Басё, Исса, Бусон, Идзэн и др

Хокку. Японская лирика

Плакучей ивы тень…

Сборник стихотворений

* * *

© ООО «Агентство ФТМ, Лтд.»

© Маркова В. Н., наследники

© ООО «Издательство АСТ»

Предисловие

Японское лирическое стихотворение хокку (хайку) отличается предельной краткостью и своеобразной поэтикой.

Народ любит и охотно создает короткие песни – сжатые поэтические формулы, где нет ни одного лишнего слова. Из народной поэзии эти песни переходят в литературную, продолжают развиваться в ней и дают начало новым поэтическим формам. Так родились в Японии национальные стихотворные формы: пятистишие танка и трехстишие – хокку. Танка (буквально «короткая песня») была первоначально народной песней и уже в VII–VIII веках, на заре японской истории, становится законодательницей литературной поэзии, оттеснив на задний план, а потом и совершенно вытеснив так называемые длинные стихи «нагаута» (представленные в знаменитой поэтической антологии VIII века Манъёсю). Эпические и лирические песни разнообразной длины сохранились только в фольклоре. Хокку отделилось от танки много столетий спустя, в эпоху расцвета городской культуры «третьего сословия». Исторически оно является первой строфой танки и получило от нее богатое наследство поэтических образов.

Древняя танка и более молодое хокку имеют многовековую историю, в которой периоды расцвета чередовались с периодами упадка. Не один раз эти формы находились на грани исчезновения, но выдержали испытание временем и продолжают жить и развиваться еще и в наши дни. Такой пример долголетия не является единственным в своем роде. Греческая эпиграмма не исчезла даже после гибели эллинской культуры, а была принята на вооружение римскими поэтами и поныне сохранилась в мировой поэзии. Таджикско-персидский поэт Омар Хайям создал замечательные четверостишия (рубаи) еще в XI–XII веках, но и в нашу эпоху народные певцы в Таджикистане слагают рубаи, вкладывая в них новые идеи и образы.

Очевидно, краткие стихотворные формы – насущная потребность поэзии. Такие стихи можно сочинить быстро, под влиянием непосредственного чувства. Можно афористически, сжато выразить в них свою мысль так, чтобы она запоминалась и переходила из уст в уста. Их легко использовать для похвалы или, наоборот, язвительной насмешки.

Интересно отметить попутно, что стремление к лаконизму, любовь к малым формам вообще присущи японскому национальному искусству, хотя оно великолепно умеет создавать и монументальные образы.

Потеснить танку и на время вырвать у нее первенство смогло только хокку, еще более короткое и лаконичное стихотворение, зародившееся в среде простых горожан, которым были чужды традиции старой поэзии. Именно хокку стало носителем нового идейного содержания и лучше всего сумело откликнуться на запрос растущего «третьего сословия».

Хокку – лирическое стихотворение. Оно изображает жизнь природы и жизнь человека в их слитном, нерасторжимом единстве на фоне круговорота времен года.

Японская поэзия является силлабической, ритмика ее основана на чередовании определенного количества слогов. Рифмы нет, но звуковая и ритмическая организация трехстишия – предмет большой заботы японских поэтов.

Хокку обладает устойчивым метром. В каждом стихе определенное количество слогов: пять в первом, семь во втором и пять в третьем – всего семнадцать слогов. Это не исключает поэтической вольности, особенно у таких смелых поэтов-новаторов, каким был Мацуо Басё (1644–1694). Он иногда не считался с метром, стремясь достигнуть наибольшей поэтической выразительности.

Размеры хокку так малы, что по сравнению с ним европейский сонет кажется монументальным. Оно вмещает в себе считаное количество слов, и тем не менее емкость его относительно велика. Искусство писать хокку – это прежде всего умение сказать многое в немногих словах. Краткость роднит хокку с народными пословицами. Некоторые трехстишия получили хождение в народной речи на правах пословиц, как, например, стихотворение поэта Басё:

Слово скажу —

Леденеют губы.

Осенний вихрь!

Как пословица оно означает, что осторожность иногда заставляет промолчать.

Но чаще всего хокку резко отличается от пословицы по своим жанровым признакам. Это не назидательное изречение, короткая притча или меткая острóта, а поэтическая картина, набросанная одним-двумя штрихами. Задача поэта – заразить читателя лирическим волнением, разбудить его воображение, и для этого необязательно рисовать картину во всех ее деталях.

Чехов писал в одном из своих писем брату Александру: «…у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь, что на мельничной плотине яркой звездочкой мелькало стеклышко от разбитой бутылки и покатилась шаром черная тень собаки или волка…»

Такой способ изображения требует от читателя максимальной активности, втягивает его в творческий процесс, дает толчок его мысли. Сборник хокку нельзя пробегать глазами, листая страницу за страницей. Если читатель будет пассивным и недостаточно внимательным, он не воспримет импульса, посланного ему поэтом. Японская поэтика учитывает встречную работу мысли читателя. Так удар смычка и ответное дрожание струны вместе рождают музыку.

Хокку миниатюрно по своим размерам, но это не умаляет того поэтического или философского смысла, который может придать ему поэт, не ограничивает масштаб его мысли. Однако дать многостороннее изображение и пространно, до конца развить свою мысль в пределах хокку поэт, конечно, не может. В каждом явлении он ищет лишь его кульминационный пункт.

Некоторые поэты, и в первую очередь Исса, поэзия которого наиболее полно отражала народное мировоззрение, любовно изображали малое, слабое, утверждая за ним право на жизнь. Когда Исса заступается за светлячка, муху, лягушку, нетрудно понять, что тем самым он встает на защиту маленького, обездоленного человека, которого мог стереть с лица земли его господин – феодал.

Таким образом, стихи поэта наполняются социальным звучанием.

Вот выплыла луна,

И каждый мелкий кустик

На праздник приглашен, —

говорит Исса, и мы узнаем в этих словах мечту о равенстве людей.

Отдавая предпочтение малому, хокку иногда рисовало и картину большого масштаба:

Бушует морской простор!

Далеко, до острова Садо,

Стелется Млечный Путь.

Это стихотворение Басё – своего рода смотровая щель. Прильнув к ней глазом, мы увидим большое пространство. Перед нами откроется Японское море в ветреную, но ясную осеннюю ночь: блеск звезд, белые буруны, а вдали, на краю неба, черный силуэт острова Садо.

Или возьмем другое стихотворение Басё:

На высокой насыпи – сосны,

А меж ними вишни сквозят, и дворец

В глубине цветущих деревьев…

В трех строчках – три плана перспективы.

Хокку сродни искусству живописи. Они нередко писались на сюжеты картин и, в свою очередь, вдохновляли художников; подчас они превращались в компонент картины в виде каллиграфически выполненной надписи на ней. Иногда поэты прибегали к способам изображения, родственным искусству живописи. Таково, например, трехстишие Бусона:

Цветы сурепки вокруг.

На западе гаснет солнце.

Луна на востоке встает.

Широкие поля покрыты желтыми цветами сурепки, они кажутся особенно яркими в лучах заката. С огненным шаром заходящего солнца контрастирует восходящая на востоке бледная луна. Поэт не рассказывает нам подробно, какой при этом создается эффект освещения, какие краски на его палитре. Он только предлагает по-новому взглянуть на ту картину, которую каждый видел, может быть, десятки раз… Группировка и выбор живописных деталей – вот в чем основная задача поэта. В колчане у него всего две-три стрелы: ни одна не должна пролететь мимо.

Эта лаконичная манера иногда очень напоминает обобщенный способ изображения, которым пользовались мастера цветной гравюры укиё-э. Разные виды искусства – хокку и цветная гравюра – отмечены чертами общего стиля эпохи городской культуры в Японии XVII–XVIII веков, и это роднит их между собою.

Льет весенний дождь!

По пути беседуют

Зонтик и минó.

Это трехстишие Бусона – жанровая сцена в духе гравюры укиё-э. Двое прохожих беседуют на улице под сеткой весеннего дождя. На одном соломенный плащ – мино, другой прикрывается большим бумажным зонтом.

Вот и все!

Но в стихотворении чувствуется дыхание весны, в нем есть тонкий юмор, близкий к гротеску.

Часто поэт создает не зрительные, а звуковые образы. Вой ветра, стрекот цикад, крики фазана, пение соловья и жаворонка, голос кукушки, каждый звук исполнен особого смысла, рождает определенные настроения и чувства.

В лесу звучит целый оркестр. Жаворонок ведет мелодию флейты, резкие крики фазана – ударный инструмент.

Жаворонок поет.

Звонким ударом в чаще

Вторит ему фазан.

(Басё)

Японский поэт не развертывает перед читателем всей панорамы возможных представлений и ассоциаций, возникающих в связи с данным предметом или явлением. Он только будит мысль читателя, дает ей определенное направление.

На голой ветке

Ворон сидит одиноко.

Осенний вечер.

(Басё)

Стихотворение похоже на монохромный рисунок тушью. Ничего лишнего, все предельно просто. При помощи нескольких умело выбранных деталей создана картина поздней осени. Чувствуется отсутствие ветра, природа словно замерла в грустной неподвижности. Поэтический образ, казалось бы, чуть намечен, но обладает большой емкостью и, завораживая, уводит за собой. Кажется, что смотришь в воды реки, дно которой очень глубоко. И в то же время он предельно конкретен. Поэт изобразил реальный пейзаж возле своей хижины и через него – свое душевное состояние. Не об одиночестве ворона говорит он, а о своем собственном.

Воображению читателя оставлен большой простор. Вместе с поэтом он может испытать чувство печали, навеянное осенней природой, или разделить с ним тоску, рожденную глубоко личными переживаниями.

Не мудрено, что за века своего существования старинные хокку обросли слоями комментариев. Чем богаче подтекст, тем выше поэтическое мастерство хокку. Оно скорее подсказывает, чем показывает. Намек, подсказ, недоговоренность становятся дополнительными средствами поэтической выразительности. Тоскуя об умершем ребенке, поэт Исса сказал:

Наша жизнь – росинка.

Пусть лишь капелька росы

Наша жизнь – и все же…

Роса – обычная метафора бренности жизни, так же как вспышка молнии, пена на воде или быстро опадающие цветы вишни. Буддизм учит, что жизнь человека кратка и эфемерна, а потому не имеет особой ценности. Но отцу нелегко смириться с потерей любимого ребенка. Исса говорит «и все же…» и кладет кисть. Но само его молчание становится красноречивей слов.

Вполне понятно, что в хокку есть недоговоренность. Стихотворение состоит всего из трех стихов. Каждый стих очень короток в противоположность гекзаметру греческой эпиграммы. Пятисложное слово уже занимает целый стих: например, хототогису – кукушка, киригирису – сверчок. Чаще всего в стихе два значащих слова, не считая формальных элементов и восклицательных частиц. Все лишнее отжимается, отсеивается; не остается ничего, что служит только для украшения. Даже грамматика в хокку особая: грамматических форм немного, и каждая несет на себе предельную нагрузку, иногда совмещая несколько значений. Средства поэтической речи отбираются крайне скупо: хокку избегает эпитета или метафоры, если может без них обойтись.

Иногда все хокку целиком – развернутая метафора, но ее прямое значение обычно скрыто в подтексте.

Из сердцевины пиона

Медленно выползает пчела…

О, с какой неохотой!

Басё сложил это стихотворение, расставаясь с гостеприимным домом своего друга.

Было бы, однако, ошибкой в каждом хокку искать подобный двойной смысл. Чаще всего хокку – конкретное изображение реального мира, не требующее и не допускающее никакого другого толкования.

Поэзия хокку была новаторским искусством. Если с течением времени танка, отдалившись от народных истоков, стала излюбленной формой аристократической поэзии, то хокку стало достоянием простого люда: купцов, ремесленников, крестьян, монахов, нищих… Оно принесло с собой простонародные выражения и жаргонные слова. Оно вводит в поэзию естественные, разговорные интонации.

Местом действия в хокку стали не сады и дворцы аристократической столицы, а бедные улицы города, рисовые поля, большие дороги, лавки, харчевни, постоялые дворы…

«Идеальный», освобожденный от всего грубого пейзаж – так рисовала природу старая классическая поэзия. В хокку поэзия вновь обрела зрение. Человек в хокку не статичен, он дан в движении: вот уличный разносчик бредет сквозь снежный вихрь, а вот работник вертит мельницу-крупорушку.

Та пропасть, которая уже в X веке легла между литературной поэзией и народной песней, стала менее широкой. Ворон, долбящий носом улитку на рисовом поле, – образ этот встречается и в хокку, и в народной песне.

Канонические образы старых танок уже не могли вызвать того непосредственного чувства изумления перед красотой живого мира, которое хотели выразить поэты «третьего сословия». Нужны были новые образы, новые краски. Поэты, так долго опиравшиеся только на одну литературную традицию, обращаются теперь к жизни, к реальному окружающему их миру. Старые парадные декорации убраны. Хокку учит искать скрытую красоту в простом, незаметном, повседневном. Прекрасны не только прославленные, много раз воспетые цветы вишен, но и скромные, незаметные на первый взгляд цветы сурепки, пастушьей сумки, стебелек дикой спаржи…

Внимательно вглядись!

Цветы пастушьей сумки

Увидишь под плетнем.

(Басё)

Хокку учит ценить и скромную красоту простых людей. Вот жанровая картинка, созданная Басё:

Ветки азалий в горшке,

А рядом крошит сухую треску

Женщина в их тени.

Это, наверно, хозяйка или служанка где-нибудь в бедной харчевне. Обстановка самая убогая, но тем ярче, тем неожиданней выделяются красота цветка и красота женщины. В другом стихотворении Басё лицо рыбака на рассвете напоминает цветущий мак, и оба они одинаково хороши. Красота может поражать, как удар молнии:

Едва-едва я добрел,

Измученный, до ночлега…

И вдруг – глициний цветы!

(Басё)

Красота может быть глубоко скрыта.

В стихах хокку мы находим новое, социальное переосмысление этой истины – утверждение красоты в незаметном, обыденном, и прежде всего в простом человеке из народа.

Именно таков смысл стихотворения поэта Кикаку:

Вишни в весеннем цвету

Не на далеких вершинах гор,

Только в долинах у нас.

Верные жизненной правде, поэты не могли не видеть трагических контрастов в феодальной Японии.

Они чувствовали разлад между красотой природы и условиями жизни простого человека.

Об этом разладе говорит хокку Басё:

Рядом с цветущим вьюнком

Отдыхает в страду молотильщик.

Как он печален, наш мир!

И, как вздох, вырывается у Исса:

Печальный мир!

Даже когда расцветают вишни…

Даже тогда…

В хокку нашли отзвук антифеодальные настроения горожан. Увидев самурая на празднике цветущей вишни, Кёрай говорит:

Как же это, друзья?

Человек глядит на вишни в цвету,

А на поясе длинный меч!

Народный поэт, крестьянин по происхождению, Исса спрашивает детей:

Красная луна!

Кто владеет ею, дети?

Дайте мне ответ!

И детям придется задуматься над тем, что луна на небе, конечно, ничья и в то же время общая, потому что красота ее принадлежит всем людям.

В книге избранных хокку – вся природа Японии, исконный уклад ее жизни, обычаи и верования, труд и праздники японского народа в их самых характерных, живых подробностях.

Вот почему хокку любят, знают наизусть и сочиняют до сих пор.

Некоторые особенности хокку можно понять, только познакомившись с его историей. С течением времени танка (пятистишие) стала четко делиться на две строфы: трехстишие и двустишие. Случалось, что один поэт слагал первую строфу, второй – последующую. Позднее, в XII веке, появились стихи-цепи, состоящие из чередующихся трехстиший и двустиший. Эта форма получила название «рэнга» (буквально «нанизанные строфы»); первое трехстишие называлось «начальной строфой», по-японски «хокку». Стихотворение рэнга не имело тематического единства, но его мотивы и образы чаще всего были связаны с описанием природы, причем с обязательным указанием на время года.

Рэнга достигла наивысшего расцвета в XIV веке. Для нее были разработаны точные границы времен года и четко определена сезонность того или иного явления природы. Появились даже стандартные «сезонные слова», которые условно обозначали всегда один и тот же сезон года и в стихотворениях, описывающих иное время года, уже не употреблялись. Довольно было, например, упомянуть слово «дымка», и каждый понимал, что речь идет о туманной поре ранней весны. Число таких сезонных слов достигало трех-четырех тысяч. Так, слова и сочетания слов: цветы сливы, соловей, паутинка, цветы вишен и персиков, жаворонок, бабочка, вскапывание поля мотыгой и другие – указывали на то, что действие происходит весной. Лето обозначалось словами: ливень, кукушка, высадка рисовой рассады, цветущая павлония, пион, прополка риса, жара, прохлада, полуденный отдых, полог от москитов, светлячки и прочие. На осень указывали слова: луна, звезды, роса, крик цикад, уборка урожая, праздник Бон, красные листья клена, цветущий кустарник хаги, хризантемы. Зимние слова – это моросящий дождь, снег, иней, лед, холод, теплая одежда на вате, очаг, жаровня, конец года.

«Долгий день» означал весенний день, потому что он кажется особенно длинным после коротких зимних дней. «Луна» – осеннее слово, потому что осенью воздух особенно прозрачен и луна сияет ярче, чем в другое время года.

Иногда время года для ясности все же называлось: «весенний ветер», «осенний ветер», «летняя луна», «зимнее солнце» и так далее.

Начальная строфа (хокку) часто бывала лучшей строфой в составе рэнги. Начали появляться отдельные сборники образцовых хокку. Эта форма стала новой популярной разновидностью литературной поэзии, унаследовав многие особенности рэнги: строгую приуроченность к определенному времени года и сезонные слова. От шуточной рэнги хокку заимствовало ее широкий словарь, каламбуры, простоту тона. Но долгое время оно не отличалось еще особой идейной глубиной и художественной выразительностью.

Трехстишие прочно утвердилось в японской поэзии и обрело подлинную емкость во второй половине XVII века. На непревзойденную художественную высоту поднял его великий поэт Японии Мацуо Басё, создатель не только поэзии хокку, но и целой эстетической школы японской поэтики. Стихи Басё и ныне, по прошествии трех веков, знает наизусть каждый культурный японец. О них создана огромная исследовательская литература, свидетельствующая о самом пристальном внимании народа к творчеству своего национального поэта.

Басё совершил переворот в поэзии хокку. Он вдохнул в нее жизненную правду, очистив от поверхностного комизма и штукарства шуточной рэнги. Сезонные слова, которые были в рэнге формальным, безжизненным приемом, стали у него поэтическими образами, полными глубокого значения.

Лирика Басё раскрывает перед нами мир его поэтической души, его чувства и переживания, но в стихах его нет камерности и замкнутости. У лирического героя поэзии Басё есть конкретные приметы. Это поэт и философ, влюбленный в природу родной страны, и в то же время – бедняк из предместья большого города. И он неотделим от своей эпохи и народа. В каждом маленьком хокку Басё чувствуется дыхание огромного мира. Это искры большого костра.

Для понимания поэзии Басё необходимо знакомство с его эпохой. Лучший период его творчества приходится на годы Гэнроку (конец XVII столетия). Период Гэнроку считается «золотым веком» японской литературы. В это время Басё создавал свою поэзию, замечательный романист Ихара Сайкаку писал свои повести, а драматург Тикамацу Мондзаэмон – пьесы. Все эти писатели в той или иной мере были выразителями идей и чувств «третьего сословия». Творчество их реалистично, полнокровно и отличается удивительной конкретностью. Они изображают жизнь своего времени в ее красочных подробностях, но не опускаются до бытовщины.

Годы Гэнроку были, в общем, благоприятны для литературного творчества. К этому времени японский феодализм вступил в последнюю фазу своего развития. После кровавых междоусобиц, раздиравших Японию в Средние века, наступило относительное умиротворение. Династия Токугава (1603–1868) объединила страну и установила в ней строгий порядок. Отношения между сословиями были точнейшим образом регламентированы. На верхней ступени феодальной лестницы находилось воинское сословие: крупные феодалы – князья и мелкие феодалы – самураи. Торговцы официально были политически бесправны, но на самом деле представляли собой большую силу ввиду роста товарно-денежных отношений, и нередко князья, занимая у ростовщиков деньги, попадали к ним в зависимость. Богатые купцы соперничали в роскоши с феодалами.

Большие торговые города – Эдо (Токио), Осака, Киото стали центрами культуры. Высокого развития достигли ремесла. Изобретение печатания с деревянной доски (ксилография) удешевило книгу, в ней появилось множество иллюстраций, получил распространение и такой демократический вид искусства, как цветная гравюра. Книги и гравюры могли теперь покупать даже небогатые люди.

Политика правительства способствовала росту просвещения. Для молодых самураев было учреждено много школ, в которых главным образом изучались китайская философия, история, литература. Образованные выходцы из воинского сословия пополняли ряды городской интеллигенции. Многие из них поставили свои таланты на службу «третьему сословию». К литературе начали приобщаться и простые люди: купцы, ремесленники, иногда даже крестьяне.

Это была внешняя сторона эпохи. Но была у нее и своя темная изнанка.

«Умиротворение» феодальной Японии было куплено дорогой ценой. В первой половине XVII столетия Япония была «закрыта» для иностранцев, и культурные связи с внешним миром почти прекратились. Крестьянство буквально задыхалось в тисках беспощадного феодального гнета и нередко поднимало рогожные знамена в знак восстания, несмотря на жесточайшие карательные меры со стороны правительства. Была введена система полицейского надзора и сыска, стеснительная для всех сословий.

В «веселых кварталах» больших городов сыпалось дождем серебро и золото, а на проезжих дорогах разбойничали голодные люди; повсюду бродили толпы нищих. Многие родители были вынуждены бросать на произвол судьбы своих маленьких детей, которых они не могли прокормить.

Басё не раз был свидетелем подобных страшных картин. Поэтический арсенал того времени изобиловал множеством условных литературных мотивов. Из китайской классической поэзии пришел мотив осенней грусти, навеянной криком обезьян в лесу. Басё обращается к поэтам, призывая их спуститься с заоблачных высот поэзии и взглянуть в глаза правде жизни:

Грустите вы, слушая крик обезьян.

А знаете ли, как плачет ребенок,

Покинутый на осеннем ветру?

Басё хорошо знал жизнь простых людей Японии. Сын мелкого самурая, учителя каллиграфии, он с детства стал товарищем игр княжеского сына – большого любителя поэзии. Басё сам начал писать стихи. После ранней смерти своего молодого господина он ушел в город и принял постриг, освободившись тем самым от службы своему феодалу. Однако Басё не стал настоящим монахом. Он жил в маленьком домике в бедном предместье Фукагава, близ города Эдо. Хижина эта со всем окружающим ее скромным пейзажем – банановыми деревьями и маленьким прудом во дворе – описана в его стихах. У Басё была возлюбленная. Ее памяти он посвятил лаконичную элегию:

О, не думай, что ты из тех,

Кто следа не оставил в мире!

Поминовения день…

Басё шел трудным путем творческих исканий. Его ранние стихи написаны еще в традиционной манере. В поисках нового творческого метода Басё внимательно изучает творчество китайских классических поэтов Ли Бо и Ду Фу, обращается к философии китайского мыслителя Чжуан-цзы и к учению буддийской секты Дзэн, стремясь придать своей поэзии философскую глубину.

В основу созданной им поэтики Басё положил эстетический принцип «саби». Слово это не поддается буквальному переводу. Его первоначальное значение – «печаль одиночества». Саби, как особая концепция красоты, определило собой весь стиль японского искусства в Средние века. Красота, согласно этому принципу, должна была выражать сложное содержание в простых, строгих формах, располагавших к созерцанию. Покой, притушенность красок, элегическая грусть, гармония, достигнутая скупыми средствами, – таково искусство саби, звавшее к сосредоточенной созерцательности, к отрешению от повседневной суеты.

Творческий принцип саби не позволял изобразить живую красоту мира во всей ее полноте. Такой большой художник, как Басё, должен был неизбежно это почувствовать. Поиски скрытой сущности каждого отдельного явления становились однообразно утомительными. Кроме того, философская лирика природы, согласно принципу саби, отводила человеку роль только пассивного созерцателя.

В последние годы жизни Басё провозгласил новый ведущий принцип поэтики – «каруми» (легкость). Он сказал своим ученикам: «Отныне я стремлюсь к стихам, которые были бы мелки, как река Сунагава (Песчаная река)».

Слова поэта не следует понимать слишком буквально, скорее в них звучит вызов подражателям, которые, слепо следуя готовым образцам, стали во множестве сочинять стихи с претензией на глубокомыслие. Поздние стихи Басё отнюдь не мелки, они отличаются высокой простотой, потому что говорят о простых человеческих делах и чувствах. Стихи становятся легкими, прозрачными, текучими. В них сквозит тонкий, добрый юмор, теплое сочувствие к людям много видевшего, много испытавшего человека. Великий поэт-гуманист не мог замкнуться в условном мире возвышенной поэзии природы. Вот картинка из крестьянского быта:

Примостился мальчик

На седле, а лошадь ждет.

Собирают редьку.

А вот в городе готовятся к новогоднему празднику:

Обметают копоть.

Для себя на этот раз

Плотник полку ладит.

В подтексте этих стихотворений – сочувственная улыбка, а не насмешка, как это бывало у других поэтов. Басё не разрешает себе никакого гротеска, искажающего образ.

Басё шел по дорогам Японии, как посол самой поэзии, зажигая в людях любовь к ней и приобщая их к подлинному искусству.

Он умел найти и пробудить творческий дар даже в профессиональном нищем.

Басё проникал иногда в самую глубь гор, где «никто не подберет с земли упавший плод дикого каштана», но, ценя уединение, все же никогда не был отшельником.

В странствиях своих он не бежал от людей, а сближался с ними.

Длинной чередой проходят в его стихах крестьяне за полевыми работами, погонщики лошадей, рыбаки, сборщицы чайных листьев.

Басё запечатлел их чуткую любовь к красоте. Крестьянин разгибает на миг свою спину, чтобы полюбоваться полной луной или послушать столь любимый в Японии крик кукушки.

Образы природы в поэзии Басё очень часто имеют второй план, иносказательно говоря о человеке и его жизни. Алый стручок перца, зеленая скорлупка каштана осенью, дерево сливы зимою – символы непобедимости человеческого духа. Осьминог в ловушке, спящая цикада на листке, унесенная потоком воды, – в этих образах поэт выразил свое чувство непрочности бытия, свои размышления о трагизме человеческой судьбы.

По мере того как росла слава Басё, к нему стали стекаться ученики всех званий. Басё передавал им свое учение о поэзии. Из его школы вышли такие замечательные поэты, как Бонтё, Кёрай, Кикаку, Дзёсо, усвоившие новый поэтический стиль (стиль Басё).

В 1682 году хижина Басё сгорела во время большого пожара. С этого времени он начал свои многолетние странствия по стране, мысль о которых зародилась у него уже давно. Следуя поэтической традиции Китая и Японии, Басё посещает места, прославленные своей красотой, знакомится с жизнью японского народа. Поэт оставил несколько лирических путевых дневников. Во время одного из своих путешествий Басё умер. Перед своей кончиной он создал «Предсмертную песню»:

В пути я заболел,

И все бежит, кружит мой сон

По выжженным лугам.

Поэзия Басё отличается возвышенным строем чувств и в то же время удивительной простотой и жизненной правдой. Для него не было низменных вещей. Бедность, тяжелый труд, быт Японии с его базарами, харчевнями на дорогах и нищими – все это отразилось в его стихах. Но мир для него остается прекрасным.

В любом нищем, может быть, таится мудрец. Поэт смотрит на мир влюбленными глазами, но красота мира предстает перед его взглядом подернутой печалью.

Поэзия была для Басё не игрой, не забавой, не средством пропитания, как для многих современных ему поэтов, но высоким призванием всей его жизни. Он говорил, что поэзия возвышает и облагораживает человека.

Среди учеников Басё были самые разные поэтические индивидуальности.

Кикаку, эдоский горожанин, беспечный гуляка, воспевал улицы и богатые торговые лавки своего родного города:

С треском шелка разрывают

В лавке Этигоя…

Летнее время настало!

К школе Басё принадлежали поэты Бонтё, Дзёсо, обладавшие каждый своим особым творческим почерком, и многие другие. Кёрай из Нагасаки составил вместе с Бонтё знаменитую антологию «хокку» – «Соломенный плащ обезьяны» («Сару-мино»).

Она была издана в 1690 году.

В начале XVIII века поэтический жанр хокку пришел в упадок. Новую жизнь в него вдохнул Бусон, замечательный поэт и художник-пейзажист. При жизни поэт был почти неизвестен, стихи его стали популярными лишь в XIX веке. Поэзия Бусона романтична. Часто в трех строках стихотворения он умел рассказать целую новеллу. Так, в стихах «Смена одежды с наступлением лета» он пишет:

Скрылись от господского меча…

О, как рады юные супруги

Легким платьем зимнее сменить!

Согласно феодальным порядкам, господин мог покарать своих слуг смертью за «греховную любовь». Но влюбленным удалось бежать. Сезонные слова «смена теплой одежды» хорошо передают радостное чувство освобождения на пороге новой жизни.

В стихах Бусона оживает мир сказок и легенд:

Юным вельможей

Оборотилась лисица…

Весенний ветер.

Туманный вечер весной. Тускло светит луна сквозь дымку, цветут вишни, и в полумгле среди людей появляются сказочные существа. Бусон рисует только контуры картины, но перед читателем встает романтический образ красавца юноши в старинном придворном наряде.

Нередко Бусон воскрешал в поэзии образы старины:

Зал для заморских гостей

Тушью благоухает…

Белые сливы в цвету.

Это хокку уводит нас в глубь истории, в VIII век. Для приема «заморских гостей» тогда строились особые здания. Можно вообразить поэтический турнир в прекрасном старинном павильоне.

Приехавшие из Китая гости пишут благоухающей тушью китайские стихи, а японские поэты соревнуются с ними на своем родном языке. Перед глазами читателя как будто развертывается свиток с древней картиной.

Бусон – поэт широкого диапазона. Он охотно рисует необычное: кита в морской дали, замок на горе, разбойника на повороте большой дороги, но он также умеет тепло нарисовать картинку детского интимного мирка. Вот трехстишие «На празднике кукол»:

Коротконосая кукла…

Верно, в детстве мама ее

Мало за нос тянула!

Но помимо «литературных стихов», богатых реминисценциями, намеками на старину, романтическими образами, Бусон умел самыми простыми средствами создавать стихи изумительной лирической силы:

Они прошли, дни весны,

Когда звучали далекие

Соловьиные голоса.

Исса, наиболее народный и демократичный из всех поэтов феодальной Японии, создавал свои стихи в конце XVIII – начале XIX века, на заре Нового времени. Исса был выходцем из деревни. Большую часть своей жизни он провел среди городской бедноты, но сохранил любовь к родным местам и крестьянскому труду, от которого он был оторван:

Всем сердцем я чту,

Отдыхая в полдневный жар,

Людей на полях.

В таких словах выразил Исса и свое благоговейное отношение к работе крестьянина, и стыд за свое вынужденное безделье.

Биография Исса трагична. Всю жизнь он боролся с нищетой. Его любимый ребенок умер. Поэт рассказал о своей судьбе в стихах, полных щемящей душевной боли, но в них пробивается также струя народного юмора. Исса был человеком большого сердца: его поэзия говорит о любви к людям, и не только к людям, но и ко всем маленьким существам, беспомощным и обиженным. Наблюдая потешный бой между лягушками, он восклицает:

Эй, не уступай,

Тощая лягушка!

Исса за тебя.

Но по временам поэт умел быть резким и беспощадным: ему претила всякая несправедливость, и он создавал едкие, колючие эпиграммы.

Исса был последним крупным поэтом феодальной Японии. Хокку потеряли свое значение на многие десятилетия. Возрождение этой формы в конце XIX века относится уже к истории поэзии Нового времени. Поэт Масаока Сики (1867–1902), написавший много интересных работ по истории и теории хокку (или по его, ныне принятой в Японии, терминологии – хайку), и его талантливые ученики Такахама Кёси и Кавахигаси Хэкигодо возродили искусство хокку на новой, реалистической основе.

В наши дни популярность трехстиший еще более возросла. Одно время после Второй мировой войны в литературе вспыхнул спор по поводу танки и хокку.

Некоторые критики считали их второстепенными, отжившими, уже ненужными для народа формами старого искусства. Жизнь доказала несправедливость этих утверждений. Возросшая литературная активность масс после войны сказалась и в том, что все большее число простых людей сочиняет танки и хокку на самые острые, современные темы.

Хокку постоянно печатаются на страницах журналов и газет. Такие стихи – живые отклики на события дня. В них звучит голос японского народа.

В состав настоящего сборника вошли только хокку позднего Средневековья: от Басё до Исса.

Перед переводчиком стояли большие трудности. Старинные хокку не всегда понятны без комментариев даже японскому читателю, хорошо знакомому с природой и бытом своей родной страны. Краткость и недоговоренность лежат в самой основе поэтики хокку.

Переводчик стремился сохранять лаконизм хокку и в то же время сделать их понятными. Надо, однако, помнить, что японское трехстишие обязательно требует от читателя работы воображения, участия в творческом труде поэта. В этом главная особенность хокку. Все растолковать до конца – значит не только погрешить против японской поэзии, но и лишить читателя большой радости вырастить цветы из горсти семян, щедро рассыпанных японскими поэтами.

Следуя старинному обычаю, Басё и другие мастера хокку нередко предпосылали своим стихам небольшие вступления. Отдельные краткие вступления пояснительного характера принадлежат переводчику.

Вера Маркова

Мацуо Басё

松尾芭蕉

(1644–1694)

поэт, теоретик стиха, основоположник поэтического жанра хокку, создатель целой эстетической школы японской поэзии

***

Луна – путеводный знак[1] —

Просит: «Сюда пожалуйте!»

Дорожный приют в горах.

***

Наскучив долгим дождем,

Ночью сосны прогнали его…

Ветви в первом снегу.

***

Отцу, потерявшему сына

Поник головой, —

Словно весь мир опрокинут, —

Под снегом бамбук.

***

Сыплются льдинки.

Снега белая занавесь

В мелких узорах.

***

Ирис на берегу.

А вот другой – до чего похож! —

Отраженье в воде.

***

Вечерним вьюнком

Я в плен захвачен… Недвижно

Стою в забытьи.

***

В ответ на просьбу сочинить стихи

Вишни в весеннем расцвете.

Но я – о горе! – бессилен открыть

Мешок, где спрятаны песни.

***

Люди вокруг веселятся —

И только… В стремнину реки Хацусэ́[2]

Глядят невоспетые вишни.

***

Бутоны вишневых цветов,

Скорей улыбнитесь все сразу

Прихотям ветерка!

***

Ива свесила нити…

Никак не уйду домой —

Ноги запутались.

***

Перед вишней в цвету

Померкла в облачной дымке

Пристыженная луна.

***

Покидая родину

Облачная гряда

Легла меж друзьями… Простились

Перелетные гуси навек.

***

Роща на склоне горы.

Как будто гора перехвачена

Поясом для меча.

***

В горах Саё-но Накаяма[3]

«Вершины жизни моей!»

Под сенью дорожной шляпы

Недолгого отдыха час.

***

О ветер со склона Фудзи!

Принес бы на веере в город тебя[4],

Как драгоценный подарок.

***

Прошел я сотню ри[5].

За дальней далью облаков

Присяду отдохнуть.

***

Снова на родине

Глаз не отвести…

Не часто видел я в Эдо

Луну над гребнем гор.

***

Новогоднее утро[6]

Всюду ветки сосен у ворот.

Словно сон одной короткой ночи —

Промелькнули тридцать лет.

***

«Осень уже пришла!» —

Шепнул мне на ухо ветер,

Подкравшись к постели моей.

***

Майских дождей пора.

Будто море светится огоньками —

Фонари ночных сторожей.

***

Иней его укрыл,

Стелет постель ему ветер…

Брошенное дитя.

***

На голой ветке

Ворон сидит одиноко.

Осенний вечер.

***

Сегодня «травой забвенья»[7]

Хочу я приправить мой рис,

Старый год провожая.

***

В небе такая луна,

Словно дерево спилено под корень:

Белеется свежий срез.

***

Желтый лист плывет.

У какого берега, цикада,

Вдруг проснешься ты?

***

Все выбелил утренний снег.

Одна примета для взора —

Стрелки лука в саду.

***

Как разлилась река!

Цапля бредет на коротких ножках,

По колено в воде.

***

Тихая лунная ночь…

Слышно, как в глубине каштана

Ядрышко гложет червяк.

***

Богачи лакомятся вкусным мясом,

могучие воины довольствуются листьями и кореньями сурепки.

А я – просто-напросто бедняк

Снежное утро,

Сушеную рыбу глодать одному —

Вот моя участь.

***

Видно, кукушку к себе

Манят колосья в поле:

Машут, словно ковыль…[8]

***

Девять лет я вел бедственную жизнь в городе и наконец переехал в предместье Фукагава[9]. Мудро сказал в старину один человек: «Столица Чанъань[10] – издревле средоточие славы и богатства, но трудно в ней прожить тому, у кого нет денег».

Я тоже так думаю, ибо я – нищий

Шатая дощатую дверь,

Сметает к ней листья с чайных кустов

Зимний холодный вихрь.

***

Надпись на картине[11]

Единственное украшенье —

Ветка цветов мукугэ в волосах.

Голый крестьянский мальчик.

***

Что глупей темноты!

Хотел светлячка поймать я —

И напоролся на шип.

***

Во тьме безлунной ночи

Лисица стелется по земле,

Крадется к спелой дыне.

***

Все в мире быстротечно!

Дым убегает от свечи,

Изодран ветхий полог.

***

Юной красавице

Мелькнула на миг…

В красоте своей нерасцветшей —

Лик вечерней луны.

***

Мой друг Рикá прислал мне в подарок саженцы банановой пальмы[12]

Бананы я посадил.

О молодой побег тростника,

Впервые тебе я не рад!

***

Кишат в морской траве

Прозрачные мальки… Поймаешь —

Растают без следа[13].

***

Росинки на горных розах[14].

Как печальны лица сейчас

У цветов полевой сурепки!

***

Весной собирают чайный лист

Все листья сорвали сборщицы…

Откуда им знать, что для чайных кустов

Они – словно ветер осени!

***

В хижине, крытой тростником

Как стонет от ветра банан,

Как падают капли в кадку,

Я слышу всю ночь напролет.

***

Печалюсь, глядя на луну;

печалюсь, думая о своей судьбе;

печалюсь о том,

что я такой неумелый!

Но никто не спросит меня:

отчего ты печален?

И мне, одинокому,

становится еще грустнее

Печалью своей дух просвети!

Пой тихую песню за чашкой похлебки,

О ты, «печальник луны»!

***

В первый «день Змеи»[15]

Рукава землею запачканы.

«Ловцы улиток» весь день по полям

Бродят, бродят без роздыха.

***

Зимней ночью в предместье Фукагава

Весла хлещут по ледяным волнам.

Сердце стынет во мне.

Ночь – и слезы.

***

Ночной халат так тяжел.

Чудится мне, в дальнем царстве У[16]

С неба сыплется снег…

***

Старик Ду Фу[17]

Вихрь поднимая своей бородой,

Стонешь, что поздняя осень настала…

«О, кто на свет породил тебя?»

***

Зимой покупаю кувшин питьевой воды

Зимой горька вода со льдом!

«Но крысе водяной немного надо…»[18]

Чуть-чуть я горло увлажнил.

***

Ответ ученику[19]

А я – человек простой!

Только вьюнок расцветает,

Ем свой утренний рис.

***

Где же ты, кукушка?[20]

Вспомни, сливы начали цвести,

Лишь весна дохнула.

***

Ива склонилась и спит,

И кажется мне, соловей на ветке —

Это ее душа.

***

В печали сильнее чувствуешь,

что вино – великий мудрец;

в нищете впервые познаешь,

что деньги – божество

Пируют в дни расцвета вишен.

Но мутное вино мое бело[21],

Но с шелухою рис мой черный.

***

Топ-топ – лошадка моя.

Вижу себя на картине —

В просторе летних лугов.

***

В хижине, отстроенной после пожара

Слушаю, как градины стучат.

Лишь один я здесь не изменился,

Словно этот старый дуб.

***

Далекий зов кукушки

Напрасно прозвучал. Ведь в наши дни

Перевелись поэты.

***

Первая проба кисти в году

Настал новогодний праздник.

Но я печален… На память мне

Приходит глухая осень.

***

Стихи в память поэта Сэмпу[22]

К тебе на могилу принес

Не лотоса листья святые —

Пучок полевой травы.

***

В доме Кавано Сёха [23] стояли

в надтреснутой вазе стебли

цветущей дыни, рядом лежала цитра

без струн, капли воды сочились и,

падая на цитру, заставляли ее звучать

Стебли цветущей дыни.

Падают, падают капли со звоном…

Или это – «цветы забвенья»?

***

Напутствие другу

О, если ты стихов поэта не забыл,

Скажи себе в горах Саё-но Накаяма:

Вот здесь он тоже отдыхал в тени![24]

***

Грущу, одинокий, в хижине,

похоронив своего друга —

монаха Доккая

Некого больше манить!

Как будто навеки замер,

Не шелохнется ковыль.

***

Послышится вдруг «шорх-шорх»

В душе тоска шевельнется…

Бамбук в морозную ночь.

***

Недолгий отдых в гостеприимном доме

Здесь я в море брошу наконец

Бурями истрепанную шляпу,

Рваные сандалии мои.

***

Рушат рис

Не узнают суровой зимы

В этом доме… Пестика дробный стук —

Словно сыплется частый град.

***

В тесной хибарке моей

Озарила все четыре угла

Луна, заглянув в окно.

***

На чужбине

Тоненький язычок огня, —

Застыло масло в светильнике.

Проснешься… Какая грусть!

***

Ворон-скиталец, взгляни!

Где гнездо твое старое?

Всюду сливы в цвету.

***

Поля по-зимнему глядят.

Лишь кое-где крестьяне бродят,

Сбирая листья первых трав.

***

Бабочки полет

Будит тихую поляну

В солнечном свету.

***

Вид на залив Наруми

Случается и ногам кораблей

В такой весенний день отдыхать.

Персики на морском берегу.

***

Встречный житель гор

Рта не разомкнул. До подбородка

Достает ему трава.

***

На луну загляделись.

Наконец-то мы можем вздохнуть! —

Мимолетная тучка.

***

Как свищет ветер осенний!

Тогда лишь поймете мои стихи,

Когда заночуете в поле.

***

К утренним вьюнкам

Летит с печальным звоном

Слабеющий москит.

***

И осенью хочется жить

Этой бабочке: пьет торопливо

С хризантемы росу.

***

Цветы увяли.

Сыплются, падают семена,

Как будто слезы…

***

Порывистый листобой

Спрятался в рощу бамбука

И понемногу утих.

***

Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине.

***

На Новый год

Сколько снегов уже видели,

Но сердцем не изменились они —

Ветки сосен зеленые!

***

Внимательно вглядись!

Цветы «пастушьей сумки».

Увидишь под плетнем.

***

Смотрю в окно после болезни[25]

Храма Каннон там, вдалеке

Черепичная кровля алеет

В облаках вишневых цветов.

***

О, проснись, проснись!

Стань товарищем моим,

Спящий мотылек!

***

Памяти друга[26]

На землю летят,

Возвращаются к старым корням…

Разлука цветов!

***

Другу, уехавшему в западные провинции

Запад или Восток —

Всюду одна и та же беда,

Ветер равно холодит.

***

Первый снег под утро.

Он едва-едва пригнул

Листики нарцисса.

***

Хожу кругом пруда

Праздник осенней луны.

Кругом пруда, и опять кругом.

Ночь напролет кругом!

***

Кувшин для хранения зерна

Вот все, чем богат я!

Легкая, словно жизнь моя,

Тыква-горлянка.

***

Этой, поросшей травою,

Хижине верен остался лишь ты,

Разносчик зимней сурепки.

***

Я выпил вина,

Но мне только хуже не спится…

Ночной снегопад.

***

Вода так холодна!

Уснуть не может чайка,

Качаясь на волне.

***

С треском лопнул кувшин:

Ночью вода в нем замерзла.

Я пробудился вдруг.

***

Базар новогодний в городе.

И мне бы его посетить хоть раз!

Купить курительных палочек.

***

Луна или утренний снег…

Любуясь прекрасным, я жил, как хотел.

Вот так и кончаю год.

***

Надев платье, подаренное на Новый год

Кто это, скажи?

Сам себя вдруг не узнал я

Утром в Новый год.

***

Эй, мальчик-пастух!

Оставь же сливе немного веток,

Срезая хлысты.

***

Морская капуста легче…

А носит торговец-старик на плече

Корзины тяжелых устриц.

***

Облака вишневых цветов!

Звон колокольный доплыл… Из Уэ́но[27]

Или Асáкуса?

***

Уезжающему другу

Друг, не забудь

Скрытый незримо в чаще

Сливовый цвет!

***

В чашечке цветка

Дремлет шмель. Не тронь его,

Воробей-дружок!

***

Аиста гнездо на ветру.

А под ним – за пределами бури —

Вишен спокойный цвет.

***

Долгий день напролет

Поет – и не напоется

Жаворонок весной.

***

Другу, который отправляется в путь

Гнездо, покинутое птицей…

Как грустно будет мне глядеть

На опустелый дом соседа.

***

Над простором полей —

Ничем к земле не привязан —

Жаворонок звенит.

***

Майские льют дожди[28].

Что это? – лопнул на бочке обод? —

Звук неясный ночной…

***

Другу, потерявшему мать[29]

В белом цвету плетень[30]

Возле дома, где не стало хозяйки…

Холодом обдает.

***

Как волосами оброс,

Как худ я, как иссиня-бледен!

Майский дождь без конца.

***

Пойдем, друзья, поглядим

На плавучие гнезда уток

В разливе майских дождей!

***

Звонко долбит

Столб одинокой хижины

Дятел лесной.

***

Нынче выпал ясный день.

Но откуда брызжут капли?

В небе облака клочок.

***

Ветку, что ли, обломил

Ветер, пробегая в соснах? —

Как прохладен плеск воды!

***

Чистый родник!

Вверх побежал по моей ноге

Маленький краб.

***

Рядом с цветущим вьюнком

Отдыхает в жару молотильщик.

Как он печален, наш мир!

***

Вот здесь в опьяненье

Уснуть бы на этих речных камнях,

Поросших гвоздикой…

***

В опустевшем саду друга

Он дыни здесь растил.

А ныне старый сад заглох…

Вечерний холодок.

***

В похвалу поэту Рикá[31]

Будто в руки взял

Молнию, когда во мраке

Ты зажег свечу.

***

Как быстро летит луна!

На неподвижных ветках

Повисли капли дождя.

***

На ночь, хоть на ночь одну,

О кусты цветущие хаги,

Приютите бродячего пса!

***

Важно ступает

Цапля по свежему жниву.

Осень в деревне.

***

Бросил на миг

Обмолачивать рис крестьянин,

Глядит на луну.

***

Праздник Бон миновал[32].

Вечера все темнее.

Голоса цикад.

***

Вялые листья батата

На высохшем поле. Восхода луны

Ждут не дождутся крестьяне.

***

Снова встают с земли,

Тускнея во мгле, хризантемы,

Прибитые сильным дождем.

***

Совсем легла на землю,

Но неизбежно зацветет

Больная хризантема.

***

Тучи набухли дождем

Только над гребнем предгорья.

Фудзи – белеет в снегу.

***

Мыс Ирагодзáки[33].

Голос ястреба… Что в целом мире

На тебя похоже?

***

На морском побережье

Весь в песке, весь в снегу!

С коня мой спутник свалился,

Захмелев от вина.

***

Ростки озимых взошли.

Славный приют для отшельника —

Деревня среди полей.

***

Молись о лучших днях!

На зимнее дерево сливы[34]

Будь сердцем похож.

***

Снега, снега, снега…

А ведь как будто нынче полнолунье,

Последнее в году?

***

Дорожный ночлег

Сосновую хвою жгу.

Сушу на огне полотенце…

Зимняя стужа в пути.

***

На родине

Хлюпают носами…

Милый сердцу деревенский звук!

Зацветают сливы.

***

Персиков расцвет!

А за ними – первая в году —

Вишня чуть видна.

***

В чарку с вином,

Ласточки, не уроните

Глины комок.

***

В гостях у вишневых цветов

Я пробыл ни много ни мало:

Двадцать счастливых дней.

***

Прощайте, о вишен цветы!

Спасибо вам за радушный прием,

За щедрую доброту.

***

Под сенью вишневых цветов

Я, словно старинной драмы герой,

Ночью прилег уснуть.

***

Вишни в полном цвету!

А рассвет такой, как всегда,

Там, над дальней горой…

***

В мареве майских дождей

Только один не тонет

Мост над рекой Сэтá[35].

***

Ловля светлячков над рекой Сэтá[36]

Еще мелькают в глазах

Горные вишни… И чертят огнем

Вдоль них светлячки над рекой.

***

Здесь когда-то замок стоял…

Пусть мне первый расскажет о нем

Бьющий в старом колодце родник.

***

Осенним вечером

Кажется, что сейчас

Колокол тоже в ответ загудит…

Так цикады звенят.

***

Как летом густеет трава!

И только у однолиста

Один-единственный лист.

***

Словно хрупкий юноша,

О цветы, забытые в полях,

Вы напрасно вянете.

***

Смотрю ночью, как проплывают мимо рыбачьи лодки с корморанами[37]

Было весело мне, но потом

Стало что-то грустно… Плывут

На рыбачьих лодках огни.

***

В похвалу новому дому

Дом на славу удался!

На задворках воробьи

Просо радостно клюют.

***

Все вьюнки на одно лицо.

А тыквы-горлянки осенью?

Двух одинаковых нет!

***

Осень уже недалёко.

Поле в колосьях и море —

Одного зеленого цвета.

***

И просо и конопля…

Все же не худо живется

В хижине, крытой травой.

***

О нет, готовых

Я для тебя сравнений не найду,

Трехдневный месяц!

***

Неподвижно висит

Темная туча вполнеба…

Видно, молнию ждет.

***

О, сколько их на полях!

Но каждый цветет по-своему, —

Вот высший подвиг цветка!

***

На горе «Покинутой старухи»[38]

Мне приснилась давняя быль:

Плачет брошенная в горах старуха,

И только месяц ей друг.

***

То другим говорил «прощай!»,

То прощались со мной… А в конце пути

Осень в горах Кисó[39].

***

Жизнь свою обвил

Вкруг висячего моста

Этот дикий плющ.

***

С ветки скатился каштан.

Тому, кто в дальних горах не бывал,

В подарок его отнесу.

***

В похвалу императору Нинтоку[40], который с кровли любовался народным праздником

Вот высшая радость его!

Народ веселится… Во всех дворах

Курятся дымком очаги.

***

Только одни стихи!

Вот все, что в «Приют банановый»

Поэту весна принесла.

***

Другу[41]

Посети меня

В одиночестве моем!

Первый лист упал…

***

Кончился в доме рис…

Поставлю в тыкву из-под зерна

«Женской красы»[42] цветок.

***

А я не хочу скрывать:

Похлебка из вареной ботвы

С перцем – вот мой обед!

***

Еще стоят там и тут

Островками колосья несжатые…

Тревожно кричит бекас.

***

Поэт Рика скорбит о своей жене

Одеяло для одного.

И ледяная, черная

Зимняя ночь… О печаль!

***

В день очищения от грехов

Дунул свежий ветерок,

С плеском выскочила рыба…

Омовение в реке[43].

***

Зимние дни в одиночестве.

Снова спиной прислонюсь

К столбу посредине хижины.

***

Отец тоскует о своем ребенке

Всё падают и шипят.

Вот-вот огонь в глубине золы

Погаснет от слез.

***

Письмо на север

Помнишь, как любовались мы

Первым снегом? Ах, и в этом году

Он, уж верно, выпал опять.

***

Срезан для крыши камыш.

На позабытые стебли

Сыплется мелкий снежок.

***

Ранней весною

Вдруг вижу, – от самых плеч

Моего бумажного платья

Паутинки, зыблясь, растут.

***

Уступаю на лето свой дом

И ты постояльцев

Нашла весной, моя хижина:

Станешь домиком кукол.

***

Весна уходит.

Плачут птицы. Глаза у рыб

Полны слезами.

***

Солнце заходит.

И паутинки тоже

В сумраке тают…

***

Звон вечернего колокола —

И то здесь, в глуши, не услышишь.

Весенние сумерки.

***

На горе «Солнечного света»

О священный восторг!

На зеленую, на молодую листву

Льется солнечный свет.

***

Вот он – мой знак путеводный!

Посреди высоких трав луговых

Человек с охапкою сена.

***

Сад и гора вдали

Дрогнули, движутся, входят

В летний раскрытый дом.

***

Крестьянская страда

Полоть… Жать…

Только и радости летом —

Кукушки крик.

***

Погонщик! Веди коня

Вон туда, через поле!

Там кукушка поет.

***

Возле «Камня смерти»

Ядом дышит скала[44].

Кругом трава покраснела.

Даже роса в огне.

***

В тени ивы, воспетой Сайгё

Все поле из края в край

Покрылось ростками… Только тогда

Я покинул, ива, тебя.

***

Ветер на старой заставе Сиракава[45]

Западный ветер? Восточный?

Нет, раньше послушаю, как шумит

Ветер над рисовым полем.

***

Увидел, как высоко поднялись ростки на поле

Побеги риса лучше слов

Сказали мне, как почернел лицом я,

Как много дней провел в пути!

***

Майские дожди.

Водопад похоронили —

Залили водой.

***

По пути на север слушаю песни крестьян

Вот исток, вот начало

Всего поэтического искусства!

Песня посадки риса.

***

Островки… островки…

И на сотни осколков дробится

Море летнего дня.

***

На старом поле битвы[46]

Летние травы

Там, где исчезли герои,

Как сновиденье.

***

Какое блаженство!

Прохладное поле зеленого риса…

Воды журчанье…

***

Тишина кругом.

Проникает в сердце скал

Легкий звон цикад.

***

Какая быстрина!

Река Могáми[47] собрала

Все майские дожди.

***

Трехдневный месяц

Над вершиною «Черное крыло»

Прохладой веет.

***

Там, где родится поток[48],

Низко склонилась ива:

Ищет ледник в земле.

***

Облачная гряда

Раскололась… Недаром, вершина,

Ты зовешься «Горой луны»

***

Какая вдруг перемена!

Я спустился с гор – и подали мне

Первые баклажаны.

***

«Ворота прилива».

Омывает цаплю по самую грудь

Прохладное море.

***

Жар солнечного дня

Река Могами унесла

В морскую глубину.

***

Первая дыня, друзья!

Разделим ее на четыре части?

Разрежем ее на кружки?

***

Сушатся мелкие окуньки

На ветках ивы… Какая прохлада!

Рыбачьи хижины на берегу.

***

Накануне «Праздника Танабата»

Праздник «Встречи двух звезд»[49].

Даже ночь накануне так непохожа

На обычную ночь.

***

Пестик из дерева.

Был ли он сливой когда-то?

Был ли камелией?

***

Бушует морской простор!

Далёко, до острова Сáдо[50],

Стелется Млечный Путь.

***

В гостинице

Со мной под одною кровлей

Две девушки… Ветки хаги в цвету

И одинокий месяц.

***

Как пахнет зреющий рис!

Я шел через поле, и вдруг —

Направо залив Арисó[51].

***

Перед могильным холмом рано умершего поэта Иссё[52]

Содрогнись, о холм!

Осенний ветер в поле —

Мой одинокий стон.

***

Красное-красное солнце

В пустынной дали… Но леденит

Этот ветер осенний.

***

Местность под названием «Сосенки»

«Сосенки»… Милое имя!

Клонятся к сосенкам на ветру

Кусты и осенние травы.

***

Сыплются ягоды с веток…

Шумно вспорхнула стая скворцов.

Утренний ветер.

***

Равнина Мусáси[53] вокруг.

Ни одно не коснется облако

Дорожной шляпы твоей.

***

В осенних полях

Намокший, идет под дождем,

Но песни достоин и этот путник.

Не только хаги в цвету.

***

Шлем Санэмóри[54]

О, беспощадный рок!

Под этим славным шлемом

Теперь сверчок звенит.

***

Расстаюсь в пути со своим учеником

Отныне иду один.

На шляпе надпись: «Нас двое»…

Я смою ее росой.

***

Белее белых скал[55]

На склонах Каменной горы

Осенний этот вихрь!

***

Хотел бы я двор подмести

Перед тем, как уйти… Возле храма

Ивы листья роняют свои.

***

Расставаясь с другом

Прощальные стихи

На веере хотел я написать, —

В руке сломался он.

***

Собрались на берегу любоваться луной

Да разве только луну? —

И борьбу сегодня из-за дождя

Не удалось посмотреть.

***

В бухте Цурýга[56], где некогда затонул колокол

Где ты, луна, теперь?

Как затонувший колокол,

Скрылась на дне морском.

***

Волна на миг отбежала.

Среди маленьких раковин розовеют

Лепестки опавшие хаги.

***

Бабочкой никогда

Он уж не станет… Напрасно дрожит

Червяк на осеннем ветру.

***

Я открыл дверь и увидел

на западе гору Ибуки.

Ей не надо ни вишневых садов,

ни снега, она хороша

сама по себе

Такая, как есть!

Не надо ей лунного света…

Ибуки-гора.

***

На берегу залива Футáми, где жил поэт Сайгё

Может, некогда служил

Тушечницей этот камень?

Ямка в нем полна росы.

***

Я осенью в доме один.

Что ж, буду ягоды собирать,

Плоды собирать с ветвей.

***

Домик в уединенье.

Луна… Хризантемы… В придачу к ним

Клочок небольшого поля.

***

Холодный дождь без конца.

Так смотрит продрогшая обезьянка,

Будто просит соломенный плащ.

***

До чего же долго

Льется дождь! На голом поле

Жниво почернело.

***

Зимняя ночь в саду.

Ниткой тонкой – и месяц в небе,

И цикады чуть слышный звон.

***

В горной деревне

Монахини рассказ

О прежней службе при дворе…

Кругом глубокий снег.

***

Играю с детьми в горах

Дети, кто скорей?

Мы догоним шарики

Ледяной крупы.

***

Снежный заяц – как живой!

Но одно осталось, дети:

Смастерим ему усы.

***

Скажи мне, для чего,

О ворон, в шумный город

Отсюда ты летишь?

***

Проталина в снегу,

А в ней – светло-лиловый

Спаржи стебелек.

***

Весенние льют дожди.

Как тянется вверх чернобыльник

На этой заглохшей тропе!

***

Воробышки над окном

Пищат, а им отзываются

Мыши на чердаке.

***

Продавец бонитов идет[57].

Какому они богачу сегодня

Помогут упиться вином?

***

Как нежны молодые листья

Даже здесь, на сорной траве,

У позабытого дома.

***

Камелии лепестки…

Может быть, соловей уронил

Шапочку из цветов?

***

Дождик весенний…

Уж выпустили по два листка

Семена баклажанов.

***

Над старой рекой

Молодыми почками налились

Ивы на берегу.

***

Листья плюща…

Отчего-то их дымный пурпур

О былом говорит.

***

На картину, изображающую человека с чаркой вина в руке

Ни луны, ни цветов.

А он и не ждет их, он пьет,

Одинокий, вино.

***

Встречаю Новый год в столице

Праздник весны…

Но кто он, прикрытый рогожей

Нищий в толпе[58]?

***

Замшелый могильный камень.

Под ним – наяву это или во сне? —

Голос шепчет молитвы[59].

***

Все кружится стрекоза…

Никак зацепиться не может

За стебли гибкой травы.

***

На высокой насыпи – сосны,

А меж ними вишни видны и дворец

В глубине цветущих деревьев…

***

Не думай с презреньем:

«Какие мелкие семена!»

Это красный перец.

***

Сначала покинул траву…

Потом деревья покинул…

Жаворонка полет.

***

Колокол смолк вдалеке,

Но ароматом вечерних цветов

Отзвук его плывет.

***

Моему ученику

Путник в дальней стране!

Вернись, тебе покажу я[60]

Истинные цветы.

***

Чуть дрожат паутинки.

Тонкие нити травы сайкó

В полумраке трепещут.

***

С четырех сторон

Вишен лепестки летят

В озеро Ниó[61].

***

Минула весенняя ночь.

Белый рассвет обернулся

Морем вишен в цвету.

***

Жаворонок поет.

Звонким ударом в чаще

Вторит ему фазан[62].

***

Роняя лепестки,

Вдруг пролил горсточку воды

Камелии цветок.

***

Ручеек чуть заметный.

Проплывают сквозь чащу бамбука

Лепестки камелий.

***

Весенний ветер.

Отозвалась на чьи-то голоса

Гора Микáса[63].

***

Алые сливы в цвету[64]…

К той, кого никогда я не видел,

Занавеска рождает любовь.

***

Вот причуда знатока!

На цветок без аромата

Опустился мотылек.

***

Столица уже примелькалась,

Но прежнее очарованье воскресло,

Когда я услышал кукушку.

***

Майский дождь бесконечный.

Мальвы куда-то тянутся,

Ищут дорогу солнца.

***

Слабый померанца аромат.

Где?.. Когда?.. В каких полях, кукушка,

Слышал я твой перелетный крик?

***

Поселяюсь в уединенной хижине

Прежде всего у тебя

Ищу я защиты, высокий дуб,

В тенистом летнем лесу.

***

Холодный горный источник.

Горсть воды не успел зачерпнуть,

Как зубы уже заломило.

***

Падает с листком…

Нет, смотри! На полдороге

Светлячок вспорхнул.

***

Ночью на реке Сэтá

Любуемся светлячками.

Но лодочник ненадежен: он пьян —

И лодку уносят волны…

***

Как ярко горят светлячки,

Отдыхая на ветках деревьев!

Дорожный ночлег цветов!

***

И кто бы мог сказать,

Что жить им так недолго?

Немолчный звон цикад.

***

В старом моем домишке

Москиты почти не кусаются.

Вот все угощенье для друга!

***

Утренний час

Или вечерний, – вам все равно,

Дыни цветы!

***

И цветы и плоды!

Всем сразу богата дыня

В лучшую пору свою.

***

Праздник поминовения душ!

Но и сегодня на старом кладбище

Поднимается новый дымок.

***

Хижина рыбака.

Замешался в груду креветок[65]

Одинокий сверчок.

***

Жители Киото отдыхают в летнюю жару

возле реки Камо от самого того часа,

когда восходит вечерняя луна, и до восхода солнца.

Всю ночь они пьют вино и веселятся.

На женщинах пояса повязаны изящным узлом,

мужчины в нарядных накидках.

Среди толпы виднеются и монахи, и старики.

Даже подмастерья бочаров и кузнецов,

вырвавшись на свободу, поют и горланят вволю

Речной ветерок.

Повсюду халаты мелькают

Цвета бледной хурмы.

***

Весь двор возле храма

Завесили листьями своими

Банановые пальмы.

***

Один мудрый монах сказал[66]: «Учение Дзэн, неверно понятое, наносит душам большие увечья».

Я согласился с ним

Стократ благородней тот,

Кто не скажет при блеске молнии:

«Вот она – наша жизнь!»

***

Белый волос упал.

Под моим изголовьем

Не смолкает сверчок.

***

Больной опустился гусь

На поле холодной ночью.

Сон одинокий в пути.

***

В монастыре

Пьет свой утренний чай

Настоятель в спокойствии важном.

Хризантемы в саду.

***

В ночь осеннего полнолуния

В сиянии луны

Ни одного в собранье не осталось

Прекрасного лица.

***

Прозрачна осенняя ночь.

Далеко, до Семизвездия[67],

Разносится стук вальков.

***

«Сперва обезьяны халат!» —

Просит прачек выбить вальком

Продрогший поводырь.

***

Пугают, гонят с полей!

Вспорхнут воробьи и спрячутся

Под сенью чайных кустов.

***

Позади дощатой ограды

Кричат пронзительно перепела

В облетевшей роще павлоний.

***

Даже дикого кабана

Закружи́т, унесет с собою

Этот зимний вихрь полевой!

***

Уж осени конец,

Но верит в будущие дни

Зеленый мандарин.

***

Ем похлебку свою один.

Словно кто-то играет на цитре —

Град по застрехе стучит.

***

К портрету друга

Повернись ко мне!

Я тоскую тоже

Осенью глухой.

***

В дорожной гостинице

Переносный очаг.

Так, сердце странствий, и для тебя

Нет покоя нигде.

***

Холод пробрал в пути.

У птичьего пугала, что ли,

В долг попросить рукава?

***

Сушеная эта макрель

И нищий монах изможденный

На холоде в зимний день.

***

Всю долгую ночь,

Казалось мне, стынет бамбук…

Утро встало в снегу.

***

Получаю летний халат в подарок от поэта Сампу[68]

И я нарядился!

Так тонок халат мой летний —

Крылья цикады!

***

Стебли морской капусты.

Песок заскрипел на зубах[69]…

И вспомнил я, что старею.

***

Поздно пришел мандзáй[70]

В горную деревушку.

Сливы уже зацвели.

***

Ждем восхода луны[71].

Ветку сливы несет на плече

Мальчик-монах.

***

В деревне

Вконец отощавший кот

Одну ячменную кашу ест…

А еще и любовь!

***

Ночь. Бездонная тьма.

Верно, гнездо свое потерял —

Стонет где-то кулик.

***

Откуда вдруг такая лень?

Едва меня сегодня добудились…

Шумит весенний дождь.

***

Грозовая гора.

Ветер в чаще бамбука

Протоптал тропу.

***

Откуда кукушки крик?

Сквозь чащу густого бамбука

Сочится лунная ночь.

***

Печального, меня

Сильнее грустью напои,

Кукушки дальний зов!

***

В ладоши звонко хлопнул я.

А там, где эхо прозвучало,

Бледнеет летняя луна.

***

Майский докучный дождь…

Обрывки цветной бумаги

На обветшалой стене.

***

Нахожу свой детский рисунок

Детством пахнуло…

Старый рисунок я отыскал, —

Ростки бамбука.

***

Что ни день, что ни день —

Все желтее колосья.

Жаворонки поют.

***

Женщина готовит тимáки[72]

Листок бамбука в руке…

Другой рукой заправляет

Прядь выбившихся волос.

***

Уединенный дом

В сельской тиши… Даже дятел

В эту дверь не стучит!

***

В летний зной[73]

«Безводный месяц» пришел.

Кто хвалит леща морского, а я —

Соленое мясо кита[74].

***

Без конца моросит.

Лишь мальвы сияют, как будто

Над ними безоблачный день.

***

Зеленеет один,

Осеннему ветру наперекор,

Спелый каштан.

***

В темном хлеву

Звон москитов чуть слышен…

Конец жаре.

***

В ночь полнолуния

Друг мне в подарок прислал

Рису, а я его пригласил

В гости к самой луне.

***

Легкий ночной ветерок.

Чай хорош! И вино хорошо!

И лунная ночь хороша!

***

Глубокою стариной

Повеяло… Сад возле храма

Засыпан палым листом.

***

Луна шестнадцатой ночи[75]

Так легко-легко

Выплыла – и в облаке

Задумалась луна.

***

Отоприте дверь!

Лунный свет впустите

В храм Укимидó[76]!

***

Шестнадцатая ночь.

Успеем ли сварить креветок?

Так мало длится тьма!

***

Стропила моста поросли[77]

«Печаль-травою»… Сегодня она

Прощается с полной луной.

***

Кричат перепела.

Должно быть, вечереет.

Глаз ястреба померк.

***

Вместе с хозяином дома

Слушаю молча вечерний звон.

Падают листья ивы.

***

Благоденствие большой семьи

Деды, отцы, внуки!

Три поколения, а в саду —

Хурма, мандарины…

***

Белый грибок в лесу.

Какой-то лист незнакомый

К шляпке его прилип.

***

Какая грусть!

В маленькой клетке подвешен[78]

Пленный сверчок.

***

В день «Праздника хризантем»[79]

Одинокий мой шалаш!

День померк – и вдруг вино прислали

С лепестками хризантем.

***

Варят на ужин лапшу.

Как пылает под котелком огонь

В эту холодную ночь.

***

Ночная тишина.

Лишь за картиной на стене

Звенит-звенит сверчок.

***

И мотылек прилетел!

Он тоже пьет благовонный настой

Из лепестков хризантем.

***

Блестят росинки.

Но есть у них привкус печали,

Не позабудьте!

***

Верно, эта цикада

Пеньем вся изошла? —

Одна скорлупка осталась.

***

Опала листва.

Весь мир одноцветен.

Лишь ветер гудит.

***

В деревне

Рушит старуха рис.

А рядом – знак долголетья —

Хризантемы в цвету.

***

Чтоб холодный вихрь

Ароматом напоить, опять раскрылись

Поздней осенью цветы.

***

Посадили деревья в саду.

Тихо, тихо, чтоб их ободрить,

Шепчет осенний дождь.

***

Хозяин и гость

Друг на друга нарцисс

И белая ширма бросают

Отблески белизны.

***

Сокол рванулся ввысь.

Но крепко охотник держит его —

Сечет ледяная крупа.

***

Собрались ночью, чтоб любоваться снегом

Скоро ли свежий снег?

У всех ожиданье на лицах…

Вдруг зимней молнии блеск!

***

Скалы среди криптомерии!

Как заострил их зубцы

Зимний холодный ветер!

***

Вновь зеленеют ростки

В осенних полях. Под утро —

Иней точно цветы.

***

Радостно глядеть:

Ночью снегом станет

Этот зимний дождь!

***

Все засыпал снег.

Одинокая старуха

В хижине лесной.

***

Вернувшись в Эдо после долгого отсутствия

…Но, на худой конец, хоть вы

Еще под снегом уцелели,

Сухие стебли камыша.

***

Соленые морские окуни

Висят, ощеривая зубы.

Как в этой рыбной лавке холодно!

***

«Нет покоя от детей!»

Для таких людей, наверно,

И вишневый цвет не мил.

***

К далекой Фудзи идем.

Вдруг она скрылась в роще камелий.

Просвет… Выходим к селу.

***

Есть особая прелесть

В этих, бурей измятых,

Сломанных хризантемах.

***

Прохожу осенним вечером через старые ворота Расёмон[80] в Киото

Ветка хаги задела меня…

Или демон схватил меня за голову

В тени ворот Расёмон?

***

Монах Сэнка скорбит о своем отце

Темно-мышиный цвет

Рукавов его рясы

Еще холодней от слез.

***

Уродливый ворон —

И он прекрасен на первом снегу

В зимнее утро!

***

Влюбленные коты

Умолкли. Смотрит в спальню

Туманная луна.

***

Зимняя буря в пути

Словно копоть сметает,

Криптомерий вершины треплет

Налетевшая буря.

***

Под Новый год

Рыбам и птицам

Не завидую больше… Забуду

Все горести года.

***

Незримая весна!

На обороте зеркала

Узор цветущих слив.

***

Прогулка по городу

Без конца и без счета

Хоромы, пагоды, сливы в цвету,

Весенние ивы…

***

Всюду поют соловьи.

Там – за бамбуковой рощей,

Тут – перед ивой речной.

***

В горах Кисó

Покорна зову сердца

Земля Кисó. Пронзили старый снег

Весенние побеги.

***

С ветки на ветку

Тихо сбегают капли…

Дождик весенний.

***

Через изгородь

Сколько раз перепорхнули

Крылья бабочки!

***

Посадка риса

Не успела отнять руки,

Как уже ветерок осенний

Поселился в зеленом ростке.

***

Все волнения, всю печаль

Твоего смятенного сердца

Гибкой иве отдай.

***

Возле старого храма

Под цветущими персиками работник

Мельницу вертит ногою.

***

Только дохнет ветерок —

С ветки на ветку ивы

Бабочка перепорхнет.

***

Как завидна их судьба!

К северу от суетного мира[81]

Вишни зацвели в горах.

***

Разве вы тоже из тех,

Кто не спит, опьянен цветами,

О мыши на чердаке?

***

Дождь в тутовой роще шумит…

На земле едва шевелится

Больной шелковичный червь.

***

Еще на острие конька

Над кровлей солнце догорает.

Вечерний веет холодок.

***

Плотно закрыла рот

Раковина морская.

Невыносимый зной!

***

Хризантемы в полях

Уже говорят: забудьте

Жаркие дни гвоздик!

***

Переезжаю в новую хижину

Листья бананов

Луна развесила на столбах

В хижине новой.

***

Желаю долголетия старухе,

которой исполнилось

семьдесят семь лет,

семь месяцев и семь дней

Тысяча хáги

Пусть вырастет из семи корней.

Звездная осень[82].

***

При свете новой луны

Земля в полумраке тонет.

Белой гречихи поля.

***

В лунном сиянье

Движется к самым воротам

Гребень прилива.

***

Слово скажу —

Леденеют губы.

Осенний вихрь!

***

Так, как прежде, зеленым

Мог бы остаться… Но нет! Пришла

Пора твоя, алый перец.

***

Ладят зимний очаг.

Как постарел знакомый печник!

Побелели пряди волос.

***

Ученику

Сегодня можешь и ты

Понять, что значит быть стариком!

Осенняя морось, туман…

***

Зимний день[83]

Крошат на ужин бобы.

Вдруг удары в медную чашку…

Нищий монах, подожди!

***

Пеплом угли подернулись.

На стене колышется тень

Моего собеседника.

***

Отметаю снег.

Но о снеге забыл я…

Метла в руке.

***

Жила не напрасно

И ты, затворница-устрица!

Новогодний праздник.

***

Памяти друга, умершего на чужбине[84]

Ты говорил, что «вернись-трава»

Звучит так печально… Еще печальней

Фиалки на могильном холме.

***

Год за годом все то же:

Обезьяна толпу потешает[85]

В маске обезьяны.

***

Провожаю в путь монаха Сэнги́на

Журавль улетел.

Исчезло черное платье из перьев[86]

В дымке цветов.

***

Дождь набегает за дождем,

И сердце больше не тревожат

Ростки на рисовых полях.

***

Кукушка вдаль летит,

А голос долго стелется

За нею по воде.

***

Изумятся птицы,

Если эта лютня зазвучит.

Лепестки запляшут…

***

Эй, послушайте, дети!

Дневные вьюнки уже расцвели.

Ну-ка, очистим дыню!

***

Скорблю о том, что в праздник «Встречи двух звезд» льет дождь

И на небе мост унесло!

Две звезды, рекою разлучены,

Одиноко на скалах спят.

***

Оплакиваю кончину поэта Мацукурá Ранрáна[87]

Где ты, опора моя?

Мой посох из крепкого тута

Осенний ветер сломал.

***

Утренний вьюнок.

Запер я с утра ворота,

Мой последний друг!

***

Посещаю могилу Ранрана в третий день девятого месяца

Ты тоже видел его,

Этот узкий серп… А теперь он блестит

Над твоим могильным холмом.

***

Памяти поэта Тодзю́на[88]

Погостила и ушла

Светлая луна… Остался

Стол о четырех углах.

***

Белых капель росы

Не проливая, колышется

Хаги осенний куст.

***

Первый грибок!

Еще, осенние росы,

Он вас не считал.

***

Как хризантемы расцвели

У каменщика на дворе

Среди разбросанных камней!

***

А вам и печали нет,

«Птицы сорокалетья»[89] – сороки,

Что старость напомнили мне!

***

Убитую утку несет,

Выкрикивая свой товар, продавец…

Праздник Эбисукó[90].

***

Петушьи гребешки.

Они еще краснее

С прилетом журавлей.

***

Похвала угощенью

Как сельдерей хорош

С далеких полей у предгорья,

Подернутых первым ледком!

***

Ни одной росинки

Им не уронить…

Лед на хризантемах.

***

Еще не легли снега.

Но, предчувствуя тяжкую ношу,

Склонился бамбук до земли.

***

Рисовой шелухою

Все осыпано: ступки края,

Белые хризантемы…

***

Примостился мальчик

На седле, а лошадь ждет.

Собирают редьку.

***

В старом господском доме

Давно обветшала сосна[91]

На золоченых ширмах.

Зима в четырех стенах.

***

Еще живым

За ночь в один комок

Смерзся трепанг.

***

Утка прижалась к земле.

Платьем из крыльев прикрыла

Голые ноги свои…

***

Новый мост

Все бегут посмотреть…

Как стучат деревянные подошвы

По морозным доскам моста!

***

Едкая редька…

И суровый, мужской

Разговор с самураем.

***

Перед Новым годом

Обметают копоть.

Для себя на этот раз

Плотник полку ладит.

***

На небе месяц побледнел.

Настал последний день в году.

Повсюду пестики стучат[92].

***

Увидев выставленную на продажу картину работы Канó Мотонóбу[93]

…Кисти самого Мотонóбу!

Как печальна судьба хозяев твоих!

Близятся сумерки года.

***

О, весенний дождь!

С кровли ручейки бегут

Вдоль осиных гнезд.

***

На реке

Ветер, дождем напоенный,

Срывает с плеч соломенный плащ.

Волнует весенние ивы…

***

Под раскрытым зонтом

Пробираюсь сквозь ветви.

Ивы в первом пуху.

***

С неба своих вершин

Одни лишь речные ивы

Еще проливают дождь.

***

Зеленая ива роняет

В мутную тину концы ветвей.

Час вечерний отлива.

***

Хотел бы создать я стихи,

С лицом моим старым несхожие,

О, первая вишня в цвету!

***

Я к цветущим вишням плыву,

Но застыло весло в руках:

Ивы на берегу!

***

Пригорок у самой дороги.

На смену погасшей радуге —

Азалии в свете заката.

***

Поэту, построившему себе новый дом.

Надпись на картине моей собственной работы

Не страшны ей росы:

Глубоко пчела укрылась

В лепестках пиона.

***

Прощаясь с друзьями

Уходит земля из-под ног.

За легкий колос хватаюсь…

Разлуки миг наступил.

***

Молния в тьме ночной.

Озера гладь водяная

Искрами вспыхнула вдруг.

***

Голос пролетной кукушки,

Отдыхая в тени листвы,

Слушают сборщицы чая.

***

Пришел я любоваться вишнями Уэно.

Люди отгородились занавесями,

поют веселые песни. А я поодаль,

в густой тени сосны, сижу один

Передо мною стоят

Четыре простые чашки[94].

Смотрю на цветы один.

***

По озеру волны бегут.

Одни о жаре сожалеют

Закатные облака.

***

Голос летнего соловья!..

В роще молодого бамбука

Он о старости плачет своей.

***

На пути в Сурýга[95]

Аромат цветущих померанцев,

Запах листьев чая…

***

С темного неба гони,

О река могучая О́и[96],

Майские облака!

***

Весь мой век в пути!

Словно вскапывая маленькое поле,

Взад-вперед брожу.

***

На сельской дороге

Ношу хвороста отвезла

Лошадка в город… Трусит домой, —

Бочонок вина на спине.

***

Ученикам

Не слишком мне подражайте!

Взгляните, что толку в сходстве таком? —

Две половинки дыни.

***

Какою свежестью веет

От этой дыни в каплях росы,

С налипшей влажной землею!

***

Жаркого лета разгар!

Как облака клубятся

На Грозовой горе!

***

Образ самой прохлады

Кистью рисует бамбук

В рощах селенья Сáга[97].

***

«Прозрачный водопад»…

Упала в светлую волну

Сосновая игла.

***

Актер танцует в саду[98]

Сквозь прорези в маске

Глаза актера смотрят туда,

Где лотос благоухает.

***

На сборище поэтов

Осень уже на пороге.

Сердце тянется к сердцу

В хижине тесной.

***

Что за славный холодок!

Пятками уперся в стену

И дремлю в разгаре дня.

***

Глядя, как пляшет актер,

вспоминаю картину, на которой

пляшет танцующий скелет

Молнии блеск!

Как будто вдруг на его лице

Колыхнулся ковыль.

***

Посещают семейные могилы

Вся семья побрела на кладбище.

Идут, сединой убеленные,

Опираясь на посохи.

***

Услышав о кончине монахини Дзютэ́й[99]

О, не думай, что ты из тех,

Кто цены не имеет в мире!

Поминовения день…

***

Снова в родном селенье

Как изменились лица!

Я прочитал на них старость свою.

Все – словно зимние дыни.

***

Старая деревушка.

Ветки усеяны красной хурмой

Возле каждого дома.

***

Лунным светом обманут,

Я подумал: вишневый цвет!

Нет, хлопчатника поле.

***

Луна над горой.

Туман у подножья.

Дымятся поля.

***

В ночь осеннего полнолуния

Кто любуется нынче тобой?

Луна над горами Ёсино,

Шестнадцать ри до тебя.

***

Повисло на солнце

Облако… Вкось по нему —

Перелетные птицы.

***

Не поспела гречиха,

Но потчуют полем в цветах

Гостя в горной деревне.

***

Чем же там люди кормятся?

Домик прижался к земле

Под осенними ивами.

***

Конец осенним дням.

Уже разводит руки

Каштана скорлупа.

***

Только стали сушить

Солому нового сбора… Как рано

В этом году дожди!

***

Аромат хризантем…

В капищах древней Нáры[100]

Темные статуи будд.

***

Осеннюю мглу

Разбила и гонит прочь

Беседа друзей.

***

О, этот долгий путь!

Сгущается сумрак осенний,

И – ни души кругом.

***

Отчего я так сильно

Этой осенью старость почуял?

Облака и птицы.

***

В доме поэтессы Сономэ́[101]

Нет! Не увидишь здесь

Ни единой пылинки

На белизне хризантем.

***

Осени поздней пора.

Я в одиночестве думаю:

«А как живет мой сосед?»

***

На одре болезни

В пути я занемог.

И все бежит, кружит мой сон

По выжженным полям.

Мукаи Кёрай

向井 去来

(1651–1704)

друг и ученик Басё, один из лучших поэтов его школы, автор поэтического трактата «Кёрайсё» (1702), посвященного поэтическим принципам Басё

***

Как же это, друзья?

Человек глядит на вишни в цвету,

А на поясе длинный меч!

***

На смерть младшей сестры

Увы, в руке моей,

Слабея неприметно,

Погас мой светлячок.

***

Какая прохлада!

Сквозь набежавший ливень —

Закатное солнце.

***

Расстаюсь с другом на горной дороге

Наверно, руки твои

Смешались с высокой травою

И машут мне издали вслед.

***

Жжет мне сверканьем глаза

Все – и деревья и камни…

Вновь после ливня жара!

***

Пахарь мотыгою бьет…

А кажется, он неподвижен

В дымке весенних полей.

***

«Да, да! Сейчас отворю!» —

Я отозвался, а все стучат…

Ворота в глубоком снегу!

***

Летний день померк.

Лысые вершины вереницей

Кучевые облака.

Хаттори Рáнсэцу[102]

服部 嵐雪

(1654–1707)

один из лучших учеников Басё, самурай низшего ранга, впоследствии принявший постриг

***

Осенняя луна

Сосну рисует тушью

На синих небесах.

***

Тянется к северу[103]

Вереница гусей вперемешку

С вереницей паломников.

***

Уволили старых слуг[104].

Как сильно разлука с ними

Печалит сердца детей!

***

Первый день в году.

Воробьи ведут на солнце

Длинный разговор.

***

Цветок… И еще цветок…

Так распускается слива,

Так прибывает тепло.

***

Свет этой яркой луны

Оголил, как темя монаха,

Море, холмы и поля.

***

Я в полночь посмотрел:

Переменила русло

Небесная Река.

***

Набежавшая волна

Моет уходящую…

Как прохладно на реке!

***

Предсмертная песня

Вот листок упал,

Вот другой летит листок

В вихре ледяном.

Такараи Кикáку[105]

宝井 其角

(1661–1707)

поэт, один из самых ярких учеников Басё, профессиональный учитель поэзии

***

Яркий лунный свет!

На циновку тень свою

Бросила сосна.

***

Мошек легкий рой

Вверх летит – плавучий мост

Для моей мечты.

***

Вишни в весеннем цвету

Не на далеких вершинах гор —

Только в долинах у нас.

***

Нищий на пути!

Летом весь его покров —

Небо и земля.

***

Ко мне на заре в сновиденье

Пришла моя мать… Не гони ее

Криком своим, кукушка!

***

Вот глупый соловей!

Он принял за тенистый лес

Бамбуковый плетень.

***

Ливень хлынул потоками.

Кого не обрадует свежесть цветов,

Тот – в мешке сухая горошина.

***

Первую песню весны

Поет соловей, повиснув

На ветке вниз головой.

***

Быстрая молния!

Сегодня сверкнет на востоке,

Завтра на западе…

***

Качается, качается

На листе банана

Лягушонок маленький.

***

Устали стрекозы

Носиться в безумной пляске.

Ущербный месяц.

***

А ведь раньше не было[106]

Возле Фудзи этих гор!

Ясный вечер осени.

***

Ливень водопадом!

С громким кряканьем у дома

Утки заметались.

***

Что это? Только сон?

Или вправду меня закололи?

След укуса блохи.

***

Камнем бросьте в меня!

Ветку цветущей вишни

Я сейчас обломил.

***

Туманится диск луны…

Два круга мерцают в тени ветвей:

Филин в мутных очках.

***

Как рыбки красивы твои!

Но если бы только, старый рыбак,

Ты мог их попробовать сам!

***

Посланный сперва

Ветку вишен отдал мне,

А письмо потом.

***

Я – светлячок полуночный.

Мне слаще всего полынь

У хижины одинокой.

***

Падает первый снег.

Я б насыпал его на поднос,

Все бы глядел да глядел.

***

Сливы аромат!

От лачужки нищего

Глаз не отвести…

***

Слушая строгий укор,

Опустила девушка голову,

Словно мак вечерней порой.

***

Это мой собственный снег!

Каким он кажется легким

На плетеной шляпе моей!

***

Середина ночи…

Брошена на льду, чернеет

Старая лодчонка.

***

Какая долгая жалоба!

О том, что кошка поймала сверчка,

Подруга его печалится.

***

Холодная зима.

В пустынном поле пугала —

Насесты для ворон.

***

Все его ненавидят,

А он живет да живет,

Словно зимняя муха.

***

Песня скорби

Звенят осенние цикады…

Но даже сонный храп его

Нам больше никогда не слышать.

***

Заплатила дань

Земному и затихла,

Как море в летний день.

***

Дня не пройдет весной[107],

Чтоб колокол не продали

В городе Эдó.

***

С треском шелка разрывают

В лавке Этигоя́…

Летнее время настало!

***

Свет зари вечерней!

На затихшей улице

Бабочки порхают.

***

Давайте сад поливать,

Пока насквозь не промокнут

Цикады и воробьи.

***

Спрячься, как в гнездышке,

Здесь, у меня под зонтом,

Мокрая ласточка!

***

Тяжелые створки ворот

Давно на замок закрыты…

Луна в морозную ночь!

***

В годовщину смерти Басё

Прошло уж десять лет,

А кажется, вчера его не стало.

Плакучей ивы тень!

***

Оскалив белые зубы,

Обезьяна хрипло кричит…

Луна встает над горою.

***

Утренняя звезда!

Нет среди вишен покоя

Облачку на горе.

***

Уплыли далеко ввысь

От криптомерии нагорных

Осенние небеса.

Камидзима Оницурá[108]

上島鬼貫

(1661–1738)

поэт-новатор, в своих теоретических работах заложил новые основы поэтики хокку

***

Некуда воду из ванны

Выплеснуть мне теперь…

Всюду поют цикады!

***

Паутина на ветке!

Вновь пахнуло жарой на меня

В этой летней роще.

***

Не из обычных людей

Тот, которого манит

Дерево без цветов.

***

Осень вернулась вновь,

Но дитя не сидит на коленях моих…

Одинокий, гляжу на луну.

Найто Дзёсó[109]

内藤 丈草

(1662–1704)

поэт, ученик Басё, самурай, впоследствии монах, посвятивший жизнь памяти учителя

***

На зубец горы

С шумом стая опустилась

Перелетных птиц.

***

И поля и горы —

Снег тихонько все украл…

Сразу стало пусто!

***

Снега холодней,

Серебрит мои седины

Зимняя луна.

***

С неба льется лунный свет!

Спряталась в тени кумирни[110]

Ослепленная сова.

***

Дятел стучит и стучит,

Ищет сухое дерево

Среди вишневых цветов.

***

Листья потонули[111].

Там они, на самом дне,

Устилают камни.

Хиросэ Идзэн[112]

広瀬 維然

(?–1711)

странствующий поэт, ученик Басё

***

Все глубже осенняя ночь.

Млечный Путь разгорается ярче

Над черной водою полей[113].

***

Алый цветок водяной

Ударом серпа срезаю

Меж набегающих волн.

***

Дрожат у коня на хвосте

Весенние паутинки…

Харчевня в полуденный час.

Нодзава Бонтё[114]

野沢 凡兆

(?–1714)

поэт, талантливый ученик Басё, известен своей пейзажной лирикой

***

«Нижний город» в Киото[115]…

Ночью посыпался дождь

На груды свежего снега.

***

Я шел по мосткам, и вдруг —

Там, в глубине потока,

Сквозят водяные цветы.

***

Облака в осеннем небе!

Верхние летят на юг,

Нижние спешат на север.

***

Не успели крикнуть: «Постой!» —

Как уже продавца карасей не видать…

Густо сыплется снег.

***

Молодая павлония!

Три листка облетят —

Донага разденется.

***

Вижу в лучах зари:

Набок склонились фиалки…

Это работа крота.

***

Какая длинная-длинная,

Бесконечная лента реки

По снежной равнине тянется!

***

Месяц на небе,

Один ты на свете товарищ

Бушующей буре.

***

Плывет гряда облаков…

Как бережно светлую луну

Она несет на себе!

Фукуда Тиё[116]

福田 千代 尼

(1703–1775)

наиболее значительная фигура среди женщин-хайдзинов, ученица поэта Сико, последователя Басё

***

За ночь вьюнок обвился

Вкруг бадьи моего колодца…

У соседа воды возьму!

***

Удочка в руке.

Чуть коснулась лески

Летняя луна.

***

Над волной ручья

Ловит, ловит стрекоза

Собственную тень.

***

На смерть маленького сына

О мой ловец стрекоз!

Куда в неведомой стране

Ты нынче забежал?

***

Полнолуния ночь!

Даже птицы не заперли

Двери в гнездах своих.

***

Роса на цветах шафрана!

Прольется на землю она

И станет простой водою…

***

Сочиняя стихи[117]

Пока повторяла я:

«О кукушка, кукушка!» —

Рассвет уже наступил.

***

О светлая луна!

Я шла и шла к тебе,

А ты все далеко.

***

Только их крики слышны…

Белые цапли невидимы

Утром на свежем снегу.

***

Вспоминаю умершего ребенка

Больше некому стало

Делать дырки в бумаге окон.

Но как холодно в доме!

***

Какой приют веселый —

Нищего постель!

Всю ночь поют цикады…

Ёса Бусон[118]

与謝蕪村

(1716–1783)

поэт, мастер хокку, основатель собственной поэтической школы, известен также как писатель, эссеист и художник

***

Воздушный змей в вышине.

А только вчера маячил

На том же месте другой.

***

На горной заставе

Такая маленькая жаровня.

Весенний холод.

***

Зал для заморских гостей

Тушью благоухает…

Белые сливы в цвету.

***

Печальный аромат!

Цветущей сливы ветка

В морщинистой руке.

***

Весенний брызжет дождь.

Отблески фонарика[119]

На рукаве Цунá.

***

Тихий весенний дождь.

Ракушки на маленькой отмели

Он еле-еле смочил.

***

Поет соловей!

Как он раскрыл широко

Маленький клюв!

***

От этой ивы

Начинается сумрак вечерний.

Дорога в поле.

***

Луна сквозь дымку…

Лягушки пруд замутили.

Где вода? Где небо?

***

Долгие дни весны

Идут чередой… Я снова

В давно минувшем живу.

***

Комья свежей земли.

Льется на полевых улиток

Безучастный дождь.

***

В далекой деревушке

Звонко лает пес

На захожего торговца.

Персики в цвету!

***

Ночью ласточек крик.

Люди гонят и бьют змею…

Хижина в селе.

***

Крыльями шурша,

Из чертога золотого

Ласточка летит.

***

Крестьянин мотыгой бьет…

А возле храма, за рощей,

Колокол мерно звонит.

***

Жаворонок на заре.

Из-под рукава доспеха

Смотрит самурай.

***

Улетает стая гусей.

В каждом рисовом поле, в каждом

Затуманился круг луны.

***

Льет весенний дождь!

По пути беседуют

Зонтик и минó[120].

***

Высек кремнем огонь,

И вдруг в глубине колодца

Лягушки отозвались.

***

Юным вельможей

Оборотилась лисица…

Весенний вечер.

***

На празднике кукол[121]

Коротконосая кукла…

Верно, в детстве мама ее

Мало за нос тянула!

***

Вот из ящика вышли[122]…

Разве ваши лица могла я забыть?

Пара праздничных кукол.

***

Море весною

Зыблется тихо весь день,

Зыблется тихо…

***

Оттуда, где моря простор,

Светит весеннее солнце.

Вишни в цвету на горах!

***

Нет в Ёсинó воров!

Цветущей вишни ветку

Никто не украдет.

***

Они прошли, дни весны,

Когда звучали далекие

Соловьиные голоса.

***

Весна уходит,

Но в нерешимости медлят

Поздние вишни.

***

Грузный колокол.

А на самом его краю

Дремлет бабочка.

***

Конец весенней поре.

Какой тяжелою стала

Лютня в моих руках!

***

Цветы сурепки вокруг.

На западе гаснет солнце.

Луна на востоке встает.

***

Сурепка в поле цветет…

Сегодня не видно было китов.

Темнеет морская даль.

***

Смена одежды с наступлением лета

Скрылись от господского меча…

О, как рады юные супруги

Легким платьем зимнее сменить!

***

Майские ливни долгие…

Возле большого потока

Два маленьких-маленьких домика.

***

Набежавшие волны

Моют голени синей цапли.

Ветерок вечерний.

***

В пору весенних ливней,

О, какой она страшной стала,

Безымянная речка!

***

Прорезал прямою чертой

Небеса над Хэйанской столицей[123]

Кукушки кочующий крик.

***

Там, на вершине горы,

Замок белеет могучий

Над молодою листвой.

***

Змéя сразив мечом[124],

Герой идет по долине

В тени молодой листвы.

***

Я поднялся на холм,

Полон грусти, – и что же:

Там шиповник в цвету!

***

Лишь вершину Фудзи

Под собой не погребли

Молодые листья.

***

С этой и с той стороны

Шум водопадов слышится

Сквозь молодую листву.

***

Чуть забрезжил рассвет[125].

Ускользнув от бакланов, играют

Рыбы в мелкой воде.

***

Хорошо по воде брести

Через тихий летний ручей

С сандалиями в руке.

***

Каменщик стучит.

Огненные искры

По ручью плывут.

***

Два или три лепестка

Друг на друга упали…

Облетает пион.

***

Иду, иду без конца!

Отдых – и снова иду, иду

В просторе летних лугов.

***

О, какая жалость!

Этот храм я миновал,

Там цветут пионы!

***

Коротка ты, летняя ночь!

Проплывают меж тростников

Пены легкие пузырьки.

***

Уходят сразиться друг с другом[126]

Двое монахов-разбойников,

В летней траве исчезая…

***

«Форель в подарок вам!» —

Стучит глухою ночью

В ворота рыболов.

***

На мелеющей летней реке

Вниз по реке плывут

Форели, – и все выше

Растут отроги гор.

***

Статуя князя преисподней[127]

Так ярко алеет рот

У князя Эммá, как будто

Он выплюнуть хочет пион.

***

Если двое зачерпнут

Каждый по одной пригоршне,

Замутится ручеек.

***

Прохладой веет ночь!

По тени собственной ступаю

На отмели речной.

***

Дрожит от подземных толчков

Переносной алтарь монаха…

Отдых на летнем лугу!

***

Прохладный ветерок.

Колокола покинув,

Плывет вечерний звон.

***

Старый колодец в селе.

Рыба метнулась за мошкой…

Темный всплеск в глубине.

***

Ливень грозовой!

За траву чуть держится

Стайка воробьев.

***

Под москитным пологом

Выпустил я светлячков…

Сразу стало весело.

***

Возле самой дороги

Расцвели под ночным дождем

Брошенные кувшинки.

***

Зеленую сливу

Красавица надкусила…

Нахмурила брови.

***

Тихий звон комаров —

Каждый раз, когда облетает

Жимолости цветок.

***

С лаем набросились псы[128].

Танцоры пустынную улицу

Торопятся перейти.

***

Скоро зайдет луна,

Пятеро неутомимых

Пляшут еще на лугу.

***

«И как я мог проиграть!» —

Всю ночь борец побежденный

Устало бормочет во сне.

***

Луна так ярко светит!

Столкнулся вдруг со мной

Слепец – и рассмеялся…

***

Разбойничий атаман

И тот, наверно, песню сложил

В такую ночь о луне!

***

В зените луна.

По нищенской улице

Я тихо бреду.

***

Лампу зажгли в потемках…

Вдруг потеряли свой цвет

Желтые хризантемы.

***

Любитель цветов!

Ты стал неприметно

Рабом хризантем.

***

Выпала роса,

И на всех колючках терна

Капельки висят.

***

Нынче опять – в третий раз —

Поминальный фонарь я повесил.

Каплет с него роса.

***

Возле ручья, воспетого поэтом Сайгё

Ива опала,

Ручей иссох,

Голые камни…

***

Там и тут,

Там и тут вальки стучат,

Там и тут.

***

Осенний ветреный день!

Распевают песни в харчевне

Лесорубы и рыбаки.

***

С запада ветер летит,

Кружит, гонит к востоку

Ворох опавшей листвы.

***

Скоро ли друг мой придет?

Слышу шаги в отдаленье.

Палый лист зашуршал.

***

Вспугнутый вор

Убегает по крыше…

Ночь холодна!

***

Грустное время!

Леску удочки натянул

Осенний ветер.

***

Любовь старика.

Только он думал: «Забуду», —

Осенний дождь.

***

«Буря началась!» —

Грабитель на дороге

Предостерег меня.

***

Осенний ветер

Мелкие камни бросает

В колокол храма.

***

Тонкие струйки сбегают

На корни камфарного дерева.

Осенний дождь моросящий.

***

Воет осенний вихрь.

Вдруг тяжело споткнулся

Конь на обратном пути.

***

Увядший осенний луг.

Сколько репьев прицепилось

К хвосту моего коня!

***

Луна все таяла, таяла…

Совсем ей пришел конец.

Как ночью безлунной холодно!

***

Осень. Я занемог.

Но, может быть, нынешний вечер

Завтра мне станет мил.

***

Горный ручей

Бежал все тише, все тише…

Ледок на дне.

***

Холод до сердца проник:

На гребень жены покойной

В спальне я наступил.

***

Скрежет пилы —

О, бедность, бедность! —

В полночь зимой.

***

Птичку грызет

Белка летяга

На зимнем лугу.

***

На две деревушки

Одна лавчонка ростовщика.

Зимняя роща.

***

Большой снегопад!

Скоро закроют заставу.

Близится ночь.

***

Луна сияет в зимней роще.

Я, глядя на нее, забыл

О поэтической печали.

***

На старом пруду

Две уточки… Зорко глядит

Хорек в камышах.

***

Унылый сумрак.

Солнце спряталось между камнями

На мертвом поле.

***

Водяные птицы!

На земле два паланкина

В облетевшей роще.

***

Ударил я топором

И замер… Каким ароматом

Повеяло в зимнем лесу!

Кобаяси И́сса[129]

小林 一茶

(1763–1828)

поэт, мастер хокку, представитель школы Кацусика

***

Воробышек-дружок!

Прочь с дороги! Прочь с дороги!

Видишь, конь идет.

***

В стране моей родной

Цветет вишневым цветом[130]

И на полях трава!

***

Так кричит фазан,

Будто это он открыл

Первую звезду.

***

Стаял зимний снег.

Озарились радостью

Даже лица звезд.

***

Чужих меж нами нет!

Мы все друг другу братья

Под вишнями в цвету.

***

Смотри-ка, соловей

Поет все ту же песню

И пред лицом господ!

***

Как вишни расцвели!

Они с коня согнали

И князя-гордеца.

***

Пролетный дикий гусь!

Скажи мне, странствия свои

С каких ты начал лет?

***

Вновь прилети весной!

Дом родной не забудь,

Ласточка, в дальнем пути!

***

Нынче – как вчера…

Над убогой хижиной

Стелется туман.

***

О цикада, не плачь!

Нет любви без разлуки

Даже для звезд в небесах.

***

Стаяли снега, —

И полна вдруг вся деревня

Шумной детворой!

***

Укрывшись под мостом,

Спит зимней снежной ночью

Бездомное дитя.

***

Ах, не топчи траву!

Там светлячки сияли

Вчера ночной порой.

***

Вот выплыла луна,

И самый мелкий кустик

На праздник приглашен.

***

Верно, в прежней жизни

Ты сестрой моей была,

Грустная кукушка…

***

Дерево – на сруб…

А птицы беззаботно

Гнездышко там вьют!

***

Я в тени прилег.

За меня толчет мой рис[131]

Горный ручеек.

***

Ветки слив в цвету!

Сноп лучей луна бросает:

«Эту укради!»

***

Стаи диких гусей на жнивье[132]…

И сегодня вновь не дочтемся

Мы в нашей деревне людей.

***

О, с какой тоской

Птица из клетки глядит

На полет мотылька!

***

По дороге не ссорьтесь,

Помогайте друг другу, как братья,

Перелетные птицы!

***

На смерть маленького сына

Наша жизнь – росинка.

Пусть лишь капелька росы

Наша жизнь – и все же…

***

О, если б осенний вихрь

Столько опавших листьев принес,

Чтобы согреть очаг!

***

Красная луна!

Кто владеет ею, дети,

Дайте мне ответ!

***

Тихо, тихо ползи,

Улитка, по склону Фудзи

Вверх, до самых высот!

***

В зарослях сорной травы,

Смотрите, какие прекрасные

Бабочки родились!

***

Я наказал ребенка,

Но привязал его к дереву там,

Где дует прохладный ветер.

***

Большой Будда в Камакура[133]

Будда в вышине!

Вылетела ласточка

Из его ноздри.

***

Роса так быстро исчезла,

Как будто ей делать нечего

В нашем нечистом мире.

***

Не знаю, что за люди здесь,

Но птичьи пугала в полях —

Кривые все до одного!

***

Наблюдаю бой между лягушками

Эй, не уступай,

Тощая лягушка!

И́сса за тебя.

***

Печальный мир!

Даже когда расцветают вишни…

Даже тогда…

***

Так я и знал наперед,

Что они красивы, эти грибы,

Убивающие людей!

***

Быстро полетели!

Крылья выросли у денег[134]

На исходе года.

***

А сколько дней

Катился вниз этот плод хурмы

К подножью холма?

***

В Сотóгахама[135]

Знайте, отныне

Вы – дикие гуси Японии…

Спите спокойно!

***

Вишен цветы

Будто с небес упали —

Так хороши!

***

О да, я знаю, это по мне

Колокол вечерний звонит,

Но в тишине прохладой дышу.

***

Ой, не бейте муху!

Руки у нее дрожат…

Ноги у нее дрожат…

***

Олень лениво стряхнул

Бабочку со своей спины

И задремал опять.

***

Не гоните прочь

Овода, – он прилетел

Навестить цветы.

***

Муравьиная тропа!

Ты откуда к нам идешь?

Из-за облачной гряды?

***

Всем сердцем я чту,

Отдыхая в полдневный жар,

Людей на полях.

***

О, до чего мне стыдно

Слушать, лежа в тени,

Песню посадки риса!

Примечания

1

Луна – путеводный знак… – В 1664 г. поэт и литератор Мацуэ Сигэёри в составленном им сборнике «В горах Саё-но Накаяма» впервые опубликовал два стихотворения Басё. Это хокку – одно из них. Оно связано со следующими строками из пьесы театра Но «Волшебник-тэнгу с горы Курамá»: «Вечерний сумрак остался // Лишь среди вишен в цвету. // Закатный колокол слышен, // Ночь застигает нас! // Курамá глубины темны, // Но на горной дороге // Цветы – путеводный знак – // „Сюда пожалуйте“, – просят!» (пер. В. С.). Шуточное или «снижающее» переосмысление классических строк или образов свойственно поэзии того времени. Басё рано начал уходить от литературной игры как таковой. Данное стихотворение, представляющее собой, казалось бы, лишь измененную цитату (с игрой слов в оригинале третьего стиха), является в полной мере созданием Басё.

2

Гора Хацусэ́ – Цветущие вишни Хацусэ воспевали в старину знаменитые поэты. Теперь, сетует Басё, это всего лишь место бездумного веселья.

3

Саё-но Накáяма (Сая-но Накаяма) – горы в провинции Тотоми (на юге совр. префектуры Сидзуока). Вступление к стихотворению и его первая строка связаны со следующими стихами Сайгё: «Разве подумать я мог, // Что вновь через эти горы // Пойду на старости лет? // Вершины жизни моей, // Сая-но Накаяма».

4

Принес бы на веере в город тебя… – В Японии существовал обычай подносить подарки на белом веере.

5

Ри – мера длины, равная 3,927 км.

6

Новогоднее утро – Новый год (лунный) считался началом весны. Он был переходящей датой и приходился на конец января – начало февраля. В новогодний праздник ставят у ворот украшения из сосновых веток. В пору написания этого стихотворения Басё исполнилось тридцать лет.

7

«Трава забвенья» – поэтическое название травы «ябукандзо» (у нас: лилейник, краснодев).

8

Машут, словно ковыль… – Ковыль, точнее, мискант китайский (miscanthus sinensis), – высокая трава. По-японски она называется сусуки или обана (когда на ней появляются колосья в виде легких пушистых метелок серебристого цвета). Это один из образов осени. Например, в стихах Тайра-но Канэмори (ум. в 990 г.): «Прохожего путника // Словно манит в поле ковыль // Цветами пушистыми: // Вот здесь эту ночь проведи, // Отдохни до утра от дорог!» (пер. В. С.). В хокку Басё созревшие колосья ячменя колышутся волной, напоминая ковыль под ветром, и будто зовут к себе долгожданную кукушку. См. стихотворение «Некого больше манить…»

9

Фукагава – в то время окраина г. Эдо (Токио).

10

Чанъань – столица Китая в эпоху Тан. Здесь в несколько измененном виде приводятся слова поэта Гу Куана, сказанные будущему великому поэту Бо Цзюй-и (772–846), когда тот приехал в столицу (см. Бо Цзюй-и. Стихотворения, пер. Л. Эйдлина, с. 3).

11

Надпись на картине. – Цветы мукугэ́ – hibiscuc syriacus (сирийская роза). Это хокку должно было вызывать в памяти стихотворение Ямабэ-но Акахито (VIII в.) из антологии «Син-кокинсю» (1205 г.): «Верно, у знатных людей, // Здесь, во дворце многоверхом, // Отдохновенья пора?! // Весь день их украшены шапки // Ветками вишен расцветших» (пер. B. C.). Простой полевой цветок (лиловый, алый или белый, на переходе от лета к осени) в подтексте контрастирует с прославленной сакурой. Но содержание стихотворения к этому скрытому сравнению не сводится.

12

Мой друг Рикá прислал мне в подарок… – Рика – ученик Басё в ранний период его поэтической деятельности в городе Эдо. Уроженец города Исэ. Биографических данных о нем почти не сохранилось, однако подарок, о котором говорится в пояснении к стихам, сделал его знаменитым. Подаренные весной 1681 г. саженцы банановой пальмы (басё) разрослись, и дом поэта стал называться Банановой кельей (Басё-ан). Так в конце концов возник самый известный поэтический псевдоним поэта.

13

Поймаешь – // Растают без следа. – Мальки так прозрачны, что кажутся поэту льдинками: вот-вот растают…

14

Горные розы (kerria japonica), так же как и цветы сурепки, ярко-желтого цвета. Но горные розы прославлены старинными поэтами, а полевой цветок, кажется, никто не замечает.

15

В первый «день Змеи». – Имеется в виду первый день под знаком Змеи третьего месяца по лунному календарю, т. е. третий день третьей луны, когда справлялся один из популярнейших весенних праздников хина-мацури, или праздник кукол. Истоки его – в глубокой древности. К этому дню заканчивался целый ряд сельских работ, предварявших посадку рисовых ростков на основное поле. Благополучие их было связано с непременными обрядами магического очищения. Из бумаги вырезали «хина» – фигурки, изображавшие людей. Ими обтирали тело, «перенося» на них скопившуюся скверну и возможные несчастья. Бумажным фигуркам творились приношения яствами и рисовым вином. После чего их выбрасывали в текучую воду или сжигали. В эпоху Басё «хина» изготовляли уже из глины или из дерева и хранили в домах, как часть убранства. В данном хокку изображаются крестьяне, собирающие улиток на полях, залитых водой. Улиток отваривали, добавляли дикий лук-резанец и острую соевую приправу и «приносили в жертву» куклам-хина. В стихотворении содержится скрытое сравнение «ловцов улиток» с рыбачками, которые предаются любимому развлечению – собиранию моллюсков на морском берегу: дело в том, что третий день третьей луны сопровождался большим отливом на море. Волны уходили далеко к горизонту, обнажая дно со всем его обилием.

16

Чудится мне, в дальнем царстве У… – У – одно из трех древних царств Китая (пало в 473 г. до н. э.). Басё представляет себя бредущим зимою по дороге в царстве У.

17

Старик Ду Фу – китайский поэт. В последней строке данного хокку цитируются слова из стихотворения Ду Фу «На самой высокой башне крепости Боди», а всё хокку в целом есть своеобразное обобщение осенней темы у Ду Фу, в особенности «Восьми стансов об осени», позднего творения китайского поэта. В стихах Басё немало прямых откликов на строки Ду Фу. Но, как заметил японский филолог Ёсикава Кодзиро, много важнее общее воздействие Ду Фу на поэзию Басё. Расцвет творчества Ду Фу приходится на смутное время в истории Китая. Судьба поэта сложилась трагически, он был скитальцем, знал нищету, холод и голод. В последние годы жизни он не имел постоянного пристанища. Он и умер в пути. Бедствия страны, сочувствие к несчастьям простых людей, неразделимые с его собственными бедами, пронизывают его поэзию, полную небывало дерзких лирических прозрений и в то же время насыщенную приметами «низкого» быта, языковым прозаизмом. Басё, по сути дела, открыл поэзию Ду Фу для японцев.

18

«Но крысе водяной немного надо…» – Басё намекает на слова китайского философа Чжуан-цзы: «Цапля даже в дремучем лесу может свить гнездо только на одной ветке дерева. Водяная крыса даже из большой реки не может выпить больше того, что вместит ее живот». Иначе говоря, каждый будь доволен своим уделом. Басё переосмысливает эту истину иронически.

19

Ответ ученику. – Своего рода отповедь Такараи Кикаку (1661–1707), одному из первых учеников Басё, талантливому поэту, написавшему: «Я – светлячок полуночный. // Мне слаще всего полынь // У хижины одинокой».

Намекая на известную пословицу «У каждого свой вкус, иной червяк и полынь ест», Кикаку утверждал за поэтом право на исключительность.

20

Где же ты, кукушка? – Обычно кукушка начинает петь в начале четвертой луны, первого летнего месяца года. Поэт шутливо призывает птицу последовать примеру дерева сливы, зацветающего в первом месяце нового года. См. стихотворение «Далекий зов кукушки…»

21

Но мутное вино мое бело… – Поэт имеет в виду самый дешевый сорт рисовой водки (сакэ). Предисловие к этому стихотворению – цитата из стихов Бо Цзюйи.

22

Сэмпу – отец ученика и друга Басё, поэта Сампу. Благодаря Сэмпу, который был состоятельным торговцем рыбой и любителем поэзии, Басё обрел домик на окраине Эдо (Токио), знаменитую впоследствии Банановую хижину.

23

В доме Кавано Сёха… – Кавано Сёха был мастером чайной церемонии. Эстетика чайных церемоний была направлена на то, чтобы заставить забыть о «суетном мире».

24

Вот здесь он тоже отдыхал в тени. – Басё имеет в виду Сайгё.

25

Смотрю в окно после болезни. – Каннон – божество милосердия, подательница благ. Может быть, поэту виден храм Каннон в Асакуса, см. стих. «Облака вишневых цветов…».

26

Памяти друга. – Здесь Басё обращается к старинной танке поэта-государя Сутоку-ин (1119–1164): «Снова к корням цветы, // К старым гнездовьям птицы // Возвращаются в свой черед. // Но куда же весна уходит, // Никто еще не изведал» (пер. B. C.).

27

Звон колокольный доплыл… Из Уэ́но // Или Асáкуса. – Уэно, Асакуса – разные районы города Эдо. Цветут вишни, в воздухе стоит дымка, даже звон колокола кажется смутным, приглушенным. Не поймешь, где он прозвучал.

28

Майские льют дожди. – Месяц май (имеется в виду пятый месяц лунного календаря: «сацуки» – месяц «ранней рассады» риса) в Японии – время сезонных дождей (самидарэ).

29

Другу, потерявшему мать. – Стихи, сочиненные на поминальном собрании в тридцать пятый день по смерти матери поэта Кикаку.

30

В белом цвету плетень. – Ранним летом распускаются белые гроздья диких цветов унохана. В старинной поэзии сияющие белизной соцветья – образ спокойной радостной полноты жизни. Но в некоторых танка – унохана выступают как метафора свежевыпавшего снега или полотен некрашеного холста, который выбеливают под солнцем, или же как сравнение с лунным светом (как, например, в стихотворении Сайгё). Наконец, белый цвет в Японии – цвет траура. Таким образом, время дня в этом хокку – вечерние сумерки, в них мерцает холодом цветущий белый плетень: знак скорби, охватившей дом.

31

В похвалу поэту Рикá. – В «Трех тетрадях» («Сандзоси», 1702, опубл. 1770) Хаттори Дохо (1657–1730), ученика Басё, приводится воспоминание Басё об этом стихотворении: «Речь идет об одном моем ученике. Он понимал смысл необыкновенного в искусстве поэзии, и я написал и послал ему эти строки». Хаттори Дохо поясняет, что способность эта заключается в умении выразить нечто необыкновенное с помощью «таких же (простых и обыкновенных) вещей», как в хокку самого Басё, обращенном к Рика.

32

Праздник Бон миновал. – Буддийский праздник поминовения душ Бон (Урабон) справляется в середине седьмого месяца по лунному календарю. По вечерам в деревнях устраивают веселые пляски, зажигают фонари и делают приношения душам умерших предков.

33

Мыс Ирагодзáки – южная оконечность полуострова Ацуми в нынешней префектуре Айти. В старинной японской поэзии было принято воспевать ястребов на этом мысе во время их осеннего перелета на юг. Там же в изгнании жил один из близких друзей Басё поэт Тококу (1660–1690).

34

Зимнее дерево сливы – символ мужества и терпения. Цветы сливы расцветают раньше других цветов, нередко, когда еще не сошел снег.

35

Мост над рекой Сэта. – Мост длиной около 356 метров был переброшен через реку в месте ее истока из озера Бива.

36

Ловля светлячков над рекой Сэта. – Ловля светлячков над рекой – одно из любимых летних увеселений в Японии. Поэт только что любовался вишнями, он словно видит еще их перед собою, и светлячки чертят огнем вдоль этой воображаемой картины.

37

Смотрю ночью, как проплывают мимо рыбачьи лодки с корморанами. – Ловля рыб с помощью прирученных корморанов происходит ночью при свете огней. Кормораны (обычно на лодке их двенадцать) ныряют с лодки в воду и достают рыбу своему хозяину, который удерживает их при помощи длинных поводков. Чтобы помешать ловчим птицам заглотить рыбу, на шею им надевается кольцо. По окончании охоты кольцо снимается, и кормораны получают свою долю добычи.

38

На горе «Покинутой старухи». – С этой горы (Обасутэ-яма) в ночь полнолуния открывается красиво освещенный ландшафт. Название ее связано с легендой: в древности один человек, поддавшись злобным наговорам жены, отнес свою старую тетку, заменившую ему родную мать, на пустынную гору и покинул ее там; но, увидев, как взошел над горою чистый лик луны, раскаялся в содеянном и поспешил принести старуху обратно домой. (В. М.) Однако хокку Басё восходит не к этой легенде, имеющей во всех своих вариантах благополучный конец, а к пьесе театра Но «Обасутэ», написанной Дзэами. В ней, едва этот человек хочет пойти забрать старуху, жена становится у него на пути. Можно легко представить себе сильное драматическое воздействие этой сцены. Хокку Басё соткано из стихов пьесы Дзэами.

39

Горы Кисó находятся в нынешней префектуре Нагано. В старину там проходила одна из важнейших дорог Японии, связывавшая центр страны с ее северными областями.

40

Император Нинтоку – японский легендарный «добрый государь». Ему приписывается песня, помещенная в антологии «Синкокинсю». В ней он выражает свою радость при виде того, как во время праздника, согласно новогоднему обычаю, во всех дворах курятся дымки очагов. В стихотворении Басё слышится упрек по адресу современных ему правителей страны.

41

Другу. – В оригинале: первый лист павлонии, примета осени.

42

«Женская краса» (яп. оминаэси) – валериана, высокий ярко-желтый осенний цветок.

43

Омовение в реке. – Древний обряд очищения от скверны путем омовения совершался в шестом месяце по лунному календарю, т. е. в разгар лета.

44

Ядом дышит скала. – В префектуре Тотиги есть скала, возле которой из земли выходит ядовитый газ, убивая птиц и насекомых. Согласно легенде, в эту скалу обратилась убитая лисица. Поблизости поставлен камень с высеченным на нем стихотворением; традиция приписывает его Басё: «Облака одни // Могут пролететь в небесной вышине // Над тобой, скала».

45

Застава Сиракава находилась в провинции Ивасиро возле современного г. Сиракава (префектура Фукусима). Сооруженная еще в древности для защиты от воинственных жителей, населявших северо-восток и север острова Хонсю, она была одним из важнейших стратегических пунктов японского государства в эпоху Хэйан (IX–XII в.). Пройдя заставу, путник вступал в суровый край, называвшийся в старину Митиноку.

46

На старом поле битвы. – Возле города Хираидзуми (совр. префектура Иватэ) на берегу реки Коромогава на холме Такадати были развалины замка, принадлежавшего герою феодальных войн Минамото-но Ёсицунэ (1159–1189). Он сыграл решающую роль в победе клана Минамото над кланом Тайра. Преследуемый старшим братом, военным правителем Японии сёгуном Ёритомо, он бежал в эти места и нашел приют у главы дома северных Фудзивара – Хидэхира. Но после смерти Хидэхира его сын Ясухира, опасаясь мести сёгуна, напал на Ёсицунэ. Замок Такадати был разрушен, а Ёсицунэ погиб. Ёритомо не удовлетворился этим и, желая избавиться от опасных владетелей и захватить их земли, двинул туда свои войска. Северные Фудзивара – в трех поколениях владетели этих земель – были разбиты и уничтожены.

Это стихотворение было опубликовано при жизни Басё. Оно вошло в антологию «Соломенный плащ обезьяны» («Сарумино», лето 1691 г.) под заглавием «В замке Такадати, в северном краю Осю». Для современников этого было достаточно: весь круг историко-литературных ассоциаций сразу возникал в их памяти. В дневнике «По тропинкам Севера», изданном посмертно, перед этим стихотворением говорится: «Блеск и цветение трех поколений… Все исчезло, как один короткий сон. Развалины Главных ворот Такадати – здесь, рядом, в одном ри от меня. На месте дворца Хидэхира кое-где возделаны поля среди пустоши, и только гора Золотой Петух по-прежнему та же над бывшим дворцовым садом. Но прежде всего туда, где стоял Такадати! Я поднимаюсь: внизу протекает река Китаками, большая река, катящая воды из края Намбу. Река Коромо обегает кругом замок славного Идзуми и под Такадати впадает в большую реку. Руины домов Ясухира и его сородичей находятся в тылу заставы Коромогасэки. Как я понимаю, эти укрепленные усадьбы прикрывали проходы в город из Намбу и хранили его от вторжений северных эдзо. Несравненно достойнейшие, безупречные воины заперлись в стенах Такадати, но их громкая слава длилась не дольше мгновения, поросла густой высокой травой. „Обрушилось царство, а горы и реки остались. В замке с весною одна трава зеленеет… Увы, это так! Я сидел, подстелив под себя дорожную шляпу, совсем позабыв о времени, и слезы лились из моих глаз“».

Среди многих комментариев к этому стихотворению стоит выделить слова Окадзу Торасукэ («Оку-но хосомити-но синкэнкю», Токио, «Сёсэйдо», 1926 г.). Поясняя последнюю фразу главы, он писал:

«Поскольку дело происходит летом, можно было сесть прямо на траву, но поскольку это пора дождей пятой луны, он, чтобы уберечься от сырости, подкладывает под себя дорожную шляпу. Это действительная картина». Когда Окадзу писал эти строки, он не мог знать дневника поэта Сора, сопровождавшего Басё в его странствии. «Путевой дневник Сора», найденный и опубликованный в 1943 году, – подённые записки, они подтверждают, что дожди тогда в самом деле шли. Тем более впечатляет чутье комментатора, владевшего еще традиционным пониманием текста, соединявшим недоступные нам наивность и тонкость. В последней фразе главы перед нами – автопортрет Басё, сделанный с присущим ему лаконизмом. Басё пришел в Хираидзуми в тринадцатый день пятой луны. Дорога туда была трудной. Он чуть не заблудился в пути, ночевал в какой-то бедной хижине и с рассветом отправился дальше. Он устал. Однако желание добраться до Хираидзуми, места старинных битв, о которых говорилось в стихах Сайгё, превозмогло усталость. И все же, взойдя на Такадати, он, вероятно, вскоре был вынужден сесть. В отличие от записок Сора, «По тропинкам Севера» – не подённая запись, а литературный текст. Басё работал над рукописью несколько лет, но эта деталь запомнилась и осталась в тексте. Атмосферу того дня в Хираидзуми «дорожная шляпа» помогает понять не меньше, чем вся остальная проза главы. Между тем Окадзу Торасукэ пишет: «…и однако я считаю, что при всей известности это хайку не принадлежит к шедеврам Басё». Почему? Потому что «в нем говорится о том же, о чем говорилось во многих стихотворениях древних китайских поэтов». Наивное замечание Окадзу заставляет тем не менее задуматься. Ведь проза главы начинается и заканчивается цитатами, содержание и некоторые слова которых близки трехстишию Басё. «Все исчезло, как один короткий сон» – здесь намек на знаменитый китайский рассказ на тему: пока варилось просо (есть новелла эпохи Тан «Волшебное изголовье» Шэнь Цзицзи, VIII в., где особенно хорошо изложен этот сюжет). Некий честолюбивый юноша уснул на постоялом дворе, и пока рядом хозяин двора варил просяную кашу, он успел прожить во сне целую жизнь со взлетами и падениями. «Обрушилось царство…» – это действительно чуть измененные строки стихотворения Ду Фу «Гляжу на весну».

Один позднейший комментатор (Ямамото Кэнкити, в кн.: Басё, т. 1, «Синтёся», 1959 г.) сопоставляет хайку Басё со строками из «Песни Какиномото-но Хитомаро, сложенной им, когда он проезжал заброшенную столицу в Оми» (VIII в.): «…Но когда взгляну кругом // На места, где был дворец, // А теперь один туман // Заслоняет солнца луч // В дни весны, // И все вокруг // Густо, густо заросло // Свежей вешнею травой. // Как душою я скорблю!» (пер. А. Е. Глускиной). Ямамото Кэнкити вспоминает также стихи буддийского псалма, с которых начинается «Повесть о доме Тайра» (конец XIII – первая половина XIV в.), одним из героев которой был Минамото-но Ёсицунэ: «Голос колокола в обители Гион // звучит непрочностью всех человеческих деяний. Краса цветов на дереве Сяра // являет лишь закон: „живущее – погибнет“. // Гордые – недолговечны: // они подобны сновидению весенней ночью. // Могучие – в конце концов погибнут: // они подобны лишь пылинке перед ликом ветра» (пер. Н. И. Конрада). Неслучайна в переводе Веры Марковой интонация стихотворения: если читать его медленно, она сродни мерным ударам колокола: там, где исчезли герои…

И в тексте прозы этой главы, и в стихотворении имеется ключевое слово. По-японски оно звучит как ато, по-русски переводится словом «след» во всей его многозначности. Именно по этой причине оно нигде не переведено прямо. «След» (цзи) – одно из важнейших понятий у Чжуан-цзы, связанное у него с мыслью о сокрытой сути подлинного бытия (см. об этом в кн. В. В. Малявина «Чжуан-цзы». М.: Наука, 1985. С. 168).

Таким образом, Окадзу Торасукэ прав, и в хайку Басё нет ничего нового? Прав, поскольку стихи говорят об известном всем и каждому. Басё сделал немногое, он высказал это с полнотой и совершенством. Слезы поэта в конце прозаической части главы обладают такой же подлинностью, как и дорожная шляпа, которую он подстелил, чтобы уберечься от сырости и не разболеться вконец.

47

Могáми – судоходная река с очень быстрым течением, впадает в Японское море возле гавани Саката.

48

Там, где родится поток… – В Японии лед на лето сохраняют в земле. Басё ищет такой ледник у истоков ручья, но внезапно обнаруживает, что ива начала поиски раньше его.

49

Праздник «Встречи двух звезд» (по-японски «Танабата»).

50

…до острова Сáдо, // Стелется Млечный Путь. – Остров Садо находится в Японском море. Поэту кажется, что Млечный Путь протянулся к острову, словно мост.

51

Арисó – старинное название залива в провинции Kaгa, ныне залив Тояма в одноименной префектуре. Название Арисо встречается в древней японской поэзии и потому богато поэтическими ассоциациями.

52

Косуги Иссё (1653–1688) – поэт и чаеторговец, жил в городе Канадзава.

53

Равнина Мусáси сравнительно велика для гористой Японии. На ней расположен город Эдо (Токио).

54

Шлем Санэмори. – Сайто Санэмори – знаменитый воин XII в. В легенде о нем рассказывается, что, будучи уже семидесятилетним старцем, он выкрасил свои волосы в черный цвет, перед тем как идти на битву. В храме Тада города Комацу провинции Kaгa (совр. префектура Исикава) хранится как реликвия шлем Санэмори, который он надел перед своим последним сражением.

55

Белее белых скал… – Старая поэтическая традиция в Японии связывает с осенним ветром представление о белом, мертвенном цвете.

56

Бухта Цурýга находится на юге современной префектуры Фукуи. В Японии весьма распространена легенда о затонувшем колоколе, который не удается поднять со дна моря, озера или реки. В стихотворении изображена картина темной осенней ночи во время дождя.

57

Продавец бонитов идет. – Здесь имеются в виду первые бонито в новом сезоне (яп. кацуо, полосатый малый тунец), которые ценились весьма высоко и были очень дороги.

58

Нищий в толпе. – Поэт хочет сказать, что под лохмотьями нищего может скрываться человек необыкновенный.

59

Голос шепчет молитвы. – Поэт приходит к могиле Минамото-но Томонага, павшего от руки своего отца Минамото-но Ёситомо во время феодальной междоусобицы годов Хэйдзи (1159–1160).

60

Вернись, тебе покажу я… – Обращено к поэту Роцу, отличавшемуся неровным характером. Басё удалось убедить его отказаться от пути профессионального нищего.

61

Озеро Ниó (Бива) – самое большое озеро Японии, известное своей красотой.

62

Жаворонок поет, и трель его звучит как флейта, а крик фазана – как удары барабана; получается своего рода оркестр.

63

Гора Микáса находится у города Нара; отражая звуки, она будто бы откликается на голоса прохожих.

64

Алые сливы в цвету… – Женщины высшего сословия были скрыты от чужого взора разными завесами.

65

Замешался в груду креветок // Одинокий сверчок. – Рисунок на спине сверчка напоминает узор на панцире креветки, поэтому отличить сверчка среди креветок нелегко.

66

Один мудрый монах сказал… – Стихотворение направлено против «мыслителей», часто и не к месту повторяющих давно уже не новые слова о быстротечности человеческой жизни.

67

Семизвездие – созвездие Большой Медведицы.

68

Сугияма Сампу (1647–1732) – житель Эдо, придворный поставщик рыбы, один из наиболее даровитых учеников Басё.

69

Песок заскрипел на зубах… – Это неприятное чувство вызывает у поэта еще более неприятные ассоциации.

70

Мандзай – странствующий певец, исполнявший новогодние песни и пляски.

71

Ждем восхода луны. – В Японии это праздничный народный обычай. Здесь речь идет о первом месяце года по лунному календарю – уже зацветают деревья сливы. См. предыдущее стихотворение.

72

Тимаки – рисовая начинка, завернутая в листья бамбука; праздничное кушанье.

73

В летний зной. – «Безводный месяц» – старинное название шестого месяца года по лунному календарю.

74

Соленое мясо кита. – Имеются в виду особым образом приготовленные кусочки подкожного жира кита, их вываривали в кипятке и ели, макая в острую приправу. Это простонародное лакомство было светлого (льдистого) цвета, что навевало поэту мысль о прохладе. Здесь слышится также легкая усмешка над традиционными сравнениями, столь ценимыми в классической танка.

75

Шестнадцатая ночь. – Автор имеет в виду полнолуние восьмого лунного месяца. Люди торопятся сварить креветок, чтобы успеть полюбоваться восходом осенней луны.

76

Храм Укимидó (Плавучий храм) выстроен на берегу озера Бива таким образом, что кажется, будто он плывет по воде.

77

Стропила моста поросли // «Печаль-травою»… – Имеется в виду знаменитый мост над рекой Сэта. Печаль-трава – род папоротника (davallia dullata).

78

В маленькой клетке подвешен // Пленный сверчок. – В Японии и Китае стрекочущих насекомых (сверчков, цикад) держат в доме в маленьких клетках, как певчих птиц.

79

«Праздник хризантем» – один из самых популярных праздников, отмечается в девятый день девятого месяца по лунному календарю. Культ хризантемы возник в Японии в древности под влиянием китайских верований. Хризантема была связана у китайцев с магией долголетия: испивший росу с хризантем обретал вечную юность. Вино с лепестками хризантем, подносимое в день «двойной девятки», означало пожелание долголетия, отвращало несчастья и болезни. В Японии в эпоху Хэйан был обычай обтираться утром в этот день ватой, впитавшей ночную росу хризантемы, чтобы удалить с себя «старость года». Яркий эпизод, связанный с этим обычаем, есть в «Дневнике Мурасаки-Сикибу». В предисловии к данному стихотворению Басё говорится, что в девятый день девятой луны поэт Отокуни, один из его поздних учеников, прислал ему бочонок вина. В комментарии Като Сюсон высказывается предположение, что Басё мог вспомнить при этом следующий эпизод из жизнеописания великого китайского поэта Тао Юань-мина (365–427): «Как-то раз в девятый день девятого месяца он вышел из дому в кусты хризантем и долго сидел там с полными руками цветов, пока вдруг не прибыл посланец с вином от Хуна (Ван Хуна, правителя провинции Цзянчжоу). Он тут же стал пить и, лишь опьянев, вернулся домой» (см. Эйдлин Л. Тао Юань-мин и его стихотворения. М., 1967. С. 26). С образом хризантемы, «гордой по природе, прелестной по краскам, благоухающей с вечера» (см. указанное издание), связаны многие стихотворения Тао Юань-мина. Басё хорошо знал творчество китайского поэта.

80

Расёмон – название южных городских ворот в городе Киото. Они были воздвигнуты в начале IX в. и были по тому времени значительным архитектурным сооружением, но стояли они в пустынном месте, скоро обветшали, и про них в народе было сложено много страшных легенд. Ворота Расёмон считались прибежищем демонов и разбойников. См. одноименную новеллу Акутагава Рюноскэ.

81

К северу от суетного мира… – Отшельники в Японии обычно селились в северных горах.

82

Звездная осень. – Семь месяцев и семь дней из возраста старой женщины наводят на мысль о празднике «Встречи двух звезд», который отмечается в ночь на седьмой день седьмой луны, а значит – и о множестве звезд Небесной реки (Млечного Пути). Седьмой месяц по лунному календарю – первый осенний месяц. Стихотворение – нелегкое для понимания. С числом «семь» связано число семи осенних трав, воспеваемых в поэзии «Манъёсю», причем хаги, как пишет А. Е. Глускина, самый характерный образ осени.

83

Зимний день. – В средневековой Японии бродячие монахи просили подаяния, вызывая хозяев из дома ударами в маленький гонг.

84

Памяти друга, умершего на чужбине. – Речь идет о Ромару (поэтический псевдоним мастера красильного дела Дзуси Сакити), с которым Басё подружился, путешествуя в середине 1689 г. в окрестностях горы Хагуро, одной из трех знаменитых вершин провинции Дэва (север Хонсю, совр. префектура Ямагата). Он рассказал об этом в книге «По тропинкам Севера» (где дважды назвал его имя, что очень много, учитывая сжатость прозы «хайбун»). Последний раз они виделись в Эдо осенью 1692 г. Басё вспоминает, что Ромару говорил о траве «токи» (букв.: «нужно вернуться»), а это характерный образ в стихах китайских поэтов, посвященных тоске по родным местам. Ромару, уроженец Дэва, умер в Киото, т. е. на юго-западе Хонсю, а значит, «на чужбине». Он скончался в начале 1693 г.)

85

Обезьяна толпу потешает… – В Японии существует обычай во время новогоднего праздника водить по городу обезьяну. Для потехи на нее надевали обезьянью маску. Люди смеялись, не замечая, что и они, нарядившись к празднику, тоже, в сущности, ничуть не изменились.

86

Исчезло черное платье из перьев… – Согласно древней китайской легенде, отшельники-чародеи могли летать на журавлях.

87

Мацукурá Ранрáн (1647–1693) – один из учеников Басё и его ближайший друг. Самурай по происхождению, он оставил службу и поселился в Эдо, чтобы изучать поэзию под руководством мастера.

88

Тодзю́н (умер в 1693 г.) – отец Кикаку (см. коммент. 105).

89

«Птицы сорокалетья» (сидзюкара – японские большие синицы). – Сорокалетие считается в Японии «первой старостью».

90

Праздник Эбисукó справляется двенадцатого числа десятого месяца по лунному календарю в честь Эбису, бога-покровителя торговли. Вид убитой утки печально контрастирует с веселым оживлением на торговых улицах города.

91

Давно обветшала сосна… – т. е. стерся рисунок на ширме в обедневшем доме.

92

Повсюду пестики стучат. – Стук пестиков означает, что всюду в домах готовят моти – новогодние лакомства из вареного риса, который толкут в ступке пестиками.

93

Канó Мотонóбу (1476–1559) – знаменитый художник, сочетавший в своей живописи традиции японского искусства с китайским классическим стилем Сунской эпохи. Так как в Японии было принято расплачиваться с долгами к Новому году, то появление в лавке картины кисти Кано Мотонобу могло говорить только о разорении какого-то богатого дома.

94

Четыре простые чашки. – Имеется в виду набор чашек типа пиал для различных кушаний; таким набором пользуется и один человек.

95

На пути в Сурýга… – Суруга – название старой провинции в центре Японии (ныне префектура Сидзуока), славившейся производством чая. Басё сложил это стихотворение во время своего последнего путешествия, в 1694 г.

96

О́и – река длиной в 120 км, впадает в залив Суруга. В средневековой Японии запрещалось переправляться через нее на лодке или переходить ее по мосту. Можно было только переходить вброд или пользоваться услугами носильщиков. Это создавало большие трудности для путников, особенно во время дождей.

97

Сáга – в ту пору пригород Киото, известный своими бамбуковыми рощами. Басё остановился в Сага у своего ученика Ямэя и сочинил это хокку в честь гостеприимного хозяина.

98

Актер танцует в саду. – Актеры главных амплуа в старинном японском театре Но надевали маски. Басё написал это стихотворение в честь своего друга – поэта, исполнявшего песни и танцы Но. Басё был гостем в его доме.

99

Услышав о кончине монахини Дзютэ́й. – Во время своего последнего путешествия Басё получил грустную весть о смерти монахини Дзютэй (ее прежнее имя неизвестно), которая была подругой его молодости. Она скончалась в шестом месяце 1694 г. В свое время Басё дал приют ей и ее троим детям в своей Банановой хижине и заботился о них до самой своей смерти.

100

В капищах древней Нáры… – Город Нара, основанный в 710 г., до 784 г. был столицей Японии; славится древними храмами.

101

Сиба Сономэ́ (1664–1726) – талантливая поэтесса, жена врача в городе Осака, принимала поэта у себя в доме незадолго до его смерти.

102

Хаттори Рáнсэцу (1654–1707) – один из лучших учеников Басё; самурай низшего ранга, впоследствии монах, житель Эдо.

103

Тянется к северу // Вереница гусей… – Весной гуси улетают на север; туда же, к далеким горам, идут паломники, и поэту кажется, что гуси замешались в их толпу.

104

Уволили старых слуг. – Слуг в Японии обычно нанимали на год, от весны до весны.

105

Такараи Кикáку – Уроженец Эдо, сын врача, профессиональный учитель поэзии. Стал учеником Басё в возрасте 13–14 лет и скоро выдвинулся как самый яркий и оригинальный поэт его школы. Создал собственный новаторский стиль. Известно высказывание Басё, сравнившего его стихи с поэзией Фудзивара-но Садаиэ. В свете этих слов Басё понятно воздействие Кикаку на творчество Бусона (см. ниже).

106

А ведь раньше не было… – Иными словами, воздух так прозрачен, что видны даже невысокие холмы предгорья, точно они вдруг выросли там, где их раньше не было.

107

Дня не пройдет весной… – Это и следующее за ним стихотворение восхваляют оживленную торговлю в Эдо, где с треском разрывают шелка в лавках и даже продают в день по храмовому колоколу.

108

Камидзима Оницурá (1661–1738) – выдающийся поэт-новатор; в своих теоретических работах заложил новые основы поэтики хокку, требуя от него прежде всего жизненной правды. «Вне правды нет хокку», – утверждал Оницура.

109

Найто Дзёсó (1662–1704) – ученик Басё; самурай, впоследствии монах. Вел уединенную жизнь, посвященную поэзии и памяти учителя.

110

Спряталась в тени кумирни // Ослепленная сова. – В старину на дорогах Японии устраивались небольшие кумирни, под навесом ставилось изображение буддийского божества.

111

Листья потонули… – Оптический обман: сквозь прозрачную воду на дно падают тени листьев.

112

Хиросэ Идзэн (?–1711) – ученик Басё; странствующий поэт.

113

Над черной водою полей… – Имеются в виду рисовые поля, залитые водою.

114

Нодзава Бонтё (?–1714) – уроженец города Канадзава (в современной префектуре Исикава), ученик и друг Басё, врач в городе Киото; оставил много замечательных хокку; один из составителей поэтической антологии «Соломенный плащ обезьяны». Быстро прославился как поэт, но в 1693 г. Оказался замешан в преступлении и попал в тюрьму, затем был прощен, жил по большей части в Осака, писал стихи, но расцвет его творчества приходится на время общения с Басё.

115

«Нижний город» в Киото… – Первый стих в данном хокку принадлежит Басё. Мукаи Кёрай в своих записках («Кёрайсё») рассказывает: «Это стихотворение долго не имело „шапки“. То одну, то другую начальную строку предлагали все, во главе с Учителем. Наконец, было решено остановиться на этой „шапке“. Бонтё отозвался: „Ну что ж, пожалуй…“ Чувствовалось, однако, что он все еще не спокоен. Учитель сказал: „Бонтё! Ты, с твоим умением, надень „шапку“ сам. Если твоя строка окажется лучше, я больше никогда не произнесу ни одного стиха!“ Кёрай сказал: „Каждый знает, что эти „пять слогов“ хороши, но почему мы знаем, что никакие другие тут невозможны? Если бы некий поэт иной школы услышал то, что я говорю, он, наверное, живот надорвал бы со смеху и сложил сколько угодно начальных строк к этому хокку. И, напротив, то, что он почел бы хорошим и уместным, нам, сдается, представилось бы смешным и никуда не годным“» (пер. B. C.).

В хокку – так, как его задумал Бонтё – изначально заложен некий изъян. Дело в том, что вторая и третья строки уже представляют собой завершенное поэтическое произведение, образ уже создан и живет в них, поэтому еще одна строка словно бы и не нужна. Но она необходима, иначе не получится хокку. Отсюда раздумья Бонтё: склонный к отчетливой ясности деталей, он долго не может найти такую деталь. Не может он вполне принять и строку, предложенную Басё.

Киото делился в старину на две части. В «Верхнем городе» жила знать, это был район красивых и богатых построек, «Нижний город», располагавшийся к югу от Сандзё – Третьего проспекта, населяли люди среднего и низшего сословий, там теснились тихие, скромные улицы маленьких домиков. Все это заключено в «пяти слогах» Басё. Отталкиваясь от образа тишины, созданного в двух строках Бонтё, воображение Басё находит образ столь же конкретный, но рождающий множество ассоциаций, зрительных, звуковых и иных, неопределимых словесно, но заставляющих забыть о конкретности найденной детали – о названии места. Пять слогов как будто вбирают в себя строки, сочиненные Бонтё, они-то и придают им глубину. Бонтё, вероятно, не мог не почувствовать всего этого.

116

Фукуда Тиё (1703–1775) – родилась в провинции Кага, была женой бедняка. Рано овдовев и потеряв маленького сына, она постриглась в монахини и посвятила себя поэзии, которой занималась под руководством поэта Сико.

117

Сочиняя стихи. – Тиё в юности посетила одного приезжего поэта и просила его стать ее учителем. Тот дал девушке тему «кукушка» и заснул, а Тиё сочиняла стихотворение всю ночь. Услышав его утром, поэт был восхищен и сказал девушке, что она не нуждается в учителях.

118

Ёса Бусон (1716–1783) – родился в деревне Кэма провинции Сэттю. Подлинное имя его неизвестно. Есть основания предполагать, что он был сыном деревенского старосты. Рано осиротев, уехал в Эдо, где изучал поэзию и живопись. В 1751 г. переселился в Киото. Много путешествовал по Японии, прожил три года в живописной местности Ёса в провинции Танго. Название этой местности стало его прозвищем. Бусон – наиболее известный его поэтический псевдоним; как художник он подписывался иначе. Бусон создал новую оригинальную школу в поэзии, имел множество учеников. Оставил большое поэтическое наследие.

119

Отблески фонарика // На рукаве Цунá. – Цуна – имя знаменитой гейши в Киото. Держа в руке небольшой фонарь, разодетая в шелка, гейша идет ночью по городской улице.

120

Минó – соломенный плащ для защиты от дождя.

121

На празднике кукол. – В XVIII в., особенно со второй его четверти, «Праздник кукол» отмечался как праздник девочек.

В этот день из особого ящика извлекали особых, праздничных кукол, изображавших жизнь императора и его семьи: государя, государыню, их детей, свиту – в старинной парадной одежде, утварь и т. д. Но у одной из кукол слишком короткий нос… Наверное, мама-кукла не тянула ее за нос, приговаривая по обычаю: «Нос, расти, расти скорей!»

122

Вот из ящика вышли… – Стихотворение изображает чувства девочки. Раз в год вынимают из ящика пару кукол. Но разве можно их забыть? Эти стихи послужили эпиграфом к рассказу Акутагава Рюноскэ «Куклы-хина».

123

Небеса над Хэйанской столицей. – Хэйан – древнее название города Киото.

124

Змéя сразив мечом… – Стихотворение сочинено на тему древней легенды о том, как бог Сусаноо, изгнанный с небес за буйство, спустился на землю в стране Идзумо, победил восьмиглавого змея, который хотел пожрать прекрасную девушку, – и взял его пленницу себе в жены.

125

Чуть забрезжил рассвет. – См. коммент. к стих. Басё «Смотрю ночью, как проплывают мимо рыбачьи лодки…»

126

Уходят сразиться друг с другом… – Бродячие монахи часто становились грабителями на больших дорогах.

127

Статуя князя преисподней… – Князь Эмма (санскр. Яма) – божество индийского происхождения, верховный судья в царстве мертвых; изображается краснолицым демоном с торчащими изо рта клыками.

128

С лаем набросились псы – см. коммент. 32 о празднике Бон.

129

Кобаяси И́сса (1763–1827) – родился в горной деревне Касивабара уезда Ками-Миноти провинции Синано в семье крестьянина. Мать умерла, когда Исса был ребенком, а мачеха обращалась с ним так жестоко, что четырнадцати лет от роду ему пришлось идти «в люди». Он отправился в Эдо и долгие годы боролся там с нуждой. Только на склоне лет Исса смог получить свою долю наследства и жить в достатке. В Эдо Исса изучал хокку под руководством поэтов школы Кацусика, основатель которой, Ямагути Содо, был последователем Басё. Исса много странствовал, он оставил богатое поэтическое наследие: более шести тысяч хокку, дневники, шуточные стихи.

130

Цветет вишневым цветом // И на полях трава! – Трава в японской поэзии метафорически обозначает народ.

131

За меня толчет мой рис // Горный ручеек. – Картина крестьянского труда: вода горного ручейка приводит в движение небольшую мельницу.

132

Стаи диких гусей на жнивье… – Осенью, когда прилетают гуси, крестьяне уходят из деревни в город на заработки.

133

Большой Будда в Камакура. – В старинном городе Камакура находится бронзовая статуя Будды (Дайбуцу) высотой 15 метров; создана в 1252 г. выдающимся мастером Оно Гороэмоном.

134

Крылья выросли у денег // На исходе года. – В Японии, как и в Китае, существовал обычай расплачиваться с долгами в конце года.

135

Сотогахама – место на северо-западном побережье Муцу, куда раньше всего прилетают дикие гуси с азиатского континента.

Content

Басё, Исса, Бусон, Идзэн и др
Хокку. Японская лирика
Плакучей ивы тень…
Сборник стихотворений

Предисловие

Мацуо Басё 松尾芭蕉 (1644–1694) поэт, теоретик стиха, основоположник поэтического жанра хокку, создатель целой эстетической школы японской поэзии

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Мукаи Кёрай 向井 去来 (1651–1704) друг и ученик Басё, один из лучших поэтов его школы, автор поэтического трактата «Кёрайсё» (1702), посвященного поэтическим принципам Басё

***

***

***

***

***

***

***

***

Хаттори Рáнсэцу 服部 嵐雪 (1654–1707) один из лучших учеников Басё, самурай низшего ранга, впоследствии принявший постриг

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Такараи Кикáку 宝井 其角 (1661–1707) поэт, один из самых ярких учеников Басё, профессиональный учитель поэзии

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Камидзима Оницурá 上島鬼貫 (1661–1738) поэт-новатор, в своих теоретических работах заложил новые основы поэтики хокку

***

***

***

***

Найто Дзёсó 内藤 丈草 (1662–1704) поэт, ученик Басё, самурай, впоследствии монах, посвятивший жизнь памяти учителя

***

***

***

***

***

***

Хиросэ Идзэн 広瀬 維然 (?–1711) странствующий поэт, ученик Басё

***

***

***

Нодзава Бонтё 野沢 凡兆 (?–1714) поэт, талантливый ученик Басё, известен своей пейзажной лирикой

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Фукуда Тиё 福田 千代 尼 (1703–1775) наиболее значительная фигура среди женщин-хайдзинов, ученица поэта Сико, последователя Басё

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Ёса Бусон 与謝蕪村 (1716–1783) поэт, мастер хокку, основатель собственной поэтической школы, известен также как писатель, эссеист и художник

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Кобаяси И́сса 小林 一茶 (1763–1828) поэт, мастер хокку, представитель школы Кацусика

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Примечания