что и я сейчас выгляжу так же. Я будто чувствую излишнюю плотность своих костей, это заставляет меня держаться более прямо, чем в иных обстоятельствах.

– Поговори с ней, Ферн, – предлагает Самсон.

– И что я должна сказать?

Он хмыкает.

– Мисс Корди? – начинаю я, интуитивно чувствуя нарастающее раздражение Самсона.

Эллен с большим усилием отводит взгляд от окна, а я точно знаю, что она чувствует. Мне самой произнести хоть слово стоит героических усилий, это требует такого расхода энергии, что дело того не стоит. Лучше молчать. Потом ее глаза останавливаются на мне. Они давно уже пусты, и сейчас в них нет и намека на то, что она меня узнает. Потом она едва заметно наклоняет голову. И губами произносит что-то, хотя не слышно ни звука.

– Да, – продолжаю я. – Я дочь Уны.

И ко мне начинает возвращаться…

Эллен и моя мать были тесно связаны. Эллен… убила мою мать.

– Спроси ее о бреши, – подсказывает Самсон.

Я дергаю головой в его сторону, не отводя глаз от Эллен, словно спрашивая ее, слышала ли она его слова. Теперь она хмурится. Потом морщится, хватается за голову, выгибается, словно кто-то провел скребком по ее спине.

– Тебе тоже там больно? – спрашиваю я.

Она молча кивает сквозь боль. Потом что-то бормочет. Я опускаюсь на колени на пол и придвигаю ухо к ее лицу.

– Оно растет, – бормочет она. – Оно растет, растет, и ты не можешь его отрезать…

Самсон уже рядом со мной.

– Ты говоришь о змеях? – спрашивает он, однако настойчивость в его голосе заставляет Эллен умолкнуть.

Она съеживается, отодвигаясь от него.

– Если ты не можешь это отрезать, как остановить рост? – спрашиваю я, понимая только, что это очень важно для Самсона.

– Корень, – с трудом выговаривает она. – Вы должны уничтожить корень.

– А ты можешь помочь Ферн? – спрашивает Самсон. – Ты можешь помочь дочери Уны?

Эллен начинает трястись. Мелкая дрожь охватывает все ее тело. И я далеко не сразу понимаю, что она смеется.

– Я уже помогла, – отвечает она, наконец-то поднимая голову, и ее улыбка слишком похожа на гримасу боли. – Я его посадила в неправильном месте.

У нее вырывается короткий смешок, тут же оборванный криком боли. Ее наказывают за то, что она заговорила вслух, за неподчинение.

– Спасибо, – говорит Самсон.

Я молча подаю Эллен руку. Она смотрит на нее с непонятным выражением, но наконец ее пальцы тянутся к моим, – как ребенок, ищущий утешения в родительских объятиях.

– Я могу тебе помочь? – спрашиваю я.

Она наконец впервые смотрит на меня по-настоящему.

– Уничтожь корень, – вот и все, что она произносит.

Самсон уводит меня из комнаты, из здания, и мы начинаем говорить лишь тогда, когда отходим на значительное расстояние.

– Что ж, таков наш план, Ферн. Мне нужно, чтобы ты постаралась это помнить, что бы они с тобой ни делали, хорошо?

Я не совсем понимаю, что вообще происходит, но доверяю Самсону, и наконец ко мне возвращается достаточно воспоминаний, чтобы я поняла: со мной что-то не так. Что-то делает меня не мной. Я уже знаю, боль – это знак того, что я с этим борюсь, чем бы оно ни было. И если я примирюсь с этой пыткой, то, возможно, найду путь к самой себе.

Когда Самсон заканчивает изложение своего замысла, я делаю нечто такое, отчего боль, гнездящаяся в моей голове, стремительно перетекает в плечи и спину. Я притягиваю его к себе и целую, прижимаясь к нему всем телом. Я права: боль становится почти невыносимой. Но в одно мгновение я становлюсь более собой, чем была весь день. Вот где мое место. Я вспоминаю все: Аннун, Итхр, Тинтагель, брешь и колючих змей, опутавших похищенных рыцарей, опутавших меня.

Я отпускаю Самсона и отступаю назад, и туман уже грозит снова затмить мои воспоминания и мою решительность. Самсон смотрит на меня голодным взглядом.

– Привет, любовь моя, – улыбается он. – Как хорошо наконец-то встретиться с тобой.

Я ухожу от него, напряженная и терзаемая болью, и направляюсь к своему дому.

– Увидимся вечером, милая! – кричит он мне вслед.

Я в ответ поднимаю руку. Если я скажу что-то, боль лишь сильнее разнесется по моему телу. Тем поцелуем я уже сказала ему то, что хотела сказать.

Дома Олли сидит на диване, глядя прямо перед собой на экран телевизора, он напряжен и рассеян при этом. Я ощущаю нечто неопределенное, посмотрев на него, но теперь уже начинаю понимать, что это неестественно.

– С нами что-то не так, – говорю я брату.

– Да, – отвечает он. – Я становлюсь лучше.

– О чем ты?

И тут раздается звонок у входной двери. Снаружи стоит Киеран, вид у него измученный.

– Олли дома? – спрашивает он.

– Э-э-э…

Мне кажется, что брату не хочется видеть Киерана. И хотя я знаю, что это неправильная мысль, пульсация в затылке велит мне не впускать Киерана. Однако я отступаю в сторону и даю ему войти. Иду за ним в гостиную, где он стоит уже рядом с Олли.

– Почему ты не отвечаешь на мои сообщения? – спрашивает Киеран моего брата.

Олли в ответ только пожимает плечами.

– Это твой способ порвать со мной? – говорит Киеран. – Боже, да ты просто трус, Олли! Ты уже несколько недель отдаляешься от меня, но разве ты не мог бы просто сказать? Пытаешься свалить все на меня? Ладно, поздравляю, ты своего добился. Все кончено.

Олли не смотрит на Киерана, даже не шевелится, и я ощущаю, как гнев и боль расходятся от Киерана волнами, ударяясь о неподвижное тело Олли, как вода о скалу. Киеран стоит на месте еще мгновение, ожидая хоть какой-то реакции, но когда этого не случается, он нервно отступает назад и проскакивает мимо меня.

– Погоди… – говорю я ему в спину.

Он останавливается у двери.

– Что-то не так с вами обоими, – качает головой Киеран, и мне кажется, что он имеет в виду не то, что происходит в последний день или вроде того. – Побереги себя, Ферн. И позаботься о нем.

С этим он уходит, и дверь закрывается за ним далеко не тихо.

– Уж очень громко, – невыразительно произносит с дивана Олли.

Киеран прав. С нами что-то не так, и этой ночью я попытаюсь во всем разобраться.

22

Днем Самсон объяснил мне смысл зеркала, но я все равно потрясена, когда из него льется свет, стоит мне его открыть. Значит, вот почему я держала его в руке, когда проснулась. Я пытаюсь объяснить Олли, что у него тоже есть нечто в этом роде, но его это не интересует. Я надеюсь, что это не помешает плану Самсона.

Я оказываюсь в темной воде, охватывающей меня, как в утробе. Не нахожу сил плыть вверх, а потому позволяю себе упасть вниз. Постепенно я достигаю дна бассейна и погружаюсь в нечто похожее на свет. Все вокруг серое. Я внутри тела, оно и мое, и не мое. Тело привязано к поверхности, которую я не вижу. Смотрю в одну сторону, в другую, и оказывается, что я лишь одна из целого ряда людей. Некоторых я узнаю – это мой брат и девушка с косами. Мы все в одинаковой одежде – в голубых туниках. Вокруг нас движется множество каких-то существ, наполовину людей, наполовину змей. Они хлопочут вокруг наших тел, вставляя нам в головы колючие веревки и потом закрепляя их в наших спинах. Их можно было бы принять за роботов, если бы не змеи, торчащие из них, – они извиваются и колышутся, и каждое внезапное движение сопровождается чем-то вроде медленного раската грома.

Существо, что занимается мной, мне знакомо. Я сегодня встречалась с другой его версией: Эллен Кассел. Но она сейчас скорее змея, чем человек. Змеи управляют ее руками и ногами, толкая их туда и сюда, заставляя тело двигаться.

Очень трудно помнить план, но я держусь за полное надежд выражение лица Самсона, за ту страсть, с какой он говорил со мной, за то, как он умолял меня помнить. Это мой якорь. Это, и еще что-то в глубине меня – оно сворачивается вокруг веревок, уже пробирающихся в мое тело. Это восстает против них, создавая внутри меня бурю. Иногда боль может быть полезной, точно так же, как страх и гнев, если ты знаешь, куда их направить.

Я стараюсь дотянуться до Олли, но он слишком далеко. Я не могу сделать это незаметно. Смотрю на Эллен. Сегодняшняя встреча с ней сказала мне, что в Эллен остается еще некая часть, восстающая против змей. Но могу ли я обратиться к этой части сейчас, в этом месте?

– Помоги мне, – шепчу я.

Я не могу посмотреть ей в глаза, потому что глаз у нее нет. Хватаю ее руку, не обращая внимания на уколы змей, которые тут же ударяют меня по запястью и пальцам, стараясь оттолкнуть.

– Я дочь Уны, – напоминаю я.

По коже Эллен проскакивают фиолетовые искры. Низкий стон, вырвавшийся из глубины ее горла, дает мне понять, что ей больно. Но как это ни ужасно, боль также означает, что надежда есть. Эллен наказывают за некую эмоцию. Я крепче сжимаю ее руку.

– Мне нужно добраться до Олли, – говорю я, но не знаю, действительно ли она меня слышит, когда все эти штуки обвиваются вокруг ее изуродованных ушей.

Я направляю ее руку в сторону брата, надеясь, что Эллен поймет. Она медленно поворачивается в сторону Олли. Змеи-веревки тянутся к моему брату, впиваются в его тело маленькими острыми колючками, словно издеваются надо мной и тем, что еще осталось от Эллен. Рука Эллен дергается. Веревки нападают на моего брата с нарастающей яростью, но они, похоже, не замечают, что рука Эллен придвигается ко мне, ближе и ближе, пока наконец не добирается до невидимых веревок, что прижимают меня к плоскости. Давление на мою грудь и ноги исчезает.

Медленно, стараясь, чтобы змеи не насторожились, я дюйм за дюймом придвигаюсь к Олли, ничком лежащему на столе. У него из спины уже торчат змеи, а я вдруг осознаю, что я единственная из всех вокруг оказалась не привязанной. Сделала ли это Эллен? Она говорила, что посадила что-то в неправильное место, но сейчас на мне нет ничего, никаких змей.

По другую сторону этого пространства женщина, которую, как я помню, зовут Амина, внезапно громко вскрикивает. Это похоже на последний выдох. Ее сплошь покрывают колючие змеи. Они лезут повсюду из ее тела, но, когда она кричит, по ее телу пробегает рябь голубого света. И змеи, как одна, выпадают из отверстий в ее коже и извиваются на полу, прежде чем их собирает другой рыцарь-змея. Амина открывает глаза, налитые кровью, но целые, и затуманенным взглядом смотрит вокруг. И замечает меня.

– Ферн? – бормочет она.

Но змеи-рыцари уже заметили ее. Они понимают, что она не слишком хороший хозяин для них, и бросаются к ней, шипя и осыпая ее уколами. Амина снова кричит. Я тянусь к ней, но кто-то меня останавливает. Это Эллен. Она издает горлом тот же звук, и я почти не слышу ее сквозь крики Амины, но звук словно передается через ее руку в мою. Я понимаю, что она говорит: Ты не можешь ей помочь.

Одна змея замечает, что она делает. И тут же бросается ко мне. Я застываю, когда она нависает надо мной, надеясь, что она не заметит, как далеко я продвинулась. Потом змея сдвигается и переворачивает меня на бок. Я чувствую сильный толчок в спину, как будто ко мне что-то прикрепляют. Голова как орех в щипцах. Она сжимается от боли. Внутри все переворачивается. Что-то погружается в меня – такое же чувство я испытала три года назад, узнав о предательстве Олли. Я понимаю, что это значит. Змеи снова закрепились внутри меня. Может, у меня еще есть время добраться до Олли до того, как проявится их действие…

В уме неожиданно возникает картина. Маленькая птичка, порхающая в воздухе, многозначительно смотрящая на меня. В голове с новой силой вспыхивает боль. Что-то голубое и прекрасное потрескивает на моей коже. Снова толчок в спину, и то, что было туда вставлено, падает на пол. Это обрывок змеи, он тянется ко мне, но тут же рассыпается в ничто. То же случилось и с Аминой. И это значит, что у меня всего несколько секунд до того, как змеи осознают: я для них неподходящее жилье.

Я быстро двигаюсь к Олли. Над ним склоняется змееподобное существо, придерживая его веки, не давая закрыть глаза. Одна из змей приближается, и тут я осознаю, что она собирается заменить его глаза змеями.

– Олли, это Ферн, – шепчу я. – Вспомни… Самсон и лорд Элленби! Вспомни Рамеша!

Я хватаю брата за руку, и его пальцы слегка шевелятся в моей ладони, но больше он никак не дает знать, что слышит меня. Змея придвигается ближе к его глазам, и я рискую – тянусь и хватаю тварь. Она отшатывается, колючки, что покрывают ее тело, впиваются в мою ладонь, тут же покрываясь моей кровью. Образ Брендона, убитого колючей тварью в этом году, вспыхивает в моей памяти, и я думаю о силе, которая позволила мне превратить тех червей в нечто безвредное, мелкое. По моей коже снова бежит голубой свет, змея издает отвратительный звук, словно кто-то скребет ногтями по школьной доске.

Голубой свет, отогнавший змею, бежит по моим рукам в брата. Он снова дергается, и змеи, уже вросшие в его тело, извиваются и шипят. «Уничтожь корень» – так сказала Эллен. Я переворачиваю Олли и тяну змей, торчащих из его спины. Они щелкают зубами. Вросли глубоко, но укрепились не так сильно, как следовало бы ожидать. Я чувствую, как они поддаются, медленно выскальзывая из позвоночника Олли.

Одна из змей шипит как-то странно – это нечто вроде серии щелчков. И рыцари-мутанты, как один, поворачиваются к нам. Змея подняла тревогу. У меня нет времени.

– Вспомни их, Олли, пожалуйста! – прошу я. В моей памяти вспыхивают имена, и тут я говорю: – Вспомни Иазу!

При новом треске голубых вспышек, что вылетают из тела Олли, змеи отрываются от корня, и я швыряю их как можно дальше.

– Ферн? – хрипит брат.

– А теперь вспомни Самсона! – повторяю я.

Он словно услышал меня через раздел между мирами, и полоса пространства рядом с нами начинает мерцать. Я тащу Олли от приближающихся мутантов.

– Мне нужно, чтобы ты воспользовался своим Иммралом, Олли! – прошу я.

– Что? Я не…

– Ты должен! Остальные пытаются справиться с брешью, но нам необходимо, чтобы ты ее активировал.

Я придвигаю руки брата к мерцанию.

– Скорее, Олли, или мы умрем!

Его взгляд, полный растерянности, говорит мне, что это не сработает. Олли забыл, кто он и на что способен. Но я держу его руки прижатыми к мерцанию, а воздух рождает перламутровый свет, не желая сдаваться до конца.

Змеи приближаются.

Ферн, мы идем! Держись!

Это Самсон. Самсон и… Чарли? Я оглядываюсь на полосу мерцания. Руки Олли светятся фиолетовым светом, мерцание расширяется…

– Ты это делаешь! – улыбаюсь я брату.

Серость раскалывается, как от землетрясения, в ломаных лучах света между этим местом и Аннуном виден Итхр. Ко мне тянутся руки, но я сначала толкаю в брешь Олли. Возникает лицо Самсона.

– Скорее! – говорит он, хватая меня. – На этот раз я тебя поймал.

Появляются другие рыцари, некоторых я узнаю́, других – нет, все они вооружены: луками, стрелами и прочим, что держит мутантов на расстоянии. Я лезу сквозь щель, к Самсону. Иаза несет Олли на руках, направляясь к госпитальному крылу, бормоча слова утешения.

– Закрывайте брешь, – говорит лорд Элленби.

– Сэр, нам нужно поймать этих змей, – возражает Самсон.

– Слишком опасно, – отвечает лорд Элленби.

Но из тела Эллен вырывается новое рычание. И со сверхчеловеческим усилием она движется к нам, несмотря на раны, нанесенные ей оружием рыцарей. И тут я понимаю: змеи пытаются оттащить ее назад. Это Эллен старается проникнуть сквозь брешь, а не твари Мидраута.

Уничтожь корень.

«Она не выживет в Аннуне», – шепчу я, и во мне рождается осознание. Она и есть корень. Змеи гибнут, когда они отрезаны от тела, но, возможно, если главное тело исчезнет…

Несмотря на все, что она сделала, я хочу ей помочь. Если Эллен проскочит в Аннун, спасти ее будет невозможно. Я на мгновение задумываюсь, не можем ли мы ускорить закрытие бреши и запереть ее в этом сером межпространстве. Но потом вспоминаю, как она смотрела в Итхре раньше, сегодня. Она ведь сказала, как я могу ей помочь: Уничтожь корень. Это то, чего она хочет. Я бы тоже этого хотела, если бы превратилась в одну из тех тварей. Это не убийство. Это милосердие.

– Дайте ей пройти, – говорю я остальным.

– Что? Ферн, ты с ума сошла?! – не понимает Самсон.

– Доверься мне.

Рыцари направляют оружие на других мутантов, и Эллен движется к нам, медленно, потому что змеи прилагают все усилия, чтобы ее остановить. Но она полна решимости умереть. Сначала одна рука, потом другая протягиваются сквозь брешь в Аннун. Серая кожа, усыпанная маленькими змейками, сохнет и осыпается прямо у нас на глазах. Но тут же снова розовеет и возобновляется. И на короткое мгновение Эллен снова становится человеком.

По мере того как шелушится ее кожа, змеи падают с нее на мрамор Тинтагеля. Это ее последний дар нам.

Аптекари собирают змей в банки, пока Эллен старается протолкнуть через брешь остальное тело. Она словно смотрит на меня, пусть даже у нее уже нет глаз, и я понимаю.

– Помогите ей! – кричу я.

Множество рук тянутся к Эллен, чтобы втащить ее к нам, но потом звучит громкий голос:

– Я сделаю это, старая подруга.

Лорд Элленби отталкивает меня, подхватывает тело Эллен с огромной нежностью и осторожностью и переносит в свет Аннуна. Вся ее плоть рассыпается, змеи освобождаются, а Эллен вздыхает в последний раз – и уходит.

23

– Он ведь не может отпустить ее просто так… – тихо произносит лорд Элленби. – Ему придется найти другого на замену.

Пока рееви и рыцари остаются у краев сужающейся бреши, я падаю в объятия Самсона. У меня совсем не осталось энергии – старание выжить в сером пространстве истощило меня.

Найамх и Наташа подходят, чтобы проверить, как я.

– Амина? – спрашивает Найамх.

Я качаю головой. Наташа отворачивается.

– Сначала в госпитальное крыло, все объяснения – потом, – говорит Самсон, и на этот раз я не спорю.

Он задергивает занавеску у первой же свободной койки и помогает мне снять с ноющего тела тунику и мягкие кожаные легинсы. Моя кожа под одеждой – сплошные синяки и порезы.

– Ох, детка, что они с тобой сделали? – вздыхает Самсон.

Джин заглядывает за занавеску:

– Я должна осмотреть пациентку.

Она втирает прохладную мазь в синяки, потом с великой осторожностью исследует порезы.

– Они глубокие, – замечает она, посветив фонариком. – Но чистые.

– Как Олли? – спрашиваю я, морщась, когда Джин смазывает раны смесью золотарника и тысячелистника.

– Почти так же, как ты. – Она хмурится.

– Но?..

– У него порезы в самых разных местах, и они даже глубже, чем твои.

Я складываю два и два.

– Это была Эллен, – говорю я Джин и Самсону. – Она мне сказала, что внедрила змей в неправильное место. Думаю, это дало мне больше времени. А они, должно быть, в случае с Олли и Аминой посадили змей в правильные места.

– Ну, думаю, ты прекрасно справишься, – резко произносит Джин. Она позволяет мне встать с койки под присмотром Самсона.

– Ты, вообще-то, могла бы мне позволить отнести тебя в рыцарский зал, – говорит Самсон. – Никто не подумает о тебе плохо, а я буду выглядеть чем-то вроде романтического героя.

Но после всего я просто не могу встретиться с рыцарями в их зале и слышать вопросы и плач друзей Амины. К тому же я должна кое-кого навестить. Я заглядываю за занавеску, что скрывает Олли от любопытных глаз танов. Рядом с ним сидит Иаза, он сжимает в ладонях руку моего брата, склонив к ней голову.

– С ним все будет хорошо. Ему просто нужно отдохнуть, – говорит Иаза, когда я вхожу.

Лицо Олли сплошь в синяках и порезах. Уши выглядят так, словно их пропустили сквозь кофемолку. Но дыхание у него ровное.

Мы какое-то время просто сидим рядом с Олли, но потом Самсон наклоняется ко мне и шепчет, что лорд Элленби хочет поговорить со мной.

– Увидимся, когда проснемся, – говорю я Олли, сжимая его руку и плечо Иазы.

Когда мы добираемся до кабинета лорда Элленби, Самсон настаивает на том, чтобы на мое кресло положили подушки, иначе пострадают самые худшие из порезов. Потом я рассказываю лорду Элленби, Майси и Самсону обо всем, что произошло после того, как я этой ночью прошла сквозь зеркало, до того момента, когда они создали брешь. Потом наступает их очередь рассказывать мне о своих действиях.

– Это была идея Чарли, – начинает лорд Элленби, и я вдруг вспоминаю ее разговор со мной, в день накануне миссии. – Она подумала, что мы можем использовать силу Круглого стола и портала Тинтагеля, чтобы усилить Иммрал Олли и создать брешь в нужном нам месте. К счастью, за Олли и Аминой продолжали следить трекеры, так что мы смогли принять их сигналы, чтобы этим руководствоваться.

– Кстати, у тех тварей теперь есть имя, – говорит мне Самсон. – Мы их называем слуа.

Он делит слово на два слога, первый – долгое «слуу», второй – короткое «а». Я вспоминаю, что читала что-то об этих тварях в архивах. Предполагалось, что они нечто вроде кошмаров-вампиров, хотя в Итхре их считают смертоносными призраками непрощенных душ. Я думаю об Эллен и содрогаюсь.

– Бедная Амина, – вздыхает лорд Элленби. – Но она хотя бы не умерла как одна из них. Я хочу понять, что было в ней и в тебе, что не ладило со слуа. Если мы это выясним, это поможет нам победить их в следующий раз. Потому что, поверьте мне, будет и следующий раз.

Но я слишком устала, чтобы думать об этом прямо сейчас. Я хочу только отдохнуть, позволить себе пережить те чувства, что надвигаются. Я потеряла уже достаточно любимых, чтобы знать: смерти Амины и Эллен ударят по мне, и скоро.

Случается это после того, как я просыпаюсь. Следы на моем теле слабее, чем были в Аннуне, но я могу рассмотреть следы на запястье, в том месте, где змеи Эллен пытались оторвать мою руку от ее руки. Печаль по Амине ни с чем не смешивается, но что до Эллен, все гораздо сложнее. Я отчасти чувствую себя виноватой из-за того, что сожалею о ее гибели. В конце концов, она убила мою мать, и Рамеша, и многих еще. Она заслужила смерть, как никто другой. Но она ведь пыталась искупить вину. Эллен сыграла большую роль в том, что мы с Олли смогли вырваться живыми из того серого мира. И она дала нам змей. И если говорить о наших планах, именно она содействовала тому, что мы сумели добыть этих тварей.

Я роюсь в старых маминых дневниках. Я уже сто лет не заглядывала в них, но теперь меня успокаивают ее шифровки. Их было немного, записанных в течение примерно десяти лет, когда она использовала код, который я расшифровала через несколько месяцев после того, как присоединилась к танам. Она рассказывает о своей тайной жизни в Аннуне и говорит о дружбе с Эллен.

Утро почти кончилось, и я только что дошла до той страницы, где мама записала шифром: «Встретила человека, за которого собираюсь выйти замуж», когда на улице раздаются крики. Я отдергиваю занавеску на окне. Компания людей, в основном белых, в основном мужчин, с важным видом идет по дороге, злобно огрызаясь на каждого, кто осмеливается посмотреть на них. Я отшатываюсь. Они останавливаются перед домом Кристэла Мура, тычут в его сторону пальцами, всячески насмехаются. Я в неуверенности. Наверное, следовало бы позвонить в полицию, но что-то мне подсказывает, что пользы от этого не будет. В конце концов, Клемми ведь полицейский сержант, а она явно не сочувствует жертвам подобных нападений. Но потом банда идет дальше и исчезает из вида. Пока что неприятности не грозят.

Когда я возвращаюсь к записям мамы, в мою дверь стучится Олли. На его лице видны еще оставленные слуа шрамы, хотя в Итхре их можно объяснить отпечатками складок подушки. Но меня всерьез тревожат его глаза. Они налиты кровью, взгляд затравленный.

– Много ли ты помнишь? – спрашиваю я, когда он садится на стул у моего письменного стола.

– О том сером месте – не слишком много. Но я помню все, что делал вчера.

– А…

Я думаю о бедном Киеране, задетом и растерянном, ведь Олли даже не потрудился проявить любезность и должным образом расстаться с ним. Олли с несчастным видом берет открытый дневник мамы. На его лице сначала отражается растерянность, потом потрясение. Он смотрит на обложку.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

Олли бросает дневник и прячет лицо в ладонях:

– Я ужасный человек, Ферн.

– Неправда. Тобой управляли те штуковины. Я тоже вчера вела себя не лучшим образом. Тебе бы меня увидеть, когда Самсон меня отыскал. Я была с ним просто ужасна.

Олли смотрит на меня пустым взглядом, и впервые за какое-то время мы отдаляемся друг от друга. Я не знаю, то ли дело в том, что мы с Самсоном теперь встретились в обоих мирах, то ли что-то еще, о чем он мне не говорит. В любом случае это надо исправить, и я знаю как.

Я думала, что, как только я изложу Олли план действий и уведу из дома, он взбодрится, но брат все так же угрюм всю дорогу до дома Киерана. Это большой викторианский дом, стоящий вплотную к соседнему, – с выложенной плиткой дорожкой и аккуратными клумбами перед парадным крыльцом.

Пришлось трижды постучать в дверь, прежде чем нам открыли. Женщина, которую я приняла за мать Киерана, явно не слишком обрадовалась, увидев Олли, но тут уже и сам Киеран вышел к двери. Я отошла на другой конец дорожки, пока они тихо разговаривали.

– Ты вовсе не обязан вот так заглядывать ко мне только потому, что покопался в себе, – говорит Киеран.

– Я не поэтому здесь, – качает головой Олли.

Киеран какое-то время молчит, потом выходит за дверь и закрывает ее за собой. Я отворачиваюсь, стараясь дать понять, что я здесь не для того, чтобы подслушивать, хотя именно этим и занимаюсь.

– Я не должен был приходить, наверное, – продолжает Олли. – У меня сейчас кое-какие проблемы, но это не значит… Я хотел поступить правильно. Должным образом завершить…

– Опомнись, Олли! – фыркает Киеран. – Я вчера получил все, что нужно для завершения.

– Прости.

– Я уже иду дальше, – произносит Киеран так быстро и громко, что это заставляет меня заподозрить его во лжи. – Мне не нужны твои извинения, или зачем еще ты сюда явился.

– Ладно, – говорит Олли. – Хорошо. Я не хотел причинить тебе боль. Мне жаль, что я так вел себя. Понимаю, ничего уже не вернуть, но хочу, чтобы ты знал: ты заслуживаешь лучшего. Просто у меня нет сил и дальше бороться. Это слишком… Мне жаль…

Олли уходит. Киеран стоит, выпрямившись изо всех сил, но никого не обманул бы его взгляд, устремленный в спину удаляющегося Олли. Я взмахиваю рукой – это мое собственное извинение и прощание – и иду за братом, когда тот бросает свою первую любовь.

24

Когда из общей картины исчезает Киеран, я ожидаю, что Олли будет проводить больше времени с Иазой. Но вместо того, чтобы вернуться в объятия Иазы, когда мы в эту первую ночь ступаем с платформы на землю Тинтагеля, Олли лишь машет ему рукой в знак приветствия и объясняет, что ему нужно подготовиться к патрулированию. Я неловко следую за ним, мимо растерянного Иазы. Но мой брат вовсе не готовится к патрулю, он о чем-то болтает с Рейчел.

– Что все это значит? – раздраженно спрашиваю его я.

Он ведь явно хотел расстаться с Киераном ради Иазы, а теперь его избегает. И к чему он стонал по поводу того, что стал плохим человеком, если ведет себя точно так же?

– Я говорил с Рейчел о ее блестящей работе, – беспечно отвечает Олли.

– Ну, ничего особенного в том не было, – возражает Рейчел.

– Ничего особенного? – удивляюсь я. – Ты, пожалуй, спасла лорда Элленби от похищения, прежде чем смогли бы мы.

Рейчел лишь качает головой.

– Да ладно, Рейчел, зачем ты так? – мягко спрашиваю я. – Я знаю, Майси предложила тебе место стража. И ты готова его занять. Ты ведь так мечтала…

– Нет, неправда, – перебивает меня Рейчел.

Я придвигаю свободный стул и сажусь к ее письменному столу лицом к ней, чувствуя себя кем-то вроде директора школы.

– Почему ты решила, что не заслужила это место?

Рейчел прикусывает губу и что-то чертит на листе бумаги.

– Просто я не думаю, что заслужила повышение, поскольку помогла Мидрауту получить власть, вот и все. Мне повезло, что мне хотя бы разрешили остаться.

Я смотрю на нее во все глаза. Еще до сражения на Трафальгарской площади Мидраут, как обнаружилось, промыл мозги нескольким танам, и в том числе Рейчел, и они помогли вернуть ему шкатулку-загадку, что вознесла его к власти. Никто из них понятия не имел, что он их использует, до полного выяснения всего. А я-то думала, что Рейчел отказывается от повышения из преданности, но все куда хуже. Она отказывается из-за чувства вины.

– Ты ведь шутишь? – говорю я. – Лорд Элленби тоже помог Мидрауту… хочешь, чтобы и он ушел в отставку?

– Нет, конечно же нет.

– Ты тогда не владела собой. Ты ни в чем не виновата.

– Но должна же быть причина того, что он выбрал меня. Должна быть какая-то слабость, что сделала меня легкой мишенью. А если это так, то нельзя возлагать на меня больше ответственности.

– А тебе никогда не приходило в голову, что Мидраут выбрал тебя потому, что ты дружишь со мной и Олли, а ему хотелось помучить нас? – спрашиваю я.

Рейчел размышляет над этим.

– Думаешь, такое может быть?

– Я не знаю, но это куда более вероятно, чем то, что он посчитал тебя слабой. Он мог выбрать тебя еще и потому, что счел угрозой. Это нечто вроде извращенного способа выразить уважение.

Мои слова явно производят на Рейчел некоторое впечатление, но у меня хватает ума не нажимать сильнее. Будь я на ее месте, я бы уперлась и стояла на своем, ощутив давление.

– Подумай об этом, – вот и все, что я говорю.

Рейчел, похоже, так и делает, потому что через несколько дней Майси отводит меня в сторонку:

– Не знаю, чего ты ей наговорила, но с нового года я наконец получаю еще одного стража. Спасибо.

Хотя бедеверы радуются за Рейчел, ее неминуемый перевод вызывает и смешанные чувства. Поскольку в последний Самайн не появились новые сквайры, придется призвать одного из отставных харкеров. Если точнее, призвать Бена.

– Не-е-ет! – стонет Неризан, когда мы узнаем эту новость.

Бен уже прославился как придирчивый всезнайка, который никого не слушает. Его внучка, Франки, жутко стесняется деда. И когда нам сообщают новость, она ненадолго созывает нас.

– Я постараюсь его придерживать слегка, ради вас. Он ведь действительно в свое время был неплох, вы знаете.

Никого из нас это не убеждает.

– Может, мне следует попросить перевести меня в харкеры, – как-то ночью шутит Иаза. – Пожалуй, я бы справился лучше, чем Бен.

Но Олли только тихо улыбается и отворачивается. Иаза точно так же смущен поведением моего брата, как и я, но, когда бы я ни пыталась заговорить об этом с Олли, он просто огрызается. Разрываясь между братом и другом, я выбираю трусливый путь и предпочитаю проводить почти все свое время в Аннуне с Самсоном. Это нетрудно, учитывая, что, когда мы не в патруле, мы каждое мгновение проводим или в объятиях друг друга, или в поисках ключа, который может заново завести мой Иммрал.

Мы теперь имеем свободный доступ еще и в архивы Оксфорда, кроме архивов Тинтагеля, работаем вместе с командой, занятой поисками Грааля. Почти каждую ночь мы стучимся в дверь лорда Элленби и выбираем ту дверную ручку, которая приводит из глубины его кабинета в сад оксфордской штаб-квартиры. Когда мы пробираемся по обширным подземельям замка, что тянутся на мили под городом, нас сопровождает Ашер. Как оказалось, у Ашера почти такая же необъятная память, как и записи, которые он помогает содержать в порядке. Нам нужно лишь упомянуть какую-нибудь цитату из любой книги, и он тут же находит все, что может иметь к ней отношение.

Вот так мы и нашли это.

Я просматривала один древний манускрипт, где предположительно содержались подробности об экспериментах некого рееви с разными видами Иммрала. Все, что я могла понять, продираясь сквозь архаический язык, так это то, что упомянутый рееви легко поддавался внушению и едва ли был ученым. Дойдя до страницы, покрытой невразумительными математическими уравнениями, я бросаю манускрипт в груду «бесполезных» и продолжаю кокетничать с Самсоном, придвигая к себе новую стопку книг.

Взгляд Самсона останавливается на уравнениях. Он хмурится:

– Что это такое?

Я объясняю, что там предположительно содержится.

– Но это ерунда, – говорю я.

– Я так не думаю, Ферн.

Самсон просматривает цифры. Джин откладывает свою книгу – я мельком замечаю ряд изображений рыцарей, исполняющих упражнения нарастающей сложности, и в итоге один из них, похоже, ударяет себя кинжалом в живот. Я отвожу взгляд от отвратительной картинки, и мои руки начинает странно покалывать. Мы с Джин ждем приговора Самсона.

– Дерьмо, – тихо бормочет он. – Дерьмо-о-о…

– О, пожалуйста, не стесняйся в выражениях, если тебе так хочется, – замечает Джин. – Мы можем и подождать.

– Извините. – Самсон наконец смотрит на нас. – Эти уравнения… из них следует, что Иммрал можно передавать от человека к человеку.

– Невозможно, – возражает Джин. – Ты или рождаешься с ним, или нет.

– Ты можешь с ним родиться, но это не значит, что ты должен с ним умереть, – говорит Самсон, и его пальцы скользят по выводам. – Если я прав, иммрал может передать свою силу кому-то еще.

Джин подзывает Ашера, и мы сообщаем рееви новую информацию. Ашер кивает:

– Тот рееви проделывал и другие эксперименты, если я не ошибаюсь. Давайте посмотрим, удастся ли мне все найти.

Не думаю, что когда-либо еще ощущала, что минуты тянутся так долго. Но вот Ашер возвращается с другим тонким томом, написанным той же рукой. Мы вчетвером жадно склоняемся над книгой. Мое сердце колотится так тревожно, что я с трудом могу читать.

– Вот оно! – восклицает Самсон, показывая на новые диаграммы. – Эти результаты говорят, что когда некий иммрал высасывает силу у другого, то получатель становится непропорционально могучим.

– Что значит – непропорционально? – спрашиваю я.

Самсон придвигает к нам два стакана и каждый из них наполняет на треть лотосовым соком.

– Вот у нас два иммрала, – поясняет он.

Потом переливает сок из одного стакана в другой, и второй оказывается полон на две трети, а первый – пустым.

– Когда этот иммрал передает свою силу другому, какое количество силы должен иметь получивший, как вы думаете?

– Вдвойне против того, что было прежде, – говорит Ашер, – или сколько там имел отдающий.

– Неверно! – возражает Самсон. Он льет сок из кувшина во второй стакан, наполняя его до краев. – Вот что происходит! Процесс вроде как стимулирует рост.

– Ладно, это очень интересно, но нам ничем не поможет, – качает головой Джин. – Мидраут – единственный иммрал, которого мы можем обокрасть, но все мы знаем, к чему приведет такая попытка.

Я хлопаю по столу:

– Есть еще кое-кто, Джин! Ты помнишь ту запись, что обнаружила в Тинтагеле? Женщина из Аргентины?

– Да, – усмехается Джин, – София Паррьего. Та, которая отказалась использовать свою силу.

– Она, может, этого и не хочет, – говорю я. – Но я определенно хочу.

25

Мое лихорадочное возбуждение по поводу того, что мы обнаружили, продолжается вплоть до Рождества. Никто не может выяснить, что произошло с Софией после того, как она отказалась использовать свой Иммрал. Лорд Элленби связался с аргентинским эквивалентом танов, но и они не могут нам помочь. Судя по всему, она исчезла вскоре после того, как ушла из танов в 1960 году, когда была еще подростком.

– Мы продолжаем искать, – говорит мне Самсон, но я стараюсь не слишком надеяться.

Несколько блаженных недель мой Иммрал казался совсем близким. Я пытаюсь вместо него сосредоточиться на Рождестве. Это будет впервые за несколько лет, когда папа, Олли и я проведем его лишь втроем. У меня возникает странное желание защищать папу, который не упоминал о Клемми с тех пор, как она ушла. Он теперь бродит по дому с видом более одиноким, чем когда-либо.

В Боско я провожу теперь куда больше времени в классе рисования, обычно вместе с Чарли.

– Лайонел хочет, чтобы я присоединилась к рождественскому празднику, – говорит она, когда я заканчиваю подарки для папы и Олли.

Чарли не позволяют покидать ее комнату в Тинтагеле из страха, что она может невольно рассказать что-то своему отцу. Но если лорд Элленби думает, что для нее безопасно спуститься вниз, то кто я такая, чтобы возражать?

– А ты сама хочешь? – спрашиваю я.

– А как это будет? Придет много людей?

– Да. Но в основном все они очень милые. И это говорю тебе я. Ведь я не считаю многих людей милыми.

– Это будет в первый раз, – улыбается Чарли. – Я пойду на праздник как Чарли, а не как Лотти. Как ты думаешь, все меня осудят за то, что я его дочь?

Я откладываю в сторону инструменты для скульптуры:

– Если честно, да, кое-кто осудит. Но это не значит, что они плохие или что они не могут изменить свое мнение.

Чарли задумчиво кивает.

– К тому же, – усмехаюсь я, – ты можешь держаться рядом со мной. Я покажу тебе всех. Познакомлю с крутыми ребятами.

– Ну, тогда решено, – кивает Чарли. – Но я лучше прямо сейчас отдам тебе мой подарок.

– Подарок? – пугаюсь я.

Я ничего не приготовила для Чарли, даже не думала об этом. Я не осознавала, что мы теперь достаточно подружились – мы уже не враги, загнанные бурей в одно убежище. Но тут Чарли достает какой-то старый конверт.

– Успокойся. Это не настоящий подарок. Я просто возвращаю тебе кое-что, чего, как я подумала, тебе будет не хватать.

В конверте лежит моя рыцарская книга – та, которую я выбросила, находясь под влиянием слуа. И уже давно оплакала ее утрату. Я импульсивно обнимаю Чарли.

– Спасибо, – шепчу я в ее волосы.

– Это меньшее, что я могла сделать, – отвечает она.

Я отодвигаюсь, мне стыдно. Она ведь до сих пор не знает, что всего год назад я ее мучила ради информации. Я недостойна ее доброты.

– Чарли, послушай…

– Я знаю, Ферн.

Она выглядит ломкой, хрупкой, но храброй.

– Лайонел мне рассказал, что вы с Олли делали со мной. Я не стану притворяться, что все в порядке. Но мы в порядке. И я тебе разрешаю продолжать.

У меня в горле застревают слезы, когда я сжимаю ее руку.

– Мы постараемся, чтобы ты хорошенько повеселилась на Рождество.

Итак, Чарли соглашается на великий выход в самую гущу танов. Олли пользуется своим Иммралом, помогая украсить главный зал, так что изнутри купола сыпется сверкающий снег, ложась красивыми волнами на мрамор. В канун Рождества после патрулей мы все собираемся рядом с сугробами. Майси уже слегка подвыпила и бродит по залу, размахивая веткой омелы над теми, кто кажется ей «хорошей парой».

Я предполагала, что именно я приведу Чарли вниз из ее башни, но как только думаю, что время спросить лорда Элленби, не пора ли ей присоединиться к нам, он появляется в дверях башни. И отступает в сторону, а мимо него проскакивает Локо. За ним выходит Чарли, в сшитом на заказ брючном костюме темно-красного бархата, в ее волосах – веточка падуба. Лорд Элленби показывает ей на меня, и Чарли спешит пройти ко мне сквозь толпу танов. Лорд Элленби горделиво улыбается, а меня, как ножом, ударяет завистью. Я отгоняю ее, знакомя Чарли с теми, кого она еще не знает. Рейчел несется к нам с таким же энтузиазмом, как Локо, и я какое-то время слушаю, как она рассказывает Чарли, как это весело – быть стражем.

– Я тебя отведу наверх, если хочешь. Мне иногда кажется, что я могу увидеть другую сторону мира, если захочу.

– А знаешь, Рейчел, пожалуй, могла бы, – говорю я Чарли. – У нее невероятное зрение.

Я оставляю их и не спеша иду мимо маленьких групп друзей. В замке все кажется почти нормальным, таким же, каким все было два года назад, когда я впервые здесь очутилась. Я нахожу скамейку на галерее и наблюдаю за всеми. Замечаю Найамх и Наташу, о чем-то увлеченно говорящих, и гадаю, не обсуждают ли они свои вторые «я», Айриш и Пенн. Потом мой взгляд останавливается на Олли и Иазе, они стоят спиной друг к другу и разговаривают с разными людьми. Майси проходит мимо них, но останавливается, держа ветку омелы между ними.

– Поцелуйтесь! – пьяным голосом кричит она.

Олли и Иаза смотрят друг на друга, неловко улыбаясь. Но Майси не замечает напряжения и упрямо стоит на месте, пока они не чмокают друг друга в щеку. Я не могу разобрать, что между ними происходит. Я думала, что Олли утратил интерес к Иазе, но, судя по тому, как он смотрит на него, вижу, что это не так. Так какого черта он отталкивает Иазу?

– А мне нужна омела, чтобы получить поцелуй? – спрашивает Самсон, подходя ко мне с двумя мясными пирожками.

Я беру у него один и падаю в его объятия. Мы так и сидим весь вечер, в основном молча, потому что слова не нужны для того, чтобы выразить наши чувства.

Когда вечеринка подходит к концу и люди начинают понемногу возвращаться в Итхр, я веду Самсона в рыцарский зал и достаю кое-что из моего шкафчика над камином.

– Счастливого Рождества! – слегка нервно произношу я.

И протягиваю ему рисунок, завернутый в муслин.

Самсон снимает ткань и восторженно вскрикивает. Это изображение дракона, серого и устрашающего, реющего над двумя фигурами. Одна из них – девушка со светлыми волосами и скимитаром, второй – юноша с темными локонами, у него лук и стрелы. От них исходит голубой свет, отгоняющий дракона.

– Это бесстыдное подражание тебе, – признаю я.

Несколько лет назад Самсон нарисовал такое на стене рядом с моим домом, убеждая меня снова присоединиться к танам. По его версии, с драконом сражается только одна фигура. Самсон притягивает меня к себе, чтобы поцеловать.

– Мы двое вместе, всегда, – шепчет он мне в волосы.

Позже, когда Самсон уже провожает меня к порталу, он говорит:

– Знаешь, у меня тоже есть для тебя рождественский подарок.

– О?..

– Загляни под тот большой горшок с цветами, что стоит у тебя перед входной дверью.

Я таращусь на него:

– Ты мне что-то подарил в Итхре?

– Кое-что реальное. Ты ведь этого хотела?

Проснувшись, я первым делом несусь вниз по лестнице и отпираю дверь. Цветочный горшок стоит на маленьком пакетике, завернутом в голубую бумагу. Я спешу назад в свою комнату и разрываю обертку. Внутри коробочка с изящным серебряным браслетом. На цепочке висят полумесяцы и звезды, украшенные крохотными кристаллами. В записке, вложенной внутрь, говорится: «Подходит к твоему ожерелью. С.». А внизу он приписал номер своего телефона.

У меня голова идет кругом. Кружится куда сильнее, чем вправе кружиться у серьезного рыцаря с серьезной задачей свергнуть премьер-министра. Это первый подарок, который я получила от моего первого в жизни возлюбленного. Я застегиваю браслет на запястье и потряхиваю им, наблюдая за тем, как кристаллы на звездах бросают танцующие отблески на стены моей спальни. Потом достаю из ящика письменного стола ожерелье, давний подарок Олли, и его тоже надеваю. Они действительно выглядят как пара, хотя ожерелье немного потерто. И конечно, ожерелье – основа моего оружия в Аннуне: подвеска-полумесяц – это мой скимитар, а три звезды вокруг него теперь стали гасящими огонь мраморными шариками. Я делаю селфи с браслетом и отправляю его Самсону. Самсон теперь мой возлюбленный и в Итхре тоже, не только в Аннуне. В реальности и в мечте.

Кажется, ничто не может превзойти этот момент, но день идет дальше и старается изо всех сил. Я дарю папе набор подставок для стаканов и тарелок с изображением его фамильного шотландского герба, а Олли получает пару ушных колец, которые я сделала из полимерной глины точно такими же, как те, которые он, как я видела, недавно рассматривал в каком-то журнале. Мы поем рождественские гимны и смотрим «Один дома», и папа позволяет нам выпить вина, приправленного корицей и апельсиновым соком.

Я уже собираюсь отправиться в постель, пьяная от счастья, когда состав исполнителей фильма, который мы досмотрели, внезапно останавливает бег по экрану и появляется лицо диктора новостей. На экране появляются крупные буквы: «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ». Папа перестает мыть посуду, Олли выглядывает из спальни.

– Это называют прискорбной трагедией, – сообщает диктор. – Сегодня в маленьком городке в Нортумберленде в местной общине произошло нечто ужасное…

На экране появляется фото какого-то госпиталя. Мы с папой и Олли подходим друг к другу, у меня внутри нарастает тошнота. Идет запись камеры видеонаблюдения, размытая, серая, и на ее фоне звучит безликий голос комментатора. Толпа людей, очень похожих на тех, которых я видела на нашей улице всего несколько дней назад, идет к зданию. Какой-то врач пытается их остановить, и тогда происходит вот что: один из толпы вскидывает руку, и я вижу, что он держит монтировку. Запись обрывается в тот момент, когда он опускает монтировку на голову врача.

У Олли вырывается сдавленный крик.

– О боже праведный… – в ужасе шепчет папа. – Да что с нами происходит?

Не могу ничего сказать, ничего сделать, просто, онемев, смотрю на экран. Диктор описывает то, как толпа убивала каждого пациента, каждую медсестру и каждого врача, которого находила.

– Они думают, что если люди больны, то они бесполезны, – говорит Олли. – Заодно стоит убрать докторов и медсестер – как побочный продукт. Вот так теперь мыслят.

Одна и та же картина – монтировка, что с такой силой, с такой уверенностью опускается на голову врача, – снова и снова возникает в моем уме. Но я вижу и кое-что еще – нечто невидимое на зернистой записи. Я вижу нити, фиолетовые, мерцающие, направляющие удар. Я вижу, как эти нити дергает Мидраут, с его идеологией полезности и практичности, – он как опытный кукловод… И я вижу, куда ведут эти нити. Они не кончаются здесь.

26

После этого нападения в Тинтагеле бушует ярость. Я во время патрулирования не могу взглянуть на сновидцев без мысли, не участвовал ли в том кошмаре один из них. До сих пор я думала, что большинство сновидцев никому реально не навредят в Итхре, пусть даже они жестоки в Аннуне. Но резня в госпитале доказала, что я ошибалась.

И я не единственная, кого терзают подобные чувства. Найамх раскатывает по рыцарскому залу и сообщает нам о многих протестах в провинции, которые сейчас организуются.

– Наша задача: добиться, чтобы убийцы получили должный приговор, – говорит она. – Вы с нами?

Полиция издает предупреждение, напоминающее о том, что все протесты объявлены вне закона. Но для тех из нас, чье собственное существование теперь под угрозой, возможность угодить в тюрьму уже не так пугает. И общий гнев ставит нас в разные позиции.

Самсон надолго исчезает куда-то, а когда я спрашиваю его, чем он занят, он лишь отвечает:

– Кое-что делаю, чтобы покончить с этим.

Большинство из нас возвращается в архивы, с еще большей энергией погружаясь в поиски всего о Граале. К нам присоединяются Чарли и даже, время от времени, лорд Элленби. Но в архивах танов мы уже почти истощили их обширные запасы.

– Но должно же быть хоть что-то! – восклицает Джин, отталкивая свою книгу.

Она сама ее выбрала, когда библиотекари ее разочаровали. Книга открывается на внутренней обложке, где мерцающими чернилами записаны имена тех, кто ее читал.

Я придвигаю книгу к себе и смотрю на имя Уна Горлойс. У меня замирает сердце.

– Мама?..

– Твоя мама читала эту книгу? – удивленно спрашивает Иаза, но он не понимает важности этого. А Олли понимает.

– Дай сюда, – говорит он, и я тут же отдаю ему книгу.

Лицо Олли сосредоточенно напрягается, все за столом затихают. Брат переворачивает страницы, его глаза закрыты, а потом, пролистав часть, он замирает.

– Эта, – говорит он.

Все наклоняются к книге. Это страница, которую я уже заметила прежде, заглянув через плечо Джин, – с рисунками рыцарей, демонстрирующих странную жестокость.

– Не понимаю, – говорит Иаза.

Мы с Олли пристально смотрим на рисунки, пытаясь разобраться.

– Мы знаем, что наша мама потратила много времени, чтобы найти способ свергнуть Мидраута, – говорю я в тишине.

– Экскалибур, – произносит Джин, однако Олли качает головой.

– Об этом мы никогда не думали – зачем бы она стала говорить, что пытается убить Мидраута, а потом стала искать то единственное, что могло сделать его сильнее?

– Потому что она знала, что Ферн…

– Нет, – не соглашаюсь я. – Она искала до того, как родились мы с Олли. Она искала не Экскалибур. Она должна была искать Грааль.

Ашер протяжно свистит, а Олли горько улыбается:

– Ох, мама, всегда на шаг впереди нас.

– Думаешь, она нашла это? – спрашивает Чарли.

Я рассматриваю такую возможность, потом качаю головой:

– Если бы нашла, оставила бы послание мне и Олли.

Олли напрягается, но не возражает мне. Мама бы оставила такое послание только мне, но я надеюсь, что фальшивое письмо, которое я сочинила для Олли в прошлом году, убедило его, что она могла оставить сообщение и нам обоим.

– Итак, – говорит Джин, возвращая нас к главному, – она искала Грааль и нашла на этой странице что-то интересное. Но что? Это же просто ряд картинок. А в тексте нет никаких упоминаний о Граале.

Я поворачиваю текст, сопровождающий иллюстрации, так, чтобы все могли его прочитать.

Наши сны не имеют смысла на уровне реальности: они хаотичны и спутанны. Однако часто ими управляет некая логика морали. Вам когда-нибудь снилось, что вы совершили преступление и должны решить, сознаваться в нем или нет? Вы предавали во сне любимого человека, а потом просыпались, разрываясь от чувства вины? Вас когда-нибудь заставляли во сне делать выбор между спасением двух любимых вами людей? Это моральные проблемы, и они – сущностная часть ткани Аннуна и силы инспайров, ведь что такое воображение, если не способность изменить себя к лучшему и борьба за это?

Древние сказочники понимали это, так же как и рыцарские ордена и их соратники на разных континентах. Идея достоинства вплетена в мир снов. В течение всей нашей истории нам предлагали доказать, что мы достойны добиться наших целей – сокровищ, просветления, вознесения…

Текст на этом не заканчивается, но я и Джин отрываемся одновременно, когда нас осеняет.

– Ты должен доказать, что достоин Грааля, – говорю я.

– И именно так твоя мама нашла путь к Экскалибуру, – добавляет Джин. – На этих картинках рыцари стараются доказать, что они достойны.

– Верно. Это прогресс, – кивает Иаза, но я с ним не согласна.

У меня чувство, словно перед нами только что возникла высоченная гора, в то время как мы уже сражаемся с пустотой.

Остальные начинают искать другие подсказки, какую задачу следует выполнить для поиска Грааля, но я ухожу. Новый набор задач, а что в конце? Сокровище, о котором мы даже не знаем, существует ли оно, это ведь может быть очередная ядовитая чаша, вроде Экскалибура. Мою энергию можно применить более практично – например, участвовать в протестах в первую неделю нового года.

Киеран заходит к нам в утро протеста.

– Ты идешь? – спрашивает он Олли. – Мы могли бы пойти вместе, если ты не против борьбы.

– Ты уже не злишься на меня? – спрашивает Олли.

– Вообще-то, да, – признается Киеран. – Но если хочешь, мы можем стать друзьями.

Олли кивает, и мы с ним надеваем куртки и шарфы. Папа встает в дверях.

– Нет, ни в коем случае! Это незаконно! Я не хочу, чтобы вы подвергали себя опасности.

– Папа, – говорю я, протискиваясь мимо него, – посмотри на меня. Посмотри на Олли. Мы уже в опасности. Просто продолжаем делать вид, что это не так.

Мы втроем беремся за руки, как делали тогда, когда Олли с Киераном были парой, и шагаем по улице, не обращая внимания на требование папы вернуться. Мы проходим мимо Кристэл Мур, загоняющей детей в дом.

– Будьте поосторожнее, ребята! – Она кивает на окружающие нас дома.

Только теперь я замечаю, что десятки лиц наблюдают за нами из окон, и во всех взглядах – откровенное осуждение.

Уже начинает собираться толпа. Кое-кто из протестующих держит плакаты с фотографиями того госпиталя. У других портреты Мидраута, поперек которых написано красными маркерами: «Убийца».

На другой стороне дороги молча скапливается толпа намного больше. Я уже жалею, что не послушала предостережений папы. Здесь у меня нет скимитара, нет дара взлететь и избежать столкновения…

– Как ты думаешь… – начинает Олли, но сбивается.

Потом появляется полиция. Их фургоны перекрывают улицу, создавая барьер между приспешниками Мидраута и протестующими.

– Спасибо, – тихо говорит Киеран.

Но когда полицейские выскакивают из фургонов в обмундировании для разгона беспорядков, я совсем не уверена, что они приехали, чтобы защитить нас.

– Мы ничего плохого не делаем! – кричит кто-то с нашей стороны улицы.

Кто-то со стороны «Одного голоса» бросает стеклянную бутылку. Она попадает в юношу, что стоит в нашем первом ряду, и он падает, как кегля. А полиция, вместо того чтобы найти бросившего бутылку, двигается вперед, сдвинув щиты. Мы с Киераном и Олли бежим на помощь тому парню, чтобы оттащить его от свалки, а протестующие вокруг нас хватают что могут и швыряют в щиты. Но их снаряды отлетают в сторону и рассыпаются по улице. Полиция движется вперед.

Киеран старается оттолкнуть протестующих назад. Мы с Олли переглядываемся над лежащим без сознания парнем. Мы стоим на коленях, нас прижимает к месту целый лес ног и отчаянный шум.

– Плохая была идея, – шепчу я. – Нам здесь ничего не выиграть.

– Идем, – говорит Олли, и мы вместе проталкиваемся сквозь толпу, забирая вбок, туда, откуда мы пришли.

Но протестующих стало намного больше, и они увлекают нас вперед, ближе к полиции.

– Почти добрались! – кричу я, пробиваясь дальше.

Наконец я достигаю края толпы и вырываюсь из давки.

Но Олли за моей спиной нет. Я вытягиваю шею, чтобы увидеть его, и наконец замечаю в самой гуще драки, он подпрыгивает на месте и кричит мне:

– Иди за папой! Приведи помощь!

Но мы слишком далеко от дома, чтобы я могла быстро сбегать за папой. И за то время, пока я несусь туда и обратно, с моим братом может произойти что угодно. Прихвостни Мидраута низко гудят: Один голос, один голос. Они шагают вперед, их ноги стучат по асфальту, точно какие-нибудь механизмы. Полиция пропускает их.

– Олли! – кричу я.

Я понятия не имею, что делать.

Когда служители Мидраута начинают молотить протестующих кулаками и ногами, полицейские безразлично стоят на месте. Один из протестующих пытается сбежать, но ряды полиции тут же смыкаются, выставив щиты, и отталкивают его назад в толпу. Я мельком вижу моего брата рядом с Киераном. С десяток мужчин и женщин с выражением молчаливого отвращения на лицах нападают на них. Олли вскидывает руки, пытаясь защититься, но тут один из атакующих с силой бьет его в живот, и мой брат исчезает в толпе.

27

– Нет! – пронзительно кричу я, пытаясь добраться до Олли, но это уже невозможно.

Я бегу обратно по улице, огибая строй неподвижных полицейских. Не могут же они все быть обработаны Мидраутом. Один хотя бы должен оставаться в сознании? Но все лица хранят каменное выражение, а шлемы делают их похожими на роботов.

Потом я вижу знакомую фигуру.

– Клемми! – кричу я. – О боже, Клемми!

Клемми топчется на месте, в полицейской форме она кажется маленькой.

– Клемми! – молю я. – Пожалуйста, там Олли!

– Отойди в сторонку, девочка, – говорит один из коллег Клемми.

– Там мой брат!

– Значит, ты должна была удержать его от подобной глупости, – ухмыляется другой полицейский.

Я снова поворачиваюсь к Клемми:

– Его бьют, Клемми! Пожалуйста!

– Я не могу тебе помочь, – отвечает она, избегая моего взгляда.

Я хватаю ее за руку. Во мне не осталось никакого достоинства, только не теперь, когда Олли грозит опасность.

– Клемми, ты ведь нас любила! Ты знаешь Олли. Ты знаешь, что он такого не заслужил. Прошу тебя!

Я умолкаю и рыдаю прямо перед всеми.

Клемми колеблется, я это чувствую. Она слегка изменила позу, опустила свой щит. Ее коллеги тоже это ощутили.

– Стоять в строю, офицер! Если брат этой девушки пострадает, он сам в этом виноват.

– Прошу, Клемми! Я тебя считала надежной… – Я снова хватаю ее за руку. – И я любила тебя!

– Стоять в строю, офицер! – повторяет мужчина рядом с нами.

И чтобы подчеркнуть свои слова, он вскидывает руку и бьет меня прямо по шраму на лице. Боль пронзает мою челюсть. Я падаю на асфальт, мои ладони в грязи. Я выплевываю кровь и смутно думаю сквозь звон в ушах, что нечто такое уже случалось…

Вокруг меня хаос. Клемми двинула ударившего меня полицейского своим щитом, и он теперь придерживает ушибленную руку и выкрикивает ругательства. А Клемми щитом отпихивает толпу и исчезает в гуще людей.

Меня касаются сильные руки, но это не полиция.

– Ферн, – говорит папа, поднимая меня. – Я с тобой, милая.

– Олли там, там, – всхлипываю я, вырываясь из его рук.

– Клемми его найдет. Она его найдет.

Папа уводит меня в более тихую часть улицы, и мы ждем, наблюдая за кипением толпы, поглотившей Клемми там, где я в последний раз видела Олли. Офицер, которому она врезала, что-то говорит сослуживцам, но я не слышу его сквозь крики протестующих и монотонное повторение одного и того же – Один голос. Мне кажется, что толпа превратилась в некое единое существо, оно переваливается и вытягивается туда и сюда, пока наконец не содрогается в судорогах и не выплевывает три фигуры.

Клемми и Киеран поддерживают Олли, окровавленного, но живого. Мы с папой бросаемся вперед, а Клемми толкает моего брата сквозь ряд щитов. Мы хватаем его и тащим подальше от полиции. Я оборачиваюсь к Клемми.

– Идем с нами, – говорю я.

Она топчется на месте, сомневаясь, но тут офицер, которого она ударила, взмахивает рукой. Это сигнал.

Щиты надвигаются на Клемми. Полицейские окружают ее, намереваясь наказать одного из своих. Клемми смотрит на меня между их ног. Они сорвали с нее шлем, и она кажется такой юной и такой маленькой…

– Береги себя, – одними губами говорит мне Клемми, и тут на ее голову опускается чей-то щит, и она распластывается на мостовой.

– Мы не можем ее бросить, – говорю я папе.

Киеран застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от того, что происходит с женщиной, которая могла стать моей мачехой.

– Я должен отвести вас домой, – говорит папа, отказываясь смотреть назад, на толпу полицейских, окруживших тело Клемми. – Это мое главное дело. Уберечь вас.

Он тащит меня и Олли в сторону, прочь от места схватки, но на его лице отражается стыд. Киеран следует за нами, как какая-нибудь дворняжка, идет так несколько кварталов, потом, не сказав ни слова, сворачивает в сторону. У меня нет сил ни на что, кроме как послать в воздух желание, чтобы он добрался до своего дома. Вернувшись домой, мы обрабатываем ушибы Олли в молчании, говорящем о том, что мы кем-то пожертвовали ради того, чтобы спастись самим. Я могла бы не согласиться с папой. Я могла бы побежать на помощь Клемми, но я этого не сделала. А на нее ведь напали только потому, что она помогла нам. Как мы могли бросить ее там? Папа прикладывает к моей ноющей челюсти пакет со льдом, и рука у него дрожит.

Протест попал во все выпуски новостей. Они разнесли известие по всей стране, но все сообщения одинаковы: маленькая группа диссидентов устроила беспорядки, потребовавшие полицейского вмешательства. Все это ложь – демонстранты не проявляли насилия, пока этого не сделала толпа Мидраута, а полиция просто отказалась вмешиваться. Я готова поспорить, что то же самое происходит везде. А потом…

– Этим вечером в восточной части Лондона один из полицейских попал в больницу в критическом состоянии после того, как на него напали протестующие.

Мы с папой одновременно спешим прибавить громкость. Это Клемми, я знаю. И о моем собственном состоянии куда больше говорит то, что я испытываю облегчение при мысли, что она жива, чем тревожусь из-за того, что она в госпитале.

– Идите, – хрипит с дивана Олли. – Идите навестите ее.

Мы с папой спешим к машине. Он несколько раз едва не попадает в аварию по дороге к ближайшей больнице, куда, как мы рассчитали, ее должны были доставить.

– Родственники? – с подозрением спрашивает регистратор.

– Да, – отвечаю я.

Клемми почти не видно среди разных приспособлений и мониторов. Лицо у нее красное, распухшее, одна рука и ноги в гипсе.

– Она очнется? – спрашиваю я медбрата, когда тот проверяет ее состояние.

– Трудно сказать, – отвечает медбрат. – С головой никогда не угадаешь. Но… хотите честно? Я бы не слишком надеялся. Это просто звери, те, кто это сделал.

– Звери, – эхом повторяет папа, глядя на женщину, которая так много сделала для него и для его семьи и которая редко просила что-нибудь в ответ.

Мы встречаем Новый год со смешанными чувствами гнева и вины, и это кажется вполне подходящей смесью чувств для встречи наступающего года, который так или иначе решит наши судьбы. Физические раны Олли заживают относительно быстро, но эмоциональные шрамы требуют куда более длительного времени. Резкие движения заставляют его морщиться, так что мы с папой движемся по дому плавно, как монахи. Киеран, с его собственными синяками, навещает нас, когда может. Его стыд за то, что он затащил меня и Олли в ту заварушку, смыл все остатки неловкости из-за разрыва с моим братом.

Мы с Олли пытаемся найти Клемми в Аннуне, думая, что он, возможно, сумеет смягчить ее страдания своим Иммралом, но даже острое зрение Рейчел не может определить, где прячется избитое воображение Клемми.

Во время протеста у меня было смутное чувство победы, пусть даже я сходила с ума от тревоги за Олли и Клемми. «Мидраут не может больше скрывать, кто он таков, – думала я. – Все узнают, что происходит на самом деле». Какой же наивной я была! Точно так же, как в случае нападения на Клемми, телевизионные и газетные репортеры скармливают людям истории о протестующих-маньяках, ищущих драк, о героических полицейских и случайных прохожих, пытавшихся смягчить ситуацию. Мидраут лишь снисходительно качает головой и говорит о том, как мало на самом деле этих смутьянов, и это вроде некоего послания о непатриотичности подобных бесчинств.

Самсон в бешенстве от такой несправедливости.

– Он мог точно так же похлопать того полицейского по спине и дать ему печенье.

Я никогда прежде не видела, чтобы он так выплескивал свою ярость. Я поглаживаю его по руке, но он отодвигается.

– Дело не в тебе, – говорит Самсон напряженным от эмоций голосом. – Я просто… надо было и мне пойти.

Он быстро выходит из рыцарского зала и исчезает, как и каждую ночь много недель подряд.

Найамх провожает его взглядом.

– Если бы он задержался немножко, я бы могла сообщить ему и кое-какие хорошие новости, – говорит она.

– А что, существуют еще хорошие новости? – спрашиваю я.

– Именно так. Тот сайт, который открыли мы с Наташей, чтобы рассказать всем о танах и Аннуне… ну, он стал вирусным.

Я наклоняюсь вперед:

– Да ты шутишь!

– Не-а. Есть вокруг люди, которые понимают, что происходит, Ферн. И они нашли нас. Мы несколько часов назад разлетелись по всему Интернету.

– Уже нет, – качает головой Наташа, падая в свое кресло. – Я проверила перед тем, как отправиться в Аннун, и все это уже уничтожено. И наш оригинальный сайт тоже.

Найамх крепко ругается, но в моей груди вспыхивает надежда.

– Это значит, что сайт сработал! – говорю я им. – Мидраут не стал бы заниматься удалением, если бы не думал, что для него это угроза.

– Это все прекрасно, но что теперь делать людям, узнавшим правду? – ворчит Найамх.

– Мы что-нибудь придумаем, – говорит Наташа. – Всегда же придумываем.

Но между посещениями неподвижного тела Клемми в госпитале, школой и патрулированием у меня уж слишком мало времени для того, чтобы делать что-то еще. И если перманентное состояние кризиса может стать рутиной, то моя жизнь превращается именно в такую рутину. В Итхре теперь, когда Мидраут успешно заглушил все бессмысленные протесты, его новые законы действуют жестко и быстро. По замкам танов ползут слухи: о новых зданиях и заборах, втайне возводимых по всей стране, в сельской местности. В тех местах, где в Аннуне пейзаж гол и умирает и ни один инспайр не осмеливается соваться туда.

Аптекари, рееви и венеуры вместе исследуют колючих змей, которых мы получили от Эллен Кассел, время от времени призывают и нас с Олли, его из-за Иммрала, меня – из-за сверхъестественной способности влиять на тварей. Они шипят и шарахаются, когда я к ним приближаюсь. Скоро они переросли банки, в которые их посадили, и их перевели в самое надежное из подземелий, где они щелкают зубами на любого, кто к ним подходит.

– Жаль, что с нами нет Брендона, – признает один из венеуров. – Он бы знал, как с ними общаться.

– Ну а мы не знаем, – огрызается Олли, – так что нам следует научиться.

– Легко, – говорю я.

Я в эти дни все чаще и чаще вынуждена играть роль миротворца. Для меня это не слишком естественно, но кто-то же должен усмирять Олли, когда он срывается. Вообще-то, я единственная, с кем он может разговаривать как нормальный человек.

– Ты буквально превращаешься в меня, – замечаю я как-то в конюшне после особенно тяжелой ночи, которая дошла до пика, когда Олли наорал на старого Бена, указавшего нам неверное направление.

– Заткнись!

– Я серьезно. Продолжай так же, и я стану самой популярной, а ты с надутым видом забьешься в угол. Это просто чудо, что Балиус и я до сих пор тебя терпим.

Балиус фыркает в знак согласия.

– Да мы вообще сегодня не должны были возглавлять патруль, – жалуется Олли. – Куда Самсон запропал?

Я пожимаю плечами, сосредоточившись на том, чтобы распутать слишком уж плотный узел в гриве Лэм.

– Разве он не твой парень? Разве ты не должна вроде как присматривать за ним? – злится Олли.

Я тычу в него гребнем:

– Прекрати, Олли! Что бы тебя ни грызло, или как следует обсуди это с кем-нибудь, или справляйся сам, но не выплескивай все на нас!

Я в последний раз прижимаюсь к Лэм и выхожу из конюшни, чтобы тут же налететь на Иазу.

– Вот вы где. – Он бросает взгляд на спину Олли. – Меня послали за вами. За вами обоими.

Олли идет за Иазой и мной через замок, не обращая внимания на тревожные вскрики, когда на Круглом столе возникает новая трещина. Иаза распахивает дверь кабинета лорда Элленби. Там нас уже ждут несколько человек. Я знаю всех, кроме одного.

– Ферн? – говорит Самсон.

Они с Джин стоят рядом с женщиной, морщинистой и сутулой, ее жиденькие волосы уложены в узел на затылке.

– Ферн, тут кое-кто, с кем ты будешь рада познакомиться.

Следом за нами входит Наташа, и она явно так же растеряна, как и я.

– Ты ведь говоришь по-испански? – спрашивает ее Самсон. Когда она кивает, он добавляет: – Можешь быть нашим переводчиком?

Он снова поворачивается ко мне:

– Ферн, могу я тебя познакомить с Софией Паррьего? Señora, esto es Fern King[14].

София Паррьего – иммрал, отказавшийся от своей силы много лет назад. Та, которую мы много недель пытались найти. София склоняет голову и опускается в кресло.

– Так вы ее нашли? – Я изумленно смотрю на Софию.

– Нет, это она нашла нас, – удрученно признается Самсон. – Я попросил Наташу и Найамх добавить к их сайту сообщение, как раз перед тем, как его удалили. И она его увидела, когда сайт разлетелся, как вирус.

Я смотрю на лорда Элленби, пытаясь понять его реакцию на новость о том, что наши рыцари выложили в Интернет Итхра всю правду об Аннуне, – но он как будто бы смирился и даже развеселился.

– Она дала о себе знать аргентинскому эквиваленту сообщества танов, и вот она здесь.

– Блестяще! – говорю я, и надежда во мне оживает.

– Да, но зачем я здесь? – спрашивает София, а Наташа переводит.

– Мы бы хотели попросить вас, – начинает Джин, и ее голос звучит обаятельнее обычного.

Она объясняет всю затруднительность нашего положения – что нам очень нужно, чтобы мой Иммрал вернулся.

– Мы знаем, есть некий процесс передачи Иммрала… – Джин сбивается, явно неуверенная, велика ли дерзость просить Софию отдать ее силу, словно это последняя шоколадка в пакете.

– Ах, – говорит София, – так вы хотели, чтобы я отдала вам свою неиспользованную силу?

Она с интересом рассматривает меня и Олли, ее пристальный взгляд проникает в наши глаза и под кожу. И тут я замечаю – ее собственные глаза не фиолетовые. У меня все падает внутри. У нее нет Иммрала. Как такое может быть? Не гаснет ли Иммрал от неиспользования? Или исчезает с возрастом?

– Да, должен признать, мы надеялись именно на это, – говорит лорд Элленби. – Но похоже, мы опоздали.

Он пришел к тому же выводу, что и я.

– Действительно, – улыбается София. – Боюсь, вы опоздали на семнадцать лет.

– О чем это вы? – спрашивает Олли.

– О том, – теперь София с запинкой говорит на английском, – что я уже отдала свой Иммрал. Я отдала его тебе. Ты владеешь моей силой, мальчик.

28

2005 год

Это потребовало некоторых трудов – найти в Аннуне портал между Лондоном и Аргентиной. Конечно, существовали порталы, что вели по всему миру, рассыпанные по городу, но отыскать их оказалось непосильной задачей для рееви, поскольку эти порталы слишком быстро меняли места. Уна не могла позволить, чтобы рееви открыли ее план, так что ей пришлось абсолютно самостоятельно все изучать. Не важно, ей уже приходилось такое делать. И волнение от поиска новых мест в Аннуне не ослабевало. В конце концов, когда Уна в последний раз отправилась вот так блуждать, она нашла любовь своей жизни. И это говорило в пользу того, что поиск может снова завершиться удачей. Кроме того, у нее теперь имелась новая цель, зреющая внутри ее. Две новые цели. Они с Ангусом узнали это несколько недель назад. Новость еще более вдохновила Уну в ее идее – раз и навсегда сделать мир безопасным, освободить от таких, как Мидраут, и всего того, что убивало ее друзей.

Но все повернулось так, что найти портал в Аргентину стало легкой частью работы. А вот найти ту женщину оказалось невозможно. Уна связалась с южноамериканскими танами, но они не смогли помочь. Но у Софии все еще оставался ее портал, и это давало Уне надежду, что она где-то в Аннуне, возможно, как авентур. От Уны потребовались все ее исследовательские способности, чтобы выследить Софию. А когда она наконец нашла ее, София оказалась вообще не в Аргентине.

Она была в Антарктике, рядом с ледяной пещерой, сверкавшей, как драгоценный кристалл. Уна сначала заметила ее сидящей на корточках рядом с глубокой прорубью – София терпеливо ловила рыбу. Она не подняла головы, когда к ней подошла Уна, но сама Уна ощутила ее присутствие издали, как притяжение магнита. Именно так она поняла, что нашла нужного человека, – то же самое чувство возникало у нее в присутствии Мидраута. Чувство, что она не владеет собой. Чувство, которое ей никогда не нравилось.

Уна поклонилась, и София рассмеялась:

– Вот именно от такого поведения я и хотела сбежать.

Испанский Уны был слабоват, так что ей понадобилась пара мгновений, чтобы понять слова Софии. Она улыбнулась и села напротив женщины, глядя в прорубь. И вдруг из воды выскочило некое белое существо с черными выпуклыми глазами, смотревшими совершенно по-человечески, – оно щелкнуло зубами и снова исчезло под водой. Уна от неожиданности отшатнулась назад.

– Не обращай внимания на нингена, – сказала София. – Ему нравится время от времени проверять меня. Убеждается, что мне ничто не грозит.

– Вы, скорее всего, знаете, зачем я здесь, – произнесла Уна на ломаном испанском.

– Да, знаю, и ты не первая пришла ко мне с такой просьбой. Вас много таких, кто одержим идеей, что Иммрал – единственная вещь, которая может сделать мир мирным. Вы же – любой из вас – понятия ни о чем не имеете, хотя и знаете, какой разрушительной может быть эта сила.

Уна наклонилась вперед:

– Загляни в мою душу. Ты увидишь, что я отлично знаю, насколько это опасно. Я рискнула жизнью, чтобы свергнуть единственного другого иммрала в этом мире. Я все увидела тогда, когда едва ли кто еще это понял. И кое-что сделала для этого.

София тоже наклонилась, в ее фиолетовых глазах заиграл странный свет.

– Я заглянула в твою душу, как только ты села рядом, юная женщина. Ты думаешь, что можешь скрыть от меня свою истинную природу, так же как скрыла от Себастьяна Мидраута? Сила того молодого человека несравнима с моей, уж поверь. Я вижу тебя, Уна Горлойс. Я вижу тебя.

Уна не могла отвести взгляд от Софии, хотя ей хотелось убежать. Она не могла не слушать того, что говорила София, и всем нутром чувствовала истинность ее слов.

– Я вижу твое себялюбие и то, как ты прячешь эгоистичность под плащом стремления помочь. Я вижу, что твоя жажда знаний не есть истинная любознательность. Она всегда служит к твоей собственной пользе. Так что, когда ты говоришь мне, что хочешь получить мой Иммрал для того, чтобы избавить мир от Себастьяна Мидраута и подобных ему, я скажу тебе вот что: ты сама такая же, как он. Ты в точности похожа на него, и если бы ты получила мой Иммрал, ты бы не изменилась. И ты сама это знаешь, Уна. Ты это знаешь, поэтому ты и ненавидишь себя за это, и гордишься этим тоже. Я вижу тебя, и я не отдам свою силу такой, как ты.

София слегка откинулась назад, продолжая сидеть на корточках.

– А теперь можешь уходить, юная леди.

Это был приказ, ему следовало подчиниться без колебаний. И Уна ушла, проделав обратный путь в Итхр, где лежала без сна до самого рассвета, думая обо всем том, в чем обвинила ее София, и понимая, что это действительно правда.

Но она вернулась туда. Как только у нее появлялось свободное от патрулей время, а иногда и вместо них, она снова добиралась через все возможные порталы в мистическую Антарктику. И каждый раз, приходя, она просто сидела, иногда возле проруби во льду, иногда в пещере Софии. Она или молчала, или время от времени задавала вопросы. И каждый раз разговор заканчивался тем, что София сообщала ей еще какую-то правду о ней самой. И всегда неприятную. Недостатки Уны обнажались, как никогда прежде. Это был своего рода мазохизм. Но это было важно. Кто-то наконец заставлял ее расследовать собственные преступления. Кто-то наконец напоминал ей о пределах ее сил. И кто-то показывал ей путь возвращения.

Постепенно Уна отказалась от мысли получить Иммрал Софии. Сначала потеря казалась болезненной. Она ведь держалась за надежду, что сумеет изменить мысли Софии, если будет раскачивать их так и эдак, демонстрируя как можно больше раскаяния. Искупление по нарастающей. Это ведь должно было стать подходящим способом заполучить свое. Торг становился полностью альтруистическим. Заслужить абсолютную силу в момент, когда она уже больше ее не желала. Но Уна знала – и София знала, – что такой путь не откроется перед ней. В ней всегда осталась бы доля мошенничества.

А потом наступила ночь атаки трейтре, и Уна едва избежала гибели. Как только аптекари зашили ее руку, она вдруг отправилась не в Итхр, а в Антарктику и там с трудом пробивалась сквозь снежную бурю, – она не знала, возникла ли эта буря из-за сумятицы в ее собственном уме, или это был способ Софии повернуть ее назад, или просто часть Аннуна. Уна каким-то образом все-таки нашла дорогу к ледяной пещере и села, одинокая и дрожащая, у проруби. Она ждала, как ей казалось, несколько дней, хотя реально это могло быть лишь несколько минут в Итхре. Она ждала, пока рана на ее плече не начала обильно кровоточить, так что снег у ее ног стал алым.

В этот момент Уна подняла голову и обнаружила, что София рядом. Что она, вообще-то, сидит рядом с ней, а не напротив. София молча распахнула объятия, и Уна кинулась к ней и заплакала. Она рыдала, как не рыдала даже тогда, когда много лет назад узнала о смерти отца, в тот вечер, когда познакомилась с Ангусом. Она оплакивала Эллен, Клемента и остальных павших друзей. Она плакала по жизни, которую чуть не потеряла, и по нерожденным еще жизням, которые подвергла опасности. Она плакала, потому что понимала: пришло время уйти из рыцарей. Время оставить все, и Уна ненавидела себя за то, что негодовала из-за этого.

Наконец София отерла ее щеки жестким мехом своей куртки, и Уна встала и отправилась обратно в Итхр. Женщины не сказали друг другу ни слова. Но что-то между ними изменилось. Уна не возвращалась несколько дней. Достаточно долго, чтобы передать свою записку лорду Ричардсу и сообщить о своем уходе Лайонелу. «Слава богу», – только и сказал он. Когда Уна вернулась в Антарктику, она собиралась лишь попрощаться, и все. Она хотела просто поблагодарить Софию за все, что та сделала, – за ее утешение, но в основном за ее проницательность.

Но когда Уна прибыла туда и увидела, что София ее ждет – стоит перед пещерой, словно знала, что это последняя встреча, – Уна не удержалась от вопроса. Однако не успела она открыть рот, как София сказала:

– Нет, юная леди, я не отдам тебе мою силу.

Уна горько рассмеялась:

– Даже притом, что я намерена все оставить позади, я должна была сделать последнюю попытку.

София обняла ее:

– Тебе незачем стыдиться этой части самой себя. Но ты все равно не предназначена для того, чтобы обладать Иммралом.

Уна кивнула, сожалея.

– Однако я все-таки готова его отдать, – добавила София.

Она прижала ладонь к животу Уны и заглянула ей в глаза:

– Я отдам ее одному из твоих детей. Как тебе такое понравится?

Уна посмотрела на руку Софии, лежавшую на ее животе. Она словно впервые по-настоящему почувствовала своих близнецов под пальцами Софии, – та, похоже, разбудила их. Они как будто жадно рвались к той силе, которую София хотела им отдать. Уна прислушалась к своим чувствам. Она понимала, что это может означать: наблюдать, как один из ее детей становится более сильным, более харизматичным, чем была она сама. Готова ли она к этому? Была ли она действительно такой матерью, какой необходимо быть, чтобы подготовить ребенка к ответственности Иммрала? Уна думала об этом и знала, что готова.

– Девочка, – выдохнула она. – Отдай силу моей дочери.

В мыслях, в сердце девочка уже принадлежала ей, а мальчик – Ангусу. Уна знала, что это неправильно, но так уж получалось. И в то же время она чувствовала, что это верно, – передать силу другой женщине. Три поколения женщин, чтобы свергнуть Мидраута. Да, так оно и должно быть. Уна успокоилась.

Они провели ритуал прямо там, сразу, и пурпурный свет Иммрала Софии ярко сиял под ее руками, когда они сжимали живот Уны. Уна ничего не чувствовала, кроме легкого тепла, но знала, что все получилось, – увидела, как изменились глаза Софии.

Несколько месяцев спустя, когда акушерка положила близнецов на руки Уны, она утомленно всмотрелась в них – и увидела, что произошло. Одна пара глаз – красная; вторая – ярко-голубая. «Это было намеренно?» – пыталась понять Уна. Едва ли…

И когда Уна оправилась после родов, она вернулась в Антарктику, чтобы спросить об этом Софию. Но не сумела найти ни пещеру, ни Софию. Это исчезновение полностью подтвердило то, что София ее обманула, разделила силу между детьми, вместо того чтобы целиком отдать ее Ферн. И Уна почувствовала себя преданной так, словно София была ее родной матерью.

29

У меня голова идет кругом от того, что рассказала нам София. То, как моя мать ее обхаживала, умасливала, пытаясь выманить Иммрал для себя… Это выглядело так… неприятно. Я посмотрела на Олли и увидела в его глазах лишь смирение. Я понимаю, как сильно ранит Олли то, что мама хотела силы только для меня. Не сведет ли это открытие на нет все мои попытки заставить Олли чувствовать себя лучше с помощью письма, которое я сочинила от маминого имени?

Я невольно злюсь и на Софию тоже – ее трюк мог быть последним уроком для мамы, но он на годы разрушил наши с Олли взаимоотношения из-за моих красных радужек. А что это сделало с нашим миром? Это ведь значит, что ни один из нас не силен настолько, чтобы свергнуть Мидраута.

– Да, это удар, – произносит лорд Элленби. – Но мы хотя бы знаем теперь, с чем имеем дело.

Джин издает странный гортанный звук, и мне кажется, я понимаю ее. Еще одна дверь закрылась перед нами. Еще один путь к победе отрезан. Мы не можем найти Грааль или хотя бы выяснить, какие испытания нам могут понадобиться, чтобы доказать, что мы его достойны, и еще мы теперь не можем вернуть мой Иммрал. Теперь все надежды возлагаются на жалкую кучку измученных, осажденных танов и на моего брата, чья сила все еще не так сильна, как была моя, когда я ею владела.

– Но должен же быть где-то на планете еще один иммрал, – говорит Иаза, но я наблюдаю за Олли.

Его взгляд устремлен на Софию с напряжением, которого я не могу понять.

– Так, значит, ее можно передавать? Силу? – спрашивает он Софию.

– Да, это можно сделать, – отвечает она. – Но у меня ничего не осталось.

Олли поворачивается к Самсону:

– А то уравнение, что ты нашел… оно ведь определенно означает, что если кто-то передает свою силу другому иммралу, то у получившего сила неизмеримо возрастает?

Самсон медленно кивает:

– Я совершенно уверен, что оно говорит именно об этом.

Олли какое-то время молчит, ни на кого не глядя, что-то взвешивая в уме. Потом снова смотрит на Софию:

– Можешь мне показать, как отдать мою силу Ферн?

Все таращатся на Олли, все ошеломлены. Я же ни на что не способна…

– Что?.. – шепчу я.

Брат поворачивается ко мне:

– Все просто. Я хочу отдать тебе то, что осталось от нашего Иммрала.

У меня отвисает челюсть. Лорд Элленби что-то говорит, и все выходят из комнаты, кроме Софии, а та снова садится в кресло, в отдалении от нас.

Я хочу этого. Нечего и отрицать, я этого хочу. Но сила не моя, она никогда не была моей. Я никогда не была Избранной, как это называет Найамх. Да и Олли, если уж на то пошло. Мы не были избраны судьбой – нас выбрала наша мать в поисках силы, влияния, победы. Олли лучше бы передать Иммрал кому-то еще – лорду Элленби, или Джин, или Рейчел. Любой из них стал бы более скромным и щедрым получателем. Я пугаюсь, мне кажется, что во мне слишком много от нашей матери. Когда-то я гордилась этим, но не теперь.

Олли уводит меня в угол комнаты.

– Ты должен сохранить силу, – говорю я ему. – Ты лучше ею пользуешься, а мне она на самом деле не нужна.

– Ты не должна отказываться, Ферн, – улыбается брат. – Я. Ее. Не. Желаю.

Мне отчаянно хочется ему верить. Хочется верить, что брат не будет испытывать чувство обиды по отношению ко мне, как я к нему все эти последние месяцы.

– Перестань так думать, – говорит он. – Я же вижу твои мысли, помнишь? Я не стану обижаться, обещаю.

– Но почему? Я бы свою силу не отдала, повернись все иначе.

Не важно, как сильно мне этого хочется, я обязана сказать Олли правду: что я не так щедра духом, чтобы поступить, как он.

– Я знаю, – беспечно бросает он. – Но ведь это, по сути, ничего не значит?

Но это значит. Значит для меня. Заметив мои колебания, Олли вздыхает:

– Тебе нужна причина. Их три, Ферн. Первая: я слишком много ошибок совершил из-за этой силы, и, если она у меня останется, я совершу их еще больше. Я причинял боль людям, сам того не желая.

– Но я тоже причиняла боль своей силой! – возражаю я.

– Ну, это все между тобой и твоей совестью, – говорит Олли. – Как только я отдам ее тебе, делай с ней что хочешь. Я лично верю, что ты будешь поступать правильно, пусть даже в прошлом было не всегда так. Мне хватило времени, чтобы понять, каким злом может быть эта сила, и все равно это не помешало мне обращаться с ней неправильно. Вторая причина, – продолжает он, прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду. – Когда все это, так или иначе, кончится, я уйду из танов.

Я невольно разеваю рот. Бросит все? Этих прекрасных друзей, которых мы здесь нашли? Этот мир, где мы на своем месте? Олли криво улыбается, глядя на мое лицо:

– Знаю, ты не понимаешь. Но я не хочу продолжения того, что уже случилось со мной в этом промежуточном мире. Я могу, например, стать инструктором, чтобы поддерживать отношения со всеми, но что до реальных схваток… С меня хватит. – Олли замолкает ненадолго, потом понижает голос: – И третье. Я хочу расквитаться. За все, что я сделал с тобой. Тот костер. Предательства. Издевательства. За то, что я был с тобой настоящим дерьмом. Так можно сравнять счет?

Я киваю, а потом взрыв эмоций заставляет меня обнять Олли за шею. Он крепко прижимает меня к себе, и оба мы пытаемся без слов выразить, что мы значим друг для друга, – мы никогда не произносили этих слов.

– В любом случае, – говорит Олли, отодвигаясь, и его голос хрипит от непролитых слез, – это меньшее, что я мог бы сделать для сестры, которая сочинила письмо от нашей дорогой мамы, пытаясь убедить меня, что я был любим.

Я в очередной раз открываю рот:

– Ты знаешь?! Ну конечно… прочитал мои мысли! Дура же я, что забыла про твое умение!

– Вообще-то, я не заглядывал в твой ум, – смеется Олли. – Но я все понял в тот самый момент, когда ты отдала мне письмо в Итхре. Ты совершенно не умеешь врать, Ферн.

– И ты ничего не сказал? Почему?

Брат пожимает плечами:

– Незачем было. Письмо сделало именно то, чего ты от него хотела. И точно то, что было нужно мне.

– Заставило тебя понять, что мама и тебя тоже любила? – спрашиваю я.

– Нет. Заставило меня понять, что я не нуждался в маминой любви, когда…

Он смущенно умолкает. Конец предложения повисает между нами, теплый и полный смысла.

– Все это очень мило, – говорит София, и ее глаза блестят. – Но я уверена, что за дверями этой комнаты стоит множество людей, желающих знать, что вы решили.

Мы открываем дверь, чтобы впустить лорда Элленби в его собственный кабинет, а за ним входят Самсон, Наташа, Джин и, наконец, Иаза. Что-то мелькает между Иазой и Олли – со стороны моего брата это нечто вроде обещания. Как странно, что Олли думает, будто Иаза предпочтет его лишившимся Иммрала, в то время как Самсон обшарил все континенты в попытках вернуть его мне.

– Мы это сделаем, – усмехается Олли. – Ферн может его получить. У нее всегда было более сильное воображение.

Все начинают аплодировать, восторгаться, но я поверх всего этого смотрю в глаза брату. Это конец всем счетам между нами. Теперь, возможно, у нас есть шанс стать теми близнецами, какими нам всегда следовало быть.

30

Ритуал передачи Иммрала назначен на следующую ночь, и в Итхре я просыпаюсь, обливаясь потом. Возможность вернуть силу потрясла меня куда сильнее, чем я предполагала. Не только получить ее обратно: обрести полную силу. Потому что если эксперименты тех давних рееви не ошибочны, то передача всей силы Олли мне дополнит мою часть. Когда я говорила брату, что не чувствую себя достойной, – правда. А сообщение, что мама избрала меня для получения силы… это и вовсе рождает во мне уверенность, что мне не следовало эту силу иметь. И все же… Я все равно пройду через ритуал. Конечно пройду. Я за последние месяцы утвердилась среди танов как миротворец и планировщик, но я при этом потеряла часть себя. Теперь я обнаруживаю, что эта моя часть – часть, на которую я полагалась так долго, часть, причинившая так много страданий, – вообще не должна была стать моей.

Я часто гадала, какой бы я стала, как бы проходила моя жизнь, если бы мама осталась в живых. Теперь мои мысли ведут меня в совершенно другом направлении: какой была бы моя жизнь, если бы мама не нашла Софию или она сама не была бы рыцарем?

Папа давно уже упал для меня с родительских высот. Но мама… она стояла на пьедестале таком же высоком, как тот, на Трафальгарской площади, где я в прошлом году сражалась с Мидраутом. И я слишком долго возводила ее туда. Иногда казалось, что она вот-вот опрокинется, и тогда я прилагала все силы к тому, чтобы удержать ее на высоте. Уна Горлойс была яростной, бескомпромиссной матерью, которой следовало гордиться, и если даже она нехорошо поступила с Олли, то, конечно, это было плохо, но ничуть не умаляло ее. В конце концов, пылким людям иногда приходится совершать жестокие, неприятные поступки.

И меня переполняет чувство стыда из-за того, что мне понадобилось так много времени для признания в ней глубокого изъяна. Не следовало искать что-то особенное, то, что мешало мне это осознать. Нужно было лишь признать ту же самую причину, которая свергла с высот папу, – неравное отношение к своим детям. Чем лучше я узнаю людей, тем больше понимаю, что поведение человека по отношению к своим детям – знак того, что он собой представляет. Лорд Элленби отказался от себя ради безопасности других, пусть даже это погубило его в Итхре. Мидраут мысленно терзал дочь, но в Итхре пользовался ею для усиления своей репутации как семейного человека. Если мама выбрала величие для меня за счет Олли, это ведь немало говорит и о других ее выборах.

Горечь этого момента рождает во мне куда более сильное чувство одиночества, чем обычно. Вера мамы в меня уже не служит поддержкой. Это приговор. Связь, которой я теперь не хочу. И все равно я теперь должна нести эту силу. Я должна соответствовать ей, не ради мамы, а ради брата, ведь он так много принес в жертву, и ради других танов, живых и погибших.

Я пока что не получила силу, но я должна. Должна стать достойной ее, стать достойной их веры.

Я долго не спускалась вниз. Сегодня выходной, так что свободного времени уйма, а я не хочу сидеть дома с Олли и папой. К счастью, у Олли есть план.

– Пойдешь со мной сегодня? – спрашивает он, доедая тост с мармайтом.

– А ты куда собрался?

– Айрис и Пенн что-то для нас оставили. Они мне вчера сказали.

Найамх и Наташа? Я достаточно заинтригована, чтобы забыть обо всем остальном и отправиться за Олли в сияющий холод, говорящий о весне. На некоторых деревьях уже начинают появляться первые цветы, чистые и робкие. Мы почти все время идем молча. Нам больше не нужны слова. Понимание того, что Олли собирается сделать ночью, заполняет пропасть, которая некогда зияла, словно открытая рана, когда бы мы ни оказались рядом. Мы исцелились. Пластырь сорван, нарастает кожа, молодая, но уже не тонкая.

Мы идем к окраине Эппинг-Форест, древнему лесу, в котором так легко потеряться среди множества тропинок, пересекающих этот кусок земли сразу за Лондоном.

– Вот.

Олли показывает на некий символ, нарисованный на земле мукой – это пятиконечная звезда, ее самый длинный луч указывает направление. Оно приводит нас к стреле, выложенной из веток, – указание на сокровище для тех, у кого хватит любопытства последовать за ним. Через какое-то время мы выходим на поляну и тропу, что идет вниз, к озеру.

Несколько собачников и детишек, основательно закутанных, шагают по тропе. Мой собственный плащ с капюшоном достаточно хорошо скрывает мои шрамы, так что мне удается избежать подозрительных взглядов. Красная лента развевается на одном из стеблей камыша, растущего вдоль края озера.

Мы, должно быть, выглядим странно, когда вытягиваем шеи, стараясь понять, не прячется ли кто-нибудь в камыше, и стараясь не свалиться в воду.

– Вот! – говорю я, доставая маленькую коробку, привязанную к одному из стеблей.

Стебель ломается в моей руке, а Олли подходит ближе, когда я открываю коробку, чтобы посмотреть, что внутри. Крошечный буклет вложен в пластиковый пакет для защиты от воды, – его обложка украшена символом танов. На первой странице кто-то написал: «Помните. Запишите здесь имена ваших любимых и утраченных, и мы будем вспоминать их с вами». Внизу написано другим почерком – я узнаю его по отчетам патрулей, это почерк Наташи, – добавлены слова: «Никогда не забывайте».

Дальше страницы заполнены именами. Их больше, чем мне казалось возможным, судя по маленькому тайному мемориалу в малоизвестной части восточного Лондона. Первыми я узнаю имена погибших рыцарей и танов – Брендон, Райф, Феба, Рамеш и Сайчи, Эмори… Их записали Наташа и Найамх. Но дальше идут имена, записанные разными руками, список погибших почти такой же, как бегущий мемориал в Тинтагеле. Несколько имен сопровождаются объяснениями и рисунками. Кто-то нарисовал любимую кошку и написал: «Мидж сбила машина на прошлой неделе, а я нашел кошку тогда, когда мы вернулись после кремации. Надеюсь, вы не возражаете».

Внизу написано рукой Найамх: «Если кто-то возражает, пусть обратятся ко мне. Это ради памяти любого, кто нам дорог. И я добавлю имя – Гэвин. Он был моим воображаемым другом в детстве, когда у меня не было реальных друзей. Мне бы хотелось, чтобы вы и его помнили тоже. Может, он сумеет развлечь Мидж».

Под записью Найамх другие люди добавили: «Да упокоятся в мире Гэвин и Мидж, Гэвин и Мидж навсегда!», а кто-то даже нарисовал мальчика, которого я сочла за Гэвина, с кошкой на плече. Обмен репликами продолжается в тетради дальше, это маленькие веселые капли среди имен потерянных. Чувство единства все нарастает, тетрадь словно начинает жить собственной жизнью, когда люди из глубины сердец обращаются к любимым, реальным и воображаемым. Когда мы добираемся до конца, я достаю из кармана авторучку и с согласия Олли добавляю: «Уна Горлойс – она была нашей мамой, но мы никогда по-настоящему не знали ее. Она для нас отчасти реальная, отчасти воображаемая, отчасти героиня, отчасти злодейка. И это хорошо. Я сейчас пишу ее имя не для того, чтобы помнить, а для того, чтобы ее отпустить».

Олли сжимает мое плечо. Запись ощущается как некий экзорцизм. Это для меня способ – при всей той силе, что я получу, – отделиться от матери и от той жизни, какой она хотела для меня. Когда я закрываю тетрадь и снова укладываю ее в пластиковый пакет, а потом в коробку, я ощущаю, как груз маминых ожиданий сваливается с моих плеч. И путь, по которому я пойду теперь, – это мой собственный путь.

31

Когда я приземляюсь в Аннуне, в воздухе витает некое странное ощущение. Это чувство ожидания, что исходит не только от моих друзей-танов, чьи глаза смотрят на меня с надеждой и волнением, но и из самого воздуха. Как будто маленькие инспайры, что продолжают наполнять силой Тинтагель, удерживать вместе его крошащиеся камни, ждут, когда я получу наследие. Впрочем, это может быть обычная нервозность.

Рыцарский зал пуст, когда я вхожу в него. Я немного рано явилась, так что, наверное, удивляться не стоит. Выхожу на середину комнаты, меня влечет огонь, потрескивающий под каминной полкой. И там, в углу, кресло, в котором я прежде сидела, в стороне от всех. Потом его заняла Сайчи, до того, как принесла свои плоды дружба, предложенная ей ее полком. Эта комната вовсе не пуста: она полна призраков. Здесь Сайчи. Рамеш перед камином, в кругу друзей. Рядом с ним Феба, устроилась на подлокотнике дивана, смеется, ее глаза приглашают меня присоединиться к ним. А вон там, у столов лейтенантов, – Райф погрузился в записи патрулей. И вокруг меня весь старый полк бедеверов: Вьен, Линнея, Майлос – и в их громком смехе отражаются шрамы жестокой битвы. Брендон заглядывает в дверь, на его плече сидит морриган с колпачком на голове. В это мгновение все они здесь, со мной. Я постоянно ощущала тяжесть потери друзей, но прямо сейчас ощущаю тяжесть их присутствия. Они как будто напоминают мне о том, что на самом деле важно, направляют меня к человечности, перед тем как я обрету нечеловеческую силу.

Я была уверена, что к этому часу сегодняшний патруль должен был уже вернуться. И начинаю тревожиться – а что, если Мидраут прослышал о наших планах и сделал что-то ужасное, чтобы нас остановить? Что, если он атаковал достаточно рыцарей для того, чтобы даже с полным Иммралом я не смогла ему противостоять?

Я уже собираюсь повернуться, когда чьи-то ладони закрывают мне глаза.

– Ты как, готова? – шепчет мне в ухо Самсон.

Отодвигаю его руки и поворачиваюсь к нему лицом. За его спиной в дверь понемногу входят остальные.

– Я подумал, может, тебе нужно немножко побыть одной, так что попросил всех постоять за дверью, – говорит Самсон.

Я киваю, мое сердце переполнено чувствами. Как этот человек, который знает меня всего несколько лет, лучше меня самой сумел понять, что мне нужно?

Мои друзья рыцари молчат, но это не подавленное молчание. Проходя мимо меня, они пожимают мне руку или немного грустно улыбаются. Но одного человека среди них нет.

– Где Олли? – спрашиваю я.

– Он уже ушел вперед, – объясняет Наташа.

– Думаю, ему тоже нужно побыть одному, – добавляет Найамх.

София нам объяснила, что ритуал пройдет легче и эффективнее, если мы проведем его в месте, особо значимом для Аннуна. И все мы согласились на одном. Мне не слишком приятна мысль о возвращении туда – это всегда было местом обещаний и опасности, местом, где душа обнажается и где ее испытывают самым непредсказуемым образом.

Стоунхендж.

На этот раз здесь нет огромного собрания сквайров, танов и фей. Здесь только мой брат и я, лорд Элленби, Джин, Наташа и София. Мы проходим через портал из Тинтагеля на ослепительный солнечный свет. Но сейчас здесь кое-что изменилось: трава сохнет, и то же, думаю я, происходит с самим Стоунхенджем. В сложном рисунке из костей на каждом камне – пробелы, словно черепа и берцовые кости, некогда все соединявшие, рассыпались. А оставшиеся кости зловеще потрескивают.

Мой брат сидит на каменной плите в центре круга – это тот камень, на который сквайры должны проливать кровь, чтобы начался турнир.

– Дадите нам минутку? – говорю я остальным, и они остаются на месте, когда я иду по траве.

Я молча сажусь рядом с Олли, положив руки на колени ладонями вверх, – это подношение. Он кладет руку на мою – легко, невесомо.

– Я бы не расстроилась, если бы ты передумал, – вру я.

– Я не передумал. Просто прощаюсь, только и всего.

– Но ты же не умираешь, – неловко шучу я. – Ты станешь обычным красивым и популярным парнем, который сражается в тайной армии.

Олли чуть заметно улыбается, словно насмехается надо мной. Я это принимаю. Он добровольно отдает мне силу, но это не значит, что это легко. Легко предположить, что Олли может повернуть назад или не захочет этого делать, если расстроится из-за невысокой оценки приносимой им жертвы. Поэтому я прислоняюсь к нему, опускаю голову на его плечо, а он прижимается лбом к моей голове. И пока он прощается с тем, кем был, я молча благодарю за то, что он делает.

Наконец брат крепко сжимает мою руку:

– Ладно. Я готов.

И, словно услышав его издали, София шагает вперед.

– Возьмитесь за руки, – говорит она, и Наташа переводит. – Это будет немножко не так, как с вашей матерью, потому что ее я использовала в качестве проводника. Но главное я помню.

Мы с Олли соединяем руки над каменной плитой. Я не знаю, брат дрожит или я. Сосредоточиваюсь на его руках и крепче упираюсь ногами, чувствуя под ними мягкую землю.

– Теперь Олли, – кивает София. – Помнишь, что ты должен делать?

– Да.

– Будет больно, – предупреждает София. – Направь Иммрал в руки. Весь, целиком. Давай.

Олли решительно стискивает зубы. Его глаза смотрят на меня, но он сосредоточен на некой внутренней борьбе. Это невероятно странное ощущение – быть так тесно связанным с кем-то. Его руки сжимают мои руки, его глаза смотрят в мои глаза – и при этом Олли так далеко, потому что в его теле бушует война. София говорила нам, что это похоже на то, как если бы ты выкачал из себя кровь – всю, до капли, – в огромный шприц и влил ее в кого-то другого. Она не приукрашивала болезненность процедуры, и теперь я, увидев кровь, сочащуюся из носа и ушей брата, понимаю, каких усилий это ему стоит.

– Прекрати, Олли, – тихо говорю я.

Его фиолетовые глаза впиваются взглядом в мои ореховые, пока белки не наливаются кровью и что-то там не лопается.

– Прекрати, – уже более настойчиво повторяю я.

Из его глаз капает кровь.

– Ты должен пробиться сквозь боль, – настаивает София.

– Нет, – возражаю я, пытаясь отодвинуться, – это его убьет!

Я понимаю, что происходит, когда начинают кровоточить глаза иммрала. Он уходит. Врачи нас предупреждали, что, если такое повторяется слишком часто, есть риск повреждения мозга.

– Все в порядке, – одними губами произносит Олли, хотя я и знаю, что он лжет. Он не отпустит мои руки, и он не остановится.

Потом происходит нечто странное. Наши руки – мы просто держимся друг за друга – слипаются. Кожа Олли разогревается, будто он горит изнутри. Он такой горячий, что я ощущаю, как на моих собственных ладонях вздуваются пузыри. Можно подумать, что где-то внутри поджидала кипящая вода, и теперь она с неизмеримой силой вдруг хлынула, и ее удерживает лишь плотина его кожи.

– Готово? – спрашивает София.

Олли кивает.

– Ты знаешь, что должен делать?

Олли наконец закрывает глаза. Он глубоко вдыхает… и выдыхает. И с этим выдохом он освобождает то, что удерживало внутри его силу, чем бы это ни было. Теперь я должна вынести боль, должна ее принять. Я стараюсь прояснить мысли, приветствовать ее, но мое тело восстает. В моих венах не хватает места для неразбавленного Иммрала, смешивающегося с моей кровью. Как будто миллион иголок вливают в меня силу через ладони, и это одновременно и знакомо, и странно. Я помню это ощущение – словно ты можешь протянуть руки и приказывать воздуху.

Но есть и кое-что новое. Мурашки в моем затылке искрятся, потом вспыхивают. Некое дремлющее существо – остатки моего собственного Иммрала, высосанного в прошлом году Экскалибуром, – выходят из спячки. Уколы разбегаются по моему черепу, вниз по плечам, стремясь к вулканической боли от Иммрала Олли, который пробивается вверх по моим рукам. Две силы бегут вверх и вниз по рукам, замедляясь, когда сближаются. А потом с безупречной точностью касаются друг друга.

Все мое тело пылает, и это намного хуже, чем в ту ночь в Уонстед-Флэтс, когда мой брат принес меня в жертву банде хулиганов. Но на этот раз жар очищает. Очищает от тела, от той личности, которой я всегда была – полной сомнений, страхов, гнева, – смывает слабость. Мой Иммрал, знакомая сила, растягивается, бежит по телу как стремительный автомобиль, его поддерживает Иммрал Олли. Это некое белое пламя, фейерверк, взрыв страсти. Та половина силы, что принадлежала брату, новая для меня и моего тела половина, немного медленнее, но так же сильна. Она горит тяжело, как вулканическая лава.

Я слишком большую часть своей жизни провела в мыслях, но теперь я ощущаю каждую клеточку своего тела, чувствую каждое сухожилие и хрящ, знаю, как они связаны между собой… Ощущаю траву под ногами, и совсем не в абстрактном смысле: чувствую каждую отдельную травинку и то, как она сгибается под моим весом. А под ними я ощущаю землю, гравий, и кости, и жуков, что движутся подо мной. Я их чувствую сквозь почву – от основания камней Стоунхенджа и до их вершин. Слышу воспоминания сновидцев, чьи кости лежат здесь. Зуб, выпавший у семилетнего мальчика и отданный во сне фее. Бедренная кость возрастом во много столетий – ногу отрубили во время битвы и сожгли в честь Андрасты и ее близнеца. Череп некоего гения, давно забытого, но почитаемого в свое время, – его история была так ценна для Мерлина, что он тайком использовал его при создании этого монумента.

На какое-то мгновение я мельком вижу идею реальности и снов в головах фей, вижу Итхр их глазами и это место, где защищают фей, но также и нападают на них. Где их порабощают, но при этом боготворят. Я начинаю понимать, каким странным должно быть существование фей и насколько же они могущественнее тех, кто их создал.

Наконец боль, текущая из рук Олли, ослабевает, и я открываю глаза. Боль, может, и прошла, но я уже не та женщина, которой была. Я чувствую, как Иммрал потрескивает вокруг меня и внутри меня. То ощущение тяжести в затылке, которое прежде я должна была вызывать с большим усилием, превратилось в постоянную приятную щекотку. И Аннун тоже кажется другим. Там, где я раньше видела то, что видел любой обычный человек, теперь неяркие инспайры толпятся вокруг моих друзей-танов. И я ловлю воспоминания, что кричат из костей Стоунхенджа натиском голосов, и журчание миллиона забытых историй, что плывут в воздухе в поисках кого-то, кто придаст им вещественность.

Я хочу придать им вещественность. Хочу все исправить. Хочу призвать инспайров и приказывать им.

– Как ты себя чувствуешь, Ферн? – спрашивает лорд Элленби, и я понимаю его заботу.

Ко мне через безвоздушное пространство плывет некое воспоминание: о давнем восхождении Мидраута.

В ответ я раскрываю ладонь и призываю инспайров внутри моих костей, потому что их гораздо больше во мне, чем снаружи, в Аннуне. Я отпускаю руку Олли и провожу ладонями по своему новому телу. Вокруг и сквозь меня потрескивает фиолетовый свет моего Иммрала.

32

Олли пошатывается, и я ругаю себя за то, что слишком увлеклась своей новой силой и забыла о том, кто дал ее мне. Я подхватываю его прежде, чем он падает. Он смотрит на меня налитыми кровью глазами. Они уже не голубые, какими были прежде, и не фиолетовые, как в несколько последних месяцев. Они ореховые, как и мои… были. Я сопротивляюсь желанию достать зеркало и проверить, фиолетовые ли теперь глаза у меня. Я ловлю обрывки воспоминаний Олли, порхающие, как бабочка, в мои пальцы, лежащие на его руке. Он бежит по Лондону со смеющимся Иазой, который строит гримасы, изо всех сил стараясь заставить моего брата забыть о тяжести, давящей на него. Тяжести его Иммрала. Я в первый раз смогла использовать то, что всегда было половиной силы, принадлежащей Олли. Теперь она моя, вся целиком. Радость и страсть, наполняющие Олли при этом воспоминании, вливаются и в меня, и я уже не совсем понимаю, где кончается мой брат, а где начинаюсь я.

– Ты как, в порядке? – спрашивает Олли, и я нервно смеюсь.

«Я более чем в порядке, – хочется мне сказать. – Я непобедима!»

Я ощущаю в теле брата усталость. Боль. Воспоминание о пережитом им испытании пронзает мой мозг, показывая, как много он отдал. Я чувствую его потерю как железо, но поверх того – более насыщенный вкус, запах бергамота, примиряющий Олли с самим собой и с его прежними ошибками.

Иаза подходит к Олли с другой стороны.

– Давай-ка мы тебя приведем в порядок, – говорит он и тянется к моему брату, чтобы ладонями отереть кровь с его лица. Я так ярко вижу неистовое напряжение между ними, что отшатываюсь, предоставляя их друг другу.

– Ты потрясающе выглядишь, – говорит Самсон, держась поодаль.

Я ощущаю его неуверенность, но также его гордость за меня, а еще он очень рад, что расстался с собственными сомнениями ради того, чтобы это произошло. Я отмахиваюсь от пространства между нами, прижимаю губы к его губам.

– Спасибо, – шепчу я.

Прежняя Ферн захотела бы, чтобы Самсон понял подтекст: она посмотрела бы на него с излишней пристальностью, стараясь донести свою мысль. Той Ферн, какой я стала теперь, это не нужно. Я чувствую Иммралы, сверкающие в моем горле, они наполняют мои слова искренностью.

Самсон, улыбаясь, отступает назад. Но я вижу, в каком он замешательстве. И понимаю это: в конце концов, я ведь была там, когда Мидраут обрушил на толпу всю мощь своего Иммрала. Я знаю, как это странно – ощущать, что чьи-то желания и чувства вливаются в тебя, а ты не владеешь собой… Это некое желание, но не то, которое мы с ним разделяли в последние месяцы. На секунду я испытываю соблазн потянуться к Самсону и успокоить его сомнения капелькой Иммрала.

– Не вернуться ли нам в Тинтагель? – говорит лорд Элленби. – Уверен, Джин хочет провести несколько тестов, как мы договорились, а, Ферн?

– Хорошо, – киваю я.

Ее эксперименты будут психологическими, а мне только и хочется, что проверить возможности своей обновленной силы, их пределы – или отсутствие пределов. Мне хочется показать Лэм, что мы с ней можем делать теперь, когда я сильнее прежнего. Я беру Олли за руку, и мы возвращаемся к порталу.

Самсон и лорд Элленби идут впереди, тихо разговаривая, а я сопротивляюсь искушению дотянуться до них своей силой и подслушать их мысли.

– Подожди, пожалуйста! – на ломаном английском окликает меня София.

Но это скорее приказ, чем просьба, – возможно, трудно отказаться от привычки обладания Иммралом. Она нетвердой походкой идет к нам, и я отстаю, чтобы позволить ей взять меня под руку.

– Иди-иди! – говорит София, жестом поторапливая Наташу.

Наташа с любопытством оглядывается на нас, присоединяясь к Олли и Иазе. Я на мгновение задумываюсь, как София собирается со мной разговаривать, учитывая, что мой испанский в лучшем случае минимален, – но тут она говорит с насмешкой:

– Тебе ведь больше не нужен перевод?

И тогда происходит нечто странное. Волна эмоций вливается в меня сквозь тонкую, как бумага, кожу руки Софии. Это сходно с тем вкусом, что я ощущала, прилагая свой Иммрал к другим людям и предметам, но только теперь он более выражен, более тонок. Я вижу в глазах Софии ряд воспоминаний, лежащих одно на другом, как несшитые листы книги: визит моей матери к Софии много лет назад, таны, друзья Софии в годы ее молодости и разочарование и жажда на их лицах, когда она сказала им, что не хочет пользоваться своим Иммралом. Сквозь все это я различаю единственный, все связывающий вопрос: «Что ты собираешься теперь делать со своей огромной силой?»

До этого момента я думала об Иммрале только как о средстве победить Мидраута. В конце концов, это ведь было главной целью моей жизни в последние два года. Победа всегда казалась настолько невозможной, что ничего, кроме этой идеи, не существовало. Но теперь я в первый раз понимаю, что если мы преуспеем, то наступит будущее без Мидраута. Время, когда мой Иммрал будет не нужен для войны. Что случится со мной, когда у меня уже не будет цели? Что случится с любой огромной силой, когда она уже не будет направлена к некой «идее добра»?

– Почему вы отказались от силы, если могли использовать ее против людей вроде Мидраута? – спрашиваю я Софию.

Я произношу это вслух, но добавляю к словам немного Иммрала и посылаю их через ее руку, чтобы она меня поняла.

Ответ звучит почти мгновенно в потоке воспоминаний и бурных эмоций:

– Власть никогда меня не интересовала. Я хотела жить просто. Спасение мира выглядит веселым делом, но не тогда, когда ты действительно обязана это делать.

– Не согласна, – думаю я, потом добавляю: – Вы когда-нибудь сожалели о том, что отдали Иммрал?

– Нет, – тихо говорит София. – Никогда.

– Вы думаете, я – тот человек, который достоин Иммрала? – спрашиваю я.

– Не могу сказать, – мысленно отвечает София. – Ответ будет меняться от мгновения к мгновению, в зависимости от твоих действий. Если ты хочешь доказать, что достойна, тебе придется обдумывать каждый свой поступок, рассматривать его под разными углами, исследовать, делаешь ли ты это для себя или для других.

София представляет длинную дорогу, что вьется через пустыню, через джунгли, по льду, идет вверх и резко опускается вниз, и я наконец не вижу, где началась мысль. Я понимаю, что она пытается мне сказать: все, что я делаю с этого момента и впредь, необходимо будет оценивать с точки зрения того, кто я теперь, и важностью того, что привело меня сюда. Я должна буду разбираться, держусь ли я твердо главного, или на самом деле цель слегка сдвинулась. И понимание того, что ждет меня впереди, победим ли мы Мидраута или нет, обрушивается на меня.

– Ты испугалась, – говорит София.

Я киваю.

– Хорошо. – Указывая в сторону небольшой группы, что ждет нас у портала, чтобы вернуться в Тинтагель, она посылает мне последнюю мысль: – Прислушивайся к ним. Всегда прислушивайся к ним. Пусть они станут твоими ангелами-проводниками.

И словно вызванное ее советом, нечто материализуется на моем запястье: браслет с луной и звездами, который Самсон подарил мне в Итхре. Не указующий ангел – нет, путеводная звезда.

– Все хорошо? – спрашивает Самсон, когда мы подходим.

– Да, – отвечаю я и оборачиваюсь, чтобы бросить последний взгляд на Стоунхендж.

Я все так же вижу корни, что тянутся из его основания, вроде паутины, раскинутой над Аннуном, – она все в этом мире связывает воедино через нити разделенного воображения. Я позволяю Самсону помочь мне войти в портал и выхожу в центре Тинтагеля, в толпу ожидающих танов. Они лишь бросают взгляд на фиолетовый свет, играющий вокруг моего тела, и разражаются криками и аплодисментами. Я замечаю за спинами Рейчел и Наташу, их глаза сияют. И Чарли здесь, на ее лице играет странная улыбка. Но она, единственная из всех ожидающих, уходит прочь.

На глазах у всех я иду к одной из крошащихся стен. Серое ничто – промежуточный мир, сотворенный Мидраутом, заглядывает сквозь щели в камне и известке. Я оглядываюсь на Софию:

– Вы меня спрашивали, что я буду теперь делать с моей силой… – Я кладу ладонь на камень и чувствую, как ослабевшие инспайры внутри его оживают от моего присутствия. – Я собираюсь делать вот что.

Закрываю глаза, собираю силу и те инспайры, что всегда как будто оставались в моих костях, и посылаю их через кончики пальцев. Они отвечают на мой призыв, бросаются наружу, в камень, заделывая трещины, а потом прыгают вверх, вверх, вверх, чтобы зачинить купол. Я вызываю воспоминания о соборе Святого Павла и почитании, что царит в нем в Итхре, – и из парапетов вырываются ангелы, нагие и мощные, как камень, из которого они вышли. Я бросаю инспайры на землю вокруг, и из нее снова появляются плющ и жимолость, плющ вьется снаружи по стенам замка, и на нем появляются неяркие цветы. Голая ива в центре сада покрывается бутонами и не развернувшимися еще молодыми листьями, нежными, как утреннее солнце.

Истощившись, я наконец открываю глаза и отхожу от стены. Вокруг меня все выглядывают из окон и изумленно и радостно восклицают при виде произошедшей перемены. Моя ладонь покрылась пузырями и покраснела, а когда я присматриваюсь к ней, то вижу, что кожа не обожжена – она отделилась, словно я отдала Аннуну реальную часть своего тела.

София берет мою руку, всматривается в рану.

– Это был не твой Иммрал, дитя, – говорит она, впервые глядя на меня с теплотой в глазах. – Это была твоя душа.

33

Второе, что я пытаюсь сделать с помощью Иммрала, – возвращение фей. Я вспоминаю истории, которые мы в прошлом году рассказывали над распростертым телом Мерлина, вливая всю силу моего Иммрала в инспайры в руках, – но не появляется ничего, кроме едва заметного очертания человеческой фигуры. Воскресить богов не в моих силах.

Потом я пробую найти Экскалибур. Мерлин и Нимуэ говорили мне, он появится, когда я буду готова. Все поняли это так, что этим моментом должно стать оживление моего Иммрала. Они не могут заглянуть мне в сердце. Ведь я до сих пор боюсь, что буду недостаточно сильна, чтобы обладать им, и боюсь в такой попытке снова израсходовать всю мою силу. Втайне я даже рада, что феи это поняли и проявили милосердие ко мне.

София остается в Тинтагеле на несколько недель, чтобы помочь мне управляться с новым Иммралом. Какие-то части силы мне знакомы, но это вроде того, как вести суперавтомобиль, когда прежде ты водила только старый папин «фиат».

– Нет, ты должна действовать мягче, – говорит София, и Наташа переводит.

Мы в душной подземной комнате, где держали змей. Рееви и венеуры изучали их после смерти Эллен, стараясь найти способ использовать тварей к нашей пользе или сделать их безвредными, но пока что их попытки бесплодны. Я стараюсь переделать змей в нечто новое, превратить скрепляющий их Иммрал во что-то такое, что мы могли бы применить. Но, как и выяснил Олли, когда обладал силой, этот Иммрал скручен так плотно и так запутанно, что все мои действия только злят тварей.

Я в отчаянии швыряю свой Иммрал в одну из них. Фиолетовый свет из моих рук разбивается, как тарелка, которую бросили об стену. А змея даже не отшатывается и не пострадала – она поглощает мою силу, как сливки.

– Она что… подросла? – шепчет Наташа.

Змея как будто стала длиннее, ее серая кожа поблескивает пурпуром.

– Ты ее накормила, – говорит София. – Глупая девчонка!

– Ну, сама попробуй! – огрызаюсь я. – Ох, нет, погоди, ты же не можешь, ты отдала Иммрал…

София бросает на меня взгляд, полный глубочайшего разочарования, а потом, прихрамывая, выходит из комнаты. Наташа неловко похлопывает меня по плечу, а змеи в углу комнаты извиваются и шипят на нас. Чего Наташа не знает – не может знать, – так это того, как мне хочется использовать Иммрал для того, чтобы понравиться Софии. Если бы мои друзья поняли, как часто у меня возникает такое желание, они бы больше и близко ко мне не подошли.

Правда в том, что, имея силу всего несколько дней, я уже испытываю больше симпатий к Себастьяну Мидрауту, чем когда-либо прежде. Меня всегда изумляло то, как он отдалился от других людей, как решителен был в том, чтобы навязать им свою волю. Но если Мидраут всегда обладал этой силой, то, пожалуй, он никогда и не заводил настоящей дружбы, как я. У него и шансов-то не было. Мои друзья и коллеги доверяют мне, доверие это возникло постепенно и естественно за прошедшие годы, и это мой якорь. Я не могу их предать. Но это трудно, и с каждым днем становится все труднее.

– Выйдем на свежий воздух, – говорит Наташа, уводя меня из подвальной комнаты.

Мы проходим через галерею, где харкеры через наушники слушают, что происходит в Лондоне. Мне не хватает Рейчел, сидящей за своим столом, пусть даже я и рада, что она наконец получила заслуженное повышение. Теперь на ее месте сидит Бен, хмурится над своими записями и бормочет:

– Я тебя не слышу, страж, говори разборчиво, бога ради!

Я мысленно возношу молитву о том, чтобы Бен не пропустил важное сообщение, которое убережет от опасности Самсона, Олли и Неризан, – они сейчас в патруле.

Мы не спеша выходим в сад. Здесь только горстка венеуров и аптекарей. Я мельком думаю о том, чтобы навестить Лэм, может быть, галопом промчаться на ней по городу, – и тут я слышу смех. Это теперь такой редкий звук, что в Аннуне, что в Итхре, и меня тянет к нему, как море к луне.

Смеются двое – Чарли и лорд Элленби, они на лужайке бросают палки для Локо. Я никогда не видела их обоих такими раскрепощенными. Лорд Элленби что-то говорит, на его лице неловкая улыбка, а Чарли смотрит на него так, что у меня все переворачивается внутри. Так она прежде смотрела на своего отца, только на этот раз в ее взгляде еще и искреннее доверие.

– Хочешь, подойдем к ним? – спрашивает Наташа.

Я качаю головой. Там для меня места нет. Но когда мы уже уходим, Чарли замечает меня и машет рукой.

– Как дела, мисс Кинг? – спрашивает лорд Элленби.

Его официальность – новый удар для меня, теперь я для него просто одна из танов. А Чарли – это Чарли.

– Не так чтобы очень, – честно отвечаю я.

– С ней все будет в порядке. Просто ей нужно освоиться в новом теле. – Наташа улыбается мне, стараясь утешить.

– Это все из-за тех змей? Которых сделал мой папа? – с тревогой спрашивает Чарли.

– Кажется, лучшее, что я могла бы сделать с помощью своего Иммрала, так это изменить их, – говорю я. – Но все мои попытки лишь делают их еще сильнее. Я не могу с ними справиться, хотя теперь у меня полная сила.

Чарли отворачивается от нас, и лорд Элленби мягко кладет руку на ее плечо. Он что-то говорит, и я пользуюсь своей силой, чтобы его услышать.

– Ты не он, Чарли. Ты не отвечаешь за то, что он делает.

– Я знаю, – шепчет она. – Это я знаю…

Но не похоже, чтобы она действительно в это верила. А я испытываю новый толчок, вызванный симпатией к ней, – ведь было бы так легко заставить ее поверить… Она бы почувствовала себя лучше, ведь это бы ей помогло? И это я могу сделать. Моя рука дергается в сторону Чарли. Всего лишь маленький толчок по ее уму…

– Может быть, – говорит Наташа, обеими ладонями сжимая мою руку, – нам не следует смотреть на все с точки зрения Иммрала?

Это привлекает внимание лорда Элленби и Чарли. Шанс потерян. Я всматриваюсь в лицо Наташи, когда лорд Элленби спрашивает, что она имеет в виду. А потом тихонько заглядываю в ее ум, чтобы понять, догадалась ли она о моем намерении – и остановила ли меня сознательно, или это просто совпадение. Но нахожу лишь глубокое удовлетворение оттого, что она в Аннуне, хотя у меня и возникает чувство, что в Итхре она от удовлетворения далека. В реальном мире Наташа не может быть той, кто она есть на самом деле, ее тело отделено от ума. А в Аннуне они едины. Я отшатываюсь, внезапно осознав, что я же хотела лишь понять, знала ли она о моих намерениях… я совсем не хотела заглядывать глубже.

– Отличная мысль, – говорит тем временем лорд Элленби. – Все исследования, проведенные Джин и Иазой, заставляют предположить, что инспайр противоположен Иммралу. Возможно, мы используем неправильное оружие?

– Вы могли бы провести эксперимент, – предлагает Чарли, и ее глаза вспыхивают, как всегда, когда кто-то упоминает о науке.

– Неплохая идея, – соглашается Наташа. – Ведь были некоторые рыцари, которые не превратились в слуа? Амина не стала, и Олли потом пришел в себя. А заставить змей проникнуть в Ферн и вовсе не удалось…

– Я всегда полагала, что это из-за моего Иммрала, пусть даже тогда он не работал, – говорю я.

– Но змеи уже начали пробираться в Олли, разве нет? – напоминает лорд Элленби. – А у него в тот момент было больше силы, чем у тебя.

Я обдумываю его слова.

– Вы считаете, дело в моем воображении?

К этому времени, когда остальные рыцари вернулись из патруля, у лорда Элленби, Чарли, Наташи и меня готов план. Мы собрали всех танов Тинтагеля в центральном зале, под куполом портала. Локо в восторге – он никогда не видел такого множества людей в одном месте. Он переходит из рук в руки, и его поощряют, почесывая живот.

– Что происходит? – спрашивает Самсон, целуя меня в щеку, когда присоединяется к собранию.

– Наука, – усмехаюсь я.

Впервые после восстановления Тинтагеля я чувствую твердое основание под тем, что делаю и что я определенно права.

– Садись-ка вон там, вместе с остальными морскими свинками, пожалуйста, – говорю я.

Самсон растерянно улыбается, но уходит, чтобы поговорить с Рейчел, которая сияет после ночи, проведенной на верхних балконах замка на неистовом ветру Аннуна.

– Неужели мне нельзя сначала смыть с себя пот и конский запах? – жалуется Олли.

– Нет времени, пьянчуга. Двигайся давай!

Когда все рыцари смешались с остальными танами, лорд Элленби поднимает руку, заставляя всех замолчать. А меня вдруг поражает тот факт, что всего два года назад это круглое пространство едва могло вместить всех сквайров. Теперь же каждый тан Тинтагеля сидит свободно, как и множество танов из других сообществ.

– Нам нужны волонтеры, чтобы проверить одну теорию, которая поможет нам бороться со слуа, – говорит лорд Элленби.

Несколько танов тут же горячо поднимают руки.

– Не так быстро, – улыбается лорд Элленби. – Боюсь, нам нужно некое особенное качество. Ферн?

Я закрываю глаза, взывая к той части моего Иммрала, которая позволяет мне видеть инспайров, создающих каждый объект в Аннуне. Эта часть имеет другое назначение – то, которое я лишь недавно осознала. Потому что я могу видеть инспайров внутри сновидцев и авентуров. Я однажды увидела их в Самсоне, перед тем как начала тур по Круглым столам Аннуна. Когда я снова открываю глаза, все вокруг залито голубым светом. Он пульсирует в тех местах, где я недавно починила крошащиеся стены Тинтагеля, и гобелены, и росписи. Но сейчас я сосредоточена не на декоре, а на людях.

Я не могу так сразу различить отдельные лица, потому что вижу только инспайры, но я узнаю некоторые очертания. Фигуры Самсона и Олли, Наташи и Найамх знакомы мне так же хорошо, как моя собственная. Они ярко светятся инспайрами. Я легко касаюсь их рук, и лорд Элленби отправляет их на одну из галерей. А я иду вдоль остальных, выбирая каждого, кто светится инспайрами ярче, чем другие. К тому времени, когда я закончила, выбранными из всего множества оказались около двадцати танов, и теперь угол, где они стоят, так ярок, что мне трудно туда смотреть.

– Это все, Ферн? – спрашивает лорд Элленби. Его фигура очерчена голубым светом.

– Почти, – отвечаю я. – Есть еще двое.

Я подхожу к той фигуре, что стоит позади всех, за пределами купола. И касаюсь ее руки.

– Я? – недоверчиво спрашивает Чарли. – Я не тан!

– Это не важно, – говорю я. – Мы ищем воображение, а твое ярче, чем у всех здесь присутствующих.

Я не вижу выражения лица Чарли, но я его ощущаю. Инспайры внутри ее словно танцуют от удивления и радости.

Я поворачиваюсь к лорду Элленби:

– И последний – вы, сэр.

Я закрываю глаза и встряхиваю головой, возвращая себе нормальное зрение. Лорд Элленби стоит передо мной, он явно взволнован. За его спиной Чарли уже приветствуют в отобранной группе. Там Рейчел, Бандиле, Джин, Иаза и другие рыцари из разных лоре, я даже их имен не знаю. Начало команды. Начало пути к сопротивлению.

34

Мы собираемся внизу, рядом с подземельями, и я объясняю наш план новым членам группы.

– Вы думаете, у нас иммунитет к этим штуковинам? – спрашивает Бандиле.

– Своего рода, но проверять это может быть опасно, – отвечает лорд Элленби. – В конце концов, они понемногу захватили большинство наших рыцарей, пусть даже это заняло время. Если кто-то не хочет рисковать, мы вполне его поймем.

Лорд Элленби бросает на меня слегка вызывающий взгляд, и я киваю. Я замечаю, что его взгляд скользит и к Чарли тоже, и я ловлю ощущение, что он отчасти боится за нее, отчасти гордится ею, когда она не отошла в сторону вместе с двумя танами – одним харкером и одним рееви, которые слегка виновато покинули группу.

– Тогда начнем? – говорю я и киваю Иазе, чтобы тот отпер дверь в тюрьму.

Как только я вхожу, колючие змеи взвиваются, шипя и потрескивая. Они тянутся ко мне, но когда по команде лорда Элленби за мной появляются Чарли и Бандиле, они замирают.

– И что мне представлять? – спрашивает Бандиле. – Я ни о чем сейчас не могу думать, кроме того, что я цепенею.

– Положи руку мне на плечо и… – Я думаю о том, что сильнее всего ненавистно Мидрауту. – Подумай о том, какой жизни ты хочешь. Мне все равно, если это выглядит невозможным. Просто представь самое замечательное, что бы ты хотел однажды сделать, если ничто не встанет у тебя на пути, а потом передай это мне.

Бандиле и Чарли так и делают, их руки легко лежат на моих плечах. Змеи щелкают зубами на обоих танов. Но я тем не менее начинаю улавливать некое чувство в их мыслях и мечтах. Я чувствую тяжелый запах страха, удушающий, плесневелый, но под ним вижу желания. Чарли – биохимик, она ищет лекарство от самых страшных в мире болезней. Желания Бандиле мягче, но не слабее: он хочет иметь семью, подругу, друзей. И наконец я сосредоточиваюсь на себе. Чего я сама хочу от своей жизни? Тысячи возможностей проносятся в моем уме, и все сияют потенциалом. Вспыхивают лица: Самсон, Олли, Чарли, Наташа… все те люди, без которых я себя не представляю. Я рисую картину встречи с ними в Итхре, мы друзья на все времена, мы связаны горем и тайнами. Но потом я думаю об Аннуне – и это единственная основательная, постоянная цель, имеющая для меня смысл. Именно этого я хочу больше всего на свете: восстановить и исследовать этот бесконечный мир снов. И знакомое уже тепло течет по моему телу.

Протягивая одну руку к ближайшей твари, я тянусь к инспайрам в Бандиле и Чарли, туда, где их желания вспыхивают, как двойной маяк, и передаю их через собственное тело, связывая вместе все наши мечты, а потом лучом голубого света посылаю их наружу, к змее. Тварь вскидывает голову, и если бы у нее был голос, она, я знаю, завизжала бы от боли. Она щелкает зубами в разные стороны, пытаясь увернуться от света. Я на мгновение вспоминаю свой самый тяжкий проступок: то, как я мучила Чарли и Дженни. Но тут же напоминаю себе, что эти твари не самостоятельные существа с собственными целями: они часть Мидраута и должны быть остановлены. Никакая жалость не помешает им нападать на нас.

– Похоже, ей больно? – спрашивает Чарли сквозь сжатые зубы, но руку с моего плеча не убирает.

Я тут же останавливаю луч инспайров, разрывая связь Чарли с моей силой. Змея падает на пол, не убитая, но уменьшившаяся и куда более слабая, чем в тот момент, когда мы вошли в эту комнату.

– Вы как, в порядке? – спрашиваю я Чарли и Бандиле.

– Голова болит, – коротко отвечает Бандиле, и по его тону мне понятно, что у него мигрень.

Глаза Чарли закрыты, кулаки сжаты. Я чувствую, что она сильно взволнована. Воспоминания о боли, причиненной ей отцом, слишком сильны.

Не раздумывая, я хватаю обоих за руки и посылаю в их головы импульс успокоения. Но к моему удивлению, Чарли сердито вырывается.

– Что ты делаешь?! – восклицает она.

– Просто успокаиваю боль, – объясняю я.

Чарли с яростью смотрит на меня и, окатив волной ненависти, выскакивает из комнаты. Лорд Элленби бросает на меня короткий разочарованный взгляд и спешит за ней.

Этой ночью я больше ни с кем не разговаривала до возвращения домой. В своей спальне я расслабляюсь, и на меня внезапно накатывает стыд и растерянность. Я была так уверена, что поступаю правильно… Ну нет, поправляю я себя, вообще-то, не думала. Все случилось так естественно, просто порыв сделать все лучше…

Мой взгляд останавливается на стопке маминых дневников, что лежат в коробке в углу комнаты. И в мою голову закрадывается непрошеная мысль. Неужели ты ничему не научилась на маминых ошибках?

Мама создала золотого трейтре, стараясь «исцелить» страх Эллен. Мама помогла возникнуть всем проблемам между мной и Олли благодаря своей попытке заполучить Иммрал, а потом решив отдать Иммрал мне. Почему она не предоставила всему идти своим ходом? Почему она должна была одна искать решение, хотя могла работать вместе с другими в поисках верного пути для них? Она была так же плоха, как Мидраут, – не сомневалась в том, что ее путь – правильный путь, пусть даже он причинял боль другим. И я так же плоха, как мама, если не считать того, что я еще хуже, потому что у меня есть Иммрал и потому что я уже достаточно долго прожила в тени Мидраута, чтобы соображать лучше.

Бо́льшую часть утра я позволяю себе барахтаться в отвращении к самой себе, но потом это кажется бессмысленным. Дело сделано. Я получила Иммрал и предупреждение Софии насчет того, что надо постоянно измерять границы собственной нравственности. И хотя это кажется утомительным, я теперь соглашаюсь с этой истиной. Нет толку в жалости к себе – я должна что-то делать.

Я выскальзываю из дома, не желая натолкнуться на Олли и выслушать лекцию, которую уже прочитала себе сама. Иду вдоль канала у парка Виктории, где, как я знаю, обычно ночует лорд Элленби. Мне кажется очень важным извиниться перед ним, а потом, в понедельник, когда я вернусь в школу, я куда более старательно попрошу прощения у Чарли за то, что вторглась в ее ум так же, как это делал ее отец. Надеюсь, что лорд Элленби даст мне какие-то подсказки, как сделать извинения искренними без применения Иммрала. Но кого я дурачу? Я ведь также надеюсь на то, что он меня успокоит, скажет, что я не так уж безнадежна, что я не тот монстр, каким могла бы с легкостью стать.

Рядом с грудой одеял свалены несколько пакетов из-под покупок, набитых поношенной одеждой и злаковыми батончиками, но самого лорда Элленби нет. Я стараюсь погасить опасения – Итхр никогда не был безопасен для бездомных, а уж теперь и подавно.

Какое-то время я топчусь там, но скоро становится явно, что лорд Элленби в ближайшее время не вернется. Разочарованная и встревоженная, я возвращаюсь через Олимпик-парк и тут слышу чей-то смех. Я узнаю оба голоса. Замедляю шаг, подкрадываюсь к углу, чтобы увидеть их и остаться при этом незамеченной.

Конечно же, Лайонел Элленби сидит на скамье, глядя на реку. Рядом с ним сидит Чарли. Она выглядит счастливее, чем когда-либо в Итхре. Чарли открывает контейнер «Таппервер» и предлагает лорду Элленби половину сэндвича, а половину берет себе. Им явно очень легко друг с другом, как будто для них это самая обычная суббота. Я видела внешнюю сторону их новых взаимоотношений, но то было другое, то было в Аннуне. А Итхр оставался моим – я хранила тайну лорда Элленби, я была хорошим другом, хорошим таном, хорошей… Я ведь не могу произнести слово «дочь»? Уж только не теперь, когда лорд Элленби действительно нашел дочь, а Чарли нашла отца. Я обнаружила его секрет, но он сам отдал его Чарли.

Поворачиваю назад, иду в одиночестве. Мне отчаянно хочется с кем-то поговорить, но я не могу появиться перед Чарли и лордом Элленби, когда они вместе, и мне слишком стыдно за то, что я сделала ночью, чтобы позвонить Самсону. Так что остается только Олли, но извиняться за то, что я неправильно использовала силу, которую он так щедро отдал мне, сейчас выше моих сил. Тут звонит мой телефон. Это Олли, словно подслушавший мои мысли.

– С тобой ничего не случилось? – первым делом спрашивает он.

– Я в порядке. Олли, я…

– Где ты? Хочешь, чтобы я пришел? Мы так и не поговорили.

Я захвачена врасплох. Уж этого я никак от него не ожидала.

– Если хочешь, – отвечаю я.

Через полчаса он быстро идет ко мне, руки в карманах, и вроде как задыхается.

– Туда? – спрашивает он, кивая в ту сторону, откуда я пришла и где сидит лорд Элленби.

Я показываю в противоположную сторону, на заросшую тропу, скрытую низко нависшими ветвями деревьев, и мы молча бредем по ней к Уонстед-Флэтс. Я чувствую, что Олли пытается найти нужные слова.

– Мы только и можем, что стараться исправить, – произносит он наконец. – И делать все, что необходимо, чтобы высоко держать голову.

Я удивленно смотрю на него. Он уже как-то раз упоминал о том, что дурно использовал свой Иммрал. Это что, исповедь?

– И как ты этого добился? – спрашиваю я.

– Отдал тебе мой Иммрал.

– Ты хочешь мне рассказать, что ты сделал?

– Не-а.

Мы переходим дорогу к Уонстед-Флэтс.

– Мама и вправду проделала с нами номер? – говорю я после паузы.

Меня терзают стыд и чувство вины. Я в первый раз сказала вслух, что мама поступила плохо. Это ее окончательное падение.

– Наверное, – отвечает Олли. – Но она была не так уж плоха.

– Извини, но кто ты такой и что ты сделал с моим братом?

Олли смеется:

– Я ведь действительно прежде злился на нее, разве нет?

– Это преуменьшение… ты ее ненавидел. Что изменилось? Дело ведь не в том письме, ты же знал, что его написала я.

– Может, я просто вырос, – негромко произносит Олли, и я чувствую его печаль.

Обнимаю брата. Возможно, он не хочет мне рассказать, что не так, но мне нужно, чтобы он знал – я рядом. А Олли отодвигается только тогда, когда мы слышим чьи-то шаги на тропинке. Знакомое потрескивание. Потрескивание, которому следует сопровождаться голубым светом. Такой звук издает мое зеркало, когда я его открываю и оно готово перенести меня в Аннун. Это потрескивание портала. Портала или бреши.

35

Мы осторожно идем вперед, моя рука инстинктивно тянется к бедру, где в Аннуне висит скимитар. Пальцы Олли сжаты, словно он держит один из своих чакрамов. Когда мы поворачиваем, мимо нас проносится комок голубого света.

– Призраки? – шепчет Олли.

Это то самое место, где я чуть не сгорела заживо больше трех лет назад, при несчастном случае, организованном моей мучительницей с помощью моего брата. Теперь странно думать, что тот момент обозначил смерть моих прежних взаимоотношений с Олли и начало чего-то нового. Чего-то лучшего, разгоревшегося из углей нашей вражды.

Я уже так давно вообще не думала о месте, которое раньше преследовало меня при каждом дыхании во сне и наяву, что воспоминание буквально обрушилось на меня. Над нами высятся деревья.

– Мне кажется или здесь темнее, чем должно быть? – шепчу я.

– Не глупи, просто деревья загораживают солнце, – неуверенно отвечает Олли.

Но я знаю, что права, – есть разница между тенью и ночной тьмой, а здесь мы определенно видим второе. Это не обычная брешь.

– Берегись слуа, – предостерегает Олли.

Серое ничто, где живут гибриды Мидраута, окружает любую брешь между мирами.

Слабые инспайры играют вокруг деревьев и листвы и вдоль сухой щетинистой травы. Мы с Олли подходим ближе, чтобы заглянуть в Аннун. Там сквозь заросли бредет дикий кабан. Я чувствую, как напряжение Иммрала возникает во мне, так же как это бывает в Аннуне. Инспайры щекочут мои руки, в ответ волоски на них встают дыбом. Потом напряжение возникает у меня в затылке – и сильная струя инспайров вырывается из моих рук и летит к ближайшему дереву. Там обрисовывается моя собственная фигура, прозрачная, как призрак, – она привязана к дереву десятками веревок и ремней.

– Прекрати! – восклицает Олли, но это скорее мольба, чем приказ.

– Я не знаю, как это сделать, – отвечаю я.

Вид меня самой, вот так связанной, ошеломляет меня. Сильная, неунывающая Ферн, которую я создала, снова превращается в перепуганную жертву, какой я была в ту ночь. К счастью, мой мозг не создает заодно Дженни и ее дружков, иначе не знаю, как бы я отреагировала.

– Что вообще происходит? – спрашивает Олли. – Это же Итхр! Он не должен…

Потом у меня в затылке снова возникает напряжение и инспайры летят к дереву взрывом голубого пламени. Ферн-призрак безмолвно кричит, натягивая путы, и снова моя рука тянется к поясу, где должен висеть скимитар. Голубое пламя бежит вверх по стволу дерева, охватывает призрачную Ферн. Потом у меня в голове что-то щелкает, как некий сигнал, и после этого голубое пламя превращается из воображаемого в реальное, и оно уже не голубое. Оно белое, золотое, красное. Оно настоящее.

Огонь с пугающей быстротой охватывает дерево, бежит по веткам и листве над головой. И вскоре все вокруг затянуто дымом, и мы с Олли задыхаемся. Мы подталкиваем друг друга обратно, туда, откуда пришли, устремляемся в поисках света, закрываем глаза и рты. Земля под ногами усыпана какими-то палками и упавшими ветками, мы рискуем на каждом шагу, в особенности потому, что не можем хорошенько видеть, а наши умы переполнены паническим страхом и растерянностью. Наконец мы, задыхаясь, вырываемся на открытый воздух.

– Надо вызвать пожарных, – говорит Олли, доставая телефон.

– Подожди, – прошу я. – Давай сначала отойдем подальше.

Я не отвечаю ему, когда он спрашивает зачем, просто тяну его к другому концу Уонстед-Флэтса, бегу со всех ног, надеясь, что никто не заметит нас, хотя сейчас ясный день.

– Огонь может распространиться, – говорит Олли, когда мы наконец останавливаемся. – О чем ты думаешь?

– Я думаю, что нам не нужно, чтобы нас заметили где-то поблизости, – отвечаю я наконец, – иначе полиция подумает, что это мы устроили поджог.

– Они не… – Олли умолкает.

Учитывая то, что наша история связана с этим местом, и то, как я выгляжу, и то, что полиции известна связь Олли с группой «Кричи громче», можно не сомневаться, что полиция, находящаяся в подчинении у Мидраута, тут же обвинит в пожаре нас. И в каком-то смысле они будут вправе это сделать – ведь пожар устроило мое воображение. Разве не так? Олли снова берется за телефон, чтобы позвонить анонимно, но не успевает набрать номер, как мы слышим приближение пожарных сирен. Кто-то еще заметил огонь. Клубы дыма поднимаются в небо, их должно быть видно за несколько миль.

Позже, в моей спальне, мы с Олли обсуждаем, что все это могло означать.

– Никогда не слышал, чтобы инспайры творили нечто подобное в Итхре, а ты? – уже в пятый раз спрашивает Олли.

– Это Мидраут, – повторяю я. – Все эти его эксперименты, все эти бреши, что он создает… это перемешивает физические законы обоих миров.

– Думаешь, он именно это и затевал? – спрашивает Олли.

Я пожимаю плечами. Разве кто-то из нас может по-настоящему понять планы Мидраута?

– В одном можно не сомневаться, – говорю я. – Я не собираюсь недооценивать его на этот раз. Мы должны принять, что он найдет способ использовать все это к своей выгоде.

В ту ночь лорд Элленби соглашается со мной, когда мы рассказываем ему о происшествии. Возможно, мои поступки в отношении Чарли и Бандиле и не забыты, – я это вижу по их осторожным взглядам, бросаемым на меня, – но все это пока отодвинуто в сторону перед лицом новых событий.

– Мы должны следить за газетами, – говорит лорд Элленби во время одного из общих собраний. – Это может дать нам намек на то, что именно задумывает Мидраут. Мы так сосредоточились на том, как он использует Аннун, что просмотрели Итхр. Мы забыли, что эти два мира взаимосвязаны.

– Мы проверим, делал ли что-то в этом роде Артур, – решает Иаза, и Франки согласно кивает.

– А пока каждый возвращается к своему делу, пожалуйста, – говорит лорд Элленби, – и повнимательнее следите за этими прорывами.

Когда все уходят, лорд Элленби подзывает меня.

– Насчет той ночи, Ферн, – начинает он.

– Я знаю, сэр, – киваю я. – Я тут думала, нельзя ли мне ненадолго освободиться от этих змеиных дел, чтобы поговорить с Джин, если вы ее отпустите?

Лорд Элленби понимает, к чему я веду:

– Да, думаю, это может быть неплохой идеей.

Я нахожу Джин в одной из палат, что рассыпаны в аптекарском крыле. В Итхре большинство госпиталей приспособлены для лечения болезней тела, но в Аннуне главная работа аптекарей сосредоточена на эмоциях и уме. Я нередко задумываюсь о том, правильный ли путь избран в Итхре. Ведь так много проблем между мной и Олли могло быть решено годы назад, если бы мы регулярно встречались с кем-нибудь вроде Джин!

Джин показывает мне на уютное кресло и достает блокнот и карандаш. Несмотря на то что это моя идея, вид блокнота тут же вызывает во мне настороженность. Джин видит, что я замыкаюсь, и откладывает в сторону блокнот и карандаш – это предложение мира.

– Давай постараемся сделать это приятнее, чем в прошлый раз, когда мы были здесь, ладно? – улыбается она.

– Ну, тогда мы не были подругами.

– Я и сейчас не твоя подруга, – возражает Джин, потом, заметив выражение моего лица, отступает. – Я имею в виду, не в этой комнате, Ферн. Не теперь, когда мы заняты этим, хорошо? Здесь ты можешь быть более откровенной со мной, чем была бы с другом или родными, понимаешь?

Никогда не думала об этом вот так: единственные люди, перед которыми я когда-либо открывалась, – это или мои друзья, или брат, или умершая мать. Но я всегда что-то придерживала, утаивала. Всегда оставалась какая-то часть меня, гадавшая, что они думают обо мне, пытавшаяся повернуть мои мысли так, чтобы получить желаемое представление. Но мнение Джин обо мне хуже некуда. И нет причин не быть с ней полностью откровенной. Настоящий вопрос таков: осталось ли это во мне после семнадцати лет запирательства? Я заглядываю глубоко внутрь себя.

– Боюсь, что превращаюсь в него.

– В Мидраута?

Я киваю.

Джин улыбается, глядя на свои колени.

– Я тоже так думала, – признается она. – Но потом я тебя узнала.

– Ты видела, что я сделала прошлой ночью? С Бандиле и Чарли?

– Видела. И я также знаю кое-что, чего ты не знаешь, Ферн.

Во мне снова вспыхивает заносчивость, но я не направляю ее на Джин. А она наклоняется вперед:

– Ты знаешь, как много я исследовала Иммрал. Я могу с уверенностью заявить тебе, что то, как ты использовала силу, восстанавливая Тинтагель, необычно. Это не естественная часть твоей силы. Это шло от тебя, а не от твоего Иммрала.

– Но ведь все не так просто? – говорю я. – Это же не все равно, как заявить: «Ох, пиши картины, занимайся чем-нибудь творческим, и тогда не превратишься в злобного диктатора»?

– Конечно, все не так просто. И никогда не бывает просто. Но говорю тебе, Ферн, – это такая редкость – то, что ты делаешь. – Она немного молчит. – Это дает мне надежду.

– Вот только не взваливай снова все на меня, – предупреждаю я. – Мы все еще ищем Грааль.

На мгновение у Джин становится такой вид, словно на нее внезапно упал свет прожектора. Я улавливаю ощущения грусти и сострадания, как аромат лаванды в конце летнего дня.

– Нет, – говорит она наконец. – Не думаю, что ищем.

– О чем ты?

Джин вздыхает и открывает один из ящиков своего письменного стола. Достает медную коробку и открывает ее. Внутри на бархатной подушке лежит эфес какого-то меча. Он простой, но тяжелый. А лезвия нет.

– Это когда-то было мечом Ланселота, – поясняет Джин.

Я беру эфес, и на меня мгновенно обрушивается шквал эмоций. Грусть, стыд, гнев и, что самое странное, нечто вроде радостной агонии. Это эмоции, смешавшиеся в эфесе, они такие слабые, что мне трудно их расшифровать.

– Таны Эдинбурга нашли это в одной из пустых комнат своего замка. Во время поисков Грааля.

Джин внимательно наблюдает за мной, а я роюсь в смутных воспоминаниях.

– И о чем это говорит? – спрашиваю я.

Ни одна из картин не фокусируется в моем уме, но внутри меня нарастает некое чувство. Чувство долгих дорог, терпения, неколебимого самопожертвования…

– О том, что поиски Грааля занимали много времени не потому, что были трудны, – отвечает Джин. – Нужно было много времени, потому что должно было быть так. Кто бы ни взялся за эти поиски, должен целиком отдаться им и долгое время доказывать, что достоин.

Я теперь начинаю понимать те чувства, что передал мне эфес. Мама перенесла идею поиска Грааля на поиск Экскалибура, но это было слишком поверхностно. Для нее все было коротко и просто: или прорвешься, или проиграешь. Но теперь, начиная разбираться в ощущениях долгого терпения и преданности Ланселота, я понимаю, что истинная природа поиска куда более тонка. Если мы хотели найти Грааль до того, как Мидраут полностью уничтожит Аннун, нам следовало взяться за дело месяцы, а то и годы назад.

– Значит, мы упустили шанс быстро найти Грааль? – спрашиваю я.

– Может быть. Да, думаю, так.

Я в последний раз тянусь к ясному образу – это некая крепкая связь между мной и Ланселотом, жившим и умершим так давно. И словно в ответ на мой призыв проявляется нечто другое. Это Стоунхендж в Аннуне – круг, созданный из костей, под ярким небом без солнца. И я стою не на земле, а на голой поверхности внутри круга, лишенной травы и корней. Стоунхендж трещит и стонет, словно умоляя о существовании. Части костей отлетают и рассыпаются до того, как падают на землю.

Времени почти нет, – монотонно звучит некий голос. – Когда Стоунхендж исчезнет, пути назад не останется.

И с этими словами, и с тем, что сказала мне Джин, тяжесть, что лежала на плечах Олли, падает прямо на меня. Если я не смогу победить Мидраута до того, как рухнет Стоунхендж, ничто не поможет, а Стоунхендж уже рушился, когда я в последний раз была там, несколько недель назад. А это значит, что нет времени на поиски Грааля. Я – последняя надежда Аннуна.

36

На следующее утро я, спустившись вниз, застаю папу за приготовлением оладий. Он выглядит таким усталым – он в последнее время берет больше ночных смен, чтобы побыть с Клемми во время часов для посещений в госпитале. Он почти столько же времени проводит там, сколько и на могиле мамы, и я гадаю, не любил ли он Клемми сильнее, чем мне казалось.

Я думаю о том, что узнала прошедшей ночью. Я ведь не осознавала, насколько цепляюсь за Грааль как за нашу единственную спасительную карту, вне зависимости от того, доберемся мы до Мидраута или нет. Мне казалось, что стоит найти Грааль – и сразу бум! – Аннун возродится. Но когда у меня отобрали такую возможность и на меня снова легла ответственность за победу над Мидраутом, я чувствую себя невообразимо одинокой.

– Я решил, что я теперь провожаю тебя в школу, – сообщает папа.

– Что?

– Я не хочу, чтобы ты одна шла через весь город.

Он резко переворачивает оладью, словно отклоняя все возражения, которые, как он знает, у меня наготове.

– Я не ребенок!

– Это я знаю, – улыбается он. – Но я твой папа. Я не против того, чтобы идти в шести футах позади тебя, если тебе от этого станет лучше. Но я не хочу, чтобы ты еще когда-нибудь уходила одна далеко.

– У тебя нет времени.

– Нет, есть.

Я не знаю, как реагировать. Наверное, надо бы разозлиться, мне ведь уже семнадцать. И я бы точно разозлилась, если бы кто-то вне семьи узнал, что отец стал моим телохранителей. Но мне небезопасно находиться вне дома. Разве то, что случилось с Клемми, не доказательство? Если папа будет неподалеку, если я попаду в неприятности… да, это успокаивает.

– Хорошо, в десяти футах сзади, – соглашаюсь я. – Или я от тебя отрекусь.

Я взяла принадлежности для рисования в Уонстед-Флэтс, чтобы порисовать в уединенном месте. Пожарные приехали недостаточно быстро для того, чтобы спасти деревья в этой роще. Они стоят как сломанные мачты корабля, пораженные молнией, покосившиеся, черные на фоне холодного весеннего неба. Деревья здесь выражают мое настроение: мрачное, жесткое, яростное.

Раздираю углем бумагу, выплескивая свое воображение. Заполняю альбом одними и теми же рисунками, пока не расходую весь свой гнев. А потом иду домой, измученная, опустошенная. Нет никакого Грааля. Все лежит на мне.

Я не могу злиться ночью в Аннуне – я должна сосредоточиться на неотложной задаче.

Тинтагель гудит от теоретизирующих рееви и занятых поисками харкеров. Чарли нигде не видно, а когда я спрашиваю о ней, мне говорят, что она вместе с Локо вернулась в свою комнату в башне, где чувствует себя в безопасности. Я поднимаюсь туда до начала патрулирования и останавливаюсь перед дверью. Ее желание побыть одной сочится сквозь дерево. Я сотворяю листок бумаги и царапаю на нем извинения, потом прикрепляю записку у двери, чтобы Чарли ее увидела, когда выйдет.

Говорить с Бандиле легче.

– Все в порядке, – пожимает он плечами. – Я понял, что ты желала добра. И голова у меня действительно перестала болеть.

– И все же… – вздыхаю я.

– И все же. Да. Но мы в порядке.

Есть и еще кое-что, что я должна сделать. То, что я хотела сделать уже давно. Теперь желание так сильно, что я не могу его игнорировать. Я останавливаю Самсона после того, как он заканчивает отчет о патруле, перед его возвращением в Итхр.

– Мы можем поговорить? – спрашиваю я.

Должно быть, он видит отчаяние в моих глазах, потому что кивает и позволяет увести себя на самый верх купола, даже выше, чем стоят стражи, наблюдающие за Лондоном.

– Я никогда сюда не забиралась, – говорю я ему, когда мы вылезаем через низенькую дверцу на открытый воздух.

– Да, это что-то, – замечает Самсон, обнимая меня за талию, когда мы смотрим на самые ошеломляющие из виденных мной картин.

Возможно, Лондон Аннуна и умирает, но все равно он пока обладает способностью изумлять. Небо теперь в основном серое – ни облака его не украшают, ни луна, – но остатки солнца бросают на город золотое сияние. Вдали нить Темзы ползет, как змея, к центру страны. Я машинально протягиваю руку, желая ощутить остатки инспайров, что должны двигаться под водой.

– О чем ты хотела поговорить? – спрашивает Самсон.

Теперь, когда мы здесь, мне не хочется говорить о том, насколько я испугана. Поэтому я предпочитаю другую исповедь.

– Я когда-нибудь говорила тебе, как ты выглядишь в глазах Иммрала?

Самсон качает головой и садится на балюстраду. В Итхре я забеспокоилась бы из-за того, что он сел слишком близко к краю, но здесь мы можем летать, так что рисковать позволительно.

– К тебе слетаются инспайры, – говорю я, – словно знают, что ты стараешься спасти их.

– Ну, я же вижу сон, пусть это не совсем то слово, которое мы здесь используем.

Я улыбаюсь:

– Ты не понял… я никогда не видела кого-то еще, кто бы выглядел так же. Инспайры… они знают, что ты другой.

– Они знают или их ко мне тянет потому, что они улавливают твои чувства ко мне?

Такое мне прежде не приходило в голову. Я роюсь в воспоминаниях. Неужели я действительно так властвую над инспайрами, что они действуют в соответствии с моими эмоциями? Не знаю, почему эта мысль вызывает у меня неловкость. Я прячу ее.

– Погоди, это немножко нахально с твоей стороны – полагать, будто я уже давно испытывала такие чувства.

– А разве нет? Потому что про себя я знаю – они были.

Его глаза вспыхивают, отчего у меня все переворачивается внутри. И что-то шевелится совсем глубоко.

– Может быть, у нас осталось мало времени, – говорю я, подходя ближе к нему.

– У нас есть столько времени, сколько нам хочется, – негромко отвечает он, приподнимая мой подбородок так, что наши носы соприкасаются.

Я вдыхаю тот запах, который заметила, когда увидела Самсона впервые. Мы тогда тоже были на краю опасности, в тесном сером пространстве крепости Мидраута. Ветер шевелит волосы на моем затылке. Вдали печально вскрикивает одинокая чайка.

– Ты этого не знаешь.

– Если даже один из нас умрет, – продолжает Самсон, – мы все равно будем видеть друг друга здесь.

Он привлекает меня к себе, обхватив за талию, и мы вместе смотрим на просторы Аннуна, а солнце опускается вниз, точно жидкое золото.

– Я все равно буду видеть тебя здесь. – Он прижимает ладонь к моему сердцу.

Я тянусь к нему, чтобы поцеловать.

– Все те стены, что я построила, теперь рухнули, – говорю я. – И от этого я чувствую…

Ищу нужное слово, но то единственное, что приходит на ум, заставляет меня покраснеть.

– Страх. И власть, – подсказывает Самсон, и я киваю.

Верно. Мы, кажется, целую вечность смотрим в глаза друг другу, задавая безмолвный вопрос. Потом я еще раз прижимаюсь губами к его губам, но на этот раз за поцелуем. Руки моего любимого скользят вниз по моей спине, а мои собственные забираются под его тунику. И когда мы падаем на землю, закат охраняет нас, а я даю свободу мыслям. Они мне больше не нужны. Я – сплошное сердце, и тело, и чувства, и торжество.

37

Хотя в последующие дни я просто вся дрожу от счастья, мне не хватает кое-чего еще. Я до сих пор не сумела попросить прощения у Чарли. Она не готова говорить со мной, ни в Итхре, ни в Аннуне. Я подкрадываюсь к ней – по-другому не скажешь – в Боско. Когда я в первый раз попыталась подойти к ней, она резко встала и ушла, спряталась в туалете. Я могла бы счесть это ироничным, учитывая то, что прежде именно я скрывалась в дамской комнате, пока она властвовала над всеми, но ничего смешного в этом нет.

Наконец я сдаюсь и снова провожу обеденный перерыв в художественной студии, доводя до совершенства портреты фей, которых я все еще не могу вернуть, несмотря на все мои усилия. Для каждого портрета я использую разные материалы: масло, фактуру и интуицию для Андрасты. Акварель для Нимуэ и уголь для Мерлина. И поверх всего этого – сусальное золото, подаренное мне Чарли. Я берусь то за один, то за другой портрет, в зависимости от настроения выбирая тот, который может успокоить тревожное, грызущее чувство внутри, нарастающее с каждым днем. Мое тело знает, что расплата близка, и готовится к ней.

Чарли сама находит меня в один из перерывов.

– Ты почти закончила, – говорит она, глядя через мое плечо.

– Кажется странным, что ты их понимаешь, – отвечаю я. – Никто, кроме моего брата, никогда не понимал моих рисунков.

– Иногда мне хочется не понимать. Может, было бы легче просто делать то, чего хочет мой отец.

– Но тогда ты потеряла бы саму себя. Разве это легче?

Чарли прикусывает губу, размышляя. Я откладываю кисть и поворачиваюсь к ней:

– Мне искренне жаль, Чарли.

Она кивает, но ничего не говорит, и больше мы об этом не упоминаем. Да разве дело в словах? Мидраут это продемонстрировал – он битком набит словами: о единстве и вовлечении, о счастливой нации. Но что он при этом делает? Нечто прямо противоположное – превращает Итхр в место, чрезвычайно опасное для любого, кто не вписывается в его узкий идеал. Он мог бы просто наклеить мишени нам на лбы.

Это последний день, когда я иду в Боско.

Когда звучит последний звонок, я выхожу из школы вместе со всеми остальными, взглядом отыскивая знакомую фигуру папы на тротуаре напротив. Это стало нашим ритуалом: я чуть заметно машу ему рукой, и мы идем, как незнакомцы, чисто случайно шагающие в одном направлении, пока наконец не добираемся до метро и не перестаем притворяться. Но сегодня я получила от него сообщение:

Я немного опоздаю, милая, разбираюсь с одним уродом в отеле. Подожди меня у школы. Приду сразу, как управлюсь.

Я прикидываю, сколько может пройти времени, – придется ждать не меньше часа, учитывая лондонский общественный транспорт. Я все еще гадаю, не перейти ли мне через дорогу, чтобы купить воды в магазине на углу, когда осознаю, что за мной идут. Небольшая группа студентов, ведущих себя как банда, держатся поодаль, так что я их не сразу замечаю. Но все мои чувства обостряются. Возможно, это остаточный эффект моего Иммрала, что проявляется в Итхре, а может быть, когда привыкаешь к постоянным обидам, то сразу ощущаешь охоту. И глаза чувств работают за тебя: ты начинаешь улавливать тон шепота.

Теперь я не могу ждать папу. Я решаю побежать к метро, надеясь, что смогу оторваться от них в путанице туннелей и эскалаторов подземки. Я трогаюсь с места, стараясь выглядеть беззаботно, хотя мое сердце бешено колотится. Выжидаю момента, когда пройду через турникеты, а потом бросаюсь вперед, мимо пассажиров, отталкивая тех, кто оказывается у меня на пути. Позади меня поднимается шум: жертва ускользает. Я лечу вниз по эскалатору, не трудясь даже извиниться перед теми, кого задеваю, протискиваюсь между ними. А когда оказываюсь внизу, оглядываюсь: половина моих одноклассников бегут по эскалатору, половина – по параллельной лестнице. Они быстро настигают меня, им помогает то, что все шарахаются перед ними.

Я бегу вперед, молясь о том, чтобы не пришлось ждать следующего поезда. В фильмах и телевизионных шоу время всегда совпадает безупречно, но мне так не повезет. Толпа затопит меня, как прилив в какой-нибудь пещере, и я утону со сдавленным криком.

Как только я начинаю гадать, не следует ли мне повернуть назад, я улавливаю в туннеле мерцание. Клубок инспайров вылетает из того, что должно означать брешь между мирами. Я могла бы использовать это к своей выгоде, в особенности если брешь достаточно широка, чтобы изменить физику Итхра, как это было в лесу несколько недель назад.

Перед платформой останавливается поезд. Он набит битком, и еще больше людей ждут, чтобы втиснуться в него. Я тянусь в глубину своего ума, как сделала бы это в Аннуне, и через мгновение ощущаю намек на пробуждение моего Иммрала.

Разойдись! – приказываю я стоящим впереди людям. Сила медлительна, возможно, потому, что работает как вторичная, но еще одна попытка, и толпа расступается, давая мне пройти.

Убирайся! – велю я мужчине с большим рюкзаком, который перегородил дверь в вагон. Он выходит, растерянно глядя на светящуюся надпись над дверью. Я вваливаюсь в вагон и взываю к машинисту, стараясь заставить его закрыть дверь, но он явно слишком далеко для того, чтобы дотянуться до него Иммралом.

– Вот она! – кричит один из преследователей. Он несется между пассажирами так, словно соревнуется с Лэм и хочет ее обогнать.

Поезд стоит.

Остановите их! – требую я у тех, кто стоит на платформе.

На пути моих обидчиков встают несколько человек, но их недостаточно. Возможно, на них слишком сильно влияет Мидраут или, может быть, брешь, давшая мне возможность использовать Иммрал, уже закрылась.

Гудок предупреждает нас, что двери поезда сейчас закроются. Похоже, я справилась. Но когда двери уже смыкаются, один из студентов успевает просунуть руки между створками, пытаясь их раздвинуть.

– Не уйдешь! – шипит он в щель.

Это, похоже, срабатывает как сирена, воззвавшая к людям вокруг меня. Они смотрят на меня так, словно только что заметили шрамы под косметикой, мои глаза необычного цвета. Фиолетовые радужки Мидраута вызывают восхищение, но мои становятся еще одним поводом для подозрений. Кто-то хочет помочь парню открыть дверь вагона. Я должна что-то сделать.

Чувствую, как меня заполняет гнев, в затылке нарастает жар. Я делаю резкий шаг вперед.

– Оставьте. Меня. В покое, – медленно произношу я, и мой голос звучит ниже обычного.

Мои слова вылетают из вагона. Парень тут же отпускает дверь, она закрывается. Люди вокруг меня пятятся.

В тот момент, когда человек с рюкзаком кричит: «Стойте, это же не моя остановка!» – Виктория фон Геллерт, некогда лучшая подружка Чарли, хлопает по стеклу двери сегодняшней газетой. Газета скользит, когда поезд трогается с места, но я успеваю прочитать заголовок: «Странных будут помещать в исправительные лагеря».

– Поверить не могу, – снова и снова повторяет папа, когда и по телевизору звучат те же слова.

После моего рассказа о случившемся в метро он и думать забыл о том, что рассердился, не найдя меня у колледжа.

Дикторша радостно сообщает:

– В качестве первого серьезного политического заявления после прихода к власти премьер-министр Себастьян Мидраут представил сегодня в парламент предложение отправлять некоторых граждан в исправительные центры.

Потом на экране появляется сам Мидраут, его взгляд завораживает.

– Речь не о разделении, – говорит он прямо в камеру. – Дело в безопасности нашей страны. Протесты на Рождество показали нам, что не каждый готов к единству, как следовало бы. Отправляя определенных членов общества в надежные, специально созданные убежища, мы будем уверены, что они не смогут отравлять других, и предоставим им помощь, в которой они так отчаянно нуждаются. Это политика сострадания.

Пока папа и Олли изливают ярость, я с любопытством наблюдаю. Может, это побочный эффект моего собственного Иммрала, или близость бреши, или и то и другое, но я могу поклясться, что чувствую силу Мидраута, сосредоточенную на камере и на тех, кто на него смотрит.

– Что ты задумал? – шепчу я ему.

– Ферн не может вернуться в Боско, – говорит Олли. – Она не может, папа.

– Тогда оставайтесь дома вдвоем, – отвечает папа.

– Я не хочу прятаться! – возражаю я.

– Мы станем выходить вместе, группой, – предлагает папа.

Он не добавляет: «Так я смогу защитить тебя», но это эхом разносится по гостиной. И он нас действительно защищает, и не потому, что он старше или сильнее, чем мы. Это из-за Клемми. По соседям прошел слух, все забыли, что папа и Клемми расстались. Люди верят пропаганде, думают, что на нее напали протестующие, и это вызывает симпатию к ней и заодно к нам. Ложь не слишком мне по нраву, но на этот раз я предпочитаю отсидеться в сторонке. Люди теперь открыто нападают на тех, кто выглядит другим. Дом Кристэл Мур регулярно разрисовывают граффити, бьют ей окна. И если я могу сделать так, чтобы Клемми ничто не грозило, я это сделаю, и мне ничуть не будет стыдно.

Я не говорю о случившемся никому в Аннуне, кроме Чарли, объясняю ей, почему мы больше не увидимся в Боско.

– Я могла бы поговорить с ними, – предлагает она. – Поможет?

– Не обижайся, но я не думаю, что ты теперь можешь быть таким же щитом, как прежде.

Чарли кивает и зарывается лицом в мех Локо.

– Да я и сама теперь предпочла бы это, – быстро добавляю я. – Мне нетрудно посидеть дома.

Хотя никто не говорит об этом открыто, по Тинтагелю плывут слухи о сходных происшествиях с семьями и друзьями танов. И только один человек всегда в опасности, хотя никто этого не осознает: лорд Элленби.

– Вы могли бы пожить у нас, сэр, – предлагаю я ему, – или мы могли бы найти вам комнату в каком-нибудь пансионе.

Я думаю о своих скудных сбережениях – едва хватит на неделю проживания. Но мне нестерпима мысль о том, что он может оказаться в такой опасности. Канал – оживленное место, и кто знает, какие уроды могут пройти мимо лорда Элленби и решить исполнить желания Мидраута.

– Я могу позаботиться о себе, Ферн, – с улыбкой отвечает лорд Элленби.

– Но…

– Больше ни слова, пожалуйста. Думай о себе и родных, а я подумаю о себе. Но на первом месте – Аннун.

38

Наши патрули становятся все более и более тягостными. Больше нет никаких кошмаров, есть только сновидцы Мидраута и те сновидцы, на которых они нападают. Бреши между Аннуном и Итхром становятся делом обычным – некоторые из них растянулись вширь и растут каждый день. Таны Бирмингема сообщают, что одна брешь прорезала весь город с востока на запад вроде Берлинской стены. А вместе с брешами приходит и угроза слуа, которые шныряют в пространстве между мирами.

Лорд Элленби требует от танов, работающих в медиа, чтобы те скрывали существование брешей. Это пункт, в котором наши цели совпадают с целями Мидраута – никто не хочет, чтобы люди поняли, что происходит. Ну, во всяком случае, пока.

– Неужели это было бы так уж плохо – рассказать правду? – спрашиваю я как-то ночью на общем собрании в Тинтагеле.

– Согласна, – поддерживает меня Найамх. – Не пора ли людям узнать, что их ждет?

Я скрываю улыбку. Как будто ей нужно разрешение.

– Сейчас общая стратегия – молчать, – возражает лорд Элленби. – Главы сообществ танов регулярно это обсуждают, и принято решение держать все в тайне, как это было сотни лет.

– Что ты об этом думаешь? – спрашиваю я потом Самсона, когда мы сидим, обнявшись, на земле.

– Думаю, люди поверят в то, во что им хочется верить, – отвечает он.

– Значит, даже если мы им расскажем, некоторые откажутся верить?

– А некоторые могут поверить и тут же превратят все в то, чем оно не является. В теорию заговора. Усилятся споры. Не думаю, что для нас тут есть выгода.

Тем не менее кое-что начинает просачиваться, пусть даже это неправда. Другие страны связываются с нами насчет их собственных брешей, а кто-то выдумывает новости. Один заголовок гласит: «У Эйфелевой башни замечены призраки». Более дальние страны, где есть свои сообщества танов, просят нас предпринять больше усилий, как будто мы и так уже не достигли предела своих возможностей.

– Нам не уследить за всем, – подслушиваю я как-то одного из них, он говорит с лордом Элленби. – Идеи Мидраута распространяются.

Я невольно чувствую себя виноватой – если бы мы давным-давно убили Мидраута, возможно, его идеи не заразили бы целые страны так же, как нашу собственную.

– Может, это все вообще не так работает, – говорит Иаза, когда я упоминаю об этом. – Может, эти идеи всегда возникают, а Мидраут просто приспособил их для собственных целей. Или они вообще не с него начались, а пришли от остальных людей.

Мне не нравится эта мысль. Несколько лет назад я бы ее приняла, даже с удовольствием, – думала бы, что большинство людей узколобы от природы. Но теперь мне нужно, чтобы в людях скрывалось нечто, достойное спасения, возможность стать хорошими. А иначе зачем все это? Достойны ли они жертв, которые мы приносим и будем приносить ради них?

Мы в эти дни в основном остаемся в замке, но это не значит, что мы бездельничаем. Рыцари проводят дни в тренировках и теоретизировании, работают вместе с рееви и харкерами, разрабатывая разные планы.

– Надо бы найти способ использовать эти бреши против Мидраута, – говорит лорд Элленби на собрании танов и других лордов и леди. – Должен быть такой способ. И мы должны все вместе его искать.

Атмосфера в замке лихорадочная. Все мы знаем, что времени почти нет. Не проходит ночи без того, чтобы не исчез кто-то из танов – или пойманный слуа Мидраута, или отправленный в «исправительный центр» в Итхре. Это говорит нам все, что нам нужно знать о происходящем в таких местах: ведь когда ты там, ты не можешь видеть сны. А я затылком слышу предсмертные стоны рушащегося Стоунхенджа – он далеко, но каким-то образом пропитывает мои полные Иммрала кости.

Большую часть времени я провожу за экспериментами. Мы учимся открывать бреши в специфических местах, используя мой Иммрал, манипуляции Майси и Рейчел над Круглым столом и научное воображение Чарли. Потом мы спускаемся в подземелье, где до сих пор сидят змеи Эллен, проверяем новые методы защиты от них.

– Это вроде игры тетрис, – вздыхает Бандиле, вытирая со лба пот после одного из наших занятий. – Мне так не достается, даже когда я работаю с Найамх и Наташей.

– Команда фантазий, – говорит Найамх.

«А ведь она права», – соображаю я, и мы с Чарли обмениваемся многозначительными взглядами.

Если мы сможем собрать наиболее эффективную группу, вероятно, мы действительно создадим защиту от слуа. Чарли отбирает у Локо изжеванный блокнот.

– Кто хочет попробовать первым? – спрашиваю я.

– Найди мне пару, – с усмешкой говорит Олли.

Я точно знаю, кто нужен брату.

– Иаза, – кивком подзываю я рееви.

Иаза неуверенно шагает вперед, а Олли таращится на меня. Они стоят настолько далеко друг от друга, насколько позволяет тесное пространство подвала.

– Вы знаете, что делать, – говорю я им.

Иаза неохотно протягивает руку, а Олли так же неохотно ее берет.

– А теперь думайте о том, чего вам хочется больше всего, – мягко произношу я, одной рукой касаясь их и стараясь не заглядывать в их умы, но позволяя им пропустить сквозь меня свои желания.

И стремительный поток эмоций почти ломает меня. От Иазы – боль и гнев, от Олли – страх и чувство вины. Но за всем этим – взаимное желание. От моего друга потоком льется желание увидеть улыбку Олли, желание вечной любви Иазы огромно в моем брате. Мне не нужно объединять их в своем уме. Две эти потребности, уже созревшие, сплетаются вместе сами собой и вырываются из моей протянутой руки, заставляя слуа отпрянуть и съежиться.

– Хорошо, – затаив дыхание, произносит Чарли, – вы двое, похоже, хорошая пара.

Олли и Иаза молча переглядываются, они еще не уверены, но не отпускают руки друг друга.

В течение нескольких дней мы подбираем идеальные группы для обуздания слуа. Некоторые хороши именно как пары, другие лучше работают втроем, но каждая команда подобна тонко составленному снадобью.

– Хорошо поработали, – говорит лорд Элленби, когда мы подбираем команду для него – он в паре с Чарли.

– Ваша пара будет безусловно сильнейшей, – обещаю я ему. – Вы вдвоем – безупречная команда.

– Неплохо для старика, – усмехается Чарли, глядя на лорда Элленби, и я снова ощущаю все тот же укол счастливой зависти.

– Теперь все готово, и, может быть, это последняя часть плана, который мы разрабатываем, – говорит лорд Элленби.

Мы приходим в комнату для собраний, лорд Элленби показывает мне и Чарли на переднюю скамью. Вскоре к нам присоединяются Самсон и Олли.

– Нашли что-то интересное в архивах? – спрашиваю я, наклоняясь к Самсону, чтобы поцеловать его.

– Мне явно следовало бы стать рееви? – усмехается он.

– Думаю, сочетание интеллектуала и воина весьма сексуально, если честно, – отвечаю я.

Лорд Элленби откашливается, Самсон не успевает мне ответить. Вместо этого он притягивает меня к себе. И я расслабляюсь, ощущая спиной тепло его груди.

– Мы уже довольно долго пытались выяснить, что именно задумал Мидраут, – начинает лорд Элленби. – И мы думаем, теперь у нас есть для этого способ.

Он кивает Рейчел, которая вертит в дрожащих руках блокнот с записями.

– Нам кажется, мы можем открыть брешь на Даунинг-стрит.

По комнате проносится тихий шепот. Даунинг-стрит – личная резиденция премьер-министра и его ближайшего окружения. Чарли явно изумлена.

– Где именно? – спрашивает она.

– Ничего сверхъестественного, просто в твоей спальне, – отвечает Рейчел.

– Мы полагаем, что сможем использовать эту брешь, проникнуть в Итхр и узнать планы Мидраута. Это будет опасно, само собой. Нам придется стать призраками, а призраки в Итхре не живут долго, но Ферн будет нас поддерживать, и у нас появится шанс.

Я киваю. Это рискованно, сомневаться не приходится, но мы сейчас в хорошей форме.

– И когда же?..

– Завтра ночью, – ко всеобщему ужасу, объявляет лорд Элленби.

– Но это не…

– Мы не готовы…

– Довольно! – резко обрывает лорд Элленби. – Я знаю, времени мало, но Мидраут теперь действует быстро. Вам всем известно, что он творит в Итхре.

Воцаряется тишина. Отсутствие многих танов слишком ощутимо. Потрескивание Стоунхенджа отдается в моей голове. Лорд Элленби прав. Это завершающая фаза игры. Следующим ходом Мидраут может объявить мат, а мы понятия не имеем, что это может быть за ход. Нам нужно сделать это сейчас.

– Но как помешать ему обнаружить брешь? – спрашивает Иаза.

– Если Чарли запрет дверь своей спальни, мы сможем открыть брешь в этой комнате, – говорит Рейчел. – Если только это не возбудит подозрений. Как, Чарли?

Чарли прикусывает губу:

– Обычно мне этого не разрешают, но я что-нибудь придумаю.

– Ты уверена? – спрашивает лорд Элленби.

– Я хочу помочь, – кивает Чарли.

Все ненадолго затихают, переваривая услышанное. Остаток ночи мы тратим на уточнение плана и к утру готовы, насколько это возможно.

39

На следующую ночь мы собираемся в кабинете лорда Элленби, чтобы обдумать все в последний раз. Иаза приготовил карту Даунинг-стрит, которую Чарли помогла уточнить, и теперь эта карта лежит на письменном столе лорда Элленби. Рейчел топчется рядом, рассчитывая параметры бреши, которую мы намерены открыть в спальне Чарли.

Чарли куда более оживлена, чем когда-либо прежде.

– Утром в своей комнате я ощущала Аннун буквально рядом. И это сделало меня счастливой, что совершенно необычно, когда я дома.

– Она определенно одна из нас, – шутит Самсон. – Если ты предпочитаешь страну снов реальности, то, ясное дело, ты настоящий тан.

Чарли розовеет.

– Итак, Ферн, – начинает Иаза, возвращая нас к насущному делу, – ты будешь ждать у входа в портал и сосредоточишься на том, чтобы поддерживать в целости проникшую внутрь команду, пока они ищут информацию.

Упомянутая команда – Самсон, Олли и Наташа – мрачно кивают.

– Ага, мне бы хотелось сохранить себя в целости, уж будь любезна, – говорит Наташа.

Иаза продолжает:

– Лорд Элленби, вы, сэр, и Чарли остаетесь в Аннуне рядом с Ферн, на случай если слуа обнаружат брешь. И мне нужно, чтобы вы на этом полностью сосредоточились, а Майси, Рейчел и я будем координировать все остальное отсюда, ясно?

Лорд Элленби кивает.

Берет слово Майси, ее рука скользит вдоль карты, от Даунинг-стрит до улицы рядом.

– Тем временем Найамх и Бандиле, самые быстрые из наших рыцарей, создадут ложный след. Их цель – быть замеченными при попытке проникнуть на Даунинг-стрит, если мы сочтем, что для тех, кто действительно туда проникнет, возникла какая-то опасность, пусть даже не слишком очевидная. Как только вам покажется, что вас заметили, сразу убирайтесь оттуда. Никакого героизма.

– Хочешь испортить мне развлечение, и зачем бы? – ворчит Найамх.

– Эй! – Наташа тычет пальцем в ее сторону. – Я не хочу получить то, что нам нужно, чтобы узнать при этом, что моя лучшая подруга позволила себя убить, ясно?

– Мы не хотим, чтобы вообще кто-то позволил себя убить, – говорит лорд Элленби. – Это операция под прикрытием, а не прямое нападение. В идеале, никто не должен…

– Пожалуйста, не нужно договаривать до конца, сэр, – останавливает его Иаза.

Все давятся истерическим смехом. Рейчел бросает взгляд на солнце снаружи – ночь близка к концу.

– Пора, ребята, – говорит она, взгляд у нее решителен.

Мы прощаемся с Найамх и Бандиле, и они идут в конюшню, чтобы отправиться к Вестминстеру. Потом остальные выстраиваются у задней двери в кабинете лорда Элленби. Он выбирает ручку и вставляет ее в дверь с приятным щелчком. Открывается подземный туннель, что выводит нас далеко за территорию Тинтагеля. Мы окажемся рядом с вокзалом Ватерлоо, а оттуда немного пройдем пешком через реку к Даунинг-стрит. Все молчат, пока мы идем по туннелю, только время от времени связываемся с харкерами в замке, они подсказывают, куда повернуть. Чарли тяжело дышит. В какой-то момент мы на мгновение останавливаемся – и слышим какой-то топот в туннеле позади.

– Что это? – тихо говорит Олли.

В моем клаустрофобическом сознании тут же возникают образы слуа и трейтре.

– К стене! – рычит лорд Элленби.

Мы прижимаемся к стене по обе стороны туннеля, ожидая, пока появится то, что преследует нас. Я тянусь в туннель своим Иммралом, пытаясь что-то разобрать сквозь инспайров, что создают стены туннеля.

Топ-топ, – продолжает звучать. – Топ-топ.

Потом это огибает угол. Оно меньше, чем я ожидала, уж это точно.

– Локо! – шипит Чарли. – Ты что творишь?

Локо виляет хвостом, не замечая вызванного им страха.

Но что бы ни говорила и ни делала Чарли, Локо отказывается оставить ее.

– Мы теряем время, – нетерпеливо говорит Олли.

– Придется ему пойти с нами, – вздыхает лорд Элленби. – Но ты будешь вести себя тихо и не отойдешь от своей мамочки, да, приятель?

Локо в знак согласия виляет хвостом.

И мы идем дальше, почему-то радуясь, что с нами собака, несмотря на то что это увеличивает риск. Локо вроде бы понимает важность тишины. Он только осторожно дышит, когда мы быстро идем дальше. Прежде чем подняться к вокзалу Ватерлоо, мы снимаем туники танов. Надеемся, что простых свитеров и брюк, надетых под туники, будет достаточно, чтобы на нас не обратили внимания сновидцы. Я раскидываю над нами свой Иммрал, создавая нечто вроде щита. И тем не менее мы держимся поближе к стенам, стараясь двигаться как можно незаметнее.

Наконец мы видим Даунинг-стрит. Это узкая улица за серьезно охраняемыми воротами, черными и суровыми, как львиные когти. По другую сторону ворот – два высоких белых здания с портиками, стоящие фасадами друг к другу, нависающие над любым, кто осмелится пройти между ними. Множество окон сверкает в лучах восходящего солнца.

Дом премьер-министра дальше на улице. Мы его узнаем по фиолетовым искрам, пробегающим по фасаду. Мидраут создал свою крепость. Перед зданием соберется шумная толпа сновидцев с камерами. Но мы не станем заходить с парадного входа. Вместо этого мы пробираемся дальше по улице. Чарли показывает нам место на наружной стене, и мы прижимаемся к вертикальной поверхности. Я посылаю в кирпичи Иммрал и выдергиваю несколько штук, осторожно опуская их на землю. Мы по очереди пролезаем сквозь созданную мной дыру – и оказываемся в спальне Чарли. Со стороны Аннуна она сплошь увешана афишами. А еще тут много фотографий: Чарли с Локо, с матерью – это грустная бледная женщина, которая явно потеряла свой голос уже много десятилетий назад, – и снимки с друзьями.

Все стараются двигаться как можно тише.

– На месте? – спрашивает в шлем лорд Элленби.

– Да, – отвечает Наташа.

– Может, тебе бы сделать Локо не таким заметным? – передает Бен.

И действительно, бродящий снаружи пес может ничего не значить для случайных людей, но если его заметит Мидраут, то сразу поймет: что-то не так. Я выглядываю через самодельное окно в стене. Локо послушно сидит внизу на земле. Я тянусь к нему Иммралом, поднимаю в воздух и даю мысленную команду не шуметь. Как только пес оказывается в комнате, он восторженно облизывает меня. И сразу атмосфера улучшается. Пусть Локо не годится ни на что другое, поднимать настроение он умеет.

– Мы уже активируем брешь на Круглом столе, – говорит Майси. – Ферн, нам не помешает твоя помощь.

В воздухе передо мной возникает мерцание, я прижимаю к нему ладони, поддерживая его Иммралом. Несмотря на все тренировки, я все еще не могу привыкнуть к тому, как инспайры вокруг меня пятятся, словно сжимаясь при насилии над Аннуном. Я стараюсь не рыгнуть, когда нарастает тошнота и разрывается завеса между мирами.

Раздвигаю края бреши, открывая комнату, совсем не похожую на ту, в которой мы стоим. Спальня Чарли в Итхре почти пуста, если не считать нескольких безделушек. Чарли придвинула стул к двери, подсунула спинку под ручку. Это бы не остановило решительного Мидраута, но дало бы нам время сбежать.

– Хорошо, мы готовы, – говорит Олли.

– Вперед, – соглашается Наташа.

Самсон быстро целует меня в губы.

– Вернись живым, – шепчу я ему.

– Слушаюсь, мэм.

Он улыбается и одним плавным движением минует брешь, и вот уже все трое переходят в другой мир.

Я топчусь у прохода, в сторонке, сохраняя в голове неясные фигуры Самсона, Олли и Наташи. В Аннуне они для меня четкие, как светокопии: каждая складка кожи, каждый палец и ресница очерчены четкими линиями инспайров. В Итхре они туманны. Инспайры тают, и они бы уже частично рассеяли их, если бы не я. И чем дальше они уходят, тем труднее мне становится.

Лорд Элленби и Чарли, непоколебимые, гудящие воображением, стоят за моей спиной, высматривая слуа, которые могут сидеть в засаде. Я ощущаю устойчивость их умов, постоянно работающих, постоянно сражающихся, как опору для колебаний моего собственного ума.

Самсон через шлем передает информацию нам и харкерам в Тинтагеле. Его голос пробивается сквозь статические шумы, но, во всяком случае, шлемы работают, когда он стал призраком в Итхре, – наши испытания показывали, что так и должно быть, но мы были готовы и к тому, что они полностью откажут. Я чувствую, как Наташа и Олли отделяются от Самсона, чтобы спуститься вниз. Сейчас глубокая ночь, все в доме должны спать. Призраки не шумят, но они могут передвигать реальные предметы, как полтергейст, а реальные предметы могут шуметь. Так что им нужно быть осторожными.

– Я в кабинете, – шепчет Наташа. – Ящики стола заперты, как и говорила Чарли.

Я тихо иду вниз по лестнице и с большим усилием заставляю Иммрал открыть их все. Ощущаю легкую волну торжества. Если Мидраут и предвидел побочный эффект брешей, вряд ли он подумал, что мы сможем использовать это против него. Вероятно, он знал, что Иммрал Олли недостаточно силен, но не ощутил, что Олли отдал свою силу, чтобы увеличить мою.

– Вы нужны мне здесь, – шепчет Наташа.

Мысленно я вижу, как Олли и Самсон тут же спускаются к ней по лестнице.

Теперь Наташа и Олли быстро перебирают документы, а Самсон подходит к компьютеру и включает его. Я ощущаю, как Самсон мысленно молится о том, чтобы компьютер не просигналил громко, сообщая о загрузке. Но это еще один пункт, когда собственные слабости Мидраута работают ему во вред: он терпеть не может шума, поэтому компьютер издает лишь несколько тихих щелчков.

Я посылаю Иммрал вниз, в провода, переводя двоичный код, найденный там, и извлекая из глубин технологии пароль.

– Я люблю тебя, Ферн! – выдыхает Самсон.

Мое сердце подпрыгивает от причиняющей боль радости. Он в первый раз прямо сказал это. Что, не мог подождать, пока мы останемся одни, в безопасности? Я открываю рот, чтобы ответить, но тут где-то на нашем этаже замечаю некое движение. Трое внизу тоже слышат это и замирают.

Через несколько мучительных секунд звук затихает.

– Скорее! – шепчет в наши шлемы Рейчел. – Просто перелистайте бумаги и просмотрите компьютер, мы запишем все, чтобы изучить позже.

– Здесь куча бумаг, – говорит Олли. – Похоже, эти ребята не слыхали о том, что нужно беречь деревья.

Впервые после возвращения Иммрала я чувствую, как начинается головная боль. Задача удержать друзей и брата в целости как призраков требует куда больше энергии, чем я привыкла расходовать. Моя кожа словно горит в огне, как будто с каждым мгновением я отрываю часть себя, чтобы восстановить их тела.

– Почти готово, – сообщает Наташа.

Я вижу в кабинете ее фигуру, обрисованную очень смутно. Потом мы слышим другой звук – где-то внизу. Я не могу видеть тех, кто не является призраками, поэтому не знаю, кто – или что – это может быть.

– Охрана, – шипит Олли из двери кабинета.

Они втроем сливаются с тенями. Если их заметят, любой охранник, не посвященный в правила Аннуна, может и не понять, что он видит, но три сияющие фигуры определенно послужат поводом поднять тревогу.

– Найамх, Бандиле, – тихо говорит лорд Элленби. – Действуйте!

Я тянусь вниз Иммралом, стараясь сделать больше, но если я шагну в Итхр, мне будет в десять раз труднее сохранить друзьям жизнь. Чувствую их страх и как они сдерживают дыхание, когда охранники подходят все ближе и ближе к двери кабинета. Странное ощущение возникает в моем теле, когда я пытаюсь защитить своих любимых, – как будто сквозь меня тянутся нити, одним концом они в Аннуне, другим – в Итхре.

Внезапно я оказываюсь в голове брата. Возможно, это трюк Иммрала, а может быть, наша связь как близнецов, но я чувствую, как колотится его сердце, когда шаги все ближе к двери. Потом на мгновение воцаряется тишина – охранник тянется к ручке…

Далекий тревожный крик доносится снаружи. Охранник медлит, решая, то ли продолжить обход, то ли выяснить причину шума. Любопытство берет верх. Он уходит, возвращается ко входной двери. Олли резко выдыхает, и это возвращает меня в мое собственное тело, я пошатываюсь от необычного переживания.

– А теперь убирайтесь оттуда, все вы! – шепчет в шлемы Рейчел. – Скорее, скорее, скорее!

Олли и Наташа запихивают бумаги обратно в ящики стола, Самсон выдергивает разъем, чтобы выключить компьютер, потом снова его вставляет. Я мысленно запираю ящики, и все бегут по лестнице обратно к бреши.

– Найамх и Бандиле уже в Аннуне, – сообщает Рейчел.

Олли первым поднимается наверх, я тянусь к нему, чтобы выдернуть из бреши. Следующая Наташа, она перескакивает через границу. И наконец Самсон, он мчится по лестнице так быстро, что спотыкается на последней ступеньке. Я судорожно вздыхаю, так громко, что уверена – меня должно быть слышно во всем здании. Мои собственные руки становятся призрачными, когда я тянусь в Итхр, тянусь к нему. Он восстанавливает равновесие и бежит ко мне, становясь ближе, ближе…

И вот он крепко обнимает меня, его горячее дыхание обжигает мое ухо. Мы отступаем от бреши и видим стену спальни Чарли в Аннуне.

– Мы это сделали! – выдыхает Наташа, в ее глазах блестят слезы облегчения.

– Давайте убираться отсюда, быстро! – говорит лорд Элленби и помогает Чарли, несущей Локо, выбраться через дыру наружу. Они спрыгивают на землю внизу, за ними Олли и Наташа. Самсон остается со мной, пока я помогаю Майси закрыть брешь.

– Ты мне кое-что сказал там, – шепчу я Самсону. – Ты сам-то это понял?

– Я мысленно твержу это уже год, – отвечает он. – Подумал, что этот момент не хуже любого другого.

Я нежно целую его:

– И я тоже, ты ведь знаешь?

– Знаю. Идем, любимая.

Самсон ведет меня к пролому в стене, и мы спрыгиваем вниз, присоединяясь к остальным в садике на Даунинг-стрит. Мне нужна целая секунда, чтобы осознать: все застыли на месте, – и еще одна секунда для того, чтобы на меня накатила волна ужаса. Потому что там, в окружении десятка слуа, из чьих спин и лиц торчат шипящие змеи, стоит Себастьян Мидраут.

40

В одно мгновение я тянусь к Чарли и лорду Элленби, чьи руки уже соединились, ожидая, когда можно будет передать мне их надежды, желания и мечты. Я протягиваю вперед руку, смешивая их воображение со своим собственным, и все это направляю на несчастных рыцарей, превращенных в демонов Франкенштейна. Змеи, управляющие ими, шипят и огрызаются, но не решаются приблизиться.

Мидраут кажется выше, чем в Итхре. Когда я в последний раз видела его в Аннуне, он завладел Экскалибуром и не скрывал торжества. Я предполагала, что он станет слабее без меча, но он лишь набрался силы. Иммралы потрескивают вокруг его тела, такие же смертоносные, как слуа рядом с ним. Под этими искрами – серый костюм безупречного покроя. Мидраут – человек, знающий, что рожден для власти.

Если он и озадачен нашей способностью защититься от слуа, то никак этого не показывает. Вообще-то, он ни на кого не обращает внимания, кроме Чарли.

– Лотти, – тихо, как всегда, произносит он, – я тебя искал.

Чарли крепче прижимает к себе Локо, пес скулит и трясется при виде человека, убившего его в Итхре.

Мидраут протягивает дочери руку, вся сила его харизмы выплескивается на нее.

– Иди сюда.

Чарли колеблется, по ее лицу пробегает прежнее выражение покорности, оно становится опустошенным. Но прежде чем я успеваю вмешаться, она обретает голос:

– Меня зовут Чарли. Я никогда больше не послушаюсь тебя.

– И почему же?

– Ты убил мою собаку! – резко бросает Чарли. – Ты убил Локо и обвинил в этом меня!

Мидраут опускает руку. Он пристально всматривается в дочь, и тут его взгляд переходит на меня. Я читаю в нем вызов. Потом он наклоняет голову в сторону Чарли:

– Какая собака?

Чарли фыркает:

– Ты хочешь сказать, что…

Она умолкает, ее руки слабеют, Локо падает на землю. Он лежит, растерянный, и жалобно скулит. Иммрал Мидраута направлен не только на Чарли, но и на всех нас.

Какая собака? Какая собака? Какая собака?

И правда, какая собака? Я смотрю на остальных, никто из них не понимает, что происходит. Их взгляды скользят мимо существа у ног Чарли. Они не могут увидеть Локо. Мидраут стер память о нем. Локо снова жалобно повизгивает, с тихим стуком колотит хвостом по земле… прежде чем исчезнуть. Локо растворился.

– Ты не смеешь! – говорю я и прижимаю левую ладонь к кулаку Чарли, правую – к руке Наташи, что стоит по другую сторону от меня.

Я посылаю им свои мысли, мои собственные воспоминания о Локо: вот он у камина в рыцарском зале, вот он в саду, гоняется за палками… Я помню, что говорила Чарли об одной из историй из «Питера Пэна». Смерть феи Динь-Динь.

Я верю в фей.

Мои друзья поначалу сопротивляются. Я ощущаю вкус Иммрала Мидраута, сильный, железистый, как кровь, горький и опасный, как бензин, – он внутри моих друзей. Их умы не постигают мир, где Локо вечно жив.

Какая собака? Какая собака? Какая собака? – бьется в их умах мантра Мидраута.

Он прямо здесь! – думаю я, извлекая воспоминания из глубины подсознания Чарли. Память о том, как она его растила и тренировала, гуляла с ним вдоль Темзы, позволяя псу прыгать вокруг нее. Я вытягиваю все это из нее, а потом раскидываю наружу, как огромный купол, повелевая памяти о Локо разноситься по Аннуну и дальше, сквозь бреши в Итхр. Сновидцы по всей стране, по всему миру вдруг видят, как их облизывает маленькое глупое существо с черными пятнами на белой шкуре или как они бросают ему игрушки, обнимают его.

Звонкий лай раздается по всему городу: это рассветный хор, когда солнце встает и завершается ночь. Многочисленные Локо вокруг нас, везде. Чарли смотрит вниз и видит своего пса, его возрожденный хвост бешено виляет, а она моргает, избавляясь от тумана в глазах. Лорд Элленби бешено смотрит на Мидраута, потом улыбается мне. Чарли поднимает Локо и прижимает к себе, целуя в теплую мордочку.

– Вот эта собака, – говорит она отцу, и ее голос звучит уверенно. – Ты не убьешь его снова.

Змеи шипят, но объединенное воображение лорда Элленби и Чарли удерживает их.

– Портал поблизости открыт, – сообщает нам Майси. – Бегите туда, а мы посмотрим, получится ли закрыть его сразу за вами.

Но я наблюдаю за Мидраутом. Выражение его лица не меняется, но я чувствую, как в нем бушует ярость. Слышу его мысли: Какая наглость! Моя собственная плоть и кровь мне не повинуется! Как она смеет? КАК ОНА СМЕЕТ?!

Я понимаю, что должно случиться, но уже не могу это остановить.

– Чарли, беги! – кричу я, но слишком поздно.

Мидраут выбрасывает в сторону дочери сжатый кулак, струя чистого Иммрала, приправленного ненавистью, мчится прямо к ней.

Лорд Элленби бросается вперед, прикрывая собой Чарли, подхватывает ее на руки, словно она малый ребенок. Потом беззвучный удар, когда выстрел Мидраута попадает в его широкую медвежью спину – и вышибает из него жизнь.

Все кричат. Чарли визжит, цепляясь за тело того единственного человека, который обращался с ней как с дочерью. Обнимаю их обоих, но не знаю, пытаюсь ли утешить, или прикрыть, или я просто упала духом.

– Надо бежать! – кричит Самсон.

Лорда Элленби уже нет в живых, и защита, которую они создавали вместе с Чарли, рухнула, слуа приближаются. Мидраут стискивает кулаки, готовый дать новый залп по непокорной дочери.

– Надо уходить! – говорю я Чарли, но она даже не шевелится. Тогда я продолжаю куда резче, чем следовало: – Не умер же он напрасно! Идем!

Она позволяет мне и Олли оттащить ее от лорда Элленби. Локо прыгает за нами, когда я поднимаю Чарли в воздух, едва успев избегнуть нового удара Мидраута. Я загоняю горе в глубину ума, сосредоточиваюсь только на том, чего хотел бы лорд Элленби, – живыми добраться до Тинтагеля. Увести отсюда Чарли. Я слепо повинуюсь указаниям Майси. И потом вижу это: портал. Он доставляет нас достаточно близко к Ватерлоо, и мы можем вернуться к туннелю, что тянется к Тинтагелю. Все молчат, тени под землей так же глубоки, как наша печаль. Я всю дорогу крепко сжимаю руку Чарли. Пусть теперь у нее нет отца, но сейчас я буду ее проводником.

Но вот наконец туннель поворачивает вверх, и мы оказываемся в кабинете лорда Элленби. Каждый предмет обстановки, каждая вещь напоминают мне о нем: графин, широкий стол красного дерева, книги на полках вдоль стены…

Я отпускаю руку Чарли только тогда, когда на нас надвигаются Джин и другие аптекари.

– Я в порядке, – говорю я, ни к кому в особенности не обращаясь. – Я в порядке…

Мне нужно уйти отсюда.

– Увидимся завтра, – говорю я Самсону и бросаюсь вон из комнаты, к порталу, который вернет меня в Итхр.

– Ферн? – настигает меня крик Самсона, пронзительный, одинокий. – Ферн!

Я не могу оставаться здесь. Может, я и нужна Самсону, но есть и кое-кто еще, кто нуждается во мне больше. Я мчусь через замок, не обращая внимания на Рейчел и Майси, зовущих меня, не обращая внимания на толпу танов, жмущихся друг к другу в ужасе от вести о смерти лорда Элленби, которая захлестывает, как наводнение, затопляет замок…

Просыпаясь, я все еще сжимаю в руке зеркало, а мои щеки мокры от слез, пролитых мной в Аннуне. Наскоро одеваюсь и выскакиваю из дома на сумрачную улицу. Вокруг тихо, все залито бледным серым светом, клочки тумана плывут в парке напротив. Все еще ходят ночные автобусы, и я запрыгиваю в один из них как раз перед тем, как он отходит от остановки. Другие пассажиры враждебно таращатся на меня, но мне плевать. Я полностью сосредоточена на некой тропе в нескольких милях отсюда. Когда мы подъезжаем туда настолько, насколько позволяет маршрут автобуса, я выхожу и бегу в Олимпик-парк, прямиком к тому каналу и мосту, где жил мой командир.

Он там, закутанный в груду старых одеял, лежит между пластиковыми мешками, набитыми одеждой. Он сжался в комок. Издали я могу вообразить, что он просто спит… просто дремлет. Может быть, удар Мидраута не имел целью убить, а только оглушить? В конце концов, метил-то он в свою дочь… ведь не хотел же он действительно убить ее? Наверняка это было просто наказание: предупреждение, а не смертный приговор. Я цепляюсь за пустую надежду.

И опускаюсь на колени рядом с ним.

– Сэр? – шепчу я. – Сэр, пожалуйста, проснитесь.

Одна его рука, морщинистая и мозолистая, лежит поверх одеяла. Я робко кладу на нее ладонь. Она холодная. У меня сжимается горло, я продвигаю палец к запястью в поисках пульса. Его нет. Я обнимаю его за плечи и ухом ощущаю холод бородатого лица. Лорд Элленби ушел. Возможно, он потерял своих детей в Итхре, но он приобрел сотни их в Аннуне, и мы все без него потеряны.

41

Проходят часы, прежде чем «скорая» приезжает по моему звонку.

– Какой смысл? – слышу я одного из парамедиков, когда они кладут тело лорда Элленби на носилки и катят их к дороге, где ждет машина.

– У тебя сердце есть? – говорит его напарник. – Девочка вне себя.

И они оба оглядываются на меня, пытаясь понять тайну связи умершего бездомного и подростка со шрамом и фиолетовыми глазами.

Мне дали номер, чтобы позвонить насчет похорон, и я иду обратно домой через восточную часть Лондона, которая тянется без конца. Я буквально выжата. Кажется невозможным, что Тинтагель будет стоять по-прежнему, когда я этой ночью вернусь в Аннун. Конечно же, без своего командира он просто развалится, камень за камнем…

Олли с тревогой выглядывает из своего окна, когда я, онемевшая и почти бесчувственная, бреду по улице. Увидев меня, брат бежит к двери, выскакивает наружу, обнимает меня.

– Я боялся, что ты сотворишь какую-нибудь глупость, – бормочет он.

– Может, и так, – отвечаю я, когда он ведет меня в дом.

Я рассказываю ему все, что мне известно о жизни лорда Элленби в Итхре. Это совсем немного, понимаю я теперь, – я ведь не расспрашивала его подробно о семье, которую он оставил, потому что не мое дело было допытываться. Но теперь, когда я думаю об этом, то понимаю, что, кроме меня, только Чарли известно, кто он таков. Теперь организация похорон ложится на меня. И я чувствую себя неким самозванцем. Не я должна исполнять этот страшный и почетный долг. Это должна быть Чарли или, куда лучше, его жена и дети, не знающие, что он умер или почему он на самом деле оставил их много лет назад. Но я не знаю, сумею ли я их найти, и я никак не смогу добраться до Чарли в Итхре.

– Мы обязаны сделать так, чтобы все это не было напрасным! – яростно восклицает Олли, когда мы обсуждаем наше проникновение на Даунинг-стрит. – Должно же что-то быть в тех документах, что подскажет, чего теперь хочет добиться Мидраут!

– Мы должны дать людям время оплакать лорда Элленби, – говорю я и добавляю: – Как там Самсон и Чарли?

– Самсон действует, как всегда, энергично и молча. А у Чарли была истерика, когда ты ушла. Она кричала, что это она во всем виновата. Мы понемногу сумели ее успокоить, но это было трудно. Она думала, что ты ее проклинаешь.

Да, это правда, что лорд Элленби мог остаться в живых, если бы там не было Чарли, но какой смысл раздумывать об этом теперь? Какой смысл делить вину между собой? Вся вина лежит на Мидрауте, который намеревался убить собственную дочь. Любой из нас мог попытаться остановить его. Просто так уж вышло, что лорд Элленби подоспел первым. Но все-таки это не совсем правда. Я заметила намерение Мидраута раньше остальных. Но только лорд Элленби действовал достаточно быстро, чтобы защитить Чарли. Нужно быть человеком особого склада, чтобы вот так пожертвовать собой.

Пока я копаюсь в собственном уме, в дверях появляется папа, и взгляд у него затуманенный.

– Что вы тут делаете так рано? – Он замечает наши заплаканные лица. – Что случилось?

Мы с Олли переглядываемся. Мы не можем сказать ему правду.

– Мы кое-кого потеряли, – произносит наконец Олли. – Друга.

– Ох, милые… во сне?

Меня коробит это определение. Не во сне. Это убийство. Намеренное. Но я киваю.

Папа слегка недоумевает:

– Как вы узнали так рано утром?

– Семья прислала нам сообщение, – мгновенно врет Олли.

– Уже? Я бы предположил…

– Оставим это, папа, ладно? – огрызаюсь я. – Бога ради, ну зачем тебе всякие подробности, когда мы так расстроены? Почему бы тебе просто не попытаться нас утешить, как делают другие?

Олли сжимает мою руку, и я резко умолкаю. Папа начинает смущенно хлопотать на кухне. Я ухожу наверх, чтобы умыться. Когда я опять спускаюсь, папа уже выставил на стол все мои любимые утренние блюда. Если бы у меня был хоть какой-то аппетит, я была бы в восторге. Придвигаю стул и смотрю на эту роскошь, гадая, смогу ли заставить себя съесть хоть что-нибудь. Папа суетится.

– Я не слишком умею утешать и все такое… зато умею готовить, – мягко говорит он. – Прости, Ферн. Я не знал этого… Лайонел, да? Но Олли сказал мне, что он был хорошим человеком. Жаль, что я не был с ним знаком.

Я молча киваю. Мысль о том, чтобы лорд Элленби и папа оказались в одной комнате, как равные, недопустима. Один – отец, которого мне хотелось иметь, другой – отец, который у меня есть. Я впервые ловлю себя на мысли о том, нравился ли когда-нибудь маме лорд Элленби, видела ли она в нем некую возможность изменить свою жизнь. Но потом предполагаю, что в то время он был женат, – ведь лишь после того, как мама уже забеременела нами обоими, он оставил семью, слишком травмированный эмоционально, чтобы продолжать нормальную жизнь в Итхре.

Заставляю себя поесть. Что делать дальше, не представляю. Одно ясно: я должна чем-то заняться, пока не смогу в здравом рассудке вернуться в Аннун. Мне нужно позвонить в морг, организовать похороны, но там, скорее всего, закрыто, потому что выходные. Я прикидываю, не попытаться ли найти Чарли, несмотря на риск, но едва выхожу за дверь дома, как замечаю какую-то банду. Они одеты в серое – цвет Мидраута. Отступаю, пока они меня не заметили, а через несколько мгновений в наш почтовый ящик суют листовку.

Беспокоитесь о своих соседях? Родных? Друзьях? Если они вели себя странно, позвольте нам помочь им. Правительственные исправительные центры – это гуманные, удобные места, созданные ради помощи людям с проблемами, чтобы они стали полезными членами нашей великой нации.

Я сминаю листок и с силой швыряю в мусорное ведро в кухне. Совершенно очевидно, что мне небезопасно появляться где-нибудь поблизости от Даунинг-стрит. Решаю отправиться на прогулку в то место, куда мы с Олли ходили накануне передачи Иммрала.

– Хочешь, пойду с тобой? – спрашивает Олли, когда я надеваю куртку и кроссовки.

Я качаю головой:

– Извини, мне просто хочется побыть одной.

Он кивает, но вид у него потерянный. Мой брат никогда не справлялся с одиночеством. А я, с другой стороны, привыкла к нему, и мне необходима «регулярная доза» общения с ним, чтобы заново сконцентрироваться. Я иду к Эппинг-Форест, избегая людных улиц. Я за последнее время уже испытала достаточно неприятностей, когда группы людей старались перегородить мне дорогу, издевались и хамили, делая вид, что просто шутят насчет того, чтобы проводить меня в исправительный центр. Мой маршрут ведет меня мимо Уонстед-Флэтс, где обгоревшие несколько недель назад стволы деревьев выглядят такими же разбитыми, как мое сердце.

В моем кармане попискивает телефон, сообщение от Самсона:

Ты в порядке?

Я отвечаю, извиняясь за свое бегство, сообщаю, что нашла тело лорда Элленби, и обещаю объяснить остальное позже. Потом выключаю телефон. Не хочу никого впускать в свои голову и сердце, кроме себя самой.

В списке Найамх и Наташи, когда я его нашла, вижу куда больше имен, чем было, когда я добавила мамино имя. Я прочитываю каждое, а потом внизу добавляю «Лайонел Элленби». И, поддавшись порыву, ставлю рядом с его именем пятиконечную звезду, чтобы выделить его среди остальных. Не то чтобы их смерти меньше значили, просто лорд Элленби – это особый случай: он забыт всеми в Итхре и его помнят все в Аннуне. Лорд, руководивший замком, и человек без дома, отец без семьи и патриарх сообщества. Мне нужно, чтобы это было признано, и звезда – основной символ танов с их пятью полками – выглядит самым простым и самым таинственным способом это сделать.

Дома Олли закрылся в своей комнате, говорит по телефону. Папы нигде нет. Я иду в свою спальню и достаю бумагу для рисования – огромный лист, подходящий для медведя. Я рисую быстро, стараясь не слишком сосредоточиваться на подробностях черт лорда Элленби, кроме тех немногих, что застряли в моем уме, – особым образом опущенный подбородок, когда он смотрел на вас, то, как его плащ постоянно съезжал влево…

Я никогда прежде не всматривалась в него таким образом, но теперь вижу, что в молодости лорд Элленби должен был быть довольно красивым. И снова гадаю, не была ли мама очарована им. Он куда больше похож на человека ее типа, чем папа. А потом я кое-что вспоминаю – кое-что, найденное в ее дневниках…

Я перелистываю их, пока не нахожу то, что искала. Это требует какого-то времени, потому что запись находится в середине третьей из пяти тетрадей.

И вот оно, записанное кодом: Встретила человека, за которого собираюсь выйти замуж.

Кодом она записывала только то, что имело отношение к Аннуну. А это значит… но это не может быть лорд Элленби, потому что она пишет «встретила», а к этому моменту она уже два года знала лорда Элленби. Я бегу вниз и стучу в дверь Олли.

– Подожди, – слышу я его голос. – В чем дело, Ферн?

Он лежит на одеяле, его глаза еще красны от недавних слез.

– Я говорю с Киераном, – поясняет он.

Я киваю:

– Когда закончишь, могу я тебе кое-что показать?

Через несколько минут Олли приходит ко мне:

– Что такое?

– Думаю, мама была влюблена в кого-то еще, – говорю я, показывая ему дневник. – Она написала вот это, и это должен быть кто-то, с кем она встретилась в Аннуне, так что…

– Это был папа, – коротко бросает Олли.

Я сбиваюсь. Мне казалось, что у мамы был неудачный роман с каким-то таинственным рыцарем, возможно, даже с кем-то из фей… может, с братом Андрасты? И за папу она вышла просто от разочарования. Но Олли говорит так уверенно, что я, наверное, ошибаюсь.

– Откуда ты знаешь?

– Ты действительно хочешь это знать, Ферн? – Олли неловко топчется на месте. – Я ведь понимаю, как ты восхищаешься мамой, даже если ты говоришь, что это не так…

– Конечно, я хочу знать!

Олли садится на кровать. А я – на пол перед ним, скрестив ноги, как ребенок, готовый послушать сказку.

– Помнишь, когда ты в последний раз просматривала эти дневники? Я взял вот этот и посмотрел на него.

Я смутно помню ту ночь – Олли выглядел сбитым с толку, но не захотел объяснить мне почему.

– Ну, – продолжает он, – когда я прочитал вот это, у меня случилось… «виде́ние», пожалуй, самое подходящее слово. Как она с ним познакомилась. Я словно очутился в ее голове. Я тогда не понимал, что происходит, но теперь…

– Брешь, – киваю я. – Должно быть, поблизости открылась брешь, и твой Иммрал заработал.

– Именно так. Ну, в общем, мама познакомилась с папой в Аннуне и сразу в него влюбилась.

Олли криво улыбается, я невольно улыбаюсь в ответ, – это так похоже на нашу импульсивную, беспощадную маму. Но улыбка Олли гаснет.

– Вот она и решила использовать его сны, чтобы заставить его влюбиться в нее.

– Что?! – задыхаюсь я.

– Я же говорил, тебе это не понравится. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, почему папа так цеплялся за нее все прошедшие годы? И почему он никогда не говорил нам, как они познакомились, хотя мы спрашивали?

– Я просто думала, что он всегда видит ее сквозь розовые очки…

Вспоминаю наши с папой разговоры о маме. Мне хочется сказать Олли, что он ошибается, но теперь, когда он уже посеял сомнение, все начинает обретать смысл. Если мама воспользовалась воображением папы, чтобы как следует его узнать до того, как встретилась с ним в Итхре, то она могла предстать перед ним в качестве идеальной подруги, когда они действительно увиделись. Она буквально была девушкой из его снов.

Мне становится плохо. Все это время я подозревала, что папа не понимал маму, что он видел в ней не больше, чем хорошенькое личико, любящую мать и жену, в то время как это она заставляла его смотреть на нее так. Она залезла в его голову точно так же, как в мою и Олли, создала нужное ей впечатление и впилась когтями в наши умы с такой же силой, как слуа Мидраута. Это бесконечное предательство, и его волны ощущались еще много лет.

42

2002 год

Не следовало Уне этой ночью приходить в Аннун. Она поняла это, как только спустилась с платформы. Прошло всего несколько часов после того, как она узнала новости. Она как раз готовила свое любимое блюдо, рагу из бобов с мясом – кассуле, – рецепт которого она выманила у одного шеф-повара в Париже. Ее приятель помогал ей варить на медленном огне бобы, а она перемешивала панировочные сухари с чесноком и петрушкой. Они шутили о том, что теперь не смогут несколько недель поцеловаться из-за количества чеснока в этом блюде, когда зазвонил телефон Уны.

– Милая? – произнесла ее мать слабым голосом.

Уна была журналисткой. Она умела читать людей – их позы, тон голосов. И потому сразу поняла, что произошло нечто ужасное. Но ведь все дурные вести оставались в Аннуне. Ее жизнь в Итхре была в сравнении с тем чудесной. Что же могла сказать ей мама?

– Милая, это насчет твоего отца…

И остального Уна уже не слышала, не слышала по-настоящему. Она не была из тех, кто во всем полагается на других, но отец всегда был ее опорой. Пусть Уна сбежала из Ирландии, как только смогла, привлеченная Лондоном, но связь между ними никогда не прерывалась. Возможно, повлияло то, что Уна была единственным ребенком, но она стала такой дочерью, которая звонила домой дважды в неделю, а иногда и чаще, пусть даже у нее не было никаких новостей.

А теперь эту нить обрезали, и Уна даже не ощутила, когда это случилось. Она перетирала лук с гвоздикой, смеялась – в тот самый момент, когда за сотни миль за морем у ее отца случился удар. Она не почувствовала разрыва нити, не осознала пустоты.

Как могла она не понять?

Уна плакала, конечно, но больше всего ей хотелось спать. Это не было похоже на обычное горе, и ее друг странно посмотрел на нее, когда она сказала, что устала, но Уне было плевать на то, как это выглядит. Ей хотелось затеряться среди рыцарей, сделать вид, что ничего не случилось. Хотелось спасти кого-нибудь, убить какие-нибудь кошмары. Она не могла придумать ничего лучше, чтобы заглушить горе.

Но это было неправильно. Лайонел и Эллен поняли это, как только она вошла в рыцарский зал. Уна не стала говорить им правду, сославшись на усталость и напряженный день на работе. Но Эллен знала, что тут кроется нечто большее. Она отвела Уну в сторону, когда все пошли к конюшням.

– Тебе не следует здесь находиться, милая.

– Мне больше некуда пойти.

Эллен огляделась. На них никто не обращал внимания.

– Я услышала, как Майси говорила о бродячем портале на Тависток-сквер. – Она многозначительно посмотрела на Уну. – Плохо будет, если кто-нибудь случайно в него проскочит.

Уна улыбнулась в первый раз после получения страшной вести:

– Это похоже на приключение.

– Так и есть.

Уна оглянулась на Лайонела и Клемента. Лайонел смеялся над какими-то словами Клемента.

– А что мы им скажем?

– Ох, что-нибудь! – беспечно отмахнулась Эллен. – Ты же знаешь, я умею выдумывать предлоги для тебя.

Уна обняла подругу и поспешила в конюшню. Вскочив в седло, она погнала арабского скакуна через подъемный мост, прочь от удивленного крика Лайонела. Харкеры, без сомнения, скажут лорду Ричардсу, что она снова устраивает неприятности, – но Уне было все равно. Расправа придет потом. А прямо сейчас ей нужен был воздух.

Тависток-сквер находился совсем недалеко к северу от Тинтагеля, хотя Уне пришлось взять немного в сторону, чтобы избежать столкновения с патрулем гэвейнов. Последнее, чего ей хотелось бы, так это отвечать на вопросы их капитана Себастьяна Мидраута – или чтобы он сунулся к ней в голову и обнаружил ее горе. Уна не была уверена, что он не воспользуется этим к своей выгоде, пусть даже сделает это тайком.

Эллен не сказала подруге, где найти неконтролируемый портал, но Уне и не понадобились указания, когда она очутилась на площади. Это должно быть что-то круглое, так всегда бывало. И вот: урна для мусора, стоявшая рядом с одной из скамей в маленьком садике, пульсировала голубым. Она спрыгнула со спины Аэтона и удостоверилась, что ворота сада закрыты. Можно надеяться, что Аэтон будет просто пастись на траве – здесь ее достаточно, в конце-то концов, – но он был известен склонностью к бродяжничеству. Уна предполагала, что в том-то и причина того, что они так подходили друг другу, – в обоих жил авантюрный дух.

Уне на мгновение захотелось проверить, не пройдет ли он через портал вместе с ней, но нет, это она должна сделать одна. В последнюю минуту она сбросила с себя рыцарскую тунику и запихнула ее под живую изгородь. Этой ночью она не хотела чувствовать себя таном. Уна вообще не хотела быть собой, так что простая блузка, которая была у нее под туникой, так непохожая на то, что она обычно носила в Итхре, казалась подходящей для анонимности.

И все же Уна ощутила холодок неуверенности, подойдя к порталу. Он был бесконтрольный и мог завести ее куда угодно. Даже в космос или в центр каких-нибудь военных действий. Спохватившись, она достала из кустов пояс и нож и надела пояс поверх блузки. Не стоит быть уж совсем не готовой…

Уна всмотрелась в урну. В Итхре она была бы забита яблочными огрызками и пакетами с собачьим дерьмом. Здесь же ее наполнял неяркий голубой свет – туннель, приглашающий ее войти. Она приняла приглашение, забравшись в урну ногами вперед.

Ее поглотил свет, потянул, крутя и переворачивая, а потом выбросил на влажную траву рядом со стремительной рекой. Уна поспешила подняться на ноги, пока ее попа не слишком промокла, и огляделась. Она оказалась в густом лесу, среди шотландских сосен, а воздух был плотным после грозы. Дождь не шел, но лицо Уны все равно покрылось прохладной влагой. С ветвей вокруг доносилось карканье и щебетание, и Уна вполне могла вообразить, что деревья здесь живые.

Здесь было идеально.

Поначалу Уна думала, что она тут одна. Но когда немного освоилась с окружением, то услышала дальше, вниз по реке, посторонний звук. Держа руку на ноже, висящем на поясе, Уна осторожно пошла вдоль берега, всматриваясь сквозь листву.

У воды стоял на коленях какой-то мужчина. У него были длинные волосы, собранные в небрежный узел, подстриженная бородка и руки мастерового. Он наклонился над огромным лососем, и голубой свет вокруг него говорил о том, что все это – сон. Мужчина осторожно вытаскивал крючок изо рта рыбины, и на мгновение Уне подумалось, что он собирается выпотрошить лосося.

Движение на другой стороне реки привлекло ее внимание: огромный коричневый медведь, тоже сон, появился из зарослей. Он заметил человека и осторожно шагнул в реку. Мужчина его увидел, лишь когда тот был уж в нескольких футах от него. Медведь смотрел на рыбу, что билась в сильных руках человека.

Уна тихонько переместилась, чтобы вмешаться, если медведь нападет.

Но мужчина, все так же неторопливо, опустил лосося обратно в воду, и тот взмахнул хвостом, а потом подпрыгнул над водой.

– Идиот, – прошептала Уна.

Теперь медведь займется человеком. Но мужчина лишь прижал руку к груди и поклонился. Медведь ответил поклоном. Уна наблюдала за тем, как мужчина стал царапать собственную грудь, погружая пальцы между ребрами. И вот он медленно вытащил наружу что-то алое и пульсирующее. Кусочек своего собственного сердца. Человек протянул его медведю, а тот взял с бесконечной осторожностью и побрел назад через реку, чтобы съесть дар украдкой.

Уна смотрела на все это с разинутым ртом, а мужчина, который не стал приносить в жертву воображаемую рыбу, но отдал часть самого себя, собрал рыболовные принадлежности и пошел вверх по склону, прочь от реки. Уна последовала за ним. Она просто не могла не пойти, увидев такое. Этот человек поймал ее на крючок куда более крепкий, чем любой рыболовный. На следующее утро, вернувшись в Итхр, она порвала со своим приятелем и впервые за несколько месяцев сделала запись в своей рыцарской книге.

Встретила человека, за которого собираюсь выйти замуж.

43

Я заставила себя пока что загнать в глубину ума то, что я узнала о маме, хотя и ощущала, что оно меня тревожит, как расшатавшийся зуб. Но это слегка отвлекало от открытой раны, все еще кровоточившей от потери лорда Элленби, и моих страхов за безопасность Чарли. В Аннуне таны реагировали двояко: кто-то буквально разваливался, а кто-то с отчаянным упорством брался за дело. Многие на следующую ночь не вернулись в Тинтагель, сбежав от страха. Одна из неявившихся – Чарли. Должно быть, Мидраут нашел ее портал. Я невольно представляю, какую месть может Мидраут обрушить на дочь, восставшую против него, но я сейчас слишком мало могу для нее сделать. И даже понимая, что это чудовищно несправедливо, я злюсь на Чарли из-за того, что она не настолько сильна, чтобы сбежать от него в Итхре или найти способ вернуться в Тинтагель в Аннуне. Лорд Элленби заслуживает большего, пусть даже его и разочаровали бы мои мысли.

Остальные лорды, леди и сеньоры собирают срочное совещание вместе с командирами лоре Тинтагеля. Мы с Олли в эту ночь патрулируем, а Самсон, как капитан рыцарей, идет на собрание. Когда мы возвращаемся, перед кабинетом лорда Элленби собралась группа танов, ожидая объявления, кто будет новым главой. Я к ним не присоединяюсь – я возвращаюсь в рыцарский зал, чтобы там дожидаться новостей. Многие из наших танов желают, чтобы лорда Элленби заменил Самсон, пусть даже он станет самым молодым главой танов за всю историю Аннуна. Я пока не могу понять, что буду чувствовать, если его изберут. Гордость, конечно, но и тревогу – я же видела, что сделала с лордом Элленби тяжесть ответственности за сотни жизней. Но пока что Самсон не Элленби – он-то знал, что может сделать такая ноша с человеком, которого я люблю. Я довольно эгоистично гадаю, хватит ли у меня способностей помочь ему пройти через это. Но я должна буду, если хочу, чтобы мы выжили.

Выжить. Я мрачно улыбаюсь себе под нос. Слово с двойным смыслом. Полное надежды и отчаяния слово, которое может означать жизнь или взаимоотношения, и кто скажет, какое из значений важнее?

Несколько рыцарей вместе со мной ждут вестей, но мы почти не общаемся. Вообще-то, я еще ни с кем не разговаривала, вернувшись в Аннун: мы все замкнулись в своем горе. Когда Найамх шутит насчет того, что лучше бы выбрали кого-нибудь старого, тогда у нее самой появится шанс стать главой Тинтагеля до того, как ей стукнет сорок, Наташа огрызается на нее, называя бесчувственной. Они давно уже стали настолько неразлучны, что этот взрыв ошеломляет.

– Извини, – бормочет Наташа после недолгой паузы. – Я просто не могу… – Она умолкает.

– Ох, подруга, – качает головой Найамх, поглаживая ее по спине. – Мне не следовало так шутить. Уж слишком скоро… Извини.

Я упорно смотрю на дверь, пока наконец ее не открывает Самсон, выглядит он куда более усталым, чем когда-либо прежде.

– Это Майси, – сообщает он всем и сжимает мою протянутую руку. – Майси – новый руководитель.

Реакция на весть смешанная, но потом, когда все остальные уже вернулись в Итхр, я задерживаю Самсона.

– Ты разочарован? – спрашиваю я его.

– Нет, – отвечает он. – Я хочу быть здесь главой, пойми меня правильно. Но не сейчас и не так.

В первый раз за эту ночь он пристально смотрит на меня:

– Я хочу видеться с тобой снова, в Итхре, постоянно. Хочу сделать наши отношения реальными. Действительно реальными.

Я киваю и прислоняюсь к нему:

– Я тоже. Но не сейчас.

– А когда? У нас может оставаться совсем немного времени.

Мы оба улыбаемся, оба помним, что именно Самсон убеждал в этом меня всего несколько недель назад.

– Скоро. На похоронах, – говорю я.

Я больше не хожу в школу. И то, что никого особо не беспокоит мое отсутствие, значит, что у меня масса свободного времени, чтобы организовать похороны лорда Элленби. Я начинаю понемногу сообщать некоторым танам, что в Итхре лорд Элленби был бездомным. У меня чувство, что я предаю его доверие, но сейчас куда важнее, чтобы люди, его любившие, могли с ним попрощаться. Думаю, он бы понял. Похороны – это для живых, а не для умерших. Мы с Олли складываем наши накопления, чтобы оплатить что-нибудь совсем простое, и, к чести Киерана, он тоже вкладывает свои запасы, несмотря на то что никогда не встречался с лордом Элленби.

– Эй, он был важен для вас, ребята. Парень явно заслужил достойные проводы, – говорит он, когда приходит, чтобы сообщить об этом.

– Ты самый лучший друг, – кивает Олли.

Киеран тайком бросает взгляд на Олли, и я вдруг понимаю, почему он это делает. И гадаю, не должна ли я предупредить его, что сердце Олли отдано другому, но потом решаю, что это не мое дело. Всем ясно, что Олли больше не интересуется Киераном, и от Киерана зависит, хочет ли он это понять или нет.

Кроме того, есть и более важное дело, требующее моего внимания.

Чарли и на следующую ночь не появилась в Тинтагеле, но мы знаем, что она еще жива, потому что заметили ее в телепередаче с Мидраутом, когда он давал интервью на Даунинг-стрит. На мой взгляд, он выглядит еще более самодовольным, чем обычно. Неужели он действительно думает, что без лорда Элленби мы прекратим борьбу? Ну так он ошибается – скорее наоборот, он лишь прибавил мне решительности. Чарли маячит за его спиной, бледная, как слоновая кость, улыбка не отражается в ее глазах.

– Мы должны найти ее, – говорит Майси на очередном собрании танов.

– Она не может быть в центре наших планов, миледи, – мягко произносит Иаза. – Мы должны сосредоточиться на…

– Мы можем делать несколько дел сразу, – возражает Майси. – Я бы напомнила вам, кто теперь отвечает за все, спасибо.

Все неловко ерзают на местах, не глядя друг другу в глаза. Мы все беспокоимся за Чарли, но Иаза прав. Лучший способ помочь ей теперь – свергнуть ее отца. Я ощущаю сомнения Майси, ее горе. Она окидывает всех нас жестким взглядом.

– Лорд Элленби знал, что важен каждый до единого, – произносит она намного тише. – Он умер за эту веру. И раз уж теперь я здесь командир, я намерена воздать ему честь.

И тут вдруг я понимаю то, чего никогда не понимала до этого. Понимаю глубину любви, которую Майси испытывала к лорду Элленби, она глубже, чем мог бы пробудить даже Иммрал. Она богаче чистой романтической любви, эта любовь созревала десятилетиями во взаимном уважении. И когда она вдруг отобрана, а тебе дана власть… это должно быть невыносимо.

Самсон тоже это понимает, потому что говорит:

– А харкеры замечали ее в Аннуне?

– Нет, – отвечает Рейчел. – Мы искали, но нигде ее не нашли.

– Я поищу, – говорю я, – и если не найду ее, то проверю, не смогу ли перехватить ее в Итхре.

Олли сердито смотрит на меня, Самсон качает головой. Я просто слышу его мысли: Мне это не нравится. Мне тоже не слишком нравится такая перспектива – если придется искать ее в Итхре, значит мне понадобится добраться до Челси или Вестминстера, а когда я в последний раз была там, за мной начали охоту мои собственные соученики. Так что путешествие не будет легким. Но скорее всего, Майси права, – может быть, так и нужно, если лорд Элленби хотел бы именно этого.

Майси благодарно кивает, и мы переходим к более неотложному делу: к записям, похищенным с Даунинг-стрит.

– Мы пока что не нашли ничего конкретно полезного, – сообщает всем Иаза, – но мы продолжаем работу. Есть некоторые документы и ссылки на камеры, которые мне хотелось бы изучить подробнее. – Он смотрит на меня. – В идеале, вместе с тем, кто понимает Мидраута.

Я киваю, но мне не по себе. Предположение Иазы, что я должна понимать Мидраута лучше других, возможно, и верно, но вызывает у меня неловкость, хотя я и не слишком понимаю, что здесь не так. Чувствую, происходит что-то еще, хотя пока и не могу этого уловить.

– Ты можешь выбрать любых танов, – говорит Майси Иазе. – Я пока что отменяю пять патрулей. – В ответ на протесты она вскидывает руку. – Я знаю! Знаю, это выглядит как крайность, но сейчас для нас главное – остановить Мидраута, и я не желаю снова рисковать больше, чем необходимо, с этими его бандами сновидцев… – Она умолкает.

Моя тошнота усиливается. И внезапно я все понимаю. Мидраут прямо сейчас что-то делает. Возник далекий рев, настолько далекий, что его почти невозможно расслышать. Это вообще было нечто такое, что вы не слышите, но ощущаете всем телом.

– Бегите, все! – громко говорю я, стараясь сдержать рвоту.

– Что происходит? – спрашивает Джин.

– Делайте, как она говорит! – кричит Майси, и я ей благодарна за то, что она сразу мне поверила. – Убирайтесь отсюда! В Итхр, все! Скорее!

Рев становится громче – мы уже можем его слышать невооруженным ухом. Это рев некой армии. Олли выглядывает в окно.

– Это невозможно! – выдыхает он.

Я спешу к нему – и мое сердце останавливается при виде возникшей передо мной картины. Тысячи сновидцев облепили стены Тинтагеля, хлынули в сад. Олли прав – такое просто невозможно. Сила Тинтагеля такова, что никто, желающий причинить вред танам, не должен в него войти. И все же они здесь.

– Скорее! – кричит Майси.

Все бросаются к двери. Иаза и Франки сгребают свои бумаги и запихивают в дыру за панелью в одной из стен. Майси ждет, пока все уйдут. Потом машет мне рукой:

– Идем, Ферн.

– Я могу удержать их.

– Нет. Тинтагелю конец. И сейчас самое важное – сохранить наши жизни. Это приказ, рыцарь… убирайся!

Я бегу следом за большинством танов. Франки тащит Бена от стола в галерее.

– Идем, дед! – кричит она, а он ругается из-за того, что его оторвали от работы.

Теперь позади меня остается только Майси. Она закрывает дверь зала собраний и быстро идет за нами. Она раскинула руки и касается пальцами стен, словно прощаясь с замком, который так любила и в котором жила не один десяток лет. Я бегу дальше, Олли передо мной, мы выскакиваем за широко открытые двери замка. Передо мной царит хаос. Оставшиеся рыцари пробиваются к платформе, что унесет нас из Аннуна, они объединились в группы с теми, у кого нет оружия.

Я еще раз оглядываюсь на Тинтагель. Майси стоит у Круглого стола, одна. Она проводит руками по его растрескавшейся поверхности, и струйки инспайров потрескивают, устремляясь к ним, как к старым друзьям, приносящим утешение. С задней стороны замка доносится грохот: разбивается стекло одного из окон на галереях. Сновидцы вваливаются внутрь, пачкая камни целями Мидраута.

Майси грустно смотрит на меня.

– Уходи! – говорят ее губы.

И она нажимает что-то на Круглом столе. Ту кнопку, которую она некогда запретила трогать Бену. Входная дверь захлопывается, я остаюсь снаружи. И я не вижу ее последнего момента.

44

Сновидцы вокруг замка вооружены. И не просто ножами и стрелами, но и факелами. Конечно, Мидраут и должен был послать к Тинтагелю огонь, словно дразня меня и мой шрам от ожога. Рыцари рассеялись по саду, защищая других лоре, насколько могут, но нас слишком мало, а их слишком много.

Внутри замка нарастает грохот. В воздух взлетают водовороты пыли. Ангелы на крыше вспархивают, когда центральный купол обрушивается внутрь. Морриганы выскальзывают из окон своей башни, когда та рушится, – медленно, разбивая галереи внизу. Окна разлетаются. Деревянные балки трещат. И наконец с последним взрывом замок обваливается и вверх летят камни. Финальным действием Майси было уничтожение Тинтагеля и тех спящих, что оказались внутри его.

Я несусь вниз по ступеням, прочь от каменного дождя, направо и налево размахивая скимитаром, как какой-нибудь необученный сквайр, – я просто в бешенстве. Сновидцы Мидраута подносят факелы к платформе, уводящей в Итхр. На ней стоят Франки и ее дедушка Бен. Он раньше ее замечает наступающий огонь, она как раз открывает свой портал. Когда сновидцы касаются факелами платформы, Бен с силой сталкивает Франки вниз. Она падает в траву у основания, а платформу охватывает пламя. Тощее тело Бена окружено огнем, а его крик боли звучит одновременно с криком ужаса Франки.

Платформа построена не из дерева, так что я могу лишь предположить, что в факелах у сновидцев не обычный огонь. Он мигает, он охватывает всех поблизости. По другую сторону платформы сновидцы бегут с факелами к конюшне.

Лэм.

Несколько венеуров выбегают из-под защиты рыцарей и несутся к конюшне, прекрасно понимая, что должно произойти дальше. Другие сновидцы перерезают им дорогу, безжалостно нападая.

Я должна добраться до Лэм и других лошадей, но мои друзья-таны в ловушке, их превосходят численно. Я протягиваю руку к пламени, но сила Мидраута сверхъестественна, это не инспайры, это чистая ненависть. Я не могу дотянуться до них…

– Шарики, Ферн! – кричит Олли из гущи схватки, одним ударом чакрама сбивая сразу двух сновидцев.

Мраморные шарики. Конечно. У меня осталось два – третий я израсходовала на турнире годы назад, чтобы спастись от огня. Я на бегу роюсь в сумочке на поясе. Потом взлетаю в воздух, над головами сновидцев и рыцарей, прямо над платформой, и бросаю один шарик в центр пламени. Следует сверхъестественный грохот, и я вдруг лечу сквозь дым. Выскакиваю по другую его сторону и приземляюсь, оглядываясь лишь для того, чтобы убедиться: мрамор сработал. Дым слегка рассеивается, достаточно для того, чтобы я увидела: пламя гаснет.

Самсон собирает рыцарей.

– Организовать проход! – кричит он.

Они выстраиваются, защищая платформу от других нападающих, позволяя проникнуть внутрь лишь танам, чтобы вернуться в Итхр. Иаза поднимает Франки на платформу и сам активирует ее портал. Но небольшая группа спешит за мной, когда я несусь к конюшне: это Наташа и несколько венеуров. Конюшня уже горит, и шум, издаваемый впавшими в панику лошадьми, громко ржущими от ужаса, врывается в мое сердце.

– Домино! – кричит Наташа. – Домино!

У меня в руке последний шарик, но я не могу рисковать, позволив ему взорваться не в том месте. Когда мы достаточно близко, я швыряю его изо всех сил, подталкивая Иммралом. Он летит дальше, дальше… Почти на месте…

Один из сновидцев – настоящая гиена, маленькая и жилистая, – подпрыгивает и сбивает шарик. Он падает невдалеке от конюшни, от его взрыва в земле образуется кратер. Мы отшатываемся, ждем, когда перестанет дрожать земля. Пламя над конюшней вздымается выше.

– Вперед! – кричу я, отказываясь сдаваться, и одним огромным, нечеловеческим прыжком лечу на звук лошадиного ржания.

Пламя теперь стало гуще, его питают дерево и страх. Я помню свой собственный страх, когда Дженни подожгла меня. Помню, какой беспомощной себя чувствовала. А потом я вспоминаю кошмары, снившиеся мне после того, и как Андраста прорвалась сквозь огонь, чтобы освободить меня.

Теперь я должна быть Андрастой.

Я вызываю свой Иммрал, как некий щит, и прыгаю навстречу собственному ужасу, Наташа и венеуры – за мной. В конюшне все заполнено дымом и жаром. Деревянные балки, простоявшие тысячи лет, рушатся вокруг нас. Я закрываю рот туникой и мечусь между языками пламени, интуитивно находя путь, открываю каждое стойло. Лэм в самом конце.

– Лэм? – кашляю я. Я не вижу ее, когда нащупываю дверь. – Лэм, девочка, ты здесь?

Я пытаюсь открыть засов, но его заело – от жара он перекосился. Потом я чувствую ее морду на своей руке. Лэм тычется в меня, словно стараясь успокоить, когда должно быть наоборот. Я не позволю погибнуть еще одному любимому существу. Не сегодня. Толчком Иммрала я срываю дверь стойла с петель, вместе с ней падаю на горящий пол.

– Беги! – кричу я Лэм. – Беги!

Но преданное существо жалобно ржет надо мной, ожидая, пока я поднимусь на ноги. Только тогда она присоединится к остальным лошадям, галопом уносящимся от горящего строения. Я спешу за ними, нащупывая дорогу. Наташа уже снаружи, она поглаживает каждую обожженную лошадь, защищает их от нападающих.

Я обнимаю Лэм. И смотрю на руины Тинтагеля.

– Спрячься где-нибудь, – шепчу я.

Лэм снова тычется в меня, не понимая.

– Я найду тебя, – говорю я ей. – А теперь беги, милая.

Наташа то же самое шепчет своему Домино. Лэм и Домино наконец бегут к стенам, бывшим некогда их защитой. Остальные лошади следуют за ними, Балиус и конь Самсона догоняют Лэм. Скакун лорда Элленби в конце, он подталкивает некоторых медлительных лошадей, чтобы те прибавили шагу.

– Прикрой меня, – говорю я Наташе, и она встает спина спиной ко мне, поднимая свое копье, когда я вскидываю руку, сосредоточиваясь на табуне животных, так долго бывших нашими товарищами.

Когда они наконец пускаются легким галопом, я дотягиваюсь до них, мысленно держа каждую, и когда они уже у стены, я бросаю Иммрал в их ноги, придавая им сил, перенося над сновидцами, что ждут по другую сторону. Это все, что я сейчас могу для них сделать.

– Ферн! Наташа! Пора! – проносится над схваткой голос Самсона.

Рыцари все еще обороняют платформу. И Олли там, и Иаза – единственный оставшийся из рееви, – он рядом с Олли, неловко размахивает железной палкой, добытой из развалин Тинтагеля. Мы с Наташей несемся к ним.

– Уходи! – кричит Олли Иазе.

– Нет, пока ты не будешь в безопасности! – отвечает Иаза.

Олли опускает свое оружие, стремительно и жадно прижимается губами к губам Иазы и тут же толкает его на платформу – и в Итхр.

Теперь остались только рыцари. Когда мы с Наташей приближаемся к ним, Самсон кричит:

– Порталы, скорее!

Мы достаем свои порталы – зеркала, кольца, значки, монеты, – и как только мы с Наташей оказываемся рядом, все вспрыгивают на платформу. Сновидцы надвигаются, их факелы пылают. Я открываю свое зеркало, и последнее, что я слышу, – это голос Самсона рядом с моим ухом:

– Я найду тебя.

А последнее, что я вижу, – это объятая пламенем платформа. Тинтагель потерян.

45

Со слезами покончено. У меня осталась лишь ярость на людей, сделавших это. Убивших Майси и других танов, а также пытавшихся убить Лэм и всех лошадей.

Да как они посмели?

Праведный гнев колотится во мне. Как только я оказываюсь в своей спальне в Итхре, я несусь вниз по лестнице и включаю телевизор, убавив звук, не желая разбудить папу, который всего несколько часов назад вернулся с ночной смены. Найти Мидраута нетрудно. Он в эти дни везде. Его лицо сияет на меня с экрана, его слова сливаются друг с другом, пока уже невозможно понять, что он говорит, кроме своего обычного один голос, единая нация, мир и безопасность для всех… Слова, слова, слова.

– Выключи, – тихо говорит Олли.

Его глаза тоже сухи, но в нем нет гнева.

Я неохотно тянусь к пульту, но тут кое-что заставляет меня обратить внимание. Диктор говорит:

– Премьер-министр в следующем месяце намерен обратиться к нации с речью. Хотя мы пока не знаем, что он скажет, его советники обещают, что будут открыты новые планы, нацеленные на единение не только нашей страны, но и всего мира.

Снова включается студия, а Олли, теперь заинтересованный, садится рядом со мной. Представители Мидраута с улыбкой переглядываются.

– Воистину Один голос! – шутит один из них, а мне хочется потянуться сквозь экран и врезать ему в зубы.

– Как ты думаешь, что он задумал? – спрашивает Олли.

– Остара, – отвечаю я. – Вот когда он произнесет свою великую речь. В день, когда стены между Итхром и Аннуном становятся самыми тонкими.

– А сейчас они еще тоньше прежнего, – замечает Олли.

Мы думаем над этим.

– Как тебе кажется, остальные поймут? – спрашивает Олли.

– Даже если так, у нас нет возможности узнать. И если даже портал все еще работает, в Тинтагеле небезопасно. Там теперь толпы этих… А единственный тан в Итхре, которого я знаю, кроме тебя, – Самсон. Ты думаешь, он сумеет передать остальным все подробности?

Олли мрачно кивает. Но я все равно посылаю Самсону сообщение, чтобы лишний раз проверить, что он выбрался благополучно. В моем уме так и эдак вертится новость об Остаре. Речь, так они сказали. Слова, слова, слова.

– Слова! – вскрикиваю я, садясь.

– Ты просто бормочешь что-то наугад, надеясь, что родится какой-то план? – спрашивает Олли.

Я стукаю его.

– Сообщения Айриш и Пенн. Может, нам удастся таким образом сообщить всем?

– Не уверен, что люди будут прямо сейчас заглядывать в поиск, Ферн.

Он прав. Этого недостаточно.

– Тогда нам придется рискнуть.

Хватаю свой телефон и начинаю с бешеной скоростью набирать текст. Олли заглядывает мне через плечо:

– Это что-то вроде поминовения?

– Это страница семьи Рамеша и Сайчи, они ее завели, когда сообщали всем об их похоронах. Может, люди не станут проверять разные буклеты, но, надеюсь, начнут искать друг друга онлайн.

Я показываю брату набранный текст:

Похороны бездомного.

2 апреля, церковь Святого Иуды, час дня.

Наши голоса не заглушить.

Я надеюсь, что достаточному количеству танов рассказала о жизненной ситуации лорда Элленби, так что они смогут расшифровать послание. Это хорошее прикрытие, но все равно дело рискованное.

– Это все, на что мы способны. Сделаем?

– Сделаем.

Я рассылаю сообщение на все сайты памяти, какие только смогла найти, а Олли размещает его на своей старой страничке «Кричи громче».

– А теперь просто отойдем в сторонку, – говорит Олли, и мы оба откладываем телефоны и выключаем телевизор.

Олли включает какую-то музыку и читает, я приношу вниз принадлежности для рисования и устраиваюсь за обеденным столом. Я почти закончила портрет лорда Элленби, но он еще нуждается в нескольких последних штрихах. В середине дня мы решаемся проверить свои телефоны.

Ничего.

Все удалено. Все послания, отправленные нами, исчезли.

– Он их нашел, – уныло говорит Олли. – Вот и все.

Я рискую проверить свой портал, хотя Олли говорит, чтобы я этого не делала. Я должна увидеть, что осталось от Тинтагеля, проверить, есть ли шанс найти снова кого-нибудь из моих друзей. Но как только я поднимаюсь из темных вод, что соединяют миры, то осознаю, какую ошибку совершила. Портал все еще стоит на месте, хотя он обгорел и растрескался, но все остальное разрушено полностью. Тинтагель превратился в груду развалин – ни одной стены, ни одной из его некогда гордых башен. Среди камней и пепла валяются обломки больничных коек и столов харкеров. Деревья вырваны с корнем и валяются там, где прежде был аптекарский огород. Моего рая больше нет.

Но что намного хуже, так это те самые сновидцы, все так же вооруженные, бродящие вокруг, готовые броситься на любого, кто попытается вернуться в замок. Им не нужно много времени, чтобы заметить меня. Они движутся быстро, но я стою на платформе и исчезаю раньше, чем они могут меня схватить.

– Я тебе говорил, – упрекает меня Олли.

– Ладно, по крайней мере, мы теперь знаем точно, – отвечаю я. – Но сейчас вопрос вот в чем: мы этой ночью собираемся спать или нет?

Если мы позволим себе заснуть, то окажемся бродящими по Аннуну, как другие сновидцы – ничего не осознающие, не понимающие смертельной опасности, перед которой стоим и от которой не в силах защититься.

– Мы не сможем, – качает головой Олли. – Иначе сновидцы Мидраута заметят нас и разорвут в клочья.

– Но если мы не будем спать, то просто не сможем функционировать. Я не спала несколько дней после того, как оставила танов, помнишь? Поверь, это нелегко.

Олли размышляет над этим.

– Но мы можем спать днем. Тогда там будет бродить мало народа. Надеюсь, это не так опасно.

Все равно это риск, но такой, к какому мы более или менее готовы.

Кто-то стучит в дверь. Мы с Олли мгновенно вскакиваем. Что, если это кто-то из властей, готовый отправить нас в исправительный центр? Что, если скрытая защита Клемми иссякла и кто-то из соседей донес на нас? Наверху шевелится папа, слегка успокаивая нас.

Человек за дверью стучит снова.

– Кто там? – спрашиваю я.

– Ферн? Это я…

Я поспешно отпираю дверь и бросаюсь в объятия Самсона.

– Прости, что я так долго не приходил… мама с папой в последнее время стараются не выпускать меня из дома.

Олли обнимает нас обоих.

– Как я рад тебя видеть, капитан! – говорит он.

Олли спешит на кухню, чтобы приготовить всем нам чай, а я наскоро показываю Самсону нижний этаж дома, просто чтобы поцеловать в закутке. Он привлекает меня к себе, играя браслетом, который я никогда не снимаю. Он носит очки, от которых его глаза становятся ярче. Он замечательно выглядит. Замечательно. Я снова его целую, сопротивляясь желанию сделать что-нибудь такое, что вынудит Олли сбежать.

– Привет, – звучит вдруг от двери голос папы.

Я подскакиваю на месте.

– Папа! Это… это Самсон…

Самсон протягивает руку, и папа после небольшой заминки пожимает ее. Я вижу, как осторожно Самсон оглядывает папу, и чувствую себя виноватой за то, что не сказала ему о слабости папы и что папа до этого момента не подозревал о существовании Самсона.

– Останетесь на обед? – спрашивает папа, стараясь выглядеть невозмутимым при появлении человека, который мог быть только бойфрендом его дочери, судя по тому, что он явно видел, как я его поцеловала.

Самсон остается. Это неловкий, натянутый обед. Это и в сравнении не идет с тем ужином, когда Олли представил нам Киерана, – тогда все шло весело и добродушно. Наверное, папа сердится на меня за то, что я обзавелась другом. Может, он думает, что я не готова, недостаточно созрела? Или, что куда хуже, ему не нравится Самсон?

– Можем мы прогуляться? – спрашивает Самсон после того, как унес свою тарелку в раковину и помыл ее. – Мне хочется кое-что показать вам с Олли.

Я смотрю на папу, а он лишь пожимает плечами.

– Конечно, – отвечаю я.

Пока Олли и Самсон надевают куртки и кроссовки, я загоняю папу в угол.

– Почему ты был с ним так груб?

Папа смотрит на меня:

– Милая, я не собирался быть грубым, я просто удивился. Ты, вообще-то, могла бы и сказать мне, что с кем-то встречаешься.

Я теряюсь. Выражения искренней боли на лице папы достаточно для того, чтобы усомниться во всех моих предположениях.

– Но ты не против того, что у меня появился друг?

– Тебе семнадцать, конечно, я не против. Он кажется приятным парнем. Мне просто хотелось бы познакомиться с ним после того, как я хотя бы принял душ, вот и все.

Получив выговор, я спешу догнать брата и любимого, беру Самсона за руку, как будто мы все это время постоянно встречались в Итхре, и это вовсе не что-то вроде первого свидания.

– Там, – говорит он наконец, показывая на дом в боковой улочке.

Стена покрыта граффити – дурными граффити, просто мазня, никакого искусства. Но потом я вижу, что это не мазня, это надпись. Знакомая надпись.

Похороны бездомного.

2 апреля, церковь Святого Иуды, час дня.

Наши голоса не заглушить.

– Это наше послание, – усмехается Олли. – Это ты сделал, Самсон?

– Боже, нет, уж поверь! – отвечает Самсон. – На этой стене не разрешается рисовать, это было бы незаконно.

Я смеюсь:

– Тогда кто это сделал, как ты думаешь?

– Разве это важно? Кто-то, кто увидел послание до того, как его удалили. Идем, там есть еще.

Самсон тащит нас через парк и через улицу, и везде мы видим наше послание, иногда это только одно предложение, иногда оно целиком. А иногда к нему добавлена звезда – возможно, тот самый символ, который я добавила к имени лорда Элленби в буклете, или это таны пытаются сказать нам, что это они разнесли сообщение по городу.

Дальше, рядом со станцией метро «Майл-Энд», кто-то добавил к посланию изображение птицы.

– Кто-то из венеуров? – предполагает Олли.

Мы идем дальше. В северной части Лондона рядом с посланием – рисунок глаза, это знак харкеров. Надписи везде, и чем дальше мы идем, тем чаще видим безмолвные слова единения, возникшего между теми, чей дом разрушили, но кто полон решимости найти друг друга. И впервые с момента смерти лорда Элленби я начинаю надеяться.

46

В последний раз я приходила в эту церковь на похороны Рамеша. Он был первым потерянным мной другом, но с тех пор я потеряла многих. Трудно поверить, что он умер всего два года назад. Два года на то, чтобы рухнул мир. Два года на то, чтобы найти такое множество близких людей, и два года на то, чтобы стольких потерять…

Это место кажется подходящим для могилы лорда Элленби. Он не захотел бы оказаться вдалеке от Рамеша и Сайчи, а я готова поспорить, что где-то на этом кладбище лежат и другие таны. Олли уже внутри, разговаривает с женщиной-викарием, рассказывает ей об усопшем.

– Не хочу, чтобы она стала рисовать какую-то жалостную картину, – объясняет он мне потом.

Я жду перед церковью, нервно топчась на месте. Я остро осознаю, что Мидраут должен знать об этих похоронах, раз уж он удалил наше сообщение о них, но поскольку весть разлетелась, пути назад нет. Мы с Олли и Самсоном решили, что риск того стоит.

Мое черное платье не спасает от ветра. Я жалею, что не надела куртку, но весеннее солнце выглядело обманчиво, я не слишком беспокоилась об этом, лишь хотела попасть в церковь вовремя. И не думала о том, придут ли таны.

Первым появляется Самсон и сразу обнимает меня.

– Ты рано, – говорю я ему.

– Тебя это удивляет?

– Ты вообще как? – спрашиваю я.

При всех моих чувствах к лорду Элленби нельзя забывать о том, что Самсон проводил с ним куда больше времени, чем я. Он тоже видел в нем отца. И я знаю, как ему больно.

– Ты иди внутрь, – предлагаю я, понимая, что ему нужно побыть одному и выразить свое уважение.

Самсон целует меня, потом тяжело идет к церкви. Я на несколько минут ухожу к могилам, подбираясь все ближе к тому месту, где спят вечным сном Рамеш и Сайчи. Воздух вокруг меня мерцает, клубок инспайров вплывает сквозь брешь. Он образует призрак – это смеющийся Рамеш. Я тянусь к нему, но он рассыпается, прежде чем я успеваю прикоснуться.

Позади слышится шуршание гравия. Пришел кто-то еще. Я спешу обратно, чтобы увидеть, кто это.

Но там не один человек, а много. Я узнаю почти каждого из них, когда они тянутся сквозь ворота. Впереди Найамх, она, отчаянно потея, катит по булыжникам свое кресло. Рейчел, намного более худая, чем в Аннуне, идет рука об руку с Бандиле и Неризан. За ними мисс Ди, в черном твидовом костюме, она опирается на трость.

Потом появляется целая толпа рееви и венеуров, которых я не знаю по именам, и за ними Джин и Иаза, а дальше – таны из других замков: Кайрис из Кембриджа, Ашер из Оксфорда, и леди Каур из Корнуолла.

Но нет двух, кого я надеялась увидеть. Одна из них – Чарли, хотя всерьез я не ожидала, что она придет. Вторая – Наташа.

– Таша не придет, – говорит мне Найамх, проезжая мимо. – Она выразит почтение наедине с собой.

Я киваю, вспоминая то, что как-то сказала мне Наташа после похорон другого рыцаря: у нее потом остались лишь тяжелые воспоминания.

– Подходящий наряд, – тихо говорит мне Иаза, предлагая руку.

Я с благодарностью принимаю ее. Пора.

Мысль о том, что должно произойти, внезапно ударяет меня, мне приходится подавить рыдание. Я прощаюсь. И только вот эта горстка людей в Итхре знает все лучшее о лорде Элленби. Остальные в Итхре считают его никем. Бездельником. Попрошайкой. Гнев и печаль сражаются в моей груди за первенство. Мне хочется вырвать руку из ладони Иазы и закричать во все горло из-за несправедливости всего этого.

Служба коротка, но Олли постарался как следует, объясняя викарию, кем на самом деле был лорд Элленби. А та выглядит явно удивленной тем, что такое множество людей собралось ради бездомного человека.

Я сосредоточиваюсь на гробе передо мной и на букетах, что положили на него. Я собрала свой в парке рядом с домом, тайком нарвав цветов с клумб. Надеюсь, садовники простят мне кражу, но я не могла позволить себе купить дорогие цветы, к тому же эти выглядят намного лучше, чем роскошные увядающие веники в местном магазине. В то время как мой букет играет множеством красок, Самсон выбрал небольшой венок из васильков и дельфиниумов – голубых, в цвет рыцарских туник. Другие принесли желтые и розовые веночки, или одну розу, или ветки падуба.

И вот приходит пора викарию отойти в сторону.

– Хочет ли кто-нибудь сказать несколько слов, прежде чем мы предадим Лайонела земле? – спрашивает она.

Все смотрят на меня, но я подталкиваю Самсона.

– Иди ты, – шепчу я ему.

Он медленно поднимается на возвышение, окидывает серьезным взглядом заполненные скамьи.

– Когда я впервые встретился с Лайонелом, он мне не понравился, – начинает Самсон. Вокруг раздается нервный смешок. – Меня всю жизнь баловали родители, а ему такое и в голову не приходило. Для меня это было невыносимо. Я думал, что он из тех, кому я пришелся бы не по душе, если бы мы встретились в Итхре. Но однажды он решил отправиться в патруль вместе с нами, я тогда был просто сквайром. Я грубо вел себя с ним, но он не возражал. А в конце патруля он кое-что мне сказал. Он сказал: «У тебя большие возможности, Самсон. Здесь не Итхр. В этом замке ты действительно получишь больше, чем отдашь. А я думаю, ты можешь дать много, если направишь на это свой ум». Наверное, я снова ему грубил, но его слова мне запомнились. И могу сказать, положа руку на сердце, что без лорда Элленби я не смог бы стать тем человеком, который сейчас стоит перед вами. Он дал мне нечто прекрасное, но я не знаю, сказал ли я ему об этом хоть когда-то.

Самсон возвращается на место, садится, глядя прямо перед собой, стиснув зубы.

Все опять смотрят на меня, и я понимаю, что мне не отвертеться. Я знала лорда Элленби всего несколько лет, но его судьба неразрывно вплелась в мою историю. И не сказать что-то о нем было бы нечестно. Я неуверенно встаю.

С возвышения я смотрю на море знакомых лиц. Викарий выглядит сбитой с толку упоминанием об Итхре и патрулях. А я обращаюсь к той, кого здесь нет, представляя ее стоящей в глубине церкви, с закрытыми глазами, какой я видела ее в последний раз по телевизору. Чарли.

– Лайонел был бойцом, – говорю я и вижу, как несколько человек улыбаются. – Он был воином и джентльменом. Он был изумительным человеком и всю свою жизнь старался, чтобы потери не были напрасными. Многие люди, зная, как он погиб, назвали бы его героем. Но я не собираюсь называть его так. Думаю, ему было бы противно такое звание. И если он чему-то научил нас за последние несколько лет, так это тому, что герои и кумиры опасны. Если кто-то считается героем, он вроде бы не может ошибаться. Ему трудно возражать. И все мы знаем, к чему это ведет. Так что нет, Лайонел Элленби для меня не герой. Он был человеком, слабым и прекрасным одновременно. И в итоге он выбрал жизнь и смерть, которые что-то значили. Он сам выбрал это для себя, и я отказываюсь оценивать его выбор как хороший или плохой отдельно от него и умалять его до такого пустого определения, как «герой». Он сделал больше хорошего, чем плохого, как и все мы. И он старался извлечь уроки из плохого, чтобы сделать больше хорошего. А в итоге только это и имеет значение. Разве не так?

Сидящие в церкви кивают. Олли смотрит на Иазу, сдерживая слезы.

– Мне будет очень его не хватать, – заканчиваю я и спускаюсь, пока у меня окончательно не сорвался голос. Церковь наполнена шепотом, теплым и одобрительным. Викарий встает:

– Могут ли те, кто понесет гроб и покров, выйти вперед?

Когда Самсон, Олли, Кайрис и главы лоре Тинтагеля встают, в церковную дверь кто-то стучит.

Все застывают. Мы знаем, что, если Мидраут хочет схватить множество танов за один раз, ему только и нужно, что послать своих прихвостней на эти похороны. Мы все были готовы рискнуть, но пока что риск был лишь гипотетическим.

Мы с Рейчел всматриваемся наружу через окно с цветными стеклами. Рисунок и краски делают все слишком расплывчатым, но ясно, что там собралась изрядная толпа.

– Люди Мидраута, – шепчет Рейчел, и ее лицо необычайно бледно.

– Но не мог же он натравить их на нас сейчас? – говорит Бандиле.

– Ты ведь был здесь последние годы или нет? – мрачно произносит Самсон.

Рыцари поглядывают на подсвечники и скамьи, выбирая возможное оружие для защиты.

Снова стук.

– Какая-то проблема? – спрашивает викарий. – Я не хочу здесь неприятностей.

– Мы тоже, но неприятности могут сами нас найти, – говорю ей я.

– Может, вызвать полицию? – предполагает кто-то.

– Нет! – тут же откликается десяток голосов.

– Думаю, мы должны просто открыть дверь и попытаться организовать путь к прорыву, – говорит Самсон. – Может, мы сумеем их растолкать, тогда остальные сбегут.

– Не хочу я оставлять его здесь, – возражает Кайрис, показывая на гроб с телом лорда Элленби.

– Я тоже, – киваю я, – но мы должны защищаться.

В дверь снова стучат. И прежде чем мы успеваем подготовиться, она открывается. Я выхожу вперед, готовая принять на себя первый удар того, что надвигается…

Но внутрь заглядывает знакомое лицо. Пожилая женщина в длинном черном платье. Мое сердце подпрыгивает. Это мать Рамеша и Сайчи.

– Вы рыцари? – тихо, нервно спрашивает она, голосом, совсем не похожим на голоса ее детей.

Позади меня слышен шепот: «Откуда она знает? Кто она такая? Почему она спрашивает?»

– Да, – говорю ей я. – Мы рыцари, миссис Халдар. Ваши сын и дочь сражались вместе с нами.

Она отступает назад, чтобы переговорить с людьми, что пришли вместе с ней. Я предполагаю, что это многочисленная родня Рамеша и Сайчи, хотя никогда не думала, что их может быть такое количество.

Сообщение о том, что пришедшие – нам не враги, разлетается по церкви. Все собираются у двери, желая увидеть родителей Рамеша и Сайчи. Но когда она снова подходит, с ней не только ее муж и младшая дочь, но люди, которые явно не состоят в родстве друг с другом.

– Айриш и Пенн здесь? – спрашивает один из них.

Найамх пробивается вперед:

– Вы нашли наши записи?

– Большинство – да, нашли вас через те книжки, – поясняет мужчина. – А кто-то через веб-сайт, а кто-то благодаря граффити. Так мы и отыскали друг друга.

– Вы все кого-то потеряли? – спрашивает Олли.

И все кивают. Кое-кто достает фотографии, кто-то негромко произносит имена. Я узнаю несколько лиц. В некоторых вижу семейное сходство с пришедшими. Меня как током ударяет, когда я вижу молодую женщину – почти точную копию Эмори, которая была убита во время первого нападения трейтре. Должно быть, сестра.

Но большинство лиц все же мне незнакомо. Предполагаю, что это родственники тех, кто танами не был. Но они здесь. Значит ли это, что они верят?

– Мы начали изучать рыцарей – танов – с тех пор, как ты оставила свою записку, – говорит мне мать Рамеша. – И не только мы. Кое-кто стал распространять это знание.

– Конечно, большинство людей считает нас сумасшедшими, – вступает сестра Эмори. – Но это ведь не так?

В ее голосе слышится отчаяние. Ей необходимо держаться за это.

– Нет, – говорит Самсон. – Вы не сумасшедшие.

Кто-то в толпе тихо плачет, услышав подтверждение Самсона. Другие подходят ближе.

– Мы хотим помочь, – говорит отец Рамеша. – Как только возможно. Нам уже терять нечего.

Мое сердце наполняется гордостью. Люди передо мной очень разные, как и таны за моей спиной.

– Нам безусловно понадобится ваша помощь. Но прямо сейчас мы хороним человека, который вел нас вперед. Множество тех, кого вы потеряли, почитали его. Думаю, им бы понравилось, если бы вы к нам присоединились.

И вот Лайонел Элленби, человек, умерший в одиночестве, ушел на вечный покой в сопровождении сотни людей, не знавших его в реальной жизни, но понимавших, что он заслужил того, чтобы его помнили. Память обладает силой. Сострадание обладает силой. Когда я вижу толпу, собравшуюся перед могилой, я чувствую, как тепло их сопереживания растекается по всему кладбищу. Оно принимает форму щита. Форму оружия.

47

Многие из нас задержались на кладбище после окончания службы, люди обмениваются номерами телефонов и своими историями, начинает вырисовываться некий план. Когда к вечеру становится холоднее, большинство танов, живущих не в Лондоне, уходят, чтобы успеть на поезда или вернуться домой на машинах, а другие просто считают все закончившимся. Наконец нас остается всего дюжина, и мы, в свете фонариков наших телефонов, все еще сидим на скамьях или траве в местном парке. Я устроилась в объятиях Самсона и слушаю его разговор с Джин и Рейчел. Так прекрасно и так странно видеть их в Итхре, сравнивать храбрых, умных, упорных танов, которых я знаю, с их двойниками, что ходят в школу или университет или где-то работают. Внезапно я осознаю, что прямо сейчас по-настоящему счастлива в Итхре, несмотря на все трагедии, уже случившиеся и грядущие. У меня есть настоящие друзья, и я никогда с ними не расстанусь.

Позади всех сидят рядышком Олли и Иаза, шепчутся о чем-то. Возлюбленные. Но потом я вижу выражение лица Олли и понимаю, что это отнюдь не воссоединение.

«Мне так жаль», – читаю я по губам Олли.

Но Иаза лишь качает головой и встает. Он уходит, ни с кем не попрощавшись. Олли остается на месте, несчастный и одинокий. Я отхожу от Самсона, присоединяюсь к брату.

– Хочешь поговорить? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Олли и опускает голову мне на плечо.

Мы сидим так какое-то время, пока разговор остальных не переходит с неизбежностью на Мидраута и на то, как нам его остановить.

– Думаю, что мы все равно должны найти Грааль, – говорит Найамх, но остальные не согласны.

– У нас нет времени, – напоминает ей Джин. – Стоунхендж почти разрушен. Надо было заняться этим давно.

– К тому же вспомни, что говорится в легендах о том, чего будет стоить эта находка? – добавляет Рейчел, и ее передергивает. – Мне совсем не нравится, как это звучит. Особенно после Экскалибура.

Олли подталкивает меня:

– Не думаешь, что нам пора домой? Я не хочу сегодня говорить об этом.

Мы прощаемся со всеми, обещая встретиться снова через несколько дней. Я целую Самсона – крепко, долго, пока все не начинают свистеть и делать вид, что их мутит.

– Получу ли я то же самое при следующей встрече? – улыбается Самсон.

– Получишь то же самое в любое время, когда мы не заняты делом, капитан.

И я не спеша ухожу, под руку с братом. Но моя радость недолговечна. В воздухе возникает пронизывающее ощущение, как будто надвигается гроза. Когда мы наконец входим в дом, уже почти полночь. Я засыпаю, даже не раздевшись, я слишком измучена, чтобы тревожиться об опасности сна.

Мне видится нечто туманное и холодное. Я иду через арктический ландшафт, где ветер полон решимости оторвать меня от земли. Я борюсь с ним, но он отрывает мне пальцы, один за другим. Когда не остается ни одного, туман рассеивается и открывает бесконечное пространство льда. Посреди этого пространства, съежившись в кресле, сидит некая фигура. Подойдя ближе, я понимаю, что это какая-то старая женщина, чьи волосы по-прежнему черны, а пальцы подвижны. Она что-то вяжет, вяжет короткими маленькими спицами.

– Ты готова? – не поднимая головы, спрашивает меня она.

– Готова? К чему?

– К тому, что ты должна сделать.

Женщина поднимает повыше свои спицы. И я вижу, что это не обычные спицы, это пальцы. Мои пальцы.

– Отдай их! – кричу я, но она смеется и срывает с моих пальцев пряжу, бросает ее в меня. Пряжа прилипает ко мне, словно некий паразит, опутывает мне лицо. Я не могу дышать.

– Ферн, проснись!

Это голос папы. Я борюсь с пряжей, отчаянно пытаясь оторвать ее от своего рта.

– Ферн, прошу, милая, проснись! Бога ради, проснись!

Старуха тычет в меня своими спицами, я пригибаюсь, отрывая ото рта пряжу, – и проваливаюсь в глубокий колодец, что вдруг открывается у моих ног.

Я просыпаюсь не в своей спальне, а под холодным ночным небом. Мне нужна пара мгновений, чтобы сориентироваться. Я сижу на земле в маленьком дворике за нашим домом. С другой стороны дома до меня доносится неясный шум. Уличные фонари необычно мигают. Нет, это не фонари, это огонь. Снова кто-то кричит, а потом слышно, как разбивается стекло.

Как только я с трудом поднимаюсь на ноги, из задней двери выскакивают папа и Олли.

– Ты проснулась, слава богу! – говорит папа. – Я думал, шум безобразий тебя уж точно разбудит, но ты умеешь поспать.

– Там настоящее побоище, – поясняет Олли. – Огромная толпа.

Я смотрю на калитку, что ведет из нашего заднего садика в маленький темный проулок.

– Мы можем выйти там, но куда мы пойдем? И как нам остаться незамеченными?

– На дороге машина, – говорит папа. – Я подумал о плане бегства на случай, если произойдет что-то такое, но не предполагал, что от машины нас отрежут. Я думал, мы сообразим заранее. Глупо с моей стороны.

– Подождите здесь! – Я бросаюсь в дом, несмотря на протесты родных.

Взбегаю наверх, в свою комнату, выключаю свет, чтобы толпа меня не увидела. Рассовываю по карманам несколько вещей, хватаю рюкзак, набиваю его как можно быстрее. Прошло всего нескольких минут, но папа уже пытается войти в дом и найти меня, хотя Олли и просит папу довериться мне.

– Вот! – Я подаю Олли куртку с капюшоном и надеваю такую же.

Папе я даю бейсболку и старый полицейский мундир Клемми, который она отдала нам с Олли сто лет назад, надеясь, что мы сочтем его крутым маскарадным костюмом.

– Тесноват, – напряженно улыбается папа. – Но я понял. Умная девочка.

Я показываю им другие предметы, которые запихнула в рюкзак: немного сменной одежды, пакеты с закусками из буфета и несколько маминых вещей, включая ее дневники. Когда папа смотрит куда-то в сторону, я отдаю Олли его портал.

– А теперь наберем камней, – говорит Олли, шаря по земле.

Пять минут спустя мы готовы. Узкая неосвещенная тропа разделяет садики в нашем ряду домов, и отгораживает их от тех, что стоят сзади. Тропинка усыпана старыми консервными банками, всякими обломками и собачьими кучками, но она тянется до конца улицы и выводит нас на широкую дорогу. Мы идем как можно увереннее, ступаем в свет и хаос. На моей голове капюшон, волосы спущены на щеку, прикрывая шрам. С фиолетовыми глазами я ничего не могу поделать, но ночь сама по себе дает некоторую защиту. Можно надеяться, что тот, кто заметит их цвет, подумает, что это просто игра света от факелов.

Наша улица никогда не была такой шумной. Большие группы людей бродят туда-сюда, крича и ругаясь, как толпы в конце карнавальных процессий. В их движениях и разговорах – агрессивное веселье. Большинство собралось перед нашим домой, вторая группа – дальше по улице, перед домом Кристэл Мур.

– Черт… – шипит Олли.

Кое-кто с любопытством оглядывается назад, пытаясь сообразить, принадлежим ли мы к их банде.

– Разделимся, – тихо говорю я.

Папа и Олли отходят в сторону: если кто-то здесь знает, что в доме живут трое, то, возможно, разойдясь, мы их немного задержим. Я молча показываю папе и Олли на дом Мур и проталкиваюсь вперед в толпе, что ошивается у нашего дома.

Кто-то пишет баллончиком ругательство на нашей двери. Цветы, которые посадил папа, вырваны. Один бандит плюет на остатки куста лаванды. Потом оборачивается, и я вижу, кто это. Дженни. Девушка, годами издевавшаяся надо мной, по чьей вине на моем лице появился шрам. Она торжествует. Потом ее взгляд останавливается на мне. Я наклоняю голову, но уверена, что она меня узнала. Она прорывается сквозь толпу, желая рассмотреть меня получше. Если я побегу, она поймет, что это именно я.

И вместо того, чтобы бежать, я придвигаюсь поближе к собственному дому, небрежно проходя мимо Дженни едва ли не вплотную. Я выпускаю гнев из груди, отправляю его в кулак и поднимаю камень, что нашла на заднем дворе. Голодный вой нарастает. Если я это сделаю, это вполне может убедить Дженни, что это не я, потому что кто же станет рушить собственный дом?

Я смотрю на окно своей спальни, думая, сколько несчастливых лет провела там, а потом, совсем недолго, лелеяла тайну сокровищ Аннуна. Эта комната видела мою кровь, мои слезы, мою головную боль и мою радость. Это комната, которая некогда была кабинетом моей матери. Сильна ли я настолько, чтобы сделать это?

Конечно сильна.

Я изо всех сил швыряю камень в окно второго этажа. Оно разбивается, стекла летят в разные стороны, будто чувствуют мое предательство. И толпа, словно получив разрешение, начинает хватать кирпичи и камни и швырять их в мой дом с такой яростью, что через несколько минут не остается ни одного неразбитого окна, а стена покрывается выщербинами. Любимые мамины орхидеи, выстроившиеся на подоконнике нижнего окна, валятся вниз. Я выскальзываю из толпы, стараясь скрыть слезы. Кто-то открывает дверь, толпа врывается внутрь. Дома, бывшего моим семнадцать лет, больше не существует. Он осквернен и никогда уже не станет прежним.

Я на расстоянии иду за папой и Олли, когда они продвигаются к дому Мур. Сначала я боюсь, что мой акт вандализма придаст храбрости тем, кто там собрался. Но эти все еще сдерживаются. Они пока что ограничиваются тем, что выкрикивают угрозы и мочатся на парадное крыльцо. Одна из занавесок наверху шевелится. Семья явно еще внутри, скорее всего напуганная до полусмерти.

В моем кармане вибрирует телефон. Сообщение от Самсона.

Ты в порядке? Целую.

Я быстро отправляю ответ:

Я на улице, притворяюсь членом толпы. Дело плохо.

А у тебя как? Целую.

Новое сообщение приходит почти мгновенно.

Мы уезжаем из города. Здесь тоже плохо. Целую.

Грудь сжимается от тревоги. Папа и Олли подходят ко мне, мы стараемся держаться в тени.

– Машина за углом, – тихо говорит папа.

– А как быть с ними? – Я киваю в сторону дома Кристэл. – На всех места не хватит.

– Ох, Ферн… Идем, милая, мы должны о себе позаботиться…

Олли резко поворачивается:

– Нет, папа, именно из-за такого подхода и началось все это… Мы с Ферн не уйдем отсюда, пока не найдем, как им помочь.

Пока папа переводит взгляд с Олли на меня, в дальнем конце улицы слышится вой сирены. Несколько машин резко останавливаются перед нашим домом, из них выскакивают полицейские. Поначалу толпа внутри явно думает, что это по их душу, потому что бандиты разбегаются. Но потом офицер хватает одного из них и что-то говорит ему на ухо. По моей коже бегут мурашки. Полиция здесь явно не для того, чтобы помочь нам.

– Хорошо, хорошо, – соглашается папа. – Посмотрю, смогу ли я войти и поговорить с ними.

– Подожди, – останавливаю его я. У меня возникает идея.

Я звоню Самсону, отойдя дальше в тень. Он сразу отвечает.

– Слушай, – говорю я очень тихо, – у вас в машинах хватает места?

– Есть немного. Нужно тебя забрать?

– Не меня. Другую семью.

Самсон не колеблется:

– Где нам их подобрать?

Я открываю рот, чтобы назвать некое место, но потом оглядываюсь на полицейских. Они смотрят в нашу сторону. Они явились чрез несколько минут после того, как я отправила Самсону сообщение о банде. Это что, совпадение? Даже если так, не стоит рисковать.

– Найди их там, где мы впервые встретились, – говорю ему я.

– Ферн?

– Ты помнишь?

Следует пауза. Я достаточно хорошо его знаю, чтобы понять: он догадался, что меня тревожит.

– Где мы впервые встретились. Понял.

Я выключаю телефон и шепотом объясняю папе план. Он кивает.

– Увидимся у машины. Поспешите.

И что-то сует мне в руку – ключи от машины.

Я даю ему листок бумаги и ручку и ухожу как можно спокойнее вместе с Олли. Папа поднимает листок за спинами толпы, молясь о том, чтобы Кристэл или один из детей его заметили. На листке написано: «УХОДИТЕ ЧЕРЕЗ ЗАДНЮЮ ДВЕРЬ. АНГУС».

Внутри дома включается свет и тут же выключается. Это сигнал, что послание принято. Папа опускает листок. Но мы можем опоздать. Полицейские и толпа уже движутся от нашего дома в эту сторону. Папа бросается через улицу и исчезает в проулке, который ведет в садик за домом.

– Скорее, – бормочет Олли.

Но мы идем туда, где стоит машина, не спеша, стараясь выглядеть случайными прохожими. Олли быстро проскальзывает на водительское место, а я забираюсь назад. Мы прижимаемся к полу, надеясь, что нас никто не заметит.

Это мучительное ожидание, куда более тяжелое, чем когда мы шли между нападающими. Мы понятия не имеем, все ли в порядке с папой, сумел ли он поговорить с Кристэл или нет…

Далекий рев толпы становится громче, толпа движется в нашу сторону. Потом громилы огибают угол, и их лидер смотрит прямо в нашу сторону. Это Дженни. Конечно она. За ней маршируют другие бандиты и полицейские.

– Скорее, папа, – шепчу я.

– Если будет нужно, я смогу увезти нас… – запинаясь, говорит Олли.

Дженни смотрит в другой конец улицы. Нас громилы не заметили. Я медленно выдыхаю, стараясь справиться с нервами. Все в порядке, все обязательно будет в порядке…

Один из старших громил включает фонарь и передает его Дженни. Она светит вдоль улицы, потом снова поворачивается в нашу сторону. Луч пересекает дорогу и падает на мое лицо.

– Это они! – кричит Дженни.

– Вот дерьмо… – бормочет Олли, включая зажигание.

– Ну же, папа, скорее, папа…

Если нам придется бросить папу здесь из-за того, что мы настояли на попытке помочь Кристэл, как нам с Олли простить себя? Толпа спешит к нам, Дженни впереди. Олли готов тронуть машину с места, его пальцы дрожат на ручном тормозе.

– Ну же, папа…

– Ферн, – говорит мне Олли. – Я думаю, мы должны…

Тут открывается задняя дверца, в машину падает папа.

– Вперед! – приказывает он.

Олли дает газ даже раньше, чем папа успевает захлопнуть дверцу. Машина прыгает вперед, меня отбрасывает назад, когда Олли поворачивает на дорогу. Дженни успевает стукнуть по боку машины, когда мы проезжаем мимо, и я на краткий миг оказываюсь лицом к лицу с ней, нас разделяет только оконное стекло. А потом мы уносимся, она остается позади.

48

Толпа не может нас догнать на своих двоих, а полицейские слишком далеко от своего автомобиля, чтобы пуститься в погоню.

– Сбрось скорость до нормальной, – говорит с заднего сиденья папа.

Олли замедляет ход, едет по боковым улицам, что вынуждает его вести осторожно, и к тому же нужно избегать внимания дорожных камер, которые могут засечь превышение и наши номера.

– Ты их вывел? – спрашиваю я папу.

Он кивает:

– Они встретятся с твоим Самсоном у Королевского арсенала. Я убедился, что за ними не гонятся. Потому и задержался так.

– Спасибо, папа.

– Нет, тебе спасибо. Твоя мать никогда не простила бы мне, если бы я оставил их там.

Олли через зеркало смотрит на меня. Если честно, нет смысла говорить о том, что сделала бы мама. Она была безжалостна. Она вполне могла бросить соседей, чтобы защитить меня, но спорить с папой нет смысла. Мама хорошо поработала над тем, чтобы вселить в него любовь к ней.

– И куда теперь? – спрашивает Олли.

– В Шотландию, – отвечает папа. – На мою родину.

Мы едем в ночи, останавливаемся только на заправках. Почти над каждым городом, мимо которого мы проезжаем, поднимается дым.

– Проклятая чистка, – вздыхает папа каждый раз, когда мы видим дом с разбитыми окнами, вокруг которого разбросаны по дороге домашние вещи.

Около двух часов ночи я получаю сообщение от Самсона.

– Он забрал Муров, – говорю я Олли и папе.

– Слава богу. И куда они теперь?

– Уэльс. Больше он ничего не сказал.

Мы все думаем о том, что полиция прибыла почти сразу после того, как мы с Самсоном обменялись сообщениями. Конечно, мой телефон прослушивается. Конечно же, это так. Начинают приходить другие сообщения, от Найамх, и Рейчел, и Неризан, – они все сумели выбраться. Кажется странным то, что лишь вчера мы были в одном и том же месте в Итхре. А теперь мы разбросаны по всей стране, а Тинтагель настолько опустошен, что трудно представить, как нам удастся снова собраться. Но мы должны, если мы намерены покончить с этим раз и навсегда. Одна я не смогу это сделать.

Уже почти полдень, когда папа останавливает машину перед заброшенным домом сбоку от извилистой узкой дороги. Я помню этот дом только по фотографиям – когда я здесь бывала, то была еще слишком мала, чтобы что-то запомнить. Тогда это был уединенный маленький отель, принадлежавший семье папы. Но в последние несколько лет он пустует, потому что братья и сестры папы перебрались за границу, а его мама живет в доме престарелых в Эдинбурге. Дом теперь выглядит довольно неприятно, окна по обе стороны двери таращатся на нас пустыми глазницами.

Когда мы с усилием открываем входную дверь, то чуем сильный запах сырости.

– Первым делом нужно найти какую-то растопку и сухие дрова, – бормочет папа.

Мы с Олли обходим дом, достаем из кладовок старые одеяла и одежду, а папа возвращается в машину и едет в ближайший супермаркет.

– Посмотри-ка на это, Ферн! – окликает меня из соседней комнаты Олли.

Он держит в руках какую-то рамку. В ней фотография мамы с папой, они так молоды, и у папы на лице щетина, но не борода. На руках он держит маленький сверток – Олли, полагаю я, а мама держит меня. По обе стороны от них – родители папы, напряженные, строгие. Они стоят перед этим самым домом, хотя он выглядит намного лучше: кустарник и сорняки скошены, оконные рамы недавно покрашены, внутри горит свет. Но прежде всего я замечаю то, как папа смотрит на маму, он буквально поглощен ею. У мамы победоносный вид. А родители папы косятся на маму, как будто они уже тогда знали, что мама каким-то образом заставила их сына влюбиться в нее.

– Большая счастливая семья поначалу? – говорит Олли, отзываясь на мои мысли.

– Давай поставим ее на каминную полку внизу. Папа хоть улыбнется тогда, – предлагаю я.

Когда папа возвращается несколько часов спустя, солнце уже садится, хотя его трудно рассмотреть сквозь густую листву деревьев, окружающих дом. Папа вносит в дом бекон, хлеб и масло, а заодно все для розжига огня.

– А вы уже нашли удочки? – спрашивает он нас. – Они должны быть где-то здесь, хотя, наверное, придется купить новые лески. Мы ведь не знаем, как долго нам придется пробыть здесь, так что лучше постараться, насколько сможем, самостоятельно себя обеспечить.

Мы помогаем папе разжечь огонь и приготовить сэндвичи с беконом, потом устраиваемся на заплесневелом диване, укрыв ноги одеялами. Мимо окон не спеша проходит олень, не замечая, что люди снова вторглись на его территорию. Все то, что случилось за последние сорок восемь часов, кажется нереальным. Это куда больше похоже на сон, чем все то, что я переживала в Аннуне.

– Итак, – говорит папа, вытирая каким-то кухонным полотенцем испачканные маслом руки, – вы собираетесь рассказать мне о том, что происходит? Или вы намерены вечно держать меня в темноте?

Мы с Олли переглядываемся.

– О чем ты?

– Ну же, давайте! Тайные послания и кровотечения из глаз. Друзья и бойфренды, появляющиеся ниоткуда, когда ты неделями не выходишь из дома. И оба вы вдруг становитесь неразлучны. Что-то происходит, и мне бы хотелось как-то понять эти странности.

Я и вообразить не могу, что папа нам поверит, даже если мы все ему расскажем. Но нам вскоре придется осуществлять наши планы, и я не представляю, как мы это сделаем без того, чтобы папа не заметил, тем более теперь, когда мы оказываемся запертыми в этом доме. Может, и в самом деле пора.

Я смотрю на Олли, и он кивает в знак молчаливого согласия. И мы вместе рассказываем обо всем папе.

– Ты нам не веришь, – заканчиваю я, стараясь опередить насмешки папы.

– Да, в это нелегко поверить, – медленно произносит он.

– Ты мечтаешь о маме, – внезапно говорил Олли. – Ты мечтаешь, что найдешь ее, как в то утро. И тебе снится, что ты целуешь ее, только она рассыпается в твоих руках.

Я помню, о чем Олли говорит, – два года назад мы искали информацию о нашем доме в Аннуне и видели там следы папиных снов.

Папа хмурится:

– Да, иногда мне такое снится.

– Тебе это снится постоянно, пап, – мягко произносит Олли.

Мы оба слышим, как он мечется во сне.

– Но почему бы ей не рассказать мне? – с растерянным видом говорит папа.

Та часть правды, которую мы от него скрыли, состоит в том, как мама манипулировала им, чтобы заставить влюбиться в себя. Мы с Олли не договаривались заранее, что не станем об этом говорить. Много было таких моментов, когда мне казалось, что я должна или Олли должен, но момент всегда выглядел неподходящим. Это было бы жестоко с нашей стороны. Может быть, но только может быть, память о маме лучше оставить чистой. Может быть, папе это необходимо.

– Наверное, она боялась, что ты сочтешь ее чокнутой и уйдешь, – предполагаю я.

Папа неуверенно кивает:

– Наверное, это может многое объяснить. Ее ночные кошмары. И то, как она обычно держала во сне это твое зеркальце… – Глаза папы темнеют. – Так она умерла не естественной смертью? Те следы на ее теле… это были раны?

Олли кладет ладонь на папину руку:

– Она погибла не зря, папа. Ее смерть не была бессмысленной.

Папа раздавлен, и я осознаю, что ему все прошедшие семнадцать лет необходимо было это услышать. И точно так же это нужно было услышать Халдарам и всем тем, кто пришел на похороны лорда Элленби.

– Так, значит, это всегда был Мидраут? – судорожно вздыхает папа. – И он пытался убить и вас двоих.

– Он убил множество людей. Прямо и косвенно, – говорю я.

Папа кивает:

– Ладно, и что нам теперь со всем этим делать?

Я не думаю, что папа до конца нам поверил, во всяком случае поначалу. Но он говорит, что разрешает нам с Олли свободно общаться с другими танами. Найамх и Наташа создают сеть – мы обмениваемся с ними зашифрованными сообщениями через телефон или электронную почту, и они оставляют надписи на стенах в Лондоне, и все разносится по стране тихим шепотом. Когда папа впервые видит эти сообщения и то, что вместе с нами действуют сотни людей, его неуверенность переходит в изумление.

Остара быстро приближается, и мы знаем, что Мидраут задумал на этот день нечто грандиозное. Как-то поздно вечером Иаза звонит Олли со срочной новостью. Олли рассеянно включает громкую связь.

– Я тут записывал все, что мог вспомнить из тех бумаг, что вы утащили с Даунинг-стрит, – говорит Иаза. – Меня это долго мучило, но я думаю, что в соединении с объявленной речью…

– Что он задумал, как ты полагаешь? – перебиваю его я. Усталость сделала меня грубой.

– Думаю, он намерен использовать телекамеры, чтобы раз и навсегда разрушить миры.

– Камеры? – переспрашивает Олли. – Как бы он мог это сделать?

Я думаю о том времени, когда Мидраут пользовался средствами массовой информации, чтобы распространять свои идеи, хотя никто не мог толком сказать, что именно он говорил. Потом вспоминаю ощущение, возникшее у меня, когда он делал объявление насчет исправительных учреждений, – ощущение, что он через экраны посылает свой Иммрал.

– Физики Итхра и Аннуна соединены, ведь так? – напоминаю я. – И он будет уверен, что его слова разнесутся по всему миру, где только есть экраны. Что, если он создает брешь, когда выступает с речью, и пользуется Иммралом из Аннуна, чтобы дотянуться до каждого, кто смотрит новости?

– А если он дотянулся уже до достаточного количества людей, – продолжает Иаза, – если он использовал Иммрал, чтобы убедить достаточное количество присоединиться к нему, то удар по Аннуну может быть опустошающим. Почти все оставшиеся инспайры будут сметены.

Папа появляется в дверях, он внимательно слушает.

– Думаете, это сработает? – спрашивает Олли.

– К несчастью, да, – отвечает Иаза. – И тогда конец игре.

– Нет, если вы это используете против него, – вмешивается папа.

– О чем ты?

Папа подходит ко мне и Олли, говорит, глядя на телефон:

– Все, что вы мне рассказывали о его делах, свидетельствует о том, что он считает себя самым могущественным – иммралом, так, да? Ну а теперь такая сила есть и у Ферн, и большая. Что, если ты ее применишь против него?

– Что, с помощью телекамер восстановить Аннун? – спрашиваю я.

– Именно так. У тебя есть Иммрал, такой же, как у него. Если он хочет использовать вещание, чтобы промыть мозги всем нам, то почему тебе его не использовать для того, чтобы вернуть каждому его собственные мысли?

Я представляю это: я, женщина, которая никогда добровольно не разговаривала с незнакомыми, стою перед десятками камер, обращаясь ко всему миру. Возвращаю людям их голоса. Полагаю, это своего рода поэзия.

– Но когда мы в последний раз пытались сделать нечто в этом роде, кончилось тем, что Мидраут отобрал у нас Экскалибур и стал премьер-министром, – напоминает Олли.

– Это я понял, – кивает папа, – но я скажу вам так. Первое: а что нам терять? И второе: он думает, что победил вас. Мидраут думает, вы рассыпались в испуге, что вас осталось недостаточно, чтобы впредь представлять для него какую-то угрозу.

– Он прав, – говорю я.

– Нет. Не прав. Потому что ему придется иметь дело не только с рыцарями или танами. – У папы куда более решительный вид, чем когда-либо прежде. – На вашей стороне сновидцы. Может быть, не все. Может быть, даже не большинство. Но с вами те, кто потерял кого-то, кто потерял родных, или друзей, или свободу, – и все из-за этого человека. И по моему опыту – следуя из того, чему вы меня научили, вы оба, – множество голосов всегда будет намного сильнее одного, каким бы он ни был хитрым.

Мы молчим, каждый обдумывает сказанное.

– Вам бы стать оратором, сэр, – говорит в телефон Иаза.

Папа смущенно посмеивается. Но он зажег во мне огонь. Память о поясе Нимуэ и его силе, которую пояс передал всем нам.

Когда ты будешь готова, он найдет тебя. Здесь, под куполом.

– Ты прав, папа, – говорю я. – И у меня есть план. Но прежде всего я собираюсь найти кое-что необходимое.

Я наконец готова.

49

Разработка плана в следующие дни занимает почти все наше время. А еще добыча пропитания в местных лесах и реке, что протекает в конце нашего сада. Папа не хочет рисковать и снова ехать в город, где его могут засечь камеры видеонаблюдения. Остара всего через несколько дней, и мы рассчитываем на то, что Мидраут сейчас слишком занят и торжествует, чтобы тратить усилия на поиски меня. Никто из нас не возвращался в Тинтагель после той ночи, когда он рухнул, разве что несколько рыцарей, которым хотелось убедиться в том, что его до сих пор охраняют сновидцы Мидраута. Мы спим днем, по очереди, наблюдая друг за другом на случай признаков каких-то затруднений. В какой-то момент Олли кричит во сне, а когда я его бужу, клянется, что на него надвинулась целая толпа, которую подстрекала женщина с торчащими из спины змеями. Брату понадобилось несколько часов, чтобы успокоиться, и мы теперь боимся спать даже днем, понимая, что опасность слишком реальна.

В ночь накануне Остары мы устраиваем последнее собрание, чтобы обсудить наши планы. Мы до сих пор общались зашифрованными посланиями, на случай если люди Мидраута все еще выслеживают нас, но теперешний разговор слишком важен. Для такого случая все мы купили одноразовые телефоны.

– Рейчел, ты все координируешь из Итхра, хорошо? Речь назначена на четыре часа дня, так что к этому времени мы должны быть готовы, – говорю я.

Вмешивается Найамх:

– Боже, я уже дождаться не могу, когда наконец снова вас увижу! Наташа делает хорошую мину, но я просто слишком долго смотрю на одно и то же лицо!

– Я возмущена, – звучит из телефона голос Наташи. – У меня симпатичное личико, и я каждый вечер готовлю тебе кукурузные лепешки!

– Прекратите! – прерываю их я. Не то чтобы мне не нравилось слышать голоса друзей, но мне нужно, чтобы все сосредоточились. – Нам нельзя облажаться, а если мы не будем осторожны, то можем очень многое напутать.

– Ферн права, – кивает Самсон. – Мы должны снова сделать Тинтагель безопасным местом, напасть на самое охраняемое в Соединенном Королевстве здание, возможно, управиться с новыми слуа, захватить Мидраута, а потом использовать его собственную идею против него.

– Вот как раз насчет этой части я и тревожусь больше всего, – говорю я. – Будет драка – возможно, нешуточная, – где бы ни находился Мидраут. Будет суматоха. Но мы не должны повредить телекамеры. Они мне необходимы, если мы собираемся повернуть вспять то, что он натворил. Он хочет использовать телекамеры, чтобы распространить свой Иммрал, но у нас ведь не будет времени их починить в Итхре. Мы должны оберегать камеры.

– Мы знаем, Ферн. Честно, ты могла бы и доверять нам, – говорит Бандиле.

– Я вам доверяю. Но в это вложено все. Выживание Аннуна зависит от нас.

– Все в порядке, мы же всегда можем вернуться к Граалю, – шутит Олли.

– Прекрати, – качает головой Джин. – Грааль – не вариант, ясно? Выбрось его из головы.

Джин всегда раздражительна, но не настолько же!

– Джин? Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Да-да. Я в порядке. Извините. Я просто взволнована. Увидимся завтра.

Она обрывает связь, а все остальные нервно посмеиваются, комментируя. Но наконец мы снова умолкаем.

– Ладно, – говорит Самсон. – Последние приготовления. Теперь тем, кому придется долго ехать, лучше отправиться в путь.

– Увидимся, – киваю я, ощущая, как нервозность еще долго витает по всей стране после того, как все отключили телефоны.

Ранним утром следующего дня мы прощаемся с домом и отправляемся в долгий путь обратно в Лондон. Не всем необходимо быть в столице, но для того, чтобы папа играл свою роль, мы должны быть там. Я опускаю оконное стекло и ловлю холодный утренний воздух, а Олли дремлет на заднем сиденье. Папа большую часть поездки молчит, а я позволяю пейзажам Озерного края, невероятно прекрасного даже в Итхре, впитываться в мою душу. После каждого поворота дороги перед нами открывается новый вид: широкие долины, спадающие к озерам, которые затянуты туманом. Когда мы добираемся до автострады, я убеждаюсь, что Олли все еще спит, и смотрю на папу.

– Я постараюсь, чтобы он вернулся в целости и сохранности, – говорю я.

– Что? – Папа выходит из задумчивости.

– Олли. С ним все будет в порядке.

Папа со страдальческим видом смотрит на меня:

– Постарайся сама вернуться в целости и сохранности, Ферн. Оба вы.

Внезапно он поворачивает на придорожную площадку для стоянки автомобилей и молча плачет, не снимая рук с руля.

– Это я все испортил? Ваша мама рассердилась бы на меня. Я все делал неправильно.

Меня мучает стыд. Это я вызвала у папы такие чувства, просто я хотела, чтобы он понял: я всегда знала, что Олли был его любимчиком. Потом папа одной рукой привлекает меня к себе и крепко обнимает.

– Я люблю тебя, Ферн. И всегда любил. Вы с Олли – единственные, кто заставлял меня жить. Мне не вынести потери одного из вас. Пожалуйста, вернись. Обещай мне, что ты вернешься.

Я цепляюсь за него и тоже плачу. Мы сидим так, и мне в ребра впивается рычаг, но наконец просыпается Олли. Потом папа уходит к машине, что-то проверяет, а мы с Олли сидим на краю площадки и едим сэндвичи.

– Я уже давно кое о чем думаю, – говорю я брату.

– И о чем?

– Ты не слишком разозлился на меня за то, что я несколько месяцев назад воздействовала на Чарли Иммралом. И ты отдалился от Иазы сразу, как только узнал о том, как мама заставила папу влюбиться в нее.

Олли перестает жевать.

– Ты ведь проделал с Иазой то же самое? Ты его заставил в тебя влюбиться?

Олли смотрит на дорогу неподвижным взглядом:

– Ты меня ненавидишь?

– Эй! – Я легонько толкаю его локтем. – Не надо! Ты ведь все рассказал Иазе в день похорон Элленби?

Олли кивает:

– Он никогда меня не простит.

– Но зачем ты это сделал? Ты же и так нравился Иазе.

– Но не так, как он нравился мне, – отвечает Олли. – Я просто хотел сравнять счет.

– Ты идиот, – мягко говорю я.

– Знаю.

Папа подходит к нам:

– Готовы ехать дальше? Думаю, бензина у нас хватит.

Мы подъезжаем как можно ближе к центральной части Лондона и останавливаемся на узкой боковой улочке. Я в последний раз натягиваю на голову капюшон, и мы с Олли на прощанье обнимаем папу.

– Берегите себя, – шепчет он каждому из нас. – Скоро увидимся.

Мы с Олли идем к собору Святого Павла, все так же гордо возвышающемуся в Итхре, хотя в Аннуне от него осталась лишь груда камней. В соборе почти пусто, что необычно для воскресенья, но, без сомнения, все сидят по домам, прилипнув к телевизорам и телефонам, любопытствуя, что именно желает сообщить им Мидраут. Лишь несколько отщепенцев сидят на передних скамьях или бродят тут и там. Я замечаю знакомые лица: Рейчел на галерее, мнет в руках свою сумку. Бандиле тихо сидит на скамье в глубине. Самсон наклонился через перила галереи, пристально смотрит на меня. Я посылаю ему нежнейший воздушный поцелуй, потом сосредоточиваюсь на деле. На галереях появляется немало людей: сестра Эмори, Кристэл Мур, брат и дядя Брендона, Киеран и еще несколько человек из «Кричи громче». Может, они и не могут встретиться с нами в Аннуне, может, они даже не понимают, что происходит, но они с нами, и они могут защитить несколько спящих тел от тех, кто захотел бы напасть.

Часы бьют два. Пора.

По всей стране люди зажигают фейерверки, колотят по кастрюлям и сковородкам, включают автомобильные гудки – это настоящий шквал шума, подающий сигнал к началу революции и будящий всех, кто, возможно, еще спит. Я слышу его изнутри собора, за ним доносится вой полицейских сирен, когда те несутся исполнять волю Мидраута. Будет безусловно слишком громко, ему вряд ли понравится. Но это и сигнал для нас с Олли. Мы одновременно достаем свои порталы и открываем их, позволяя свету Аннуна поглотить нас прямо посреди собора Святого Павла, под огромным куполом.

Я всплываю на платформе Тинтагеля. Вокруг, к счастью, пусто – шум, начатый сотнями танов и их союзников, сработал. Олли появляется рядом со мной. Скорее всего, люди снова начнут засыпать, особенно те, кто назначен в ночную смену, так что нам следует поспешить.

Я спрыгиваю с платформы и бегу к груде камней, некогда бывших Тинтагелем. Выбрасываю вперед руки, ощущая приветственное притяжение Иммралов и используя его, чтобы разбросать в стороны камни и проложить тропу между ними к центральному кругу. Разноцветный мрамор местами потрескался, но все равно он прекрасен, когда я избавляю его от обломков. Я погружаю в него руки, чувствуя мерцание Иммралов в глубине, древнюю силу, что помогла все это создать, и говорю:

– Теперь я готова.

Сначала не происходит ничего, только в пальцах пробегают мурашки. Потом пол натягивается, словно где-то под ним просыпается некое огромное существо. Давление в моей голове нарастает и нарастает, а потом лопается. Когда я открываю глаза, в центре круга что-то торчит. Рукоять, многоцветная, знакомый предмет, полный желания и страшных воспоминаний.

Когда я в прошлый раз извлекала Экскалибур из его укрытия, я отдала силу Мидрауту и лишилась собственного Иммрала. И стала причиной смерти Андрасты. Но тогда ведь я получала предостережение: все мое тело приказывало бежать от искушения, сообщая, что мне оно не по силам. Но не в этот раз. Теперь мое тело твердит мне, что я вправе.

– Ты можешь, Ферн, – говорит Олли.

– Знаю, – отвечаю я.

Я берусь за рукоять меча и сжимаю, впитывая силу, которую ощущаю в нем, ожидая, когда она высвободится. Я оглядываюсь на Олли.

– Дай мне руку, – прошу я.

– Что? Нет, он меня покалечит!

– Не станет, – говорю я. – Я не позволю.

Я берусь за одну сторону эфеса, Олли – за другую, и мы вместе, как тому и должно быть, вытягиваем меч из камня, точно нож из меда.

50

Пока сила Экскалибура течет по моим рукам, я борюсь с ней, стараясь подчинить. Иммрал Артура сопротивляется, отчаянно стараясь направить меч на темные цели. Но на этот раз вместо того, чтобы истощить собственную силу, я могу использовать энергию меча в своих интересах. Точно так же, как с Круглыми столами в прошлом году, я укрощаю ее, пока она не склоняется перед моей волей. Никогда до этого момента я не чувствовала полной силы завершенного Иммрала. Я словно впервые соразмерила свой Иммрал с Иммралом Артура и обнаружила, что могу склонить баланс в свою пользу. Это опьяняет.

Я укрощаю Экскалибур, посылая приказ в глубину его металла. Сила меча пульсирует во мне, создавая приливные волны Иммрала, которые трещат, как молнии по булыжнику. Держа рукоять обеими руками, я представляю возрожденный Тинтагель, его мощные стены не допускают вражеского вторжения. Я представляю конюшни и Круглый стол, они снова целы. Меч повинуется, но это требует платы. Инспайры внутри меня сплетаются вокруг Иммрала – это некий стержень воображения и силы. Я посылаю в меч свои воспоминания, насыщая его пищей, доселе ему неведомой. Этот меч был создан для разрушения, как любое оружие. Поначалу он сопротивляется моим приказам, он кажется ржавым и неповоротливым. Но когда я пробуждаю силу фей, дремлющую глубоко в металле, меч начинает согреваться и откликаться. Я напитываю его отвагой Пака, вкладываю в него терпение Нимуэ…

– Смотри! – выдыхает стоящий рядом Олли, глядя на лезвие меча. – Как он прекрасен!

Я ощущаю каждую частицу меча так, словно это частицы моего собственного тела. Краски внутри металла живые, подвижные.

– Построй это! – приказываю я, и мощный луч света бьет из меча.

Энергия нарастает вокруг нас, как шторм, кружит, создает камни там, где оставалась лишь пыль, заново сажает упавшие деревья, и вот наконец Тинтагель стоит, как стоял, и над нами с Олли высится огромный великолепный купол возрожденного замка. Стены, окружающие его, вновь неприступны. Никто, желающий причинить нам вред, не может сюда войти, пока я владею Экскалибуром, никто, даже Мидраут. Но всю мою кожу покалывает. Местами она шелушится, словно цена за возрождение – мое собственное тело. Мне вспоминаются слова Ашера: «Это будет дорого стоить».

На платформе перед замком я слышу потрескивание – прибывают другие таны, поначалу осторожно, но потом треск становится непрерывным, словно кто-то жарит на сковородке попкорн. Открываются двери, и входят все: Джин и Иаза, Рейчел, Найамх, Неризан и Наташа, Самсон и Бандиле…

– Ты это сделала! – кричат они, занимая свои места.

Джин подходит ко мне, ее улыбка сдержаннее, чем у других. Она сразу замечает шелушащуюся кожу и нежно, грустно проводит по ней рукой.

– Джин?

И когда она встречается со мной взглядом, я вижу в них правду. Вижу причину того, почему вчера она была так немногословна, причину того, что она так осторожно наблюдала за мной, отдавая эфес меча Ланселота. Она уже тогда все знала.

– Мы используем телекамеры, – говорит она. – Это все, что мы должны сделать.

Я киваю, собираясь с силами. Моя задача еще не выполнена. Я пробираюсь вглубь Экскалибура. Я ощущаю благоухание фей, создавших его. Цветочный аромат Нимуэ и железистый вкус Мерлина. И дальше, запрятанная так глубоко в меч, что едва ощущается, базовая нота – сладость Андастры.

– Верни их. Всех, – говорю я мечу и направляю его прямо вперед, на портал, где Тинтагель встречается со всем Аннуном. От щелчка моего ума, такого простого, такого безболезненного, портал активируется. Ослепительный свет вырывается из вершины купола, он намного ярче, чем тот, что горит в дни турниров.

За светом что-то возникает. Появляются смутные фигуры, тут же приобретая более конкретные формы. Потом свет бледнеет – и они приходят.

Сначала это животные, некоторые из них – домашние, другие – мифологические существа, которые никогда бы не смогли попасть в Итхр. Я извлекла их из воспоминаний каждого из спящих, из воспоминаний, которые протекали по моим венам.

За ними сквозь свет проходят более крупные существа. Их создать труднее. Здесь воображаемые друзья и товарищи по играм, и боги и богини прошлого. Мерлин, Нимуэ, Пак. Хотя я сосредоточиваю на этом этапе всю свою силу, я все же всматриваюсь в них. Но знаю, что она здесь. Я знаю, что мне удалось. Вон там… Растрепанные, как птичье гнездо, волосы, плохо сидящие доспехи.

Андраста быстро идет ко мне, ее лицо, как всегда, в шрамах. Я могла бы загладить эти шрамы, наверное, но зачем бы мне это делать? Это ее естественная часть, она ими гордится, как я горжусь своими. Это одна из тех многих нитей, что связывают нас.

– Почти готова, – тихо говорит она, и я киваю, бросая всю свою энергию на самую трудную часть задачи.

Новые тени появляются за светом. Их так много, они извлечены из моих воспоминаний, из моего сердца, из умов и сердец танов вокруг меня, из умов тех сновидцев, которые снова бродят за пределами замка. И когда тени наконец созрели, я приказываю им проявиться.

Первыми сквозь свет проходят двое, рука об руку. Когда видишь их рядом, сходство поражает. Рамеш и Сайчи, счастливее, чем когда-либо в Аннуне или Итхре. Приукрашенная версия, но я об этом не сожалею.

Потом выходит Феба, а за ней Райф и Эмори, оба немножко туманные, потому что я видела их уже давно. Брендон идет за ними, радостный, хотя мне не удалось полностью стереть след на его горле. Некоторые воспоминания не прогнать. С ним идут Вьен, Майлос и Линнея, Майси и Бен, а дальше – лорд Элленби.

Но их больше. Намного больше, это и наши рыцари, и рыцари из других лоре. И еще те, кто прежде был сновидцем, они возникли из воспоминаний других людей. Потому что я теперь ловлю и чужие воспоминания, это нечто вроде лавины образов и эмоций. Имена из той тетради в Эппинг-Форест спрыгивают со страниц и тоже обретают форму. Возникает Константин Хэйл и все те, кого убили прислужники Мидраута.

И наконец, когда Тинтагель уже заполнен призраками, я создаю еще одно воспоминание. Я рисую маму как можно лучше – по фотографиям и по мелькавшим у меня в памяти картинам. Но я невольно добавляю собственные штрихи – грациозность губам, из-за чего она выглядит всегда готовой улыбнуться, тепло, хотя совсем не уверена, что оно присутствовало в реальной жизни… Но это мой подарок самой себе. Я позволила себе создать ту мать, какую всегда хотела иметь.

Я слышу, как судорожно вздыхает Олли, когда Уна приближается. Она кланяется Андрасте, потом кладет ладони на щеки мне и Олли.

– Вы это сделали, вы вместе, – говорит она, и ее голос так же целителен, как на тех обрывках записей, что у нас есть.

Уна открывает нам объятия, но ни я, ни Олли не можем их принять. Я так много времени провела, воображая этот момент… Так долго желала, чтобы она мной гордилась, хотела идти по ее следам… Но пришла наконец к пониманию моей матери, и теперь, когда она здесь, я не могу просто отмахнуться от всех своих открытий. То, что она сделала, слишком важно. Она частично расплатилась за это своей жизнью, но и других заставила заплатить. Она заставила заплатить моих отца и брата, а это нечто такое, за что ей никогда не рассчитаться.

Андраста пристально наблюдает за мной. Сильная боль, огромная тяжесть в моем сердце – они удерживают меня в стороне от других. Я должна задать ей вопрос.

– Если это не сработает, – говорю я ей, – как ты думаешь… Я…

В глазах Андрасты – только сострадание.

– Только если ты захочешь.

Я киваю, тяжесть проникает глубже.

– Полагаю, тогда нам лучше победить.

Подходит Рейчел:

– Ферн, мы готовы. Мы активировали Круглый стол. Ждем только тебя.

– Еще кое-что, – говорю я.

Я закрываю глаза и посылаю призыв через Аннун. Я их чувствую, на далекой равнине, но они слышат меня. Они слышат меня, и они несутся со скоростью, дарованной им самим Экскалибуром. Ворота Тинтагеля хлопают – и с десяток лошадей врываются в них, скользя на булыжнике. И во главе всех – моя Лэм, ее уши поворачиваются во все стороны, когда она резко останавливается передо мной.

– Привет, девочка, – шепчу я в ее гриву. – Прокатимся в последний раз?

Вокруг меня рыцари вскакивают на своих лошадей: Олли на Балиуса, Самсон на свою кобылу, Наташа на Домино. Локо мечется у них под ногами. Андраста поднимает руки, и из-под купола падает золотая колесница на украшенных драгоценными камнями колесах, ее влекут два огромные льва. Андраста вскакивает на колесницу, в одной руке у нее меч, в другой – поводья.

– Готовы? – спрашиваю я.

– Не совсем, – слышится голос от входа в собор.

Мисс Ди быстро выходит и садится на одну из свободных лошадей.

– Кто-нибудь, найдите мне оружие, будьте любезны, – обращается она к рееви.

– Я думала, ты уже ушла в отставку, – замечаю я.

– Так уж вышло, что у меня остался небольшой счет.

Вокруг становится тихо, но тишина полна жизни, воспоминаний и воображения. Я осознаю, что все ждут от меня каких-то слов. Как будто они совсем меня не знают.

– Что вы на меня уставились? – с улыбкой говорю я. – Я не ваша начальница. Не ваша Избранная. Единственная причина того, что я здесь, – та, что моя мать убедила кое-кого отдать мне Иммрал и мой брат решил передать мне свой.

Я смотрю на Олли, и моя благодарность к нему выплескивается, как вода из источника.

– Да, я особенная, но не более, чем все вы. И могучими нас делает не мой Иммрал, нет. Просто каждый из вас избран для того, чтобы находиться здесь. Мы сражаемся не из ненависти и не от страха. Мы сражаемся за нашу свободу и за свободу людей и мира, который мы любим. И это поможет нам победить.

Все люди вокруг замка кивают, берутся за руки, обнимаются. Олли начинает: он кладет ладонь на мое плечо, а я тянусь к Самсону, чтобы сжать его руку. И так продолжается от тана к тану, от бога к сновидению, и все берутся за руки – друзья, возлюбленные, единомышленники, и наконец все мы объединены. Цепь, связавшая нас, растягивается дальше по спирали, как цветок, открывающий лепестки навстречу солнцу. И так мы замираем на мгновение. А потом я поднимаю меч, и цепь разрывается, хотя чары единения остаются в воздухе.

Самсон наклоняется ко мне, целует:

– Увидимся на другой стороне?

Иаза подходит к Олли и смотрит на него снизу вверх, держа его за ногу.

– Ты вернешься ко мне, хорошо? – спрашивает он. – Мне плевать на то, что ты сделал. Вернись обязательно, а уж потом мы поговорим.

Рейчел кивает мне со своего места у Круглого стола.

– Мы соединили купол с порталами других сообществ танов, – говорит она. – Готовы двигаться.

– Пора! – кричу я. – Все по местам!

Рейчел начинает обратный отсчет:

– Бреши активируются через пять, четыре, три…

Я поднимаю Экскалибур, показывая на купол прямо над нами.

– Два…

Я возношу мысленную молитву о благополучии моих любимых.

– Один…

И я через меч посылаю свой Иммрал в воздух и пробиваю огромные дыры в ткани Аннуна.

51

Сквозь брешь в Аннун льется свет, он растет, ширится, растекаясь по куполу Тинтагеля и вниз на мраморный пол. Замок уступает место кафедральному собору, и мы разом, как один, врываемся через брешь в Итхр. Я чувствую давление призраков на мой Иммрал, но я их останавливаю всей силой ума, удерживая в целости эфемерные тела. Мы появляемся на дневном свете Итхра, сотни призраков заполняют двор и улицу вокруг собора Святого Павла.

Я поворачиваю Лэм на запад, но остальные рассеиваются в разные стороны. Сестра Киерана движется на восток в поисках своих родных. Воспоминание об Амине ищет горы Уэльса. Некоторые летят к Шотландии, некоторые – через море – к Ирландии. Воображаемые друзья ищут среди взрослых тех, кто некогда играл с ними. Давно умершие домашние любимцы мчатся на поиск прежних хозяев. А умершие люди призрачно касаются лбами лбов тех, кто по-прежнему их помнит. Я ощущаю всех их, разлетевшихся по Итхру, это как паутина росистым утром, сверкающая воспоминаниями.

По другую сторону страны в Аннуне взрывается новая брешь, это цепная реакция от взрыва в Тинтагеле, созданная Рейчел, когда она связала с нашим порталом порталы всех сообществ. Рыцари Кайрис возникают в Кембридже Итхра, леди Каур мчится галопом по пустошам Корнуолла, и за ней – ее полк. Я чувствую всех, их энергия пульсирует во мне. По всей стране что-то вспыхивает в умах одурманенных людей, когда они видят призраки. Изумление и благоговение – это самые могущественные из эмоций. Единственные, которые способны бороться со страхом Мидраута. Когда мы скачем мимо, некоторые из людей кричат и убегают, но большинство пытаются коснуться нас.

Мы с Лэм возглавляем группу рыцарей и воспоминаний, спешащую к Вестминстеру, вдоль сверкающей Темзы, ведущей нас вдоль своих плавных изгибов. Впереди Большой Бен отбивает четыре удара. Время речи Мидраута и его расплаты.

Здание парламента – величественное ребристое здание, стоящее у реки, его многочисленные окна блестят на дневном солнце. Охрана по периметру шарахается от возглавляемой мной призрачной армии, пытается забаррикадировать двери, когда становится ясно, куда именно мы стремимся.

Но призракам нет дела до дверей.

Я поднимаю Лэм в воздух, и она, как газель, влетает в одно из окон и с дождем стекол приземляется внутри здания парламента. Мои друзья-рыцари приземляются рядом со мной. Самсон спрыгивает с лошади и кричит своей команде:

– Найдите Мидраута! Найдите его!

За ним следуют Неризан и Бандиле. Я не обращаю внимания на людей, что шарахаются от нас. Моя задача другая. Я гоню Лэм легким галопом по коридорам. Охранники внутри пытаются как-то сопротивляться, но куда им до нас с Олли! Балиус отталкивает одного в сторону, а Олли чакрамом вышибает оружие у других. Я сосредоточиваюсь на главной двери, бросаю свой Иммрал в замок. Он не желает мне повиноваться, хотя у меня в руках теперь Экскалибур.

А потом звучит некий голос. Он не исходит из каких-то громкоговорителей. Он ввинчивается в мою голову, тихий, но неотвратимый.

– Граждане мира, – вещает он, – пора объединить наши страны, наши континенты под единым знаменем. Более никаких войн, никаких территорий. Только один народ и один голос…

Я ощущаю силу за этими словами, но и более того: я ощущаю, что он делает с уже хрупкими стенами, разделяющими Аннун и Итхр. Еще одна брешь открывается позади меня, та, что вклинивается между мирами… Аннун, Итхр и серое пространство. Я чувствую, как появляются новые бреши и каждая втягивает инспайров, которых я использую для того, чтобы поддерживать себя и других призраков.

Но чем больше брешей, тем сильнее Иммрал, и когда я теперь приказываю всем дверям открыться, они повинуются. Засовы откатываются в сторону, замки щелкают, петли соскакивают с креплений. Олли распахивает двери. За нами идет целая толпа. Во главе наш отец и родители Рамеша и Сайчи. Они врываются внутрь, увлекая за собой охрану.

Среди этого хаоса мой отец вдруг останавливается и задыхается. К нему идет моя мать, она касается ладонями его лица. И это образ истинной любви.

– Ферн, мы его нашли! – кричит из одной двери Самсон.

Я соскакиваю со спины Лэм и бегу за ним, подзывая остальных. Мы мчимся по похожим на туннели коридорам, где картины и обои кривятся, когда рушится барьер между мирами. А за нами из серого промежуточного пространства слышится шипение слуа.

– Их слишком много, – говорит Олли.

Так и есть – так много, что нам и не сосчитать. Мидраут призвал сюда их всех: сотни искалеченных, сломленных рыцарей. Армия наших собственных друзей, направленная против нас.

– Идите дальше, мы их задержим! – кричит Найамх.

Они с Наташей берутся за руки, бросают на приближающихся тварей все свои надежды и мечты. Я чувствую, как они протекают сквозь меня – их дружба, чистая и искренняя, и надежда на то, что они будут всегда держаться друг за друга ради спокойной и радостной жизни. Их молчаливая любовь и планы, в которых они признаются друг другу потом, когда все это кончится. Но слуа слишком много. Слишком много даже для самой прекрасной мечты. Надежды Найамх и Наташи ярко расцветают во мне, на краткий ослепительный миг, а потом надвигаются слуа, и я ощущаю, как их души одновременно гаснут.

Коридор выводит в большое помещение, которое я много раз видела по телевизору. Над двумя рядами скамей, стоящих друг напротив друга через широкий проход, нависают галереи. В центре прохода перед командой телевизионщиков стоит Себастьян Мидраут, повторяющий свою мантру: «Один голос», и его модный костюм посверкивает фиолетовыми Иммралами. Комната мерцает, зеленая кожа, которой обтянуты скамьи, становится серой.

За Мидраутом стоят его советники, и там же – Чарли и ее мать, аккуратные и испуганные.

Мидраут улыбается, и я слышу в голове его голос, один Иммрал обращается к другому:

– Ты опоздала.

За моей спиной раздается крик и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять: слуа настигли нас. Я их ощущаю как отсутствие инспайров, каждый из них – извивающаяся путаница Иммрала, прикрепленная к бьющемуся, бездушному сердцу бывшего рыцаря. Змеи щелкают зубами, хватая без разбора людей и призраки.

– Помни! – кричу я, одним ударом Экскалибура сбивая двух слуа. – Не забывай!

Рыцари подхватывают мои слова, люди, пришедшие вместе с нами, произносят имена потерянных, пока воздух не наполняется какофонией этих имен. Но твари везде, они преграждают мне путь к Мидрауту. Я мысленно посылаю через всю комнату образ лорда Элленби, он протягивает руку Чарли, прося ее вернуться в настоящую семью.

Мидраут не видит происходящего, пока Чарли очень медленно не отодвигается от матери, проходит мимо слуа и восторженно смотрит на лорда Элленби.

– Нам нужна твоя помощь, – говорит он ей. – Готова?

Чарли молча кивает, я чувствую, как воображение, отказываясь и дальше спать, вспыхивает в ней.

– Лотти! – произносит Мидраут, его голос отчетливо взлетает над шумом схватки. – Лотти, что ты делаешь?

Словно выйдя из транса, Лотти поворачивается к нему.

– У меня всегда был только один отец, – говорит она Мидрауту. – И это не ты.

Чарли соединяет руку с призрачной рукой лорда Элленби и посылает мне свои мечты, окрашенные любопытством, и свободой, и глубокой печалью. Я подхватываю их и вплетаю в щит – этот щит достаточно крепок, чтобы растянуть его вокруг рыцарей и нашей маленькой армии и оттолкнуть ненадолго слуа.

Мидраут рычит, выстреливая в нас своим Иммралом. Я вскидываю Экскалибур и отражаю удар. Мы приближаемся.

– Осторожнее! – предупреждает Олли, когда мы проходим мимо съемочного оборудования – камеры продолжают работать.

Мидраут отступает к подиуму, с которого он произнес так много речей, сеявших раздор под прикрытием призыва к единству. Но он до конца держится прямо и гордо.

– Пора, – негромко говорю я, так, чтобы меня услышал только он.

Все еще потрескивая Иммралом, Мидраут вскидывает обе руки и пытается оттолкнуть меня, но, хотя я и чувствую напряжение, я выдерживаю. Потом на него опускается Андраста, заворачивает ему руки назад и открывает его грудь.

– Сделай это, Ферн, – говорит она, и ее голос мрачен и дик.

Я поднимаю Экскалибур. Я так долго ждала возможности это сделать – убить человека, убившего мою мать, моих друзей, пытавшегося убить меня. Я воображала этот момент, гадая, смогу ли убить кого-то вот так – не в хаосе битвы, но хладнокровно… И вот теперь, когда он стоит передо мной, я понимаю, что это должно произойти, хотя и не вижу удовольствия в казни. Я читаю его мысли, и в них нет ни сожаления, ни сомнений. Его цель проста, смертельна и непреклонна.

Я прижимаю к нему меч, но Мидраут, как я и предполагала, из последних сил противостоит мне и мечу.

– Ты недостаточно сильна, – дразнит он меня. – И никогда не была сильной.

– А мне и не нужно было, – говорю я, впервые улыбаясь ему.

Я призываю Экскалибур увеличиться, и его рукоять вытягивается, пока не становится длиной во всю комнату, длиной в Лондон, длиной в Итхр. Здесь сила Аннуна, так что теперь призраки и люди, жаждущие открытий, и красоты, и мести, все как один могут взяться за нее. Их тысячекратно умноженное воображение, соединившись с моим, сильнее любого Иммрала, какой только может придумать Мидраут. Потому что они, как и я, не были рождены под мантией власти, они сами решили ее надеть. Глаза Мидраута расширяются, когда он осознает, что вместе мы сильнее, чем он. Его взгляд устремляется к Чарли, но обе ее руки лежат на рукояти меча, и руки родителей Рамеша и Сайчи, и руки призрака мамы, и призрака женщины, лишившей его силы семнадцать лет назад, и, наконец, мы с Олли, бок о бок, держимся за меч, когда его лезвие погружается в грудь Мидраута.

Он что-то шепчет. Сначала мне кажется, что он просит пощады. И лишь когда оставшиеся Иммралы с треском вылетают с его последним вздохом, я понимаю, что он делает.

– Остановите слуа! – кричу я, но уже поздно.

Мидраут успел приказать им уничтожить телекамеры, те самые, которые я хотела использовать, чтобы исцелить Итхр, как он их использовал, чтобы его разрушить. Змеи бросаются на оборудование, крушат пластик и вырывают провода из розеток.

Безжизненное тело Мидраута опускается на пол, убившая его рана – не более чем красное пятнышко на его груди. Экскалибур становится слишком тяжелым. Слуа начинают рассыпаться, клубками тумана таять в воздухе, шипя на прощание. Я бегу к камерам, в отчаянии направляю на них Экскалибур, приказывая ему починить их. Но сила Аннуна уже угасает. Бреши закрываются. Я не могу исправить камеры, последнюю часть нашего плана.

– Ферн? – зовет меня Неризан.

Она поднимает руку. Та исчезает прямо у нас на глазах. Я концентрирую свой Иммрал, восстанавливаю ее, но я уже почти истощена.

– Вы должны вернуться в Аннун, – говорит Андраста.

– Но камеры… – бормочу я.

– Слишком поздно, Ферн. Беги, скорее!

Призрак мамы держится рядом с папой и Олли, а я бросаюсь в коридоры. Потом оглядываюсь и вижу, как они обнимаются. Толчки в моем уме говорят мне о том, что бреши одна за другой закрываются. Сила моего Иммрала угасает. Вокруг меня мерцают призраки, возникая и исчезая, и каждый из них добавляет тяжести моему уму, требуя внимания. Мы вскакиваем на лошадей и мчимся в Лондон, направляясь к самой большой бреши – той, что вернет нас в Тинтагель.

По всей стране призраки текут в убежище Аннуна, но моя сила здесь слабеет, я не могу спасти всех. Некоторые падают, другие рассыпаются на бегу, и я могу лишь думать: «Простите меня, простите меня», потому что знаю: где-то глубоко внутри я предпочла пожертвовать ими ради тех, кого люблю.

– Почти на месте! – кричит издали Олли.

Он тает, хотя мы уже пересекли двор и мчимся по ступеням собора.

Я тянусь к нему, он – ко мне. Он мерцает… Мы у бреши…

Я бросаюсь в закрывающуюся брешь, тяну за собой Олли. Мы кучей падаем у ног наших лошадей – задыхающаяся груда с колотящимися сердцами. Брешь закрывается, мы снова в Тинтагеле, остатки нашей армии толпятся вокруг нас, а харкеры и рееви, остававшиеся в Аннуне, радуются и проверяют, как мы.

Подбегает Джин.

– Ты это сделала? – спрашивает она.

– Мы убили Мидраута, – отвечаю я ей.

Она смотрит на мое лицо и понимает, что я не смогла использовать камеры, чтобы исправить сотворенное им.

– Ох, Ферн… – шепчет она.

Таны выходят на солнечный свет Аннуна, на лужайки Тинтагеля. Бреши натворили несказанных бед: Лондон разбит, здания обрушились… Темза пересохла.

– Но мы его убили, – говорит Рейчел. – Все вернется, так ведь? Должно вернуться.

– В любой момент, – соглашается Олли, глядя на голые ветви дуба.

Другие вертят головами, смотрят в небо – не появятся ли в нем птицы или не встанут ли заново стены замка за пределами Тинтагеля в возрождающемся Аннуне… А я превращаюсь в сплошное колотящееся сердце.

– Ну же, давай, давай! – бормочет Самсон.

«Это должно произойти!» – говорю я себе.

Все, что нужно, – это искра. Расцвет инспайра, чтобы вернуть все то, что мы потеряли. Как некое пламя, начавшееся как нечто безобидное и медленно разгорающееся. Возможно, это уже началось где-то далеко, в тех местах, куда Мидраут хотел дотянуться. Это могло бы иметь смысл. Да, именно это и происходит. Просто нужно время, чтобы оно добралось сюда, вот и все.

Но в глубине души я знаю, что моя надежда не осуществится. Я ведь могу ощущать Аннун своими венами, через меч, который все еще свободно держу в одной руке. Я связана с этим миром так, как никто другой. Осталось слишком мало инспайров, чтобы вернуть Аннуну целостность. Мы опоздали.

Вокруг нарастает говорок разочарования, когда до остальных доходит истина. Я не могу быть с ними, только не сейчас.

Но я знаю, что я должна делать.

52

Рыцари Ланселот, Бедевер, Паломид, Дагонет и Гэвейн собрались в башне Авалона, чтобы обсудить важный вопрос: Грааль. Меч Экскалибур лежал посреди стола, обернутый мешковиной. Никто не заговорил о вине, которую они чувствовали из-за совершенного ими. Это было трусливое убийство: устроить собственному королю засаду в Итхре, где он не мог спастись с помощью силы. Но это необходимо было сделать во имя Аннуна и ради тех клятв, которые рыцари дали с верой, что обещают защищать этот мир, а не разрушать его.

Но этого было недостаточно, чтобы исправить причиненные Артуром опустошения. Башня Авалона оказалась единственным сохранившимся строением.

– У нас нет выбора, кроме как найти Грааль, – сказал Бедевер. – Это теперь единственный способ возродить эти земли.

– Но кто? – спросил Гэвейн. – Каждый из нас связан с Аннуном. Любой из нас может быть Граалем.

Рыцари не могли смотреть друг другу в глаза.

– У меня жена и трое детей, – сказал Паломид. – Я не могу оставить их без помощи.

– Мой замок и земли дают людям работу, – сказал Дагонет.

– Я должен заботиться о матери, – сказал Гэвейн.

Ланселот и Бедевер молча переглянулись, как бы сопротивляясь велению долга. Серая земля вокруг башни будто замерцала в предвкушении.

– Я буду Граалем, – произнес наконец Ланселот.

– Должен же быть другой путь! Нельзя требовать так много, – возразил Бедевер.

– Нет, не так. – Ланселот решительно посмотрел на всех. – Это не слишком много, милорды. Одна жизнь, отданная добровольно ради спасения целого мира. Жизнь, полная радости. Разве не это снова и снова давал нам Аннун? Да кто мы такие, чтобы отказаться пожертвовать собой ради шанса спасти такую красоту?

Рыцари один за другим ушли, пока не остались только двое. Ланселот склонил голову в знак согласия.

– Ты не обязан это делать, – сказал Бедевер.

– Не обязан, – согласился Ланселот. – Но сделаю ради мира, который люблю.

53

Я проталкиваюсь между танами и незаметно возвращаюсь в Тинтагель. Я не иду в рыцарский зал, не отвечаю на приветствия проходящих мимо рееви.

– Ферн?

Только голос Самсона останавливает меня. Я оборачиваюсь, изображая улыбку. Он обнимает меня, и я цепляюсь за него, за его тепло, за его любовь.

– Ты это сделала, – шепчет он.

– Не совсем.

– С этим мы справимся, – уверяет он, снова и снова целуя меня. – Мы найдем Грааль, пусть на это уйдут месяцы. Новая задача для нас. Что скажешь?

– Безусловно. – Я тянусь к нему, крепко целую. – Мне нужно пойти кое-что сделать. Встретимся в рыцарском зале, ладно?

Самсон немного смущенно кивает, но уходит к другим танам. Бандиле держит в руке бутылку с чем-то. Неризан танцует с Рейчел, одновременно плача и смеясь. Олли и Иаза о чем-то шепчутся, взявшись за руки.

Я Иммралом отпираю дверь кабинета лорда Элленби и вхожу внутрь. Свет льется сквозь окно с цветными стеклами, он окутывает комнату меланхолией. Письменный стол лорда Элленби пуст, заброшен. Деревянная панель, скрывающая дверные ручки, открыта. Я ищу одну: из слоновой кости, гладкую, светлую и промытую солнцем, как то место, куда она меня приведет.

Стоунхендж приветствует меня, словно старый друг, но он совсем не такой, как в тот день, когда я была здесь в последний раз. Лишь одна часть круга стоит, пошатываясь. Прочее исчезло или лежит в траве жалкими кучками зубов и косточек пальцев.

Кости взывают ко мне, они стонут и трещат, отчаянно цепляясь за существование. Я сажусь на жертвенную плиту, поднимаю лицо к пустому небу и чувствую, как сминается трава под моими ногами. Я глубоко вдыхаю пустой воздух. Но ничто не может облегчить давящую тяжесть в моей груди.

– Ферн? Что ты здесь делаешь?

Олли прошел следом за мной, и я каким-то образом знала, что он так и поступит. В моей памяти вспыхивает: Джин велит ему найти меня. Она знала, что я решила сделать, и понимала, что мне нужно будет попрощаться.

– Нам нужен новый план действий, – начинает тем временем Олли. – Мы ведь должны найти Грааль? Это может…

– Я знаю, где Грааль, – говорю ему я.

Он таращится на меня:

– Ты… Но это же прекрасно! Почему ты раньше не сказала? Где…

Брат умолкает. Он видит ответ в моих глазах. Он понимает: мне нет нужды что-то ему говорить. Он ведь мой близнец, моя половинка.

– Нет… – шепчет Олли. – Ты не можешь. Ты не можешь им быть.

За его спиной возникает Андраста, сияющая и прекрасная, все еще покрытая грязью битвы. Я не знаю, пришла ли она сюда через дверь в Тинтагеле, или я ее позвала, как всегда делала, впадая в отчаяние.

Когда Андраста начинает говорить, я вонзаю пальцы в землю, пытаясь смириться с тем, что должна выполнить. Пытаясь убедить себя: дело не только в насущной необходимости, но и в том, что игра стоит свеч. Одна жизнь за возрождение целого мира. Одна жизнь за возвращение голоса безмолвным. Одна маленькая жизнь, чтобы воспламенить новое Возрождение. Это небольшая цена. Вообще ничтожная.

– Путь Грааля – это некий выбор, – говорит Андраста, и пока она объясняет, то тепло, что охватывало меня каждый раз, когда я в последние годы клялась защищать Аннун, снова наполняет меня.

Только теперь я осознаю, что это и есть глубочайшая сила Аннуна, признающего мое обещание.

– Должен же быть другой путь! – Голос Олли срывается.

– Мне жаль, – отвечает Андраста. – Другого пути нет. Ферн уже давно решила стать Граалем, хотя и сама еще этого не понимала.

– И когда ты догадалась? – спрашивает Олли.

– Как раз перед схваткой. Но думаю, где-то в глубине себя знала это уже несколько месяцев. Просто не хотела этого признавать.

История Иммрала, превратившего свои руки в водопад. Каждый раз, когда я с помощью своей силы что-то восстанавливала, у меня начинала шелушиться кожа, как намек на великую цену Грааля. И то, как София сказала мне, что воссоздание Тинтагеля не имеет отношения к моему Иммралу. Все это и привело к осознанию.

– Но что, если я хочу стать Граалем? – спрашивает Олли, встряхивая меня. – Я буду им, ладно?

– Это так не работает, Олли. Это не мгновенная жертва. И не то, что я могу отдать тебе, как ты отдал мне свой Иммрал.

Я внезапно вижу, как я возникла, слой за слоем складываясь из желаний, потерь, усилий, – и стала той женщиной, какая я теперь. Женщиной, которая видит: если Аннун может быть спасен, то лишь ценой ее собственного существования.

– Но не так же все должно было закончиться, – шепчет Олли. – Это мне полагалось умереть. Я думал, именно так и случится…

– Я бы никогда такого не допустила.

Несправедливость всего этого обрушивается на меня, я падаю в объятия брата. Мы держимся друг за друга, тяжело дыша. Мне этого не вынести, всего этого. Я так долго не слишком интересовалась жизнью. Не хотела иметь друзей, вообще не хотела Итхра – в нем для меня не было пользы, я не испытывала к нему любви. Но теперь… теперь там у меня появились друзья. Рейчел, Джин и Самсон… О боже, Самсон… Я отчасти испытываю облегчение оттого, что его здесь нет, что он празднует вместе с остальными, не подозревая, что должно произойти. А отчасти мне хочется его поцеловать, прижаться к нему, затеряться в нем и чтобы он затерялся во мне – в последний раз и навсегда.

Но больше всего я буду тосковать по Олли, моему брату. Я должна сделать так, чтобы он смог все это выдержать. Не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым.

– Ты должен вложить мою жизнь в свою, – тихо говорю я ему на ухо. – Ты должен жить за нас обоих, хорошо? Если ты думаешь, что почтишь меня, просто сдавшись, я никогда тебя не прощу.

Брат то смеется, то плачет.

– Я серьезно, Олли. Ты не смеешь исчезнуть, отступить. Мы слишком долго ненавидели друг друга. И мы только что превратились в нечто прекрасное. Прошу, не ввергай нас снова в тоску. Именно ты теперь должен это сделать для нас. Добейся, чтобы папа тоже все понял. И научился помнить маму и меня, не позволяя нам порабощать его. Мы ему не надзиратели.

– Я знаю, знаю, – кивает Олли.

Я снова беру его за руки. Мне хочется сказать нечто, чего я не говорила пять лет. Мне так хочется это сказать, но сейчас это не к месту.

Андраста маячит невдалеке, глядя в пустое небо. Умирающий Стоунхендж скрипит и потрескивает, тикающие часы напоминают мне, что я должна сделать это сейчас, иначе моей жертвы будет недостаточно.

Я встаю, отряхиваюсь, глубоко вздыхаю, стараясь справиться со своими эмоциями.

– Вы останетесь со мной? – спрашиваю я Олли и Андрасту, тех двоих, кто стоял рядом со мной с самого начала.

– Я всегда буду с тобой, а ты всегда будешь со мной, – говорит Андраста, опуская руку на мое плечо. – Ты женщина-воин, Ферн. Ты теперь одна из моих историй, если хочешь. И у тебя есть весь Аннун для исследования, ты это знаешь.

Я думаю о предмете своих желаний, который я использовала в борьбе со слуа. Моя мечта – открыть для себя все, что только можно найти в этом прекрасном, изменчивом мире. Возможно, моя смерть не будет такой уж ужасной.

Олли берет меня за руку:

– Я всегда буду искать тебя в снах.

Я втыкаю Экскалибур в землю, погружаю его под Стоунхендж. Феи будут знать, что с ним делать. А потом – пора. Я сажусь, скрестив ноги, на жертвенную плиту, закрываю глаза и погружаюсь в себя.

Но я не умираю по-настоящему. Я становлюсь единой с этим миром, который я так люблю. Искусство, наука и творческая фантазия – это то, чему ты отдаешь часть себя. Все мои мечты, дарованные всем сновидцам. А уж они пусть распорядятся ими, как захотят.

Больно лишь настолько, насколько я это себе позволяю. Я собираю инспайров, создающих мое тело, и разбрасываю их вокруг, сначала мелкими, как песок, крошками, потом целыми горстями. Они кружат на ветру Аннуна, уносятся прочь, в какие-то дальние края. Олли и Андраста не отходят от меня, но это путешествие я должна совершить в одиночку.

Внезапно боль исчезает, остается лишь нежная грусть умирающего цветка. Моя кровь, моя плоть, мои кости превращаются в инспайров. Моя голова полна всех тех историй, какие только там были, и всех тех, какие только еще будут.

В какой-то момент я задерживаюсь на образе брата, улыбающегося сквозь слезы, пытающегося мне сказать, что все в порядке. С ним все будет в порядке. Трудно попрощаться, но пора. Мы произносим эти слова одновременно, и это последний шепот, что отмечает мой выход из смертного тела.

– Я люблю тебя.

Я улыбаюсь.

Я разрываюсь,

и я

рассыпаю

себя

по бесконечному множеству

эпох,

вселенных,

снов.

Благодарности

Ну вот так… Трилогия закончена, пришло время попрощаться с Ферн, Олли и Аннуном. Создание этой книги не обошлось без странной и мощной смеси сердечной боли и радости, и наконец-то я смогла написать заключительную сцену. Пройти через все это помогали мне и читатели, и книготорговцы, которые так искренне и щедро писали мне приятные отзывы о первых двух книгах и тревожились, выживет ли Олли (ну… надеюсь, вы счастливы!). Первым делом я говорю спасибо всем вам. И хотя сама мысль о том, что кто-то читает мою работу, просто ужасает, я вынуждена признать, что это необходимо ради добычи пропитания благодаря писательскому делу. Спасибо, мои читатели, что стали владельцами этих историй благодаря собственному воображению, и спасибо продавцам книг, которые сочли возможным найти в своих магазинах местечко для моих книг, ведь у них есть возможность выбирать из множества невероятных романов.

Команда из «Hot Key» снова проделала потрясающую работу, выпуская в свет эту книгу. Спасибо, Джорджия Мюррей, редактор мечты, за то, что не позволила мне сдаться перед теми частями и персонажами, с которыми у меня возникали трудности; спасибо литературным сотрудникам Мелиссе Хайдер и Дженни Якоби за то, что вылавливали даже мельчайшие противоречия; и моему корректору Джейн Бернард. Спасибо также командам маркетинга и рекламы, в особенности Эмме Куик и Молли Холт, которые с великим терпением относились к моим зубодробительным идеям. Думаю, мы также можем согласиться с тем, что Софи Макдоннел и Гэвин Рис снова блестяще проявили себя в оформлении обложки. Она чуть не вызвала во мне желание написать четвертую книгу, чтобы проверить, сумеют ли они создать нечто еще более потрясающее. Спасибо команде звукозаписи, в особенности Марине Ставрополу в «Hot Key» и удивительному Билли Фулфорд-Брауну, который так идеально озвучил голоса персонажей.

Спасибо и вам, команда моих агентов, – Анна Диксон, которая лучше всех умеет ободрять и которая, как я знаю, всегда будет на моей стороне, а также Джеймс Манро и Эрин Брэдшоу из «WME».

Спасибо нужно сказать также моим дорогим друзьям, чья поддержка и смех весьма существенны. Огромная благодарность Крису, Саймону, Мэту, Лиззи Д. и Лиззи С., Роузи, Грегу, Нату и Джезу. Благодарю вас, мои друзья и коллеги Кэт Эллис, Бекс Хоган, Менна ван Прааг и Гита Лодж. Спасибо моей маленькой команде сценаристов – Джеймсу Бейли, Анне Белл, Лоррейн Браун, Кэтрин Корр, Аве Элдред, Клэр Харлоу, Джиллиан Пэдью и Тине Орр-Манро – за споры о сериале «Ted Lasso» и импровизированную групповую терапию.

В последнюю очередь, но не по значению спасибо моим родным – обожаемому мужу Алексу, милой дочери Аде и моим родителям Луэтте и Бобу. Я верю в магию, и благодаря вам я ее нашла.

Примечания

1

Андраста – кельтская богиня победы, а также богиня женщин-воительниц.

2

Нимуэ – одно из имен Озерной феи, или Владычицы Озера, в цикле легенд о короле Артуре.

3

Скимитар – устаревший, известный с XV века европейский термин для различных видов восточных сабель.

4

Мидраут – валлийская форма имени Мордред. Так звали одного из отрицательных персонажей легенд о короле Артуре.

5

Чакрам – индийское метательное оружие, представляет собой плоское металлическое кольцо, отточенное по внешней кромке.

6

Трикстер (англ. trickster – обманщик, ловкач) – архетипический образ в мифологии, фольклоре, религии, озорник и плут. Может быть человеком, духом, божеством, антропоморфным животным.

7

Таны – вожди шотландских кланов в Средние века.

8

Название этих существ происходит от имени ирландской богини-воительницы Морриган, обладающей способностью принимать облик ворона или вороны.

9

Авалон – мифический остров во французских и английских обработках кельтских легенд. На Авалоне был перезахоронен легендарный король Артур; в других вариантах легенды Авалон – место пребывания феи Морганы.

10

Остара – языческий праздник весеннего равноденствия.

11

Гвиневра – супруга короля Артура.

12

Самайн – кельтский праздник, знаменующий собой окончание периода сбора урожая и завершение выпаса скота.

13

Имеются в виду сказочные повести Джеймса Мэтью Барри (1860—1937) о Питере Пэне – мальчике, который не хотел взрослеть.

14

Сеньора, это Ферн Кинг (исп.).

Content

Холли Рейс
Тьма и золото полуночи

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Благодарности

Примечания