Анатолий Гаврилович Ильяхов

Цицерон. Поцелуй Фортуны

© Ильяхов А.Г., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Об авторе

Анатолий Гаврилович Ильяхов, автор двух десятков научно-популярных и художественных произведений, родился в 1941 году в Сочи, в настоящее время живёт в Краснодаре.

До того как получить признание в качестве популяризатора Античности, писатель, по его собственным словам, прожил «большую и интересную жизнь инженера-строителя». Успешный карьерный рост от мастера участка до руководителя крупного производственного объединения сам по себе говорит о многом. Так же как и ответственная работа по контракту в Монголии и Афганистане в сложные для СССР годы.

В юности, общаясь со сверстниками из греческой диаспоры в Сочи, Анатолий Ильяхов услышал, что их предки – переселенцы из Греции. Возникший после этого интерес к греческой истории побудил познакомиться с трудами Геродота, Страбона, других историков. Так будущий писатель узнал, что греки ещё в VIII веке до н. э. «открыли» Чёрное море для торговли с местными племенами, массово организовывали поселения-колонии. Греческие полисы появились на побережье современного Крыма и Северного Причерноморья, в том числе города-государства Херсонес Таврический и Боспор Киммерийский, сосуществуя со скифами, таврами и прочими аборигенами Киммерийского полуострова.

В школьные годы Анатолий Ильяхов услышал имя Александра Македонского, воодушевился его полководческими подвигами и решил, что обязательно напишет о нём роман. Юношеская задумка стать писателем осуществилась через сорок лет, когда автор вышел на пенсию, ведь именно тогда появилась возможность перечитать собранные за всю жизнь в домашней библиотеке книги по античной тематике, переосмыслить собственные «литературные зарисовки», что велись все годы. В итоге помимо прочих трудов Ильяхов создал целых три романа о жизни Александра Македонского, каждый из которых отличается уверенной энциклопедичностью и захватывающей исторической фактологией. Даже подготовленный читатель обнаруживает в них немало любопытных сведений.

Античный мир канул в прошлое и, казалось бы, навсегда отдалился от современного бытия, но для писателя Анатолия Ильяхова древние греки, эллины, остаются живыми людьми со своими особыми страстями. Эти люди были способны на крайнюю жестокость и на удивительные прекрасные свершения, отчего их поступки и достижения, как и ошибки, преподают нам бесценный урок. По мнению автора, греческий историк Фукидид верно сказал, что «все исторические явления будут повторяться всегда, пока природа людей будет оставаться той же».

Дополнительные сведения о писателе А.Г. Ильяхове можно найти на сайте ilyahov.ru

Изданные книги автора:

Этимологический словарь. Античные корни в русском языке. 2006.

Зевсу посвящённые. Тайны древних олимпиад. 2006.

Вакху посвящённые. Секреты античной кулинарии, застолья и виноделия. 2007.

Эросу посвящённые. Античные любовные истории. 2007.

Афине посвящённые. Античная мудрость. 2007.

Пир мудрецов. Притчи, изречения, размышления. 2009.

Античные корни в русском языке. Этимологический словарь. 2010.

Эллада и Кубань. Путешествие в прошлое. 2012.

Игры эллинов у подножия Олимпа. Три тысячи лет до 2014 (2012).

Знак Зевса – роман. 2013.

Уроки Аристотеля – роман. 2014.

Наедине с мудростью. Древняя Греция. 2015.

Закон и право. Словарь правоведа. 2015.

Человек и природа. Словарь эколога. 2015.

Экономика и финансы. Историко-этимологический словарь. 2016.

Наука и производство. Политехнический словарь. 2016.

Медицина. Историко-этимологический словарь. 2016.

Избранник Вечности – роман. 2016.

Философия разума. Словарь эрудита. 2017.

Античность в русском языке. Этимологический словарь. 2017.

Три чаши Диониса. Античный код современного виноделия. 2018.

Внуку Максиму…

От автора

Советский литературовед Ю.М. Лотман[1] писал, что «далеко не каждый реально живущий в данном обществе человек имеет право на биографию. Каждый тип культуры вырабатывает свои модели «людей без биографии» и «людей с биографией»… Марк Туллий Цицерон – личность с выдающейся биографией.

В царской России латынь изучали в гимназии, что позволяло подросткам знакомиться в подлинниках с речами Цицерона, как и со стихами Вергилия, «Записками о Галльской войне» Цезаря, другими образцами культуры Древнего Рима. Университетская молодёжь постигала античную философию, медицину и технические науки, пока с 1918 года латынь не исключили из учебных заведений как «мёртвый язык». Академик Ф.Ф. Зелинский, известный антиковед, смог убедить руководство страны в том, что «Античность нам вдвойне дорога как родоначальница всех без исключения идей, которыми мы живём поныне… А если Цицерон будет выдворен из школ, исчезнет история».

В двадцатых годах латынь «ожила», однако через два десятилетия она вновь исчезла из общеобразовательного процесса – «как элемент чуждой советскому человеку культуры»…

* * *

Каждый живёт ничтожно малым моментом настоящих событий; всё дальнейшее покрыто неизвестностью. Как морская волна ложится поверх прибрежного слоя песка или гальки, так всё происходящее с обществом покрывается очередными событиями, новой человеческой историей, чтобы следом быть покрытыми другими событиями, другой историей. А позже и это новое исчезает под тем, что наступает вслед за ним. Время остановить нельзя, оно истекает, уподобляясь реке, хотя человеческая память удерживает имена людей, деяниями своими призванных к бессмертию. Марк Туллий Цицерон известен человечеству более двух тысячелетий.

Мы пытаемся заглянуть в будущее со скрытой надеждой, что в нём не повторятся ошибки прошлого. Но надежда тает, как мираж, в реальности сегодняшнего дня едва ли не ежедневно с непостижимым для ума упорством, воспроизводящим события I века до нашей эры, когда жил Цицерон.

Книгу «Цицерон. Поцелуй Фортуны» необходимо рассматривать как историко-биографический роман, поскольку в ней использованы не только сохранившиеся записи судебных речей прославленного оратора и личные письма, доступные широкому кругу любознательных читателей. Существует ещё авторская версия его биографии, человека «из провинциальной глубинки», ставшего самым влиятельным государственным деятелем Рима, «отцом Отечества» и к тому же востребованным писателем.

На всём пути преодоления служебной лестницы Марку Туллию Цицерону благоволила Фортуна, богиня удачи с повязкой на глазах. Она оберегала молодого адвоката от неприятностей, при великих потрясениях гражданского общества спасала от смертельной опасности. В гуще бурных событий гражданских войн линия жизни этого человека пересекалась с судьбами Суллы, Помпея, Цезаря, Антония и Октавиана Августа – главных «сотрясателей» республики.

К словам Цицерона прислушивались, многие просили его совета, поддержки, а он не мог определиться, с кем он, и бросал вызов всем, полагая, что его честности и добропорядочности хватит, чтобы сделать римское общество счастливым. Даже в изгнании своими призывами и увещеваниями он надеялся спасти республику, которая рушилась у него на глазах…

Пролог

В I веке до нашей эры загородное имение консула Марка Антония в окрестностях Рима не могло не привлечь к себе взгляда случайных путников. Просторный дом в два этажа, фруктовый сад с виноградником, зарыбленный пруд, фазанарий; подступающий к ограде лес, преображённый волей супруги хозяина Фульвии в огромный парк, удобные дорожки с каменной крошкой, мраморные скамьи, проглядывающие отовсюду статуи Приапа[2] и лесных нимф. В питьевых фонтанчиках, устроенных на равном удалении друг от друга при дорожках, – студёная вода, подведённая от ближайших родников. Рукотворный каменный грот Муз[3] и обзорные беседки, позволяющие наслаждаться дивным видом окружающих гор…

Как же Фульвия любила свой парк! Вот только счастье бывать в нём выпадало ей нечасто. Она редко покидала многолюдный суетный Рим из-за большой занятости супруга. Когда это удавалось, Фульвия, верная многолетней привычке, не упускала возможности устроить себе обед в одиночестве – в любимой беседке с изящными мраморными колоннами, увенчанной куполом. Широкая полукруглая скамья из редкого голубого мрамора позволяла возлежать и так безмятежно проводить время до наступления темноты, пока оглушающий треск звонкоголосых цикад не предупреждал, что пора ужинать.

Вот и сейчас хозяйка находилась здесь, на голубом покрывале и шёлковых подушках. Рядом – низкий мраморный стол с блюдами. Отварная мурена[4] в специях, маринованные устрицы, перепелиные яйца, козий сыр, яблоки… Кувшин с винным напитком на меду… Но Фульвия не ела. Она смотрела ещё на одно блюдо – золотое, на котором лежала… голова мужчины, безжалостно отделённая от тела. И глядя на это безжизненное бледное лицо, с кровью на небритых щеках, с сизыми тонкими губами, приоткрытыми, словно для зевка, она не испытывала ни жалости, ни брезгливости, ни страха. Наслаждение – вот что доставляло ей это зрелище…

Она медленно протянула к голове руку с тонкими холёными пальцами. Тронула редкие седые волосы – будто приласкала… И… зло прищурилась. Затем длинным крашеным ногтем коснулась края прикрытого века… О! Фульвия дорого бы заплатила за то, чтобы взглянуть в глаза этого человека и прочесть по ним, о чём он думал в последние мгновения жизни. Но после некоторых раздумий она вытащила из своих волос золотую булавку и с ожесточением проткнула ею вялый язык мертвеца, выкрикивая с ненавистью:

– Вот тебе! Вот чего заслуживает твой змеиный язык, проклятый Цицерон!

Сегодня утром посланец мужа принёс Фульвии ларец в красной коже с запиской: «Дорогая, тебе подарок». Внутри была эта самая голова, завёрнутая в окровавленную тряпицу. Фульвия сразу узнала лицо ненавистного Цицерона…

Невдалеке послышался звук шагов. Появился утренний посланец и подал новую записку: «Дорогая, ты довольна подарком? Я вынужден забрать его у тебя. Цицерон хотел быть выше всех нас. Он любил говорить с народом на Форуме. Что ж, пусть возвысится над рострами[5] в таком виде».

Фульвия взяла голову в руки и плюнула в закрытые глаза…

Глава первая

Арпин

От царя до плебея

Младенцу Марку Туллию Цицерону суждено было появиться на свет в провинциальном городке Арпине в исторической области Лаций (Италия). Он родился 3 января 106 года до нашей эры, в один из дней Компиталий – празднеств в честь божественных предков ларов, покровителей семейной общины и добрососедства.

О происхождении рода Туллиев существует несколько версий. По одной Цицерон являлся потомком римского царя-реформатора Сервия Туллия, по другой – Тулла Аттия, царя местных аборигенов вольсков. В истории Рима упоминается Марк Туллий, приближённый последнего царя Тарквиния Гордого. Был ещё Марк Туллий Лонг, один из первых консулов республики. Но ни одна из версий не имеет под собой достаточных оснований, иначе Цицерону не пришлось бы затрачивать столь значимых усилий для продвижения к высотам власти.

На то время верхушку римского общества составляли два привилегированных класса – сенаторы и всадническое сословие. Привилегией сенаторов являлось право иметь у себя дома портретные восковые маски предков и ношение белой туники с широкой красной полосой. Если представители сенаторского сословия могли гордиться древностью и знатностью происхождения, то под всадниками подразумевалась денежная аристократия. Её представители успешно занимались оптовой торговлей, ещё откупничеством, то есть сбором налогов и других платежей с доходов населения в пользу государственной казны, также ростовщичеством, что приводило к накоплению в их руках огромных богатств, а затем и политическому весу в обществе. Внешним отличием всадников являлись белая туника с узкой красной полосой и право ношения статусного кольца из золота. В цирке и театре им отводились почётные передние места, позади сенаторов.

Всадникам позволялось занимать государственные должности – магистратуры, дававшие доступ в сенат, отчего они «не унижались» каким-либо профессиональным занятием или, тем более, физическим трудом. А судя по хозяйственной деятельности отца и деда Цицерона, постоянному проживанию в провинции и незначительным доходам их род изначально принадлежал не к всадническому сословию, а к классу свободных производителей – сельским плебеям.

По римской традиции отца, деда и прадеда нашего героя тоже называли Марк Туллий Цицерон – как сыновей-первенцев. Вторая часть родового имени – «Туллий» («журчащая вода») – произошла от наличия на земельном участке речушки. «Цицеро» означало «горох» – согласно семейной легенде прозвище получил какой-то предок из-за формы носа «с выемкой, как в горошине». Хотя существует версия, что семья Туллиев издавна занималась выращиванием на продажу гороха, одного из основных продуктов питания римлян. В детстве из-за насмешек товарищей родовое прозвище не нравилось Марку. В ответ он заявлял, что «прославит имя героическими делами».

С самого раннего возраста Цицерон ощущал на себе влияние авторитета деда (гораздо в большей степени, чем отца). Доходов от продажи сельскохозяйственной продукции не хватало, отчего дед не терпел проявления расточительства, у кого бы то ни было, также пьянства, чревоугодия и прочих «радостей жизни». Домашние часто слышали от главы семейства:

– Если хочешь чувствовать себя богатым, не копи бездумно деньги, а лишь умеряй свои желания. Если же хочешь быть честным, никогда не стремись к славе и почестям, но убавляй свои желания. Если хочешь жить, не переставая наслаждаться, не стремись прибавлять наслаждений, а лишь убавляй свои желания.

Члены семьи руководствовались взыскательностью к собственным поступкам, благочестием и верностью служения Отечеству. Развешанные повсюду на стенах медные доски с наставлениями предков, как бы ненароком, подталкивали всякий раз прочитать их и задуматься над смыслом. Глава рода утверждал, что, пока они почитаются в семье, ни голод, ни мор, ни пожар, ни другая беда не войдут в жилище. «А те дома, в которых они отсутствуют или бездумно выбрасываются, – настаивал он, – настигнет неотвратимое испытание».

Дед упорно сторонился любых перемен устоявшегося уклада, любых культурных поветрий. Хотя он стремился к просвещению, как большинство римлян, труды знаменитых греков обходил вниманием. Отсюда игнорировал соседей, изучавших греческие науки. Отказывался слушать греческую речь, отчего приглашал в гости только «проверенных» на этот счёт людей (даже из ближайших родственников). Говорил: «Кто лучше всех знает по-гречески, тот и есть величайший негодяй» – и зло плевался. Сыновьям же своим старик объяснял:

– Подвиги греков гораздо менее значительны, чем о них говорят мифы и легенды. Эллины кричат о своём величии на весь мир. Но кто одолел их великую Грецию? Римляне! Оттого римляне, а не кто бы то ни было ещё достойны того, чтобы другие народы признавали за нами превосходство! Римляне проигрывали битвы, но войны – ни разу. Удача придавала нашим предкам силу, а неудачи – мужество!

Он рассказывал также, что у предков римлян было законное основание для войн с другими народами, поскольку они не имели отечества. В поисках родины они шли по чужим землям – от одной войны к другой, – прибавляя себе друзей, союзников и врагов.

– Мы стали великими. У нас есть Рим. С тех пор кто не видит себя нашими рабами – наши враги. Несогласные с нами греки – теперь рабы, хотя в учёности и словесности всякого рода Греция нас превосходила.

Старик демонстративно уходил в свою комнату, когда его супруга приглашала в дом родного брата Гратидия, представителя древнейшего плебейского рода Мариев. Гратидий обожал эллинскую культуру, выделял ораторское искусство Демосфена и других знаменитых греков. У себя дома он организовал «общество любителей греческого красноречия», на заседания которого приглашал молодых людей, желающих совершенствоваться в ораторстве. Произносил заготовленные речи, давал советы. Заметив у детей сестры, старшего сына, Марка, и младшего, Луция, интерес к обучению наукам, Гратидий, несмотря на недовольство их отца, привил им понимание мудрого наследия Греции и восприятие эллинской культуры за идеал.

С молоком матери

Старший сын, наследник своего отца, вошёл в тридцатилетний возраст, когда ему приснилась связка ключей от замков на входной двери и кладовых. Гадать не пришлось – ключи означали хозяйку, которая войдёт в супружеский дом. Он женился на Гельвии, «женщине хорошего происхождения и безупречной жизни». Она действительно оказалась заботливой хозяйкой дома, требовательной к семейному укладу. А вскоре супругу приснился очаг с разгорающимся огнём…

Гадатель изрёк:

– К добру твой сон, к рождению детей. Домашний очаг подобен женщине, которая принимает в себя пригодное к жизни.

Гельвия родила первенца, как все римлянки, дома, «на родильном стуле». Помощница повитухи придерживала её со спины, мягко надавливая на живот во время схваток, а повитуха, сидя на корточках, подсказывала, как дышать, и принимала младенца. Роженица «не ощутила боли и нежелательных последствий», что предвещало новорождённому «жизнь в почёте и славе».

Пуповину младенца перевязали шёлковой нитью и обрезали, тельце обмыли, запеленали лентами из ткани. Повитуха осторожно взяла на руки крохотную «живую мумию» и понесла во внутренний двор, атриум, где ожидал отец ребёнка вместе с ближайшими родственниками.

Наступил момент «признания новорождённого». Младенца положили у ног отца: если он возьмёт на руки и поднимет над головой, ребёнок признаётся, становится новым членом семьи. Если не признает дитя, его отнесут на базарную площадь, где оставят в специально выделенном для таких случаев месте – «у молочной колонны», откуда его заберут желающие дальше растить и воспитывать в своих интересах.

Отец признал первенца, его вернули матери, чтобы разрешить следующую, не менее важную, проблему – кормление. Среди части римлянок кормление грудью собственных детей не одобрялось. Новорождённый передавался кормилице, предпочтительно рабыне-гречанке. Если она сразу не находилась, вскармливали молоком коровы, буйволицы или козы. Хотя существовало убеждение, что ребёнок приобретёт их дурные качества, например непослушание.

В Арпине, в отличие от Рима, кормление грудью воспринималось обязанностью матери перед родным ребёнком. Гельвия недолго колебалась, к тому же муж привычно обратился к мудрости греков:

– Грудь дана женщинам не для украшения тела, а для кормления младенцев. Десять лун ты носила дитя внутри себя, когда ещё не видела его. Разве ты вправе отказать ему в материнском молоке?

Супруг говорил, что мать, отдающая дитя другой женщине, ослабляет соединительную нить, связывающую родителей с детьми. Да и сам младенец забывает родную мать, перенося любовь на чужую кормилицу.

Гельвия начала кормить первенца грудью, но молоко почему-то исчезло. Для малыша всё же пришлось искать кормилицу из ближайшей родни. Но мать ревностно следила за каждым её действием: требовала давать грудь регулярно и только днём, возражала против кормления иной едой, а если малыш требовал еды, запрещала давать жёваный хлеб, как поступали в крестьянских семьях. Кормилица радостно объявила, что к ней во сне явился призрак с веткой оливы и предсказал, что она кормит ребёнка, который окажется великим благом для Рима. Сон приняли на веру, поскольку в Греции олива посвящалась богине Афине, воплощению мудрости.

Ближайшие родственники семьи Туллиев и соседи, оповещённые о радостном событии, приходили в дом, чтобы засвидетельствовать почтение отцу ребёнка и оставить для малыша памятные подарки – игрушки и амулеты от злых духов. На третий день после рождения сына глава семьи устроил застолье по случаю нарекания полным родовым именем: Марк Туллий, сын Марка, внук Марка, правнук Марка, из трибы Корнелия, Цицерон. Но запись ребёнка в списках муниципалитета произошла, в соответствии с законом, по достижении им шести месяцев. До этого времени малыша вроде бы и не существовало: его возможная смерть – по вине родителей или из-за неизлечимой болезни, убийства или увечья – оставалась ненаказуемой, поскольку «младенец ещё не имел собственной души».

Следом родился сын Квинт. Родители жили в верности друг другу, приобщая к таким же чувствам детей. «Идущие в одной упряжке» – называли такие прочные союзы римляне.

Гельвия не проявляла настойчивого интереса к делам супруга, но когда он призывал, помогала в меру женских сил и ума. По государственным и семейным праздникам супруга плела цветочные венки и как символ силы и мужества возлагала мужу на голову за трапезой. С немалой заботливостью хозяйка выращивала в саду целебную фиалку, способную избавить от болей в суставах и прочих недугов. На цветочных грядках алели маки, цветение которых римляне связывали с богатым урожаем в полях. По всему дому стояли ветки вербены – обереги, помогающие сохранить счастливый брак и семейный достаток.

Мать умерла, когда сыновья ещё не вошли в подростковый возраст. Но Марку она успела привить острое неприятие несправедливости, лжи и коварства – качества, которые он сохранял в себе до конца своей жизни.

Отчий дом

Цицерон вспоминал отчий дом в Арпине как некое хранилище римских традиций: одно пребывание в нём внушало членам семьи уважение старины и обычаев предков. Поначалу дед, затем отец на примерах из жизни легендарных героев-римлян прививали детям отказ от вредных привычек, воздержание в еде и нетребовательность в одежде. С детских лет Марк усвоил необходимость «правильных» поступков, морали и любви к священному прошлому отечества. К совершеннолетию, например, он уже понимал, что следует непременно уважать человеческую жизнь как основную ценность, даже если это жизнь недавнего врага; что Риму шестьсот с лишним лет и стоять ему ещё многие столетия благодаря мужеству и славе своих граждан, привычке римлян властвовать над варварскими народами. В конце каждой трапезы родители с детьми восхваляли подвиги героев Рима и пели благодарственные гимны семейным покровителям – ларам. В такие моменты Марка охватывала гордость за Рим и римлян, побеждавших самых сильных врагов своим упорством и военным искусством.

В конце зимы по всей Италии происходило поминание национальных героев. Отец Марка говорил сыновьям, что нет ничего важнее, чем почитание родных и сограждан, добившихся достойной репутации при жизни, после их смерти.

– Не зря известных римлян хоронят вдоль дорог за городскими воротами, – пояснял он. – Это чтобы проходящие граждане читали надписи на надгробьях, запоминали их славные деяния и воздавали им почести.

* * *

Родовое имение Туллиев представляло собой незначительное по размерам владение в сельской местности. Осенью Марк с детским любопытством наблюдал, как во двор в повозках доставляли скошенную пшеницу, укрывали под крытым навесом, оттуда брали на ток и ловко молотили цепами. Если боги посылали отменный урожай, рабы не справлялись. Приходилось нанимать сезонных работников, которых устраивали на ночь в шалашах рядом с током.

На задворках ютилось строение для заболевших рабов, где их лечили под наблюдением хозяйки дома. Она же назначала лечение или разрешала отдых для восстановления сил. Здесь также располагалась баня для домочадцев. Работники, рабы и слуги пользовались ею в предпраздничные дни. Отец Марка по примеру отца и деда придерживался убеждения, что физический труд и посещение бани – лучшее предупреждение любых болезней. Оттого доверялся рукам раба-массажиста, втиранию во все части тела ароматических масел и чередованию холодной и горячей воды при обливании.

Семья Туллиев кормилась с огорода, занимавшего южную сторону имения. Он состоял из тщательно возделанных полос, отделённых друг от друга проходами; вода изымалась по канаве из фамильной речушки, отчего семье не пришлось платить за полив. Выращивали артишоки, каперсы и салаты, лук и чеснок, капусту, репу и редьку. Ежегодно снимали неплохой урожай бобов, огурцов и спаржи. Излишки овощей регулярно продавали.

В саду росло около сотни деревьев, радовавших плодами с лета по глубокую осень. Смоквы, груши, яблони и рябины, слива, айва… Отец обожал сад во время цветения, наслаждался ощущением богатства будущего урожая. Осенью брал с собой сыновей, с увлечением наблюдавших, как плодовым культурам делались прививки, после чего на одном дереве вырастали разные плоды: на каштане – слива, на айве – груша вместе с яблоком.

Члены семьи Цицеронов питались, как их рабы и слуги, в основном полбяной или пшеничной кашей с овощами, варёными яблоками и грушами со свининой; мясо загодя вялили или коптили для долгого хранения. Мясо овцы, козы или даже птицу ели крайне редко, лишь в праздничные дни после жертвоприношения; а быка или корову приберегали только для больших государственных праздников. Марк, кажется, до конца жизни помнил вкус каши, которую любил готовить отец. Он вычитал у Катона Старшего, известного в прошлом борца с аристократией и писателя, автора известного сочинения «О земледелии», оригинальные рецепты многих изделий. Лучше всего удавалась так называемая «пуническая» каша: «всыпать в воду фунт самой лучшей пшеничной муки и смотреть за тем, чтобы каша загустела; затем влить её в чистый сосуд, добавить три фунта свежего сыра и полфунта мёду, одно яйцо и тщательно всё перемешать, а затем вновь переложить в новый горшок».

Отец Марка, занимаясь сельским хозяйством, предпочитал во всём следовать наставлениям Катона Старшего. И в прочих вопросах старался соответствовать его наставлениям. Как-то он спросил старшего сына:

– Как думаешь, кто в сражении проявит себя отважным воином – горожанин или селянин?

Пока мальчик соображал, он слегка потрепал его по голове и сам ответил:

– Только селянин, у которого есть собственный кусок земли, который всю жизнь с усердием обрабатывает каменистую почву, способен выстоять в сражениях под ливнем из вражеских копий и стрел, вынести удары мечей и рогатин. Землепашцы, собранные в отряды, наносят удары оружием врагу, как раньше наносили земле – с диким упорством, падая лишь от потери крови, но и после этого вцепляясь зубами в противника.

Слова отца запали в сознание Марка. Он с детства воспринял римлянина прежде всего хлеборобом, а уже после – воином. Тяжёлый труд, умеренность и строгость нравов веками определяли жизнь этих людей от земли, способных без всяких видимых усилий оставить на время плуг, взять в руки оружие и после спасения родины вновь вернуться к земле. Такой римлянин довольствовался нехитрым обедом, холодным завтраком, дешёвой одеждой и простым жилищем. Привитая с детства семейная мораль Туллиев изначально ограждала Марка на будущее от излишне роскошной и лёгкомысленной жизни.

Глава вторая

Укрепление ума

Дом с привидением

Излишки урожая овощей и плодовых деревьев в имении отца Марка скупали приезжие торговцы из Рима. Ловко сбивали цены, ставили условия, отчего о значительных доходах мечтать не приходилось. Гельвия надоумила нерешительного супруга арендовать лавчонку на римском рынке, посадив за прилавок одного из рабов. Нововведение отразилось на продажах в лучшую сторону. Отец не остановился, расширил торговлю и нанял бойкого продавца из бывших рабов, теперь вольноотпущенника. Уже через год доход ощутимо вырос. При этом отцу Марка приходилось часто посещать Рим и напрашиваться на ночлег к родне или своим друзьям и знакомым. Если же случалось так, что они не могли приютить его, он снимал тесную комнатку при таверне с неизвестными постояльцами, еженощно опасаясь ограбления или убийства. И вновь супруга проявила мудрость, подсказав, какой нужно бы купить дом в Риме. После недолгих поисков отец присмотрел старый дом рядом с рынком – каменное строение в два этажа с внутренним двором. Единственное, что в нём настораживало, – невысокая по сравнению с другими подобными домами в квартале цена.

Оформив собственность в присутствии представителя муниципалитета и десяти свидетелей, порядком измотанный этой процедурой отец Марка отправился спать на верхний этаж. Светильников не зажигал. Пожилой раб, которого он взял с собой в Рим, устроился на полу в прихожей и сразу затих.

Глубокой ночью отец внезапно проснулся. Снизу доносились какие-то странные звуки – стук и звяканье металла… «Грабители! – была первая мысль, заставившая часто-часто биться его сердце. – Пробрались в дом, чтобы отобрать последние деньги…»

Звуки не стихали. Напротив, с каждым ударом сердца они становились всё громче, всё ближе. И это был уже не только металлический лязг – где-то совсем рядом отчётливо слышалось шарканье босых ног по каменному полу, дверь отворилась, и из темноты проступил неясный силуэт старца со всклокоченной бородой. И хотя черты лица его были трудноразличимы и глаз почти не видно, отец знал – он смотрит прямо на него, как будто хочет что-то сказать. Но призрак молчал… Он постоял так какое-то время, затем поднял над головой свои тощие руки, потряс сковывающими их цепями и, повернувшись, растворился в темноте…

Хотелось кричать, звать на помощь – раба, соседей, кого угодно. Но язык не слушался отца. Да что язык – всё тело его сковало. И он лежал в постели без сил, без чувств, пока в единственном оконце спальни не забрезжил рассвет…

Придя в себя отец вспомнил Сократа, который говорил, что призраки – это «телообразные явления душ людей, блуждающих среди живых в наказание за дурное поведение». В тот же день, едва начало смеркаться, он зажёг светильник и стал ждать.

Ровно в полночь издали послышались металлические звуки, как накануне. Отец не сводил взгляда с двери… И она открылась. На пороге вновь появился вчерашний «старик» и поманил его пальцем. Подталкиваемый какой-то неведомой силой, мужчина встал, взял в руки светильник и направился к двери… В какой-то момент пламя в светильнике дрогнуло, словно говоря: «Постой, человек, подумай, прежде чем сделать следующий шаг». Но через мгновение огонь вспыхнул с новой силой, разогнав сгустки мрака и последние сомнения. Призрак повернулся к лестнице и медленно, громыхая кандалами, начал спускаться к выходу. Отец последовал за ним.

Во дворе было темно и зябко, но отец не отставал от мрачного проводника. У старой яблони призрак остановился. Скрюченным перстом он указал на основание дерева, после чего в последний раз посмотрел на отца незрячими глазами и исчез…

Отец так и не прилёг той ночью, а поутру явился к городскому голове – эдилу, чтобы с его согласия провести раскопку под деревом. Нанятые землекопы нашли тронутый временем скелет человека… в цепях. По распоряжению эдила его забрали, вывезли за пределы города, где предали безымянному погребению, уже без оков. После люстрации – очистительного обряда с жертвованием свиньи – вход в новый дом семьи Цицеронов тёмным силам был заказан.

Невыносимый запах денег

На следующий год, удачно распорядившись урожаем овощей, вина и фруктов, глава семьи купил у разорившегося ремесленника уличную красильню с десятком рабов. Марк увидел приобретение отца в семь лет, когда впервые приехал с ним в Рим. Красильное производство представляло собой обыкновенный проулок, но с рядами вместительных ям, облицованных кирпичом, в которых с утра до темноты кипела и пускала многоцветные пузыри тяжёлая смрадная масса. Между ямами безмолвными тенями суетились полуголые люди, перемешивая раствор с тканями.

Едкие испарения едва не свалили мальчика с ног. Дыхание перехватило, он закашлялся, но не убежал. Отдышавшись, Марк с интересом продолжал наблюдать за происходящим и не сразу заметил подошедшего к нему незнакомца – высокого, худого и жилистого, с бронзовым кольцом в ухе, как у остальных рабов. Это был надсмотрщик.

– Чем молодой хозяин интересуется? – спросил он с ухмылкой.

Марк показал рукой в сторону огромной каменной чаши, над которой суетился человек, весь в пыли и с толкушкой в руках.

– Что он делает?

– Готовит марену – это краситель, с помощью которого получают разные цвета – от чёрного до розового и даже огненно-красного. Предварительно корни марены промывают, просушивают и дробят. А потом их измельчают в порошок, чем сейчас и занимается этот человек.

Марк хотел было о чём-то спросить, но надсмотрщик, увлечённый собственным рассказом, не давал ему вставить ни слова.

– Помимо марены есть шафран, корень лотоса, дубовая кора, скорлупа свежих орехов – каждой ткани нужен свой краситель. А там… – Он указал на чан, в который засыпали какие-то листья и заливали их водой. – Делают особенный раствор. Сейчас всё только подготавливают, а завтра раствор будут «бить» лопатами, пока не появятся хлопья синего цвета. Затем выпадет осадок, который извлекут, отжав из него всю влагу, и высушат. Так мы получим ценнейшую краску – индиго. Она даёт самый дорогой из всех цветов – фиолетовый. А тебе какой цвет нравится, хозяин?

– Пурпурный!

Надсмотрщик осклабился, показав редкие зубы:

– Это цвет полководцев-триумфаторов. Маленький господин хочет носить такую тогу?

Марк нахмурился – не хватало ещё, чтобы рабы над ним посмеивались!

– Я буду носить тогу триумфатора! – выпалил он, придав своему голосу столько убедительности, сколько позволял его нежный возраст. – Расскажи мне о пурпуре.

О чудесном красителе надсмотрщик знал довольно много. Ведь он родился в Финикии, неподалёку от Тира. А как известно, только ловкие ныряльщики, рискуя жизнью, достают со дна морского особых улиток, панцири которых потом высушивают, дробят, загружают доверху в свинцовые чаны и разводят над ними медленный огонь. Через десять дней в полученную массу добавляют соль, после чего выкачивают из неё рассол.

– Вон, видишь. – Раб указал на развешанные по двору мокрые тряпки неприглядного серого цвета. – Они окрашены в пурпур.

– Ты издеваешься? Какой же это пурпур?!

И надсмотрщик начал терпеливо объяснять, что настоящий цвет пурпура проявляется не сразу, а после того как хорошенечко впитает в себя солнечный свет. Только в том случае пропитанная раствором ткань приобретёт зелёный, затем синий и напоследок багряный оттенок, а окутывающий её сильный запах чеснока позже улетучится.

– Пурпур – самый дорогой краситель. На приготовление щепотки пурпурного порошка понадобится тысяча двести улиток! Представь, сколько денег тебе придётся заработать на свою тогу.

– Когда я вырасту, у меня будет много денег! – не раздумывая ответил Марк.

* * *

В очередную поездку в Рим отец снова взял с собой старшего сына. На этот раз он показал мальчику ещё одно семейное приобретение – небольшую прачечную, фуллонику, с тремя постоянно горящими печами под огромными бронзовыми котлами и шестью измождёнными трудом рабами при них. Дело оказалось выгодным, так как основная масса римских семей не располагала условиями для стирки белья и одежды в домашних условиях.

Фуллоника представляла собой огороженное верёвками место на улице между домами. Смрад вокруг стоял нестерпимый, но Марк терпел и внимательно наблюдал, как рабы погружали в котлы с горячей водой заношенные до предела туники, тоги, покрывала и простыни. Отстирать ткань одной водой не представлялось возможным. Римляне носили одежду, почти не снимая – до черноты и дыр. Приходилось добавлять в смеси с сукноваляльной глиной раствор соды.

– Отец, откуда такой неприятный запах? – спросил Марк, зажимая себе нос.

Отец рассмеялся:

– Деньги не могут плохо пахнуть, сын мой!

Он объяснил, что слишком грязную одежду и бельё кипятят в моче. В соединении с жиром, оставшимся на ткани от человека, она даёт обильную пену и… всё отстирывает. Мочу забирают из керамических сосудов в общественных уборных, покупая разрешение у муниципалитета.

Пока он рассказывал, один раб влез голыми ногами в чан с одеждой, залитой десятидневной мочой, и начал приплясывать, выжимая грязь и пену. Эта процедура была обязательной. Только после неё одежду вытаскивали из чана, раскладывали на каменной плите и отбивали палками, ополаскивая затем в проточной воде. Выстиранные вещи развешивали для просушки на жердях и верёвках, перегораживая улицы, а чтобы воры не украли, бдительно стерегли. В завершение всего вещи разглаживали каменными валиками, после чего рабы во главе с надсмотрщиком разносили их по домам заказчиков, получая установленную плату.

Каждый день работы красильни и прачечной приносил семье Цицеронов неплохой доход. Кроме того, шли деньги из имения в Арпине. Нужда ощущалась всё реже и уже не столь значительно.

Марк и Луций подрастали. Родители задумывались об их учёбе. Чтобы в будущем мальчики могли занять достойные государственные должности, им нужно было дать блестящее образование. Для этой цели отец не жалел средств, терпения и времени.

Главный наставник

Начальное образование дети в семье Туллиев получали в Арпине, дома. Позже Марк говорил, что ему повезло с детством по той причине, что он не вылезал из отцовской библиотеки. Ещё толком не научившись читать, он благоговел перед папирусами и пергаментами с трудами греческих и латинских мудрецов. Отец поощрял увлечение старшего сына, говорил, что плохих книг не бывает, от каждой есть чему научиться.

Увлечение чтением дало Марку чувственное восприятие окружающего мира – природу, взаимоотношения людей. Мальчик приходил к ручью, мирно журчащему неподалёку от родительского дома. Заглушая щебет птиц в прибрежных зарослях, он во весь голос пересказывал очередной греческий миф или занимательную легенду о чудовищах и героях. В такие моменты он сам, представляя себя героем, сражался с тёмными силами ради счастья людей, справедливости. Прочитав путевые записи какого-нибудь грека, мальчик «превращался» в бесстрашного путешественника, покоряющего новые земли, знакомящегося с неизвестными ему ранее народами. Ну а ради римского народа и Отечества он готов был к преодолению любых трудностей. Готов был терпеть неудачи, и даже боль. И от осознания этого в юной душе крепла тихая радость, а в голове рождались мысли о предстоящей славе и почёте.

* * *

В зажиточных римских семьях мальчики и девочки приобщались к традиционному образованию с семи лет, нередко в совместном обучении. Римлянки, в отличие от многих гречанок, с юных лет свободно читали и писали, познавали литературу, имели представление о философии и ориентировались в политике вместе с родителями, братьями и мужьями. Некоторые увлекались астрономией, изучали математику, писали научные сочинения и даже ораторствовали наравне с мужчинами. При этом они успевали исполнять супружеский долг, рожать и воспитывать детей и вести домашнее хозяйство. Как правило, начальное образование детей проходило под наблюдением матерей обученными рабами, вольноотпущенниками или приходящими учителями, чаще выходцами из Греции. Малоимущие родители отдавали детей в «школу», в которой все науки нередко преподавал один учитель.

Семья Цицеронов, как ни стеснена была в средствах, могла себе позволить отдать сыновей на учёбу образованному рабу или наёмному греку, но отец взялся за это сам. Супруга поначалу возражала, а он говорил:

– Я не хочу, чтобы даже самый образованный раб наказывал моих детей, если учение будет даваться им туго, – сёк розгами, драл за уши… И разве не противоестественно благодарить раба за то, что он учит грамоте детей своего господина?

Отец начал с того, что заставил сыновей заучивать наизусть стихи латинских поэтов. Затем посвятил их в историю родного города – Арпина, объяснив, что малая родина для любого человека – всё равно что мать. Учебные занятия он совмещал с воспитанием – выписывал различные моральные сентенции, многие из которых потом вели Марка по жизни:

«Не говори пустое», «Победа любит старание», «Обдумывай дело заранее», «Не будь орлом среди галок», «Деньги не делают душу богаче», «Честно жить опасно, но достойно», «Побеждай врага не только доблестью, но ещё хитростью».

«Среди моих наставников отец оказался главным, поскольку мудрыми словами предохранил меня не только от дурных поступков, но и от дурной славы, – говорил Марк. – Я не пожалею о том, что имел такого отца, и не буду оправдывать себя, как некоторые люди, сожалеющие о том, что их родители не столь родовитые и знатные».

По завершении домашнего образования Марка, понимая, что совместное обучение с другими детьми полезнее индивидуального, отец отпустил сына на занятия в городскую школу Арпина. В школе учебный процесс проходил как добросовестное состязание сверстников, и каждый из них считал для себя делом чести первенствовать, стыдился, если отставал от остальных. К тому же мальчишки приобретали навыки общения – ценнейшее для римского гражданина качество.

На уроках грамматики ученики нараспев произносили стихи, разбирали с учителем стилистику, толковали авторские тексты. Помимо освоения законов поэтического творчества они учились воспринимать стихи неотрывно от музыки, человеческих чувств, философии.

Благодаря великолепной памяти и трудолюбию Марк с удивительной лёгкостью осваивал многие науки. Вызывая зависть сверстников, он в точности пересказывал всё впервые услышанное. У него появилось чувство художественного слова, ритма, интонации. Марк приобрёл прекрасную дикцию, выразительность речи и мимику.

В школе юноши также знакомились с законами римского общества, и Марк без особых усилий запомнил древние тексты «Двенадцати таблиц», которым следовать был обязан каждый гражданин. Родители его товарищей по учёбе приходили на занятия, чтобы послушать необыкновенно талантливого мальчика, и было очевидно, что их собственные дети существенно уступают ему в знаниях. Таковы были первые «триумфы» в жизни Марка Цицерона.

На уроках он стремился быть впереди остальных. Раньше латыни освоил греческий язык и удивлял окружающих чтением наизусть «Одиссеи» Гомера, моральных стихов Гесиода, Менандра и басен Эзопа. Усердно изучая латынь, он нередко говорил языком «Анналов» Энния, комедий Невия и трагедий Нинния. С явным удовольствием декламировал стихи латинских авторов, среди которых выделял Плавта и Теренция. Когда же начались первые занятия по красноречию, которые вёл ритор-грек, Марк сразу всех удивил. Непринуждённо, прибегая к остроумным выдумкам, справлялся он с заданием, когда предлагалось составить речь на заданную тему из области истории, мифологии, литературы или общественной жизни. Он часто выигрывал, когда затевалось «судебное заседание», при котором один ученик представлялся обвинителем, другой – защитником обвиняемого. В том и другом случае Марк Цицерон одерживал верх.

Он также увлёкся поэзией, и с возрастом это увлечение не угасло: в восемнадцать лет Марк перевёл на латинский язык стихотворение греческого поэта Арата «Явления» – о расположении звёзд на небе, времени восхода и захода светил. Узнав историю восхождения к славе военачальника Гая Мария – арпинского земляка и родственника Марка по матери, – под впечатлением сочинил «героическую поэму». Она пришлась по вкусу тем, кто знал Мария, и была одобрена знатоками литературы.

Детство и юность в Арпине запомнились Марку как самое безмятежное время, когда после занятий он беспечно играл со сверстниками в кости, орехи, в монетку, в мяч. Случалось, шалуны привязывали с помощью длинной нитки к ветке дерева пустой кошель и подбрасывали его на дорогу. Их забавляло, когда обрадованные прохожие наклонялись, чтобы поднять «находку», а та начинала «прыгать», как живая. Иной раз их «рассекречивали», и приходилось давать дёру. А это Марка уже совсем не веселило. Худенький и слабый, он избегал подвижных игр и не проявлял интереса к популярным среди его сверстников единоборствам.

Надо заметить, что отец его в этом только поддерживал. Он считал, что шумные забавы не помогут сыновьям стать судебными ораторами или адвокатами. А ему бы хотелось именно этого, поэтому он советовал мальчикам читать больше книг, чтобы «время зря не тратилось, а береглось и копилось для наук».

– Всё у нас чужое, одно лишь время наше. Но часть времени жизни утекает впустую, – наставлял он сыновей. – Позорнее всего потеря его по собственной небрежности, на безделье или на пустые дела. Удержишь в руках день сегодняшний – меньше будешь зависеть от дня завтрашнего.

Глава третья

Прикосновение к Риму

Новые друзья

Родная сестра матери Марка и Квинта в своё время вышла замуж за Гая Акулейона, человека рассудительного и внимательного к родне. Он давно перебрался из Арпина в Рим, где как знаток римского права разрешал споры между гражданами, давал советы начинающим адвокатам. Узнав об успехах Марка, он пригласил обоих племянников к себе для совместного обучения с собственными разновозрастными сыновьями. Братья обучались наукам, набирались ума и взрослели вместе.

Руководствовавшийся правилами предков-римлян, Акулейон оказался требовательным учителем. Он не допускал нерадивости, а успехи учеников с удовольствием поощрял. В доме часто появлялись гости, традиционно адвокаты; они вели разговоры, к которым невольно прислушивался юный Марк, запоминал. В его присутствии разгорались горячие профессиональные споры, и юноша негласно участвовал в этих взрослых дискуссиях, улавливая все тонкости словесных поединков.

Однажды Марк увидел в доме дяди Квинта Муция, Сцеволу, выдающегося адвоката и политика. Когда Акулейон поделился с гостем успехами сына свояченицы, тот предложил давать подростку уроки.

Героическую (четырёхсотлетней давности) историю знаменитого предка Квинта Сцеволы, Гая Муция, с детства знал каждый римлянин. При осаде Рима этрусками[6] он проник ночью в лагерь врага с целью убить предводителя. Завязалась схватка, храбреца схватили, а когда стали угрожать смертью, он заявил с бесстрашием:

– Убьёшь меня – к тебе придут другие! Не я один – триста римских юношей поклялись расправиться с тобой, пусть даже ценой собственной жизни!

Враги требовали от Муция выдачи секретов осаждённого города, грозили жестокой пыткой. Он долго молчал, а потом вытянул правую руку над огнём и так держал, пока рука не обуглилась. При этом ни один мускул на лице героя не дрогнул. Враги были настолько поражены этим, что отпустили римлянина. На следующий день этруски заключили с Римом мир, а за Гаем Муцием закрепилось прозвище Сцевола, что означало «левый»…

Новый наставник, немощный человек преклонного возраста, обладал редким юридическим талантом и колоссальным опытом выступлений в суде, что позволяло ему стоять как минимум на одну ступеньку выше самых известных адвокатов. Квинт Сцевола часто прибегал к изложению дела с помощью философских категорий, что для судебной практики представлялось занятной диковинкой. Глубокие суждения, основанные на мудрости греков и римлян, меткие высказывания поражали воображение слушателей. При этом Сцевола умудрялся не напускать на себя раздражающей людей важности, естественной для знаменитостей. Двери его дома для друзей, клиентов и обычных любопытствующих личностей не закрывались до глубокой ночи.

Вместе с другими учениками Марк Цицерон почти ежедневно получал уроки Сцеволы по ораторскому искусству. В общении учитель оказался мягким и предельно учтивым. Он никогда не говорил о собственной старости, но любил повторять, что «смерти избежать никто не в силах». Однажды кто-то из гостей спросил хозяина, сколько ему лет, на что тот ответил:

– Угодно ли нам заботиться о том, сколько лет мы ещё проживём? Лучше задуматься, должным ли образом мы живём. Ибо жить по правилам – доступно каждому, а жить, сколько захочется – никому.

В другой раз Марк услышал, как Сцевола доказывал Акулейону, что не следует бояться смерти.

– Мы не сразу попадаем в руки смерти, а постепенно, шаг за шагом, – «успокаивал» старик более молодого собеседника. – Мы умираем каждый день, поскольку каждый день теряем частицу жизни. К смерти каждый из нас идёт своим путём, а когда приходит наш день, мы этого не замечаем. Только нельзя забывать, что каждый день – это ступень жизни. А счастливее всех тот, кто без тревоги ждёт завтрашнего дня.

Заметив, что Марк прислушивается к их разговору, Сцевола поманил его пальцем. Когда тот приблизился, наставник положил руку ему на голову.

– Молодой человек, не слушай старика! – произнёс он, потрепав юношу за волосы, и улыбнулся. – Тебе и твоим товарищам не следует всё время думать о завтрашнем дне. Живите в настоящем, но учась на прошлом.

А когда при Сцеволе кто-нибудь начинал сокрушаться по поводу неблаговидных поступков молодёжи, он качал головой и спокойно говорил:

– Всё, что сейчас происходит с нами, ничем не отличается от того, что происходило с нашими предками и будет происходить с потомками в будущем. Только действующие лица были и будут другие.

Хозяин дома не подавал виду, что он едва находил в себе силы вставать до рассвета и приступать к работе над очередным сочинением.

При Марке старик писал труд «О полезности человека для общества». Мысли, которые в нём излагались, Сцевола поручал копировать домашним рабам и раздавать всем желающим. На занятиях он терпеливо выслушивал учеников, делал им замечания, исправляя неправильно составленную речь. Обращая внимание на ораторские способности Марка и его стремление выделиться среди товарищей, учитель наставлял:

– Вечная слава и почёт? Суета! Всё мимолётно! Известность и слава оратора – всего лишь суд толпы, состоящей из глупцов и подлецов. Люди толпы живут, точно в гладиаторской школе – с кем сегодня пьют, с тем завтра дерутся насмерть.

На занятиях Сцевола держал в левой руке ветку лавра или мирта, оживлённо жестикулировал, пересказывая речи греческих ораторов на судебных процессах. Утверждал, что таким приёмом сосредоточивает на себе внимание судей.

– Вам не следует считать, сколько дней вы провели на уроках со мной, – говорил он назидательно, – лучше «взвешивайте» себя – задумывайтесь над тем, что за это время у вас прибавилось в голове…

Став известным адвокатом, Цицерон во время суда часто держал в руке веточку лавра…

* * *

Дом старого оратора посещали разные юноши, в том числе из аристократических семей. Среди них был Тит Помпоний, который сразу расположил к себе Марка. Внешне спокойный, мягкий в обращении с окружающими, на уроках Помпоний был не по-детски сообразителен и принципиален, он всех поражал обстоятельностью своих суждений. Его отец, имевший чрезвычайную потребность в знаниях, чтении книг, сам обучил сына полезным наукам, доступным для понимания в его возрасте.

Общаясь с Титом Помпонием, Марк научился рассуждать на разные темы, отстаивать своё мнение, даже если оно не совпадало с мнением собеседников или, что было вообще верхом смелости, учителя.

Да, поначалу нелегко было переносить преимущество товарища в учёбе, но Марк с усердием навёрстывал то, чего ему недоставало по природе. И вскоре их негласное соперничество, кстати, поощряемое Сцеволой, переросло в крепкую дружбу.

В доме Сцеволы Марк Цицерон также сдружился с Гаем Марием Младшим, сыном известного военачальника, могущественного политика (с именем которого римляне связывали мрачные эпизоды гражданской войны – репрессии против политических оппонентов, судебные преследования, террор), и с Марком Пизоном, юным представителем древнего плебейского рода, в котором были и героические военачальники, и государственные деятели. Пизон свободно владел греческим языком, и Марк, чтобы не отстать от товарища, принялся следом усердно изучать этот язык. Спустя время Цицерон преуспел в декламациях и в спорах с соперником уже мог ловко парировать его доводы по-гречески.

Это было честное соперничество, возможное только между людьми, которых связывает истинная дружба. А что такое истинная дружба, Марк усвоил прекрасно, и когда кто-нибудь спрашивал его об этом, он, не задумываясь, отвечал:

– Дружить – не означает получать какую-либо награду от другого человека. Ведь друг для каждого – это второй он сам…

* * *

Размеренная жизнь семьи Туллиев завершилась со смертью Гельвии, матери Марка и Квинта. Это обстоятельство, как и пребывание сыновей у римских родственников, побудило отца оставить арпинское имение на управляющего, вилика, и окончательно переселиться в Рим. На тот момент Марку исполнилось шестнадцать лет. Отец понимал, что огромный город давал прекрасные возможности в образовании и служении отечеству.

– Вся Италия – наше с вами отечество, – говорил он, будто оправдываясь перед детьми за то, что оторвал их от малой родины. – А для римлянина отечество гораздо дороже жизни!

Незадолго до этого глава семейства исполнил гражданские обязательства перед государством, выплатив налоги в казну. Отразил в государственном реестре стоимость своего состояния в имуществе и деньгах с превышением четырёхсот тысяч сестерциев[7]. Это позволяло на законном основании закрепиться во всадническом сословии. В таком случае дети Марка Туллия Цицерона Старшего получали дополнительные гражданские права и привилегии при занятии государственных должностей. Самой почётной из привилегий являлось участие в военных действиях в конном отряде при главнокомандующем армией – на собственном коне и при боевом снаряжении, приобретённом на личные средства. Воины из плебеев и пролетарии[8] получали оружие и защитные доспехи из казённых арсеналов.

Реально воспринимая ситуацию, отец понимал, что при существующей системе власти сыновьям высоких должностей не занять, и надеялся увидеть их знаменитыми адвокатами, которые громкими судебными процессами неплохо зарабатывали.

Кружок Сципиона

Общение юного Цицерона с Квинтом Сцеволой получило неожиданное развитие. Однажды к старику пришёл его зять, Луций Лициний Красс, исполнявший обязанности цензора. Это была одна из самых высоких должностей в республике. На цензоров возлагалась обязанность «наблюдать нравственное состояние римлян», чем они и занимались с озабоченностью. В тот день Красс привычно начал высказываться о поверхностном преподавании красноречия на латинском языке, возмущался существующим уровнем образования юношей и их поведением:

– Когда я смотрю на нынешнюю молодёжь, с ужасом понимаю: чем славнее жизнь наших предков, тем позорнее нерадивость потомков. Новшества, творимые вопреки обычаю и нраву предков, представляются неправильными и нежелательными.

Он убеждал сенаторов, что появление в Риме учителей латинского красноречия, «не имеющих об этом чудесном предмете представления», чревато опасными последствиями в обществе. Предлагал особым указом запретить содержание ораторских школ с такими учителями, а «тем, кто привык посещать их, говорить, что это позорно».

Сцевола рассказал Крассу о Марке и попросил уделить ему внимание. На следующий день юный Цицерон стал учеником знаменитого оратора.

* * *

Посещая дом Красса, расположенный в Палатине, самом богатом квартале Рима, Марк Цицерон не переставал изумляться его впечатляющим размерам и роскоши внутреннего убранства. Вместительный зал-прихожая, вестибул, сверкал белизной алебастровых стен; на полу выложено мозаичное изображение богини домашнего преуспевания Салюты – салютация, или традиционное приветствие входящему в дом.

При входе в главное помещение – атриум, где происходили важные события: заключение браков, наречение именем младенцев, погребальные обряды, приём клиентов, – стояло высокое супружеское ложе с кожаными головными валиками, убранное дорогими тканями. У каждого из супругов отдельные спальни, а эта являлась данью предкам и символизировала крепкую римскую семью.

Внутри атриума сумрачно – через квадратное отверстие в потолке просматривалось лишь небо. А когда становилось совсем темно, зажигали настенные светильники, лампадарии, питающиеся от прогорклого оливкового масла. Мозаичный пол здесь светлых тонов. Марку нравились изображённые на нём птицы в полёте и лесные звери, особенно дикий кот, охотящийся на зазевавшуюся куропатку. В углу, как было заведено исстари, стоял бронзового литья бюст хозяина дома. Глядя на него, Марк каждый раз отмечал, что у Луция Красса выдающийся лоб и безжалостный к врагам Рима взгляд. В центре атриума находился очаг, олицетворявший семейный быт, уют – то, что было так дорого любому римлянину. В холодное время года прокопчённый десятилетиями очаг оживал, направляя дым к выходу через дыру в потолке.

Деревянный шкаф в виде храма, с треугольным фронтоном и двумя поддерживающими его колоннами, как и спальное ложе, стоял у входа в атриум. Это домашнее святилище с восковыми изображениями семейных предков римляне называли ларарим.

Каждое утро, как в тысячах римских домов, глава семьи, обязательно в синем одеянии, совершал обряды в честь ларов, божеств-покровителей семьи, возлагал в чашу подношения, затем возжигал благовония и произносил молитвы…

Деревянный сундук, в котором хранились важные семейные документы, письма, деньги и ценные вещи, стоял на видном месте. Марк удивился, но, заметив, что металлические скобы, охватывающие днище сундука, прикреплены к полу, понял, что у грабителей нет шанса даже сдвинуть его с места.

С трёх сторон от атриума находились кухня и два триклиния (обеденных зала разных размеров – для членов семьи и для званых ужинов), а также множество жилых и подсобных помещений. В самих помещениях и в проходах между ними стояли статуи из лучшего гиметийского мрамора; мебель из ценных пород дерева с инкрустацией слоновой костью. Изящные греческие вазы на столах и на полу, картины на мифологические сюжеты – всё это свидетельствовало о достатке хозяина и его хорошем вкусе.

Занятия с юными учениками Красс проводил в просторной библиотеке, украшенной барельефами сцен из гомеровских поэм. На стене напротив входа он распорядился в своё время изобразить мозаичную «карту мира» – с Римом в центре Ойкумены, обитаемой земли. Красс мог подолгу созерцать её, размышляя о величии римского государства.

Он приходил на занятия в свободное от публичных выступлений время, устраивался удобно в кресле и начинал говорить о том, что считал полезным. В этот момент перед ним мог находиться кто угодно – ученики с родителями и без них, друзья, знакомые или случайные клиенты. Отрешённый от всего бытового, учитель вёл свой урок, восхищая слушателей, как гениальный актёр – зрителей на спектакле. Его речь лилась непринуждённо, словно вода из перевёрнутого кувшина. Виртуозно играя с интонацией и смыслом слов, Красс умел донести до аудитории главное. Марк слушал оратора, как заворожённый, погружаясь в мечту о собственной карьере адвоката.

Посещение занятий, проводимых Луцием Крассом, окончательно утвердило юного Цицерона в намерении стать судебным оратором. Но таким знаменитым, как учитель! Чтобы блистать, как он, «не только силой, но и изящной словесностью», обладать индивидуальной образностью мышления, душевным спокойствием и прекрасной дикцией, в речах в зависимости от ситуации быть то сдержанным, то язвительно-насмешливым, то печальным, то утончённым и немного легкомысленным, а в итоге – неожиданно безжалостным к оппоненту.

Однажды Марк присутствовал на судебном заседании, где наставник выступал в роли обвинителя. Его оппонентом был Домиций, известный адвокат, который из желания уязвить Красса рассказал суду о вопиющем, по его мнению, случае, когда тот «оплакивал гибель любимой рыбки из бассейна, как близкого человека, и велел похоронить по обряду».

– Мой друг и коллега Домиций прав, – начал Красс, расплываясь в широкой улыбке, – я в самом деле плакал. Каюсь! Но только потому, что не обладаю стойкостью, какой обладает мой друг Домиций: ведь он не проронил ни слезинки, похоронив трёх своих жён, умерших поочерёдно.

Шумное одобрение присутствовавшего на суде народа, громкий смех, злые выкрики в адрес Домиция и аплодисменты Крассу приостановили на время судебное разбирательство.

Марк запомнил несколько советов Красса, касающихся не столько произношения или позы оратора и его жестов, сколько внутреннего смысла и стиля речи.

– Нужно не перебивать оппонента, – говорил он, – а, наоборот, позволить ему выговориться, чтобы обнаружить в сплетении слов его прорехи и недостатки, чтобы затем умело подготовленной речью взять над ним верх.

Как правило, в конце каждого занятия ученики пускались в споры по заданной теме. Учитель замирал в молчаливом ожидании окончания речей, не вмешивался и не подсказывал, чтобы потом сделать замечания и дать оценку. Отмечал лучшего оратора, награждая званием маленького триумфатора в ораторском искусстве. При этом призывал остальных радоваться за победителя, не жалея восторженных слов. Марк часто провозглашался «триумфатором», хотя узнавал и немало о своих недостатках, после чего с особым усердием избавлялся от них.

Однажды Красс появился у ребят в отличном настроении и с порога произнёс:

– Пятна крови врагов глазу приятны!

Как выяснилось, он вернулся с судебного заседания, чрезвычайно трудного для него. Вернулся победителем. Даже не отдохнув, он предложил ученикам вынести судебное решение в вымышленной ситуации:

– Перед смертью богатый старик призвал троих сыновей – адвоката, врача и философа – и предложил: «Кто из вас приносит больше пользы людям, тому наследовать имущество и деньги».

Красс хитро прищурился.

– Как вы думаете, кому отец отдал наследство?

Посыпались предложения одно мудрее другого.

– Только философ учит граждан мудрости – тому, как полагается жить, переносить тяготы, скорби и радости и как достойно умереть, не потеряв себя в бедности и процветании, – предположил первый ученик.

– Наследство отца заслуживает только врач, – не согласился его товарищ. – Своим божественным ремеслом он способен облегчить людям телесные страдания, дать им возможность снова радоваться жизни. Это означает, что врач полезнее других для людей.

Марк предложил иную версию:

– Имущество отца пусть унаследует адвокат. Не зря народ называет судебных ораторов защитниками обиженных.

Красс немного подумал и подвёл итог «состязания»:

– Речь каждого из вас полна достоинств и убедительных доводов. Всё говорит о том, что не зря вы проводите время со мной, а я – с вами. Тот, кто предложил в наследники философа, без сомнения, прав, как и его товарищ, предложивший врача. Но я соглашусь с Марком Цицероном. Адвокат, в отличие от всех остальных, способен вызволить людей из жестокой беды лишь искренностью доказательств и силой убеждения, растопив жаром слов своих сердца судей.

В следующий раз Красс предложил другую тему:

– Друзья мои, давайте посмотрим, можете ли вы отличить виновного и невиновного. Вот вам случай. Комендант осаждённого города запретил ночной страже открывать ворота, что бы ни случилось снаружи. В эту же ночь у ворот появились люди. «Мы свои, – кричали они, – бежали из неприятельского плена!» Они умоляли пустить их в город, ибо от преследователей им грозила смерть. Однако, помня строгий приказ, командир не внял мольбам беглецов. Случилось страшное – враги действительно настигли их и убили прямо у ворот, за которыми они могли найти спасение.

Наставник оглядел насторожившихся ребят.

– Вам судить героев этой истории, – произнёс он, – но дослушайте меня. Неприятель снял осаду и отступил, после чего командира той самой ночной стражи обвинили в измене. Он не спас воинов, взывавших о помощи, его ожидала смертная казнь. Однако судьи не посмели вынести приговор и приняли предложение главного судьи – положиться на волю богов… Принесли «вазу правосудия», бросили в неё два черепка, на которых должны были быть надписи «жизнь» и «смерть»… Как вы думаете, что было дальше?

Кто-то из учеников предположил, что обвиняемого заставили тянуть «божественный жребий». Остальные его поддержали – все, кроме Марка. Он же уверенно заявил:

– Дело непростое. Судьи не могли вынести смертный приговор командиру, поскольку он выполнял приказ. Кто-то скажет, что в таком случае следовало бы наказать коменданта. Но и такое решение не имело смысла. Прежде всего виноваты в собственной смерти воины, позволившие врагу себя пленить. И они уже наказаны, их убили враги. Скорее, судьи на обоих черепках написали слово «жизнь»… Я делаю такой вывод.

– Но разве судьи тем самым не нарушили закон о чистоте судебных решений? – попытался вмешаться наставник.

Марка это только подзадорило.

– На месте обвиняемого командира – продолжил он, – я бы оправдывался так: «Уважаемые судьи! Я настолько уверен в вашей добросовестности, в вашей честности и желании соблюдать законы предков, что попрошу кого-нибудь из вас вытянуть один черепок. Не читать его и никому не показывать. Другой же черепок я принимаю не только как ваше справедливое решение, но и как волю богов». Я уверен, что судьи, посовещавшись, оправдали бы обвиняемого.

…И Марк снова ощутил себя триумфатором…

Когда пришло время прощаться с учениками, Красс оглядел каждого из них долгим взглядом, словно запоминая их лица, и произнёс напутствие:

– Я расстаюсь с вами, и от этого в душе моей печаль. Надеюсь, что, когда вы повзрослеете, мне не придётся сожалеть о затраченном на вас времени. А пока вы юны и беззаботны, продолжайте питаться науками. Добрые знания украсят вас в счастье и послужат убежищем и утешением в горе и лихолетье… И в старости принесут усладу…

* * *

В юные годы у Цицерона было много кумиров, в их числе – Публий Корнелий Эмилиан Сципион, легендарный полководец, прекративший войну Рима с Карфагеном. Но Марка поражали не героические истории, а отношение победителя к противнику. Хоть с карфагенянами Сципион и поступил жестоко, в Испании он отказывался делать рабами местных жителей, хотя Рим в них остро нуждался. Предложил ремесленникам трудиться на римскую армию, обещая свободу и неприкосновенность имущества и жилья. Позиция римского военачальника многим показалась непривычной, но оправданной, выгодной для обеих сторон.

У Сципиона было немало других достоинств. Немало молодых римлян, готовясь к служению Отечеству, воодушевлялись его деяниями. В Риме и других городах республики образованные и рассудительные граждане объединялись в своеобразные кружки друзей Сципиона. Одни с энтузиазмом описывали его военные подвиги, сочиняли эпические поэмы, другие собирали его речи и декламировали их на злобу дня. Вихрь всеобщей влюблённости в легендарный образ Сципиона Африканского захватил римлян разного возраста и политических убеждений.

Марк Цицерон не остался в стороне, но, слушая восторженные речи участников патриотических встреч, он обращал внимание и на другие моменты биографии Сципиона. К своему удивлению, Марк узнал, что его герой часто говорил о счастье римского народа, о необходимости высокой нравственности в гражданском обществе, о судебной справедливости и ответственности всех и каждого перед законом. Напрашивался вопрос: почему его мечты не осуществились?

Из общения с мудрыми наставниками Марк Цицерон понял: одно дело – знать, что такое счастье, а другое – знать, как его добиться, и постараться сделать так, чтобы его хватало на всех. Разве не правда, что один ищет счастье в весёлых развлечениях и роскоши, а другой – в честолюбивых должностях, в толпящихся вокруг клиентах либо в науках, в славе полководца или оратора?

Цицерон надеялся, что он с друзьями приблизит мечту Сципиона. Необходимо лишь найти единомышленников – честных, мужественных и справедливых.

Побеждённый победитель

В конце II века до нашей эры, после Карфагена, римляне обратили взоры на Восток, где малоразмерные государства с греческим населением, полисы, безуспешно пытались освободиться от гегемонистских настроений македонского царя ФилиппаV. Собственных сил не хватало, и они попросили вмешаться Рим. Римский Сенат вошёл в положение греков и вскоре направил в Грецию легионы Тита Квинкция «для защиты свободы населения». Македонии объявили войну на том основании, что Филипп намерен возродить империю Александра Великого в прежних границах. После ряда сражений Македония приняла унизительные условия Рима и забыла думать о Греции как о собственной вотчине.

Население греческих городов радостно отмечало это событие. В Коринфе прошли знаменитые всегреческие Истмийские игры с участием конных колесниц, сильнейших атлетов Греции, известных поэтов и музыкантов. На играх присутствовал почётный гость – Тит Квинкций. Обратившись к собравшимся грекам, он сказал:

– Отныне все народы, прежде подвластные Македонии, получают свободу! Все города Греции освобождаются от податей македонскому царю и с этого времени могут жить по собственным законам.

Ликованию греков не было предела. Радость в домах и на улицах городов не иссякала много дней, изливаясь в торжествах, благодарственных рассуждениях и речах, обращённых к Риму и римлянам. Но с этого момента греки решали все свои проблемы через посредство Рима. Из городов ушли македонские гарнизоны, их казармы заняли римские воины. Греческие власти избирались с одобрения римского наместника, а неугодные Риму в должностях долго не удерживались. В наследство от Греции римляне получили доступ к старинным колониям греков в Малой Азии, а Сирия и Египет потеряли независимость. В итоге Восточное Средиземноморье обрело нового господина – Римскую республику.

* * *

С этого момента древняя культура Эллады начала распространяться на территории Римской республики. В страну потекли нескончаемые потоки образованных греков – рабов и свободных граждан, одним только своим присутствием повышавших уровень интеллигентности римского общества.

Но в Греции актёры, врачи, педагоги, художники, поэты, архитекторы и ваятели пользовались заслуженным уважением и почётом. Римляне же считали эти профессии недостойными, служащими лишь средством к существованию. Даже мудрейший политик и писатель Марк Порций Катон Старший призывал к изгнанию греческих врачей из Рима «как тайных отравителей».

А между тем вместе с «рабской интеллигенцией» из Греции прибывали тысячи секретарей, стенографов, библиотекарей и писцов, которые тоже вносили свой вклад во всепоглощающую римскую культуру. Рабское происхождение имели ставшие римскими знаменитостями комедиографы[9] Публий из Карфагена и Цецилий из Галлии, мимограф[10] Публий из Сирии. Грек Андроник из Тарента написал для римского театра первую латинскую драму, заказанную к началу Всеримских игр. С его лёгкой руки римляне познакомились с «Одиссеей» Гомера в переводе на латинский, что вызвало небывалый интерес к греческому эпосу. Следуя моде, Андроник открыл для молодых римлян первую школу, в которой изучались греческие науки, что вызывало раздражение сторонников римских традиций.

За первой волной пленных в республику приходили уже наёмные преподаватели греческого языка, грамматики, и учителя красноречия, риторы. Это происходило неспроста – римляне превосходили греков в военной тактике и социальной сплочённости, но не преуспевали в искусстве, литературе, научных знаниях и философии. Из Афин, с Родоса и из греческих городов Малой Азии в Рим потянулись бродячие учителя мудрости – софисты. Молодые римляне с необыкновенным рвением осваивали певучий язык эллинов, восхищались чужой культурой, в частности, красноречием и любомудрием, как называлась философия.

Римские поэты приспосабливались к принятым в Элладе стихотворным размерам, а юристы в поисках лучших примеров правосудия обращались к законодательству Афин, Спарты, Эфеса и других городов Греции. В архитектурных сооружениях римлян угадывались мотивы греческого зодчества, прославленного шедеврами Гермогена, Гипподама, Калликрата, Пифея. Для внутреннего убранства домов богатые римляне заказывали изваяния греческих богов и мифологических героев. И когда Марк Цицерон спросил однажды у своего учителя Сцеволы о причинах подобного увлечения, он не ожидал услышать в ответ:

– Римлянин не признается, что родословная его народа идёт от грека Энея[11], имеющего прямое отношение к Ромулу – первооснователю Рима. Отсюда и тяга ко всему греческому.

Римская знать заказывала для своих загородных вилл греческие скульптуры в бронзе и мраморе – по принципу «чем крупнее и дороже, тем лучше».

Наличие собрания рукописей греческих авторов в виде «библиотеки» элитой признавалось хорошим вкусом. Эту моду завёл Луций Эмилий Павел, военачальник и разоритель греческих храмов. Из Греции он вывез в качестве трофеев тысячи бесценных свитков из богатейшего собрания македонских царей. Неограбленной оказалась лишь Олимпия, где Павла «обуял благоговейный трепет» перед величественной статуей Зевса работы Фидия. Он не позволил войску бесчинствовать и увёл его прочь, сохранив любовь к Элладе до конца жизни.

* * *

Интерес к культуре Греции огромной части жителей Римской республики долго не иссякал. В римских театрах ставили спектакли по пьесам лучших греческих драматургов. Молодёжь из зажиточных семей устремлялась в Грецию для обучения в школах высшего философского уровня – в Академию Платона и аристотелевский лицей в Афинах, в коринфскую «Школу искусств», в «Пифагорейскую школу» на Самосе или в «Сад Эпикура» на Лесбосе. Наиболее любознательные слушатели отправлялись в Египет, чтобы посещать известную Александрийскую библиотеку, в Пергам или на Родос.

Возвращаясь домой, молодые римляне смотрели на мир вокруг себя уже по-другому и привносили в жизнь общества новое содержание.

Марк Цицерон, общаясь с ними, видел, как «из Греции в Рим впадает не ручеёк, но бурный поток культуры и учёности»… И ему захотелось испить из него…

Знакомство с любомудрием

Общение с Крассом, Сцеволой и другими наставниками послужило причиной увлечения молодого Цицерона греческой риторикой и философией. В какой-то момент он понял, что философия даёт редкую возможность познать законы природы, человеческого общества «через созерцание и анализ увиденного». Посещая товарищей по учёбе, Марк нередко присутствовал при «разумных» разговорах их родителей с гостями.

Во время одной из таких бесед он услышал имя скептика[12] Карнеада из Кирены, который удивил римлян тем, что мог сегодня прославлять справедливость, призывая «сделать её основным мотивом поступков», а назавтра так же аргументированно доказать, что «справедливость вовсе не должна быть основным мотивом в поведении людей». И каждый раз слушатели поражались энергии и красноречию оратора, чистоте его языка и умению донести оригинальные мысли до их сознания. Этот приём поразил молодого Цицерона, позже он часто применял его в адвокатской практике в самое неподходящее для противоположной стороны время.

Позже последовало знакомство с учением Филона из Ларисы. В отличие от остальных греческих мыслителей, он смотрел на философию как на медицину, только направленную на очищение души от ложных мнений…

Изучая труды этого мыслителя, юный Цицерон понял, в чём состоит главное отличие мудрости от философии. Мудрость, оказывается, «есть совершенное благо человеческого духа, философия же – любовь и стремление к мудрости». Между ними имеется разница, «какая бывает между жадностью, которая желает, и деньгами, которых желают…» Иными словами, мудрость есть конечный итог философии и награда за неё…

Мысли Филона о том, что «латинский мир нуждается в соединении со всем греческим», были близки взглядам Марка. Юноша также искал в работах философа выводы о законах государства и правилах частной жизни. По этому поводу он даже как-то затеял симпосий с друзьями, Помпонием и Пизоном, которых тоже интересовало отношение римлян к исполнению законов, к власти. Помпоний был уверен, что государство обязано удерживать граждан от нарушения законов, проявляя характер и волю. Он резко заявил:

– Против нарушителей однажды установленного правопорядка власть обязана проявлять диктатуру закона. В случае необходимости народ позволит над собой узурпацию власти одним человеком или группой доверенных лиц только на время.

– В таком случае налицо проявление террора, установление власти тирана! – возразил Пизон.

– Это как временная необходимая мера, которая не имеет оправданного продолжения после установления республиканского строя и порядка.

Марк поддержал Помпония:

– Республика даже с чрезмерной демократией не обойдётся без насилия. Иначе восторжествуют безумие и произвол толпы, наступит охлократия!

Друзья не раз ещё возвращались к самой болезненной для республиканцев теме – диктатуре власти – и сошлись на том, что лучшего политического строя, чем республика, нет и не предвидится. При республиканском строе стремление людей к неограниченным свободам не встречает препятствий. «Res publica» означает подчинение государственных дел (res) воле народа (publica от populus). Ведь народ есть соединение многих людей, связанных между собой согласием в вопросах права и общностью интересов. При этом каждый гражданин властвует над государством, в котором общественное устройство не позволяет развиваться гражданским страстям и вытекающим из них конфликтам.

Глава четвёртая

Новичок на форуме

Прощание с буллой

В семнадцать лет у Марка состоялось прощание с детской буллой – амулетом, призванным отгонять злых духов и защищать от «дурного глаза». Юноша становился «кандидатом в мужчины», которого впереди ожидали особый обряд посвящения и получение «тоги зрелости». Для молодого человека кусок ткани, казалось бы, означал в ближайшем будущем получение прав гражданина Рима, «владыки мира».

Детство Марка Цицерона ушло безвозвратно, с юностью он попрощался и готовился через три года вступить в возраст мужчины. Ему доверят оружие, он станет защитником Отечества. Ему будет дозволено избираться на государственные должности, чтобы служить римскому народу ради процветания и могущества Рима. Но он понимал, что прежде необходимо получить достойное образование.

Материальное состояние семьи Цицеронов не позволяло Марку продолжить учёбу в Греции или Египте, как многим представителям римской аристократии. Приходилось довольствоваться уроками заезжих греков, слушать пылкие призывы известных политиков на Форуме и обстоятельные защитные речи модных судебных ораторов в залах заседаний. Он был уверен, что когда-нибудь станет одним из них.

* * *

В стремлении овладеть профессией Марк чуть ли не каждый день появлялся на римском Форуме, который к этому моменту стал главным центром политической, религиозной и экономической жизни республики. С утра до вечера здесь колыхалось оживлённое людское море. Зачем римляне сюда шли? Встретиться с друзьями, поговорить, «собрать» последние слухи, обменяться новостями или просто понаблюдать за происходящим вокруг. Форум посещали не только богатые и знатные горожане, свободные от забот и охочие до обстоятельного времяпрепровождения. Пролетарии, ремесленники, вольноотпущенники тоже стремились хотя бы раз в день попасть на главную площадь Рима.

В особые дни, когда народ ожидал каких-либо важных решений от сенаторов или предложений от политиков, Форум ещё больше оживлялся. С утра каждый старался занять место ближе к ораторским трибунам – рострам, – с которых выступающие произносили свои речи. Случалось, что ораторствовали здесь целый день, до самого вечера, и никакая непогода не пугала ни выступавших граждан, ни слушателей. Но едва солнце опускалось за крыши домов, все расходились до следующего утра.

Всё, что Марк видел или слышал на Форуме, могло быть полезно ему потом в профессии. Вот, к примеру, четверо рабов, рослых и сильных, несут закрытый занавесками паланкин, явно принадлежащий знатному римлянину. Его непременно сопровождает толпа рабов-телохранителей, помощников и секретарей, клиентов и верных слуг. Они расталкивают прохожих, шумят, успевая ссориться между собой из-за того, кому идти ближе к паланкину. Чем многочисленнее сопровождение такого римлянина, тем большим уважением в обществе он пользуется.

Изредка через Форум к зданию Сената проезжает позолоченная повозка. По закону только консулу как первому лицу республики разрешается ездить по Риму в крытой конной повозке. Впереди бегут двенадцать официальных порученцев-ликторов с атрибутами высшей должностной власти – пучками розг, фасций, с воткнутыми в них топориками. За повозкой несут курульное кресло, без спинки, на котором консул восседает в Сенате. Если кто-то замешкается и не уступит консулу дорогу, ликторы его тут же отстегают фасциями или сбросят в придорожную канаву…

На Форуме повсюду можно увидеть разновеликие статуи богов и военачальников из мрамора и бронзы. Горожане привычно назначали рядом с ними деловые встречи, обсуждали сообщения с мест сражений, успехи и поражения римских полководцев, ругали или хвалили представителей правящей партии, называли имена кандидатов на государственные должности, узнавали о проектах новых законов и ближайших выборах, праздниках и театральных спектаклях. В толпе мелькали заросшие бородами лица греческих мудрецов в плащах из грубой шерсти. Слышались пронзительные голоса разносчиков еды, фруктов и напитков… А порой ловили воришек, и до того как передать стражникам, их топтали ногами и били чем попало, но не до смерти. Пьяницы и попрошайки были тоже не редкость для Форума…

Через Форум пролегала Священная дорога, по которой в определённые дни шли процессии к храмам Юпитера, бога плодородия Сатурна. Под Триумфальной аркой проходили торжественные шествия с показом военных трофеев и богатых контрибуций; в них участвовали тысячи людей. На Форуме происходили всенародные прощания с умершими царями и полководцами – знатные покойники получали последние напутствия римлян. Во время этих прощаний устраивались похоронные игры со сражениями воинов и гладиаторов. В другое время здесь же состязались музыканты и поэты, выставлялись произведения искусства. Отцы приводили на Форум сыновей, надевших тогу мужчины, чтобы представить обществу новых граждан.

В портиках-базиликах располагалось судебное производство. Для этого в них имелись трибуны для судей и претора, должностного лица, наделённого судебной властью. В соседних строениях днём шумели пёстрые торговые ряды, полные продавцов и покупателей, а ночью в них полновластно хозяйничали уборщики, сторожа и бродячие собаки. Над боковыми галереями базилик устраивались проходы-хоры, где гуляла праздная публика, наблюдавшая за всем, что происходило внизу.

Марка Цицерона на Форуме привлекали прежде всего ростры для выступлений ораторов. Эти каменные возвышения принято было украшать стилизованными носами (рострами) пленённых римлянами вражеских кораблей, отсюда название. Нечасто Марку удавалось пробиться к рострам, поближе к ораторам. Но наблюдение за людьми со стороны для него тоже представлялось интересным занятием. Слушавшая оратора толпа под воздействием его речи волновалась, словно растревоженное ветром море; возбуждаясь, она готовая была превратиться в уничтожающую всё на своем пути стихию. Марк убеждался, что бесплотное слово умелого оратора представляет собой грозное оружие. Без лишнего труда и применения физического насилия оратор завладевает умами и душами людей, повелевает толпой и принуждает её к безвольному действию по его желанию.

* * *

Адвокаты, активно занимавшиеся судебной практикой, обязывались давать бесплатные консультации любому гражданину по частным вопросам, как и сенаторам во время подготовки законопроектов. Встречаясь на Форуме или на Народном собрании в других местах, римляне свободно обсуждали предложения политиков и государственных деятелей, они имели право присутствовать на судебных процессах по уголовным делам и государственным преступлениям.

Намереваясь заняться адвокатской практикой, Марк ежедневно приходил на Форум, где терпеливо дожидался, когда кто-либо из граждан попросит его разъяснить тот или иной закон, и радовался, когда видел, что помог человеку. Друг Помпоний не поддерживал его в этом.

– Да избавят меня боги от общения с неучами! – говорил он с нескрываемым пренебрежением.

Но Марк отвечал на это:

– Мне нетрудно уделить время человеку, нуждающемуся в моих советах, когда я уверен в своих знаниях. А отсиживаться дома и трактаты сочинять о праве или составлять судебные инструкции каждый юрист способен. Народ ожидает от юриста живого слова, а не инструкций.

Помпония не убедили слова Марка. Он так и не убрал с лица снисходительную улыбку:

– Народ лезет к юристам с разными мелочами – с вопросами о приданом дочери, которое растратил муж; о покупке поля у соседа, на котором почва не родит; о рабе, отданном в аренду и неожиданно умершем. Где это видано – отвлекать подобным достойных мужей!

– Но из таких, как ты говоришь, мелочей, и состоит жизнь любого человека. Так почему же, если он попадает в беду или не знает, как поступить, ему не обратиться за советом к тому, кто способен помочь? Разве отказывали кому-нибудь в помощи Красс и Сципион?! Они приобрели любовь и уважение римлян как раз тем, что и в Сенате, и перед народом, и в тяжбах своих друзей, и в мироне время, и на войне делились своей мудростью с людьми. И разве это отвлекало их от государственных дел? Нет, знание жизни народа лишь укрепляло в них ораторов.

Познание Рима

Вскоре Марк всё реже вспоминал родной Арпин. Каждый день огромный город открывал ему свои секреты, впечатляя многолюдьем и разнообразием архитектурных сооружений, исторических памятников. Но для юного Цицерона оставался пока неразрешённым один вопрос, который он осмелился однажды задать Крассу:

– Рим – самый богатый город в мире. За счёт чего он таким стал?

Ответ удивил его прямотой и краткостью:

– За счёт грабежа!

Заметив растерянность Марка, наставник пояснил:

– Ни один народ мира не откажется от войны с богатым соседом, если на этот момент уверен, что сосед слабее его. Рим не исключение!

Красс, не единожды принимавший участие в военных действиях, признал, что в римской армии существует особый отряд, который не принимает прямого участия в сражении или осаде вражеского города – ждёт. А после взятия города его воины начинают грабить дома и жителей. Кто мешает, того убивают. Всю добычу сносят в лагерь, складывают к палатке командующего, под его надзором делят – честнейшим образом. Равную долю получают все, кто был в сражении и кто находился в резерве, кто стерёг обоз и кто охранял лагерь. Свою часть добычи получали также раненые и больные, а по возвращении войска домой – члены семей убитых воинов.

Марк порадовался за римлян, которые во всякое время отличались огромным уважением к собственной армии. Служить в ней было престижно. Но в ответе наставника не всё было понятным.

– Неужели Карфаген оказался настолько богат, что имущества и денег его жителей до сих пор хватает Риму?

Красс воскликнул:

– Отличный вопрос, мой друг! Стоит того, чтобы задуматься!

И Красс припомнил, какими были последствия поражения для Карфагена, который потерял все заморские территории включая испанские земли, Иберию с богатейшими серебряными рудниками. Он так и сказал Марку:

– Прежде римляне получали серебро в Италии и на Сицилии. А сейчас римские монеты сплошь из иберийского[13] серебра… Ну что, я ответил на твой вопрос?..

* * *

Ранним утром, когда Марк спешил на Форум, от насыщенного влагой воздуха у него перехватывало дыхание – сказывалась близость Тибра. Река периодически затапливала низменности, превращая всё вокруг в непросыхающее болото. Летом, пока солнце не выглянет, досаждали назойливые комары, мошкара и прочий гнус… Окутанный дымкой город казался призрачным. Лишь обустроенные людьми холмы, пробивавшиеся сквозь пелену тумана, выдавали его присутствие. Они напоминали фантастические корабли, возвращающиеся из далёкого плавания в родную гавань…

С первыми лучами солнца туман исчезал. Рабочий люд, выдворенный из своих домов звуками утреннего города, спешил в мастерские, пропахшие ремёслами, чтобы трудиться до самого позднего вечера. Лишь в полдень делали небольшой перерыв ради нехитрого обеда с дешёвым вином.

Марк открывал для себя два совершенно разных города: один – для знатных и богатых, другой – для бедных, презираемых первыми. И это наводило его на грустные думы. Он не брезговал бедностью, если она заключалась в бесхитростном образе жизни. Никто не называется бедняком, если он обладает лишь необходимым для жизни и отвергает излишнее. Не понимал только, как люди выживают в столь жалком состоянии. В таких случаях вспоминал, что говорил отец:

– По природе человеку из всех благ необходима лишь самая малость! Право же, кто меньше возжелает, больше всех обретёт. Стало быть, богатство лучше исчислять не мерою поместий и наличием денег, но мерою души человеческой.

Марк действительно относился к бедности с сочувствием, но остерегался приближаться к той черте, как человек в белой тоге опасается прикоснуться к плащу угольщика. Бедняки без долгих размышлений соединялись в недовольную толпу, объятую яростью, несущуюся в неизвестном направлении, грозя снести на пути всё. Оттого-то, когда наблюдал на улице присутствие множества людей, осторожничал, не допуская, чтобы наступали на ноги, задевали локтями и коленями, били кулаками, рвали одежду.

А ещё остерегался проходить улочками мимо сдаваемых в аренду многоэтажных домов – инсул, напоминавших улей с разозлившимися дикими пчёлами. Велик был шанс того, что на голову упадёт кусок черепицы или выльется зловонное содержимое ночного горшка. Как и многие римляне, не гулял ночами по городу, лишь наблюдал из своего окна, как самые бедные и нищие ночуют на скамьях, выпивая и развлекаясь. Между ними случались драки и убийства.

Красс вразумительно объяснял подобное состояние города:

– Чему ты удивляешься, дружок! В Рим стекаются со всех концов света не только люди, готовые работать и служить новой родине верой и правдой. Немало здесь искателей приключений, людей сомнительного достоинства, всякий сброд, готовый за деньги на безнаказанное злодеяние. Тебе не следует бродить в городе по незнакомым местам и ночью. Насильники объединяются в банды, грабят прохожих, а после отсиживаются в табернах, укрываются в притонах. Тебе кажется, что, раз ты юноша небогатый, у тебя нечего отнять? Можешь жизнь потерять!

Но интерес к жизни улицы у Марка не проходил. Он понимал, что адвокату полезно изучать людей вблизи, оттого, остерегаясь, бродил по Риму не в одиночку, а с надёжным рабом, вооружённым дубиной. После длительных прогулок уставал настолько, что его одолевала бессонница. Вспоминал совет матери: всякий страдающий бессонницей излечивается капустой. Поутру съедал натощак поджаренную, пропитанную маслом, тёплую и слегка посоленную капусту. Чем больше ел, тем скорее вылечивался.

* * *

Жизнь крупного по размерам и численности города ежедневно наполнялась новыми событиями. В праздники и по торжественным датам римляне толпами направлялись в цирк, чтобы с азартом наблюдать за бегом колесниц и состязаниями атлетов. Торопились в театр увидеть бродячих актёров, пантомимов. Кто-то проводил досуг в банях-термах, нежился в бассейне с подогретой водой, чтобы после освежиться и сыграть с кем-либо в кости. Многие посещали таберны, пили, ели и перекидывались словами с сотрапезниками. Среди прочих удовольствий римляне не отказывались от пирушек у друзей, где засиживались до утра.

В известные часы днём в садах и парках гуляющей публики прибавлялось; причем женщины являлись закутанными, так что открытым оставалось только лицо или даже его половина. Длинная стола спускалась до пят, широкий плащ покрывал всю фигуру и даже часть головы. Знатные замужние женщины, матроны, не появлялись без сопровождения множества рабов обоего пола. Они окружали госпожу, чтобы защищать от толпы.

Обращали на себя внимание куртизанки, поражавшие прохожих вызывающей роскошью одеяний и дороговизной украшений. Когда Марк видел их на прогулке, удивлялся, насколько свободно они вели себя со всеми, кто проявлял к ним интерес. Встречались и мужчины с томными голосами, множеством колец на пальцах и в укороченных по моде тогах. По белизне кожи, которую тёрли пемзой с целью сделать её мягкой, по изящно причёсанным и надушенным волосам, по гладкому подбородку, изяществу складок тоги нетрудно было догадаться, для кого и для чего их старания.

Граждане, отправлявшиеся на отдых в пригороды верхом или в повозке, снаряжали породистых коней и мулов, подобранных по росту и масти, с богатыми пурпуровыми чепраками и в золотой сбруе. Украшенные слоновой костью, медью, часто чеканным серебром, повозки запрягались четвёркой коней, устилались ценными коврами. Некоторые их хозяева, прежде всего молодые, вместо возницы сами правили, держа в руках длинные вожжи и бич. Впереди повозок традиционно двигался отряд сопровождающих всадников, которые с удовольствием разгоняли зевак, если те замешкаются. В основном богатые римляне прогуливались на носилках; их несли на плечах шесть или восемь рабов высокого роста, одетых в плащи, пенулы, из белой или красной шерсти.

Поначалу Марк удивлялся многолюдности Форума, сторонился толпы, не понимая, отчего римляне так стремятся его посещать. Вскоре догадался – для многих из них прогулка сюда являлась не только отдыхом и приятным зрелищем, но ещё делом. В Риме любого человека забудут, если он перестанет появляться среди людей, завязывать обширные связи и знакомства. Прогулка к Форуму, пребывание на нём, общение с друзьями и знакомыми представлялись важным, необходимым актом в повседневной жизни каждого римлянина. Марк Цицерон вместе с другими молодыми людьми приобщался к римскому обществу, встречаясь со всеми, кто был ему нужен, приучал всех к себе и себя к Риму. Постепенно к нему приходило осмысление, что выгода и богатство давали римлянину высшее, если не единственное, благо. Но для этого надо бы занимать высокое должностное положение, обзавестись почестями и влиянием.

* * *

В Арпине родители внушали сыновьям совсем иные ценности. По их представлению, люди, стремящиеся к богатству ради могущества и наслаждений, были недостойны уважения общества.

– Я могу назвать имена величайших преступников, каких только знает человеческая история, но среди них не найти ни одного бедняка! И, наоборот, среди людей знаменитых трудно найти выходцев из богатых семей, – говорил отец.

Марк принимал родительский наказ на веру, хотя сомнения заставляли его думать иначе. Если богатство не приносит человеку счастья, почему же все стремятся к зажиточной жизни? Уже позже он понял, что и в стремлении к богатству желательно знать меру. Но это, как говорили греческие мудрецы, искусство не для каждого. Если в жизни ты сообразуешься с природой, то не будешь беден, а если с людским мнением, то не будешь богат. Естественные желания имеют предел, порождённые же ложным мнением – не знают границ. Излишества лишь научат желать ещё большего излишества.

Профессия адвокат

В силу целого ряда объективных причин римлянам приходилось часто прибегать к услугам адвокатов. Законов применительно к каждому отдельному случаю не хватало, да и правовой контроль судебного производства государством отсутствовал. Проблемы в судах зачастую не могли разрешить даже главные судьи, преторы. Их избирали на год народным голосованием, не принимая в расчёт ни юридическую грамотность, ни образование, ни жизненный опыт. Неподкупность и честность – вот что было основным требованием к претору. Но это, как правило, не исполнялось. По этим причинам граждане, обращавшиеся в суд или привлекаемые к суду, нередко становились заложниками некомпетентности народных судей, заседателей и преторов.

Каждый претор считал своим долгом издать «собственные» законы – эдикты, – часто опровергающие инициативы предыдущих коллег. Это создавало непонимание в приложении законов, путаницу при разбирательстве дел.

Существовала ещё одна причина для обращения к адвокатам – доносительство. Граждане имели право подавать друг на друга жалобы и доносы с различными обвинениями и подозрениями в краже имущества, нанесении побоев и членовредительстве, нарушении обязательных религиозных обрядов, супружеской измене, убийстве. Чтобы разобраться в этом громадном потоке, с нагрузкой работали официальные комиссии и коллегии, оформляя уголовные дела к рассмотрению в судебных заседаниях. Но чаще всего вердикты отражали некомпетентность, продажность судей или явный политический заказ.

В жизни Рима время от времени происходили события (как, например, кровопролитное гражданское противостояние), когда подавать доносы становилось выгодным делом. Кто скорее подаст донос на другого человека, тот и выиграет – останется жив. Инициированные гражданами разбирательства дел о государственных заговорах, как правило, способствовали сведению личных счётов, а более – получению материальной или карьерной выгоды. Если донос подтверждался, обвинителю выплачивалась четверть стоимости имущества осужденного. Богачи и члены знатных семей, дававшие естественный повод для зависти или мести, смертельно боялись доносителей-делаториев из бедных соседей. Хотя в случае оправдания обвиняемого доносителя тоже наказывали за клевету – его ожидал крупный штраф, лишение собственного имущества или жизни. Во время избирательных кампаний политические группировки использовали доносительство как удобную возможность расправы с оппонентами или хотя бы временное его отстранение от борьбы за должность или власть.

Посещая дома друзей и знакомых, Марк слышал откровения молодых людей, которые не скрывали свою причастность к доносительству на известных сограждан. Объяснялось это «благородными порывами справедливости», на самом деле они получали не только материальную выгоду, но часто известность «патриота Отечества», после чего начинали желанную ими государственную карьеру. В кругу близких товарищей Марк возмущался:

– Доносительство – порочное явление для демократии, а значит, вредное для граждан, и должно осуждаться. Больше всего когда донос строится на лжи, клевете. Настоящий адвокат обязан осуждать лжесвидетельство, поскольку оно не отвечает заветам предков римлян. Если адвокат не исполняет свой долг, не защищает правоту дела, он показывает себя плохим защитником и становится соучастником отвратительного спектакля.

Услышав от друга эти слова, Помпоний попытался шутить:

– У тебя есть средство, как бороться с доносителями?

Марк не знал, что ответить. Неожиданно помощь пришла от Пизона. Он вспомнил мудрого Солона:

– Правитель Афин придумал незамысловатый закон: «Если донос подтверждается, доносителю ничего не давать. Имущество и деньги осужденного передавать в храм».

– Чем меньше соблазнов завладеть чужим имуществом, тем больше правды в суде! – торжествовал Марк.

Друзья периодически спорили, обязан ли адвокат вести дело бесплатно. Об этом граждане говорили на Форуме, на Собрании и Сенате. Римская мораль не допускала материального поощрения судебных ораторов, предполагая, что «подобное деяние свидетельствует о низости его продажной души». Профессия адвоката официально не оплачивалась, отчего оказалась доступной в основном состоятельным гражданам. Так, и Марк Цицерон благодаря поддержке отца не испытывал финансовых проблем в учёбе, стремился к адвокатской практике «ради пользы римскому народу и Отечеству».

На самом деле финансовая сторона адвокатской деятельности выглядела довольно странно. С одной стороны, оплата их услуг официально запрещалась, с другой стороны, благодарные клиенты, избавленные адвокатом от разорения, высылки или смерти, «не оставались в долгу из благодарных чувств». Они «занимали» своим спасителям огромные суммы денег «в долг», включали их в списки наследников имущества, продавали за бесценок дома и виллы, по сути, отдавая даром. В итоге «бескорыстные» защитники римлян скупали недвижимость в престижных кварталах Рима, виллы на курортах, приобретали в провинциях имения с обширными участками земли. О таком достатке мечтал отец Цицерона, когда, превозмогая скудность семейного существования, оплачивал учёбу сыновей у самых дорогих учителей и мудрых наставников.

* * *

Но не всем было дано называться настоящими адвокатами. На Форуме толкались сомнительные личности, готовые представлять интересы клиентов по любому поводу. Для них судебный процесс означал вероятность неплохого заработка, при этом не приходилось глубоко вникать в суть дела и расследование обстоятельств. Их тоже нанимали – для участия в подлогах и клеветнических доносах, чтобы на судебных процессах они набрасывались на достойных людей в роли «защитника» или «обвинителя» с несправедливыми обвинениями, произносили витиеватые речи, превращая заседание в театральное представление на потеху нетребовательной публике.

Марк Цицерон посещал Форум два года, считая дни, когда туда приходили известные адвокаты, не зря прожитыми. Учился мастерству у ораторов, кто придерживался правила брать на себя столько судебных дел, сколько способен вести добросовестно и честно. Такой подход требовал серьезной подготовки – детального изучения обстоятельств дела, подготовки текста выступления и даже его заучивания, чтобы на суде вести себя уверенно, естественно и достойно побеждать. Кумир Цицерона, Луций Красс, пояснял:

– Требуется следовать не положению клиента, а сути дела. Старайся отказывать сильным и богатым, если они покушаются на свободу и достоинство людей маленьких и бедных. Берись за дело, чтобы доказать правду по закону – это сделает тебя счастливым.

После каждой встречи Марк делал полезные выводы, что до судебного заседания надобно изучить материалы дела дома, вооружиться неоспоримыми доказательствами. Во время суда слушать, о чём говорит противник. Нельзя высказывать что-нибудь непоследовательное: судья заметит, противник не спустит промаха, и друзья осудят…

* * *

В двадцать лет Марк впервые обратился к брадобрею-тонсору. Следуя установленному ритуалу, в шестнадцать лет ему удалили «пушок» на подбородке, который пожертвовал домашним ларам. После этого римлянин мог не сбривать бороду ещё двадцать лет, подправляя «по моде». После сорока лет мужчины брились ежедневно, стараясь выглядеть моложе. Что касается остальных волос на теле мужчины, римляне, в отличие от греков, не терпели излишнего на теле, кроме головы, вычищали «растительность» до кожи пемзой или выщипывали. Ох, и болезненная процедура! Длинные бороды не приветствовались, поскольку так ходили странствующие греческие философы, а ещё разбойники и пираты. Да и вообще известно, что «волосатость» характерна только варварам и рабам.

Марк облюбовал для такого события тонсорню у Форума. Перед дверью привычно толпились зеваки, готовые без устали наблюдать спектакль, затеянный хозяином, по виду характерным греком. В руках он вертел бронзовые ножницы, какими стригут баранов и овец. Не исключено, что по этой причине стрижка у клиентов получалась «лесенкой». Брадобрей встретил юношу весёлыми прибаутками, усадил на скамью и предложил на выбор острую бритву или пинцет. Некоторые клиенты предпочитали вместо бритья выдергивание волос на подбородке. Марк нашёл бритву уместной, после чего, закрутив покрывало вокруг его шеи, грек протянул таз с водой – смочить бороду, и дал в руки полированный бронзовый диск, чтобы в отражении следить за процессом.

Начал с подбородка, перешёл к щекам, голове. Стриг и завивал волосы с помощью горячей ароматизированной воды, подкрашивал и полировал брови, удалял волосы из ноздрей, с рук и ног, сжигая их огнём лучины и полируя кожу пемзой. Трудился долго. Но первое посещение тонсорни запомнилось Марку даже не бритьём, а разговорами брадобрея:

– Я поступлю с твоей бородой и головой так, как поступил бы скульптор с глыбой мрамора. Он отсекает лишнее, а то, что остаётся, полирует. Одно сглаживается, другое подчищается – и так до тех пор, пока не будет результат. Вот и я удаляю лишнее, выпрямляю то, что криво, из прямого делаю кривое… И я не прекращу обрабатывать твою голову, пока не увижу, что она безупречна.

Завершив бритьё, довольный собой грек снял с Марка покрывало и, заглянув ему в глаза, произнёс замечательные слова:

– Сейчас ты молод и тем прекрасен. Пройдут годы, и в зеркале ты когда-то заметишь седину. Придёшь ко мне, и я верну тебе цвет молодости, снова сделаю тебя красавцем. Но в том, что касается содержимого твоей головы, я тебе не помощник. Здесь ты будешь сам себе хозяин!

Глава пятая

Наедине с философией

Нет нужды жить в нужде

В 90-х годах до нашей эры спокойная до этого обстановка в римском обществе начала меняться. В провинциях население италийских городов проявляло недовольство дискриминационной политикой официального Рима. Люди требовали отмены ограничений в гражданских правах. Начались вооруженные конфликты на местах, перераставшие в локальные восстания. Провинциалов поддерживали сторонники Гая Мария Младшего, сына полководца-реформатора Гая Мария. Разгорелась гражданская война. В это время Марк Цицерон как раз достиг призывного возраста. В составе кавалерии он отправился воевать на стороне республиканцев под предводительством консула Корнелия Суллы.

После ряда побед сулланцев над марианцами республика несколько успокоилась. Марк возвратился в Рим и… диву дался – все его сверстники были увлечены греческой философией. И Цицерона как прогрессивно мыслящего молодого человека это веяние не обошло стороной. Сразу по приезде он попал на занятие к Аполлонию Молону, уроженцу Родоса, которого позже назовёт наставником.

Знаменитый в Греции учитель красноречия, ритор, оказался в Риме в качестве переговорщика в Сенате, отстаивавшего интересы своих граждан. С поручением он блестяще справился и некоторое время давал римлянам уроки греческой декламации, которую здешние ораторы до сих пор игнорировали. Марк на этих уроках проявлял завидное усердие, и был замечен. На прощание Молон сказал ему дружелюбно:

– Если молодой человек окажется на Родосе, буду рад ещё раз его увидеть.

* * *

До описываемых событий большинству римлян занятие философией было чуждо. Их интересовали действия, результаты, а не отвлечённые понятия и мысли. Любую проблему они склонны были решать незамедлительно, руководствуясь при этом природными инстинктами и внешними обстоятельствами. Разве что со стоиками, ратовавшими за победу разума над болью и тревогами, которым подчинена человеческая жизнь, римляне были солидарны.

Никто даже и предположить не мог, что однажды в Риме станет столь популярным учение грека Эпикура, в основе которого – человек, способный преодолеть жизненные трудности и при этом «не теряющий гордости и не жертвующий внутренней свободой, а живущий одними чувствами». «Пока человек жив и тем счастлив, – говорил Эпикур, – смерти нет, а когда смерть приходит – человека уже нет. Следовательно, истинная цель человека в жизни – стремиться к наслаждению, к удовольствиям, избегая страдания». Такой подход устраивал римскую молодёжь.

И если в Греции учение Эпикура вызывало недоумение и даже осуждение, то в Риме зёрна эпикуреизма благополучно проросли в умах молодых людей. Вместо того чтобы в условиях гражданских войн и потрясений активно участвовать в событиях и решать проблемы, они «искали путь к достижению безмятежности и невозмутимости духа, отречению от городской суеты и отказу от государственных должностей».

Эпикурейцы призывали не выполнять законы и строгие правила предков ради чревоугодия, разврата и пьянства. Они отвергали семью, брак и деторождение. Отрицалась любовь «как источник излишних страстей, душевного смятения и страдания». Звучали призывы к отказу от служения Отечеству и труду во благо общества, поскольку исполнение этих правил нарушало праздное состояние души.

* * *

В те годы Цицерон поддался пагубному увлечению эпикурейством и уже не сопротивлялся свободному образу жизни. Молодость уходит – надо спешить жить! Лучше самому распоряжаться собственной жизнью, чем стремиться занимать государственные должности, служить неблагодарному обществу! Защищать Отечество? Для этого существуют наёмники! Добродетель и справедливость? Пустые слова! Ни в чём себе не отказывать, не воздерживаться ни от чего, что потребно в данный момент! Не запрещать для себя удовольствия, так как смерть когда-то всё у тебя отнимет…

Но традиции, усвоенные в родительском доме, и назидания отца не позволили Марку оставаться среди постоянных ценителей эпикуреизма. Однажды привитая мораль – честность и порядочность во взаимоотношениях между людьми, высоконравственные семейные отношения дали плоды. Пришло понимание, что все наслаждения, как утонченные, так и низменные, носят поверхностный характер. Они представляют собой лишь вереницу отдельных мгновений, ложное представление человека о счастье.

Разумеется, римляне извращали мудрость Эпикура по незнанию, это Марк Цицерон вскоре понял. Он нашёл в его философии нечто своё, ценное, что помогало ему в жизни:

– «Нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо… Жить в нужде плохо, но только нет нужды жить в нужде».

Воспитание нравственности

Знакомство Марка Цицерона с греческой философией началось в шестнадцать лет, когда в Риме объявился известный эпикуреец Федр из Афин. На волне неожиданного интереса молодых римлян к новомодной философии он открыл собственную школу. Федр поразил Цицерона умеренностью взглядов, очевидной добротой к людям и готовностью доказывать правоту того, кто истинно прав. Затем было увлечение философией Филона. Он призывал к обнаружению каждым человеком у себя «совершенных знаний о Природе, Мироздании», на которых базировалась общественно полезная деятельность. От него Марк впервые услышал о Платоне, после чего пожелал прочитать труды знаменитого основателя афинской академии.

Учение стоика Зенона заставило юношу изумиться тому, что «миры существуют, пустоты же нет; природа всего сущего произошла из теплого, холодного, сухого и влажного, превращающихся друг в друга; люди же произошли из земли, а души их – это смесь вышеназванных начал, в которой ни одно не преобладает». У Зенона Марка привлекло высказывание «в речах называть вещи своими именами, не избегая бранных слов». По этому поводу у него произошёл спор с Помпонием, который возразил против непристойностей в речах оратора. На том основании, что «рот есть преддверие духа, помыслов и слов… Для человека, соблюдающего приличия, непристойнее всего иметь грязный рот».

Марк с горячностью возразил:

– Что пользы от рук, закованных в кандалы, от ног, стиснутых колодками? Я убеждён, что язык, осужденный на молчание, приносит мало пользы – как ноздри, постоянно страдающие насморком, как и уши, забитые грязью, и глаза, затянутые бельмом. Как из клетки неволи выпускается пойманная ловцом птица, так оратору невыносимо сдерживать уместное слово. Иначе речь приведёт за собой вялость, а за вялостью идет дряхлость мысли и бесславие оратора.

Помпоний покачал головой:

– И всё-таки для умелого оратора существуют слова, запретные для слуха тех, кому они предназначены.

* * *

В изложении учений греческой философии Цицерона затрагивала категория нравственности. В этом смысле ему повезло, когда он стал посещать школу Диодота, которому в искусстве спора и убеждения не было равных. Учитель заметил усердие Марка; они подружились, а когда Диодот стал терять зрение, ученик предложил поселиться в своём доме. С этого дня наставник и ученик ежедневно обсуждали философские книги, а после занятий Диодот играл на лире – так поступали ученики Пифагора.

Жизнь Марка наполнилась радостью чудесных познаний, у него не было повода для огорчений или жалоб на неустроенность или неопределённость. Он охватывал любое новое направление в философии, вычленяя из каждого естественные признаки истины. Услышав от Диодота, что «нет ничего ослепительнее греческой математики», увлёкся математикой, затем астрономией. Однажды Диодот показал не знакомую для Марка конструкцию из разновеликих размерами шаров, подвешенных на бронзовых кольцах.

– Так выглядит небесная сфера, – пояснил Диодот. – А вот так Луна сменяет Солнце. В течение стольких же оборотов ночное светило сменяет дневное на Небе. От этого явления происходит затмение Солнца.

Он сделал несколько оборотов одной сферы вокруг другой, более крупной.

Пораженный зрелищем «планетария» и услышанным от Диодота, Марк узнал имя создателя этого чудесного сооружения – механика Архимеда из Сиракуз.

Ежедневные беседы с Диодотом по вечерам помогали Цицерону разобраться с учениями других философов. Однажды в доме у своего друга Пизона Марк слушал лекцию Стасея из Неаполя, последователя Аристотеля. Стасей говорил о совершенно неожиданных для восприятия вещах:

– Нашу Землю окружает Космос, внутри которого существует Бог. Он находится вне нашего мира и над ним. Люди не могут увидеть Бога, Бог слишком возвышен, чтобы увидеть его или услышать. Но Он заботится обо всех сразу, наполняет Мироздание силой и действием, а не единичными проявлениями Себя.

В годы взросления Марка Цицерона и становления характера философия добавила ему немало полезных качеств. Главными из них были стремление к познанию окружающего мира, справедливость и благотворительность, крепость духа и уверенность в себе. Помимо того в философии Марк нашёл «утешительницу от душевной скорби», она помогла ему сделать ещё один важный вывод – что «всё требуется оспаривать и ни о чём не стоит высказывать определённого мнения».

От греческой философии Марк также пришёл к пониманию того, что адвокату полезно знать историю собственного народа и государства. Потому что человек, не знающий своих корней, не помнящий предков и дел их, не связывающий день сегодняшний со славными и горькими событиями минувших лет, становится жалким существом. Чтобы не уподобиться таковому, Марк нанял учителя, с которым изучал римские анналы – записанную жрецами историю Рима от момента его основания.

Глава шестая

Друг обвиняемых

Обучение мастерству

Шёл 83 год до нашей эры. Уже пять лет Марк носил «тогу зрелости». Он был уверен в собственных юридических знаниях и помогал всем обращавшимся к нему за советом согражданам. По вечерам они с братом устраивали «учебные» судебные процессы, «упражнения для ума и языка». Квинт выступал обвинителем, а старший брат – «другом обвиняемых», защитником обиженных и обездоленных. Квинт был уже достаточно опытным оппонентом и часто не соглашался с доводами Марка, особенно когда тот утверждал, что в речи адвоката главное – её содержание, а не витиеватость.

Марк Цицерон говорил:

– Не всё бывает полезно для слуха судей, чтобы настроить их на мягкий приговор подзащитному. Много значит довести до судей суть дела.

А Квинт Цицерон возражал:

– Ошибаешься, брат! Решение вопросов зависит от качества речи оратора. В истории Рима есть примеры, когда решение не обходилось без красноречивых доводов. Достаточно вспомнить знаменитую фразу Катона в Сенате: «Я не перестану ждать от Карфагена опасности, пока не уверюсь, что он разрушен». И Карфаген был побеждён и разрушен.

– Вот и я намерен разрушить наш Карфаген – сломать судебную систему, которая давно загнила, но признаться в этом никому не хватает смелости.

– Ты хочешь сломать систему римского правосудия?! Смотри, не сломала бы она тебе шею!

– Если в судах заседают люди продажные, жадные и циничные, я как римский гражданин обязан исправить это. Ведь они не только погружают республику в пучину беззакония, но ещё и обрекают народ на ужасные страдания.

– И что, ты поднимешь мятеж против богачей и знати?

– Я смогу убедить народ словом. Потому что слово – моё оружие!

* * *

Римляне начали выделять Марка Цицерона на Форуме среди молодых адвокатов, его узнавали. Неожиданно судьба преподнесла ему то ли подарок, то ли испытание – он познакомился со знаменитым комическим актёром Росцием.

В Арпине довольно часто появлялись заезжие актёры, но при жизни деда Марка Цицерона посещение театральных спектаклей не одобрялось, запрещалось водить детей даже на выступления канатных плясунов и силачей. Но перебравшись в Рим, отец изменил отношение к театру и приобщал к нему Марка «ради совершенствования души», хотя проявлял неудовольствие спектаклями с помпезным содержанием и вызывающе роскошными декорациями. А с началом адвокатской деятельности Цицерон неожиданно нашёл в игре актёров свой интерес…

В домах знатных римлян, двери которых изредка раскрывались перед молодым Цицероном, ему довелось познакомиться с великолепным трагиком Эзопом. В Риме гуляла легенда, как он, играя злодея-царя, не совладал с эмоциями и ударил партнёра по сцене насмерть скипетром. Марк не пропускал ни одного спектакли с участием Эзопа, найдя в его актёрских приёмах и жестах нечто полезное для себя как адвоката. Но как ни велика была в то время слава знаменитого трагика, комик Росций затмевал его своей игрой.

Судьба Росция, родившегося в семье бедняка, мало чем отличалась от судеб других странствующих актёров. К тому же он немного косил одним глазом, но зрители толпами спешили на спектакли с его участием, где он блистал талантом; его даже называли «наш Аполлон» за статность фигуры.

Слава Росция оказалась недосягаемой для других актёров после неожиданного посещения спектакля Суллой, диктатором Рима. Наслышанный о необыкновенном таланте актёра, он отложил свои дела и посетил театр. После спектакля, совершенно потрясенный и растроганный игрой Росция, он долго аплодировал стоя. Затем подозвал к себе, обнял и, сняв своё массивное золотое кольцо – знак принадлежности к всадническому сословию, – надел безродному комедианту на палец!

В считанные дни Росций из бедняка превратился в богача. На его спектакли приходили десятки тысяч римлян; за каждое выступление ему отныне платили огромные деньги. Знаменитость наперебой приглашали в дома знатных римлян, осыпали дорогими подарками.

Наблюдая за выступлениями комика, Марк пришёл, на первый взгляд, к дерзкой мысли, что судебные заседания похожи на театральные представления. Обвинитель и адвокат – актёры, а судьи – требовательные зрители, готовые по окончании последнего акта вынести свой приговор. Но результат зависит от таланта исполнителей! И публика, испокон веков присутствующая в судах, сопереживающая всему, что происходит у неё на глазах, готова вынести свое решение – аплодисментами или возмущением. А если всё так и есть, адвокату следует освоить актёрские приёмы.

Набравшись решимости, Марк предложил Росцию давать ему уроки актёрского мастерства. Актёр удивился и спросил:

– Ты хочешь составить мне соперничество на сцене?

Марк обнял его за плечи и признался:

– В театре лучше тебя никому не сыграть, а в суде я бы попробовал себя в роли актёра. Думаю, адвокату полезно использовать твою манеру игры. С пафосом, каким ты играешь роль, мне понадобится защищать обвиняемого в суде. Хочу научиться у тебя управлять телом, постановкой головы, рук и ног, узнать другие секреты актёрского мастерства, если ты согласен.

Росций на миг задумался и сдался:

– Наверное, мне это тоже будет интересно. Что ж, начинаем занятие.

Он сделал паузу.

– Автор создаёт типы героев пьесы не из пустого воображения, каждому даёт характеристику. Актёр же прежде узнаёт всю подноготную своего героя, чтобы зритель узнал бы в них себя и других. И ты в суде говори и действуй так, чтобы судьи видели в твоих подзащитных не преступников, а людей, понимали бы их отношения с другими людьми по делу, чувствовали, каково им самим оказаться на их месте.

После первого урока были другие. Марк использовал любую возможность встретиться с Росцием. На спектаклях он не отрывал взгляда от актёра, запоминал его интонацию, жесты, взгляды. Актёру, наверное, нравилась роль наставника, он не уклонялся от встреч, тем более что ученик неплохо платил за услугу. Росций одобрял намерения начинающего адвоката, но предупреждал:

– Говори речь перед судьями, как перед самыми требовательными зрителями. Делай это на пределе чувственных страстей, чтобы вызвать у них скорбь, сострадание или ненависть к человеку, о котором говоришь. В твоём деле если самому не прочувствовать то, о чём говоришь, успеха не добиться… Но помни: исполнять свою роль надо искусно, чтобы не выглядеть притворщиком.

– Для этого я и учусь у тебя – лучшего в мире актёра Росция, который умеет играть на струнах души своих зрителей.

– Слушай ещё совет. Если хочешь вызвать гнев у судьи, глаза твои пусть сверкают от гнева; если жалость – пусть на них блестят слезы. Без актёра в сердце ты не защитник всех обиженных и обездоленных римлян!

Испытание на зрелость

Актёрское наставничество Росция закончилось так же внезапно, как и началось. Цицерон заметил, что его весёлый, жизнерадостный товарищ в разговоре стал выглядеть вялым, ел без аппетита. На вопрос, что случилось, ответил фразой из греческой драмы:

– Тучи грозовые сгущаются над моей семьёй.

Марк вызвал его на откровенность и узнал, что в семье родной сестры Росция зреют трагические события. Её мужу, Публию Квинкцию, грозит конфискация имущества, бесчестие и долговая тюрьма. И дело даже не в огромной сумме долга, которую не представлялось возможным выплатить, а в унизительном публичном позоре добропорядочного гражданина. Уж Публия Квинкция трудно было заподозрить в нарушении законов! Высказав всё это, Росций безнадёжно махнул рукой.

Марк не остался равнодушным, узнал подробности, а они оказались не в пользу Квинкция. Ситуация намного усложнилась, когда обвиняемый узнал, что адвокат Юний, взявшийся его защищать, словно по сговору с обвинением, бесследно исчез из Рима. При этом не оставил своих материалов предварительного расследования, записей встреч со свидетелями. В преддверии суда по делу Квинкция! Но самое неприятное – на стороне обвинения выступает самый опытный судебный оратор Квинт Гортензий. А он до сих пор не проигрывал ни одного процесса! И ещё председателем суда назначен Аквилий Галл – человек строгих нравов, один из самых востребованных в Риме адвокатов. В столь безнадёжном состоянии защищать попавшего в беду родственника Росция не брался ни один здравомыслящий адвокат.

Рассказывая Марку, Росций с надеждой посмотрел на него, схватил за руку и умоляюще вскрикнул:

– Друг мой! Помоги моей семье!

Марк замахал руками.

– Гортензий – великан среди судебных ораторов! Я перед ним – карлик! Не хочу быть приятным десертом на пирушке этого гурмана. Росций, пожалей меня! Я не имею права начинать карьеру с поражения и позора.

Актёр вмиг опечалился и закатил глаза.

– О, кто бы пожалел меня и мою бедную сестру! А я-то думал, Марк, что ты друг мне!

– Росций, не подумай, что я отказываюсь из-за страха! Мне приходится тебе говорить, что я не имею опыта, чтобы сражаться с такой знаменитостью, как Квинт Гортензий. Его знает весь Рим! А я кто? И времени много упущено – когда мне с твоим родственником общаться?

– Марк, ты только возьмись! У тебя получится!

Марк заколебался, а Росций, заметив это, с жаром ухватился за «соломинку»:

– Ты мне друг!

Цицерон промолчал. Трудно отказать другу, как он давно называл актёра. Но его кричащая просьба означает одно – сгубить репутацию адвоката в самом начале. Марк попытался настаивать:

– Милый Росций! Разве есть артисты, кто проявляет дерзость, чтобы состязаться с тобой в игре на сцене? Ты сметёшь их своим неистовым талантом! Поверь, я в таком же положении перед Гортензием! Он съест меня и косточек не выплюнет.

– Умоляю тебя, Марк, спаси нас! – с неподдельным трагизмом вскричал Росций. – Я верю в тебя, ты победишь и сильнейшего!

Лицо Росция исказилось в горестной гримасе. Он опустил голову и прикрыл руками, чтобы не показывать слёзы.

Его состояние повлияло на решение Марка. Молнией блеснуло дерзкое искушение – испытать судьбу. Иметь в соперниках знаменитого оратора Квинта Гортензия сверхпочётно. Не стыдно и проиграть. А если боги помогут безвестному адвокату выиграть процесс, неминуемо придёт к нему слава… Ради этого стоит рисковать! Он защитит несправедливо униженного человека!.. От таких мыслей на душе сразу стало легче…

– Тебе трудно отказать, друг мой, – уверенно произнёс Цицерон, словно сбросил с себя тяжелый груз.

Марк с воодушевлением принялся за изучение обстоятельств по делу зятя Росция. Познакомился с обвинением, опросил свидетелей. Собрав документы, многие заново и спешно, выявил все признаки невиновности Квинкция. Прежде всего, убедился в вероломстве и нечистоплотности некоего гражданина Невия, обвинителя, подавшего жалобу в сенатскую комиссию по уголовным делам. Взыграло возмущение, но, увы, дело к рассмотрению в суде открыто. Защитник обвиняемого обязан доказать несостоятельность обвинения как необоснованное, клеветническое.

* * *

У Квинкция был старший брат Гай, который имел постоянный доход от оружейной мастерской. Не обладая знаниями и навыками в управлении, Гай по чьей-то рекомендации пригласил Невия, которому позволил распоряжаться не только производством, но и деньгами. Два года назад Гай неожиданно умер, оставив мастерскую в наследование родному брату вместе с управляющим. А когда Квинкцию понадобились заёмные деньги под залог мастерской, стало очевидным, что Невий за это время от имени хозяина совершал огромные займы у кредиторов. Помимо того, давно уже оформил на себя мастерскую, преступным образом присвоив чужое имущество.

Цицерон понял, что Невий совершил подобное зло не без участия влиятельных людей из окружения Суллы. А чтобы замести следы преступных деяний, они же посоветовали Невию подать в суд на обворованного им хозяина. Ужасные обстоятельства не смутили молодого адвоката, наоборот, подзадорили. Он приступил к работе в деле Квинкция с тщательной проработки речи. Готовил с усердием по схеме в греческой риторике: спокойное вступление – изложение сути дела – критический анализ всех доводов стороны обвинения, затем их опровержение. Невозмутимость в начале, уверенность в изложении и страсть в доводах – вот, что даст судьям повод признать невиновность его подзащитного.

* * *

В базилике, где проходили судебные заседания, Цицерон появился раньше назначенного времени и увидел много праздного народа. Судя по оживлению на зрительских местах, римляне пришли не ради осуждения Квинкция или сочувствия ему, а чтобы услышать «сладкоречивого» Гортензия. Предвкушали, как он безжалостно расправится с молодым защитником, в чём мало кто сомневался. Процесс заранее предполагал недолгое обсуждение и, соответственно, ожидаемый приговор. Затем зрители собирались перебраться в соседнюю базилику, где ожидался суд над убийцей любовника жены обманутым мужем. Вот где будет интересно!

Свободное пространство судебного помещения заполнилось, сразу сделалось шумно и душно. Марк ощущал на себе внимание со всех сторон; публику забавляла его молодость и то, как он справлялся с волнением. Пытаясь успокоиться, он наскоро обтирал лицо тряпицей.

Судьи заняли особые места. Появился претор, воссел в глубине зала на персональное кресло. Сторона обвинения – Гортензий, Невий, свидетели устроились на деревянных скамьях, уверенно поглядывая на обвиняемого, сидевшего с понурым видом напротив. Секретарь суда прошёл в угол, чтобы за кафедрой записывать речи судей и выступающих, что свидетельствовало бы о законности рассмотрения дела.

Марк не знал, куда деть руки и каким образом развернуться к судьям, чтобы выглядеть уверенно, как следует адвокату. Публика это заметила, в его сторону полетели насмешки.

Судебное производство началось с оглашения имён присяжных заседателей. Обвинитель и адвокат не возражали. Процесс начался…

Первым выступал обвинитель, по закону. В привычной для такого дела агрессивной манере Гортензий обвинил Квинкция в недобросовестном наследовании имуществом, что, по его словам, привело к огромным убыткам и, соответственно, продаже мастерской за долги. Ни слова о том, что Невий имел отношение к управлению чужим имуществом, кредитам под его залог и продаже за свои долги. После столь ловкого манёвра обвинитель призвал судей наказать Квинкция «со всей строгостью закона». Последние слова утонули в выкриках почитателей оратора, долго не смолкали аплодисменты.

Наблюдая за Гортензием, его жестами, ужимками и гримасами, Марк с удовлетворением отметил, что обвинительная речь, намеренно украшенная цветистыми оборотами, интереса у заседателей не вызвала. Одни дремали, стараясь держать глаза открытыми, другие тихо переговаривались, не вникая в суть. Суровый на вид претор тоже смотрел вдаль невидящим взглядом. Похоже, всем было совершенно безразлично, о чём говорил обвинитель. Только Квинкций испуганно ловил каждое слово Гортензия, вздрагивая, когда называли его имя. Он ещё надеялся, что несправедливые обвинения будут отвергнуты, порывался протестовать, когда слышал клевету, но каждый раз его останавливал смотритель суда, грозя розгами.

Настала очередь защиты. К этому моменту Марк успокоился и стал произносить заготовленную дома речь уверенно и чётко. После Гортензия трудно было привлечь внимание скучающих судей и публики, но неожиданно все услышали нечто непривычное:

– Я признаюсь, уважаемые судьи, мне страшно! Страшно произносить обычные слова, когда речь идет о жизни человека, моего подзащитного. Ещё страшнее говорить мне, начинающему адвокату, после блестящего выступления Гортензия, обладающего выдающимися способностями оратора. Мне по-настоящему страшно, что речь моя не покажется для уважаемых судей столь убедительной, как у предыдущего красноречивейшего оратора современности, оказавшегося, на мою беду, соперником по делу Квинкция.

Уловив изменение в настроении судей, защитник повернулся к претору.

– Гай Аквилий, вот о чём я прошу тебя: отнесись ко мне ты благосклонно, даже если я проявлю с невыгодной для себя стороны. И члены назначенного тобою совета судей пусть отнесутся к моим словам таким образом, чтобы жестоко поруганная правда воскресла благодаря правосудию честных судей!

Претор заёрзал на кресле, не зная ещё, как отнестись к его словам. А Цицерон продолжал, эмоционально усиливая речь:

– Я возлагаю надежды на честность твою, Гай Аквилий, справедливость и милосердие судей. Сегодня вам предстоит иметь дело с единственным в своём роде мошенничеством и проделкой, какой ещё не было примера. Заклинаю тебя, Гай Аквилий, и вас, заседатели, быть вдвойне внимательными к моим словам.

До этой части выступления молодого адвоката Гортензий не смотрел в его сторону. Не думал, что судьи услышат правду о преступлении не Квинкция, а Невия, сочинителя клеветы. Марк Цицерон обрёл уверенность настолько, что каждое слово он, похоже, вколачивал в сознание судей.

– Мой подзащитный, уверенный в своей честности, намеревался найти настоящих преступников. Но ему угрожали, пытались убить, чтобы он не мог воспользоваться правами гражданина, вернуть по закону собственное имущество.

В зале послышались негодующие выкрики: «Позор!», раздались аплодисменты молодому адвокату. Реакция публики придала Цицерону прилив душевных сил; окрепший голос перекрыл шум, заставил затаить дыхание:

– Действия Невия свидетельствуют, по меньшей мере, если не о преступлении с его стороны, то о грубом нарушении судебной процедуры! Я думаю, что каждому честному человеку уже ясно, что обвинение не руководствуется понятиями долга и чести. Как должно быть ясно, что преступник в нашем деле не обвиняемый Квинкций, а обвинитель Невий. А вместе с ним виновны лица, кто заведомо прикрывал его преступление. Также виновны все, кто защищал и защищает интерес Невия, нанося смертельный вред моему подзащитному в надежде на отсутствие законной справедливости и некомпетентности судей.

Марк снова повернулся к претору:

– Надеюсь, что в глазах твоих, Гай Аквилий, и твоего совета судей восторжествует правда и справедливость. Если же сила и личные отношения изгонят отсюда правду и справедливость, они не найдут нигде себе приюта.

По растерянным выражениям на лицах представителей обвинения было заметно, что заседание пошло не по заготовленному сценарию, согласованному с судьями. Судьи не были склонны соглашаться с доводами молодого адвоката, и в то же время они не имели права оставаться равнодушными к его словам. Адвокат взывал к справедливости, обращаясь не только к судьям и претору, но и к публике. А римский народ не прощает судьям, кто от имени государства вершит Правосудие, если они не отзываются на призывы к гражданской совести, всеобщей ответственности перед законом и чистоте помыслов людей.

Не помешала Цицерону его искусно сплетённая лесть в сторону Гортензия, претора и судей. А когда говорил о Невии, он произносил настолько уничижительные слова, что не принять их судьям оказалось невозможным. Называл предателем, обманщиком и нечестивцем за то, что хотел лишить доброго имени и состояния недавнего хозяина и названного друга – как пример беспримерной алчности, попиравшей священные дружеские связи.

– Горько быть кем-либо обманутым, еще огорчительнее – лицом, которому доверяешь! – с печалью на лице говорил адвокат Квинкция. – Грустно терять собственное имущество, но ещё грустнее – с позором для себя.

Цицерон уже обращался даже не к судьям, ко всему залу – звонким голосом, немного нараспев, словно драматический актёр на сцене:

– Тяжело лишиться всего состояния, нажитого честным трудом, но еще тяжелее – лишиться его несправедливо… Печально быть жертвой храброго и честного человека, но еще печальнее – быть жертвой обманщика…

Марк повернулся к судьям и претору, не отрывая от них взгляда, произнёс, словно выносил им приговор:

– Как всякий гражданин Рима, я предупреждаю вас: если по вашей вине сегодня произойдёт ошибка, честные римляне могут подумать, что власть ничего не стоит. Если один римлянин станет несправедливо пользоваться судом для унижения другого, власть, получается, не более чем пустой звук.

Цицерон резко повернулся к Невию, который после его гневной тирады трусливо спрятался за чужими спинами.

– Повернись ко мне, Невий! – резко окликнул его. – Посмотри мне в глаза!

Невий не отважился выполнить требование защитника. А тот, показывая на него пальцем, со страстью произнёс приговор:

– После того, что Невий совершил над Квинкцием, ему остаётся умереть от позора! Честная смерть часто искупает вину позорной жизни, но полная такого позора жизнь не оставляет даже надежды на честную смерть.

Сложилось впечатление, будто сейчас по воле защитника грянет возмездие богов… Коллегия судей, претор и публика невольно замерли в ожидании… А спустя мгновение грянул шквал аплодисментов, какими давно не награждала римская публика заслуженных судебных ораторов. Марк, молодой человек, стоял, растерянно улыбаясь, ещё не осознавая, что сейчас к нему пришла если не слава, то признание.

И ему уже было всё равно, какое решение вынесут судьи…

Марк посмотрел в зал и увидел Росция. Актёр счастливо улыбался: он остался доволен своим учеником. «Спектакль» завершился триумфальным успехом «актёра», зрители не прекращают овации, не расходятся…

После столь яркого выступления защитника судебные заседатели некоторое время находились в замешательстве. Они не были готовы к такому исходу затеянного Невием, казалось, незатейливого дела. И всё же пришлось учитывать отношение публики, народа, к словам адвоката обвиняемого… Игнорировать оказалось невозможно!

Выручил Гай Аквилий, по сути, добропорядочный человек: призвал судей каждому писать на своей табличке: кидать по одной табличке – на выбор, «освобождаю» или «осуждаю». После подсчёта табличек коллегия признала Квинкция невиновным.

Поскольку Невий преступно распорядился чужим имуществом, против него открыли уголовное преследование.

* * *

Процесс Квинкция не только сдружил Марка Цицерона с актёром Росцием. Начинающий адвокат приобрёл репутацию человека острого на язык, безжалостно разящего противника словом. На Форуме к Марку подходили незнакомые люди, поздравляли с успехом, просили взяться на новые судебные дела. Клиентов прибавлялось. По слухам, у Квинта Гортензия, оппонента Цицерона, дела шли не столь успешно, как прежде, а он так и не смог разобраться, в какой момент проиграл неизвестному новичку.

Соглашаясь на защиту очередного обвиняемого, Цицерон тщательно готовился дома, составлял речи и запоминал их, чтобы почти дословно произносить перед судьями. Каждый выигранный процесс вселял в него уверенность, что благодаря ораторскому умению, он сможет направлять внимание судей и их волю куда захочет. Ведь судебный оратор благими действиями дарит счастье не только отдельным гражданам, но и всему государству. В благодарность же ему достаточно славы, почёта и уважения римского народа.

Набираясь адвокатского опыта, Цицерон утверждался во мнении, что судебное красноречие опирается не только на память, находчивость и сильный голос, но ещё и на владение определённым набором приёмов и правил.

Рискованное дело

Вскоре после защиты Публия Квинкция Цицерону пришлось принять участие в очередном подобном судебном процессе. Он согласился по той же причине – ведь дело для обвиняемого представлялось безнадёжным. Молодой адвокат отважился вновь испытать судьбу, хотя для него эта ситуация оказалась смертельно опасной…

Гая Рустина из Америи обвиняли в отцеубийстве. Преступника ожидала лютая казнь. Его должны были подвергнуть битью розгами до крови, затем завернуть в шкуру волка и поместить в дерюжный куль вместе с живыми петухом, собакой, обезьяной и змеёй (согласно поверью эти животные «нерадиво относятся к собственным родителям»), а затем утопить в Тибре…

Цицерон не сразу дал уговорить себя на защиту Рустина. Поначалу он встретился с обвиняемым, поговорил с его друзьями и родственниками и, лишь уточнив обстоятельства этой ужасной истории, рискнул «ввязаться в драку». А в том, что это будет именно драка, хотя и словесная, сомнений не оставалось. Дело усугублялось тем, что обвинение выдвинул Эруций, которому, по слухам, покровительствовал сам Сулла. Для Марка Цицерона, не обладавшего связями с влиятельными людьми Рима, участие в процессе на стороне защиты было равноценно самоубийству. Единственное, что грело душу, – это надежда, что в случае удачи дело Рустина заметно прибавит ему известности.

* * *

Обвинение в причастности Секста Рустина к убийству собственного отца держалось на доносе некоего Гая Эруция. Когда новость подтвердилась, Рим всколыхнулся от ужаса. На Форуме и в табернах, цирке и театре, за домашними трапезами на всякий лад обсуждали это преступление. Никто не задумывался о возможной невиновности Рустина, обсуждалась лишь меры наказания, одна ужаснее другой.

Марк с воодушевлением принялся изучать материалы доноса Эруция и уже через три дня убедился в несостоятельности свидетельских показаний с той стороны, ложном обвинении своего подзащитного. Личность доносителя не внушала доверия – известный проходимец, который ради выгоды шёл на любой подлог и лжесвидетельство. Здесь Эруций утверждал, что сын совершил убийство родного отца из-за отказа в наследстве имущества. Весь донос строился на показаниях двоюродных братьев убитого – Капитона и Магна.

Как доносил Эруций, неизвестные убийцы настигли отца обвиняемого в Риме, куда он прибыл по своим делам на несколько дней. Это случилось днём на глазах у случайных прохожих. Прямых доказательств участия Секста Рустина в злодействе не было предоставлено, но коллегия по уголовным делам почему-то возбудила судебный процесс против него. Председателем заседания назначили претора Марка Фанния, человека сурового нрава и строгих принципов.

Цицерон взялся за расследование событий и документов по новому делу. Открылось следующее.

…Отец обвиняемого, человек уважаемый в своём городе, владел богатыми имениями и огромным количеством земельных участков. Полгода назад он навестил в Риме друга и посетил известные Палатинские термы. Возвращался в сопровождении рослого раба-фракийца, на плече у которого покоилась весомая дубина. В переулке на них сзади напали три человека с закрытыми тряпками до самых глаз лицами. Раб не успел среагировать, упал, захлёбываясь собственной кровью – убийца перерезал ему горло. А отец обвиняемого был смертельно ранен. Убийцы без помех скрылись. Нападавшие не были обычными грабителями, какими кишели улицы Рима, это Цицерон понял, так как на поясе убитого сохранился кошель с деньгами.

Цицерон опросил людей, знавших сына убитого. Сложился характерный портрет, не похожий на тот, что обозначен в доносе Эруция. Любящий сын, сейчас сорокалетний мужчина с детства кроткий нравом, всю жизнь почитал отца. Как в таком случае заподозрить трудолюбивого мирного селянина в злодейском умысле? А он, судя по доносу, нанял убийц, чтобы завладеть семейным имуществом, которое ему и так бы принадлежало по праву наследования! Секст Рустин был единственным сыном своего отца.

Соседи подтверждали Цицерону: отец воспитывал его высоконравственным, добрым человеком, отзывчивым к чужой беде. Он трудился рядом, добросовестно исполнял все поручения, с готовностью помогал в управлении обширным хозяйством. Не случалось, чтобы сын проявил интерес к пирушкам или распутству, чем часто увлекались сверстники. А если увлекался, так чтением полезных книг Катона Старшего по сельскому хозяйству, агрикультуре. Сын боялся ослушаться строгого слова отца, ни с кем не ссорился – ни с отцом, ни с соседями, ни с родственниками, тем более с Капитоном и Магном, братьями отца. Не мог Секст Рустин при столь застенчивой и доброжелательной натуре задумать жуткое убийство!

Цицерон начал своё расследование с главного вопроса: «Кому это выгодно?»… Ответ лежал на поверхности: «Тому человеку или тем людям, кто после обвинительного акта получал доступ к наследству убитого». Получалось, Капитон и Магн были замешаны в преступлении…

* * *

Цицерон узнал, что после гибели отца сын пребывал в сильном горе – так говорили соседи. За это время неизвестные люди трижды намеревались его убить в Америи, пробирались в дом ночью, но каждый раз их замечали слуги. Страшась очередного нападения, Секст Рустин бежал в Рим, где укрылся в доме сенатора Непота, давнего друга отца. Сестра Непота, Цецилия, приняла лишенного крова беглеца, приставила охрану.

Цицерон вскрыл ещё одно значительное событие. Незадолго до обвинения Рустина в отцеубийстве его имя оказалось в проскрипциях, списках известных политиков и государственных деятелей, приговорённых к смерти по указу Суллы. Но отец Рустина, как и он сам, не значился политическим противником диктатора Рима. К тому же Цицерон знал, что эти списки Сулла уже давно закрыл, сгубив две тысячи шестьсот знатных всадников, девяносто сенаторов из патрициев и пятнадцать бывших консулов с конфискацией имущества.

Донос Эруция скрывал чудовищный обман – имя Секста Рустина внесено «задним числом», следовательно, незаконно! Как незаконно произошла конфискация семейного имущества с последовавшими за этим действиями – выставлением на аукцион и продажей… Если рассуждать дальше, убийство отца не могло входить в замысел сына, поскольку он, согласно «проскрипциям», лишался наследства и подвергался смерти. Но тогда кто инициатор преступления, главный исполнитель?

Адвокату не стоило труда выяснить, кто оказался главным приобретателем всего имущества убитого. Земли, имения, деньги и сотни рабов достались… Хрисогону, вольноотпущеннику Суллы. Наспех проведенные «торги» по продаже конфискованного имущества показали, что конкуренты в нём не участвовали. За тринадцать имений стоимостью шесть миллионов сестерциев Хрисогон заплатил всего… две тысячи сестерций. Бросовая цена! Затем адвокат выяснил, что покупатель сразу передал часть имений в аренду… родственникам убитого – Капитону и Магну, причём за малую плату.

Цицерона, проводившего расследование, насторожило, что братья убитого не слишком сокрушались по поводу его смерти, не искали убийц, а сразу возложили вину на сына покойного. Не дождавшись судебного расследования, без промедления занялись распродажей имущества в пользу Хрисогона, иначе себе в убыток. Дотошный адвокат открыл удивительную странность в деле: по закону за процессом конфискации имущества, оценкой и торгами обычно строго следили специально избираемые для этого должностные лица. Они всегда вмешивались, если видели нарушения. В этом же случае продажа прошла одному и тому же лицу без торгов и конкурентов, и никто ничего не заметил.

У обвиняемого раньше был защитник, но он отказался из боязни за свою жизнь. Марк тоже не чувствовал себя в безопасности, но, укрепившись во мнении о невиновности подзащитного, не отступился. К объявленному дню процесса ему многое стало понятным. Он продумал обстоятельную речь с доказательствами и выводами. Оставалось, грамотно довести ее до судебных заседателей и претора.

* * *

Зал суда оказался заполненным неравнодушной к делу отцеубийцы публикой. Снаружи светило яркое солнце, было безветренно, зато внутри воздух показался Цицерону наполненным возбуждением людей, смотревших на него, многие из любопытства – ожидали момента, когда опытный обвинитель разорвёт на мелкие кусочки молодого глупца…

Эруций, рыхлый толстяк с выбритыми бровями и двойным подбородком, не удостоил Марка взглядом – в «Законе об убийцах и отравителях» сомневаться не приходилось. На возвышении в трибунальном кресле восседал претор Марк Фанний, за ним на каменных скамьях разместились семьдесят пять заседателей – сенаторы и всадники, сторонники Суллы.

Обвиняемый появился в сопровождении двух рабов Цецилии, в доме которой укрывался последнее время. Он выглядел уставшим; посеревшее от ожидания лицо, растерянная улыбка…

Распорядитель заседания обратился к Юпитеру, совершил приношение на алтарь, после чего началось рассмотрение дела. По традиции первым выступил Эруций. Шумно сопя, он пробрался к ораторской трибуне и заговорил неожиданно резким голосом. Высказывался короткими фразами, часто не заканчивая слова, после чего прерывался, собираясь с мыслями, придавая своему голосу скорбность, – чтобы заседатели поверили в злодеяние обвиняемого по замыслу.

Рустин, опустив голову, каждый раз вздрагивал, когда слышал своё имя. Выкатившиеся глаза и вздувшаяся шея Эруция во время выступления показывали степень его возбуждения:

– Мне приходится пересиливать себя, называя человеком того, кто сидит на месте, отведённом для преступников. Убийством родного отца он осквернил родовое имя своей семьи, которое до него с гордостью носили поколения. Я надеюсь, что, после того как вы проголосуете за справедливое возмездие, Секст Рустин Младший будет проклят родственниками.

Эруций доложил суду, какие собрал о нём сведения в Америи. С его слов, репутация сына убитого оказалась далекой от благочестия: он не принимал участия в религиозных праздниках, вёл скрытный образ жизни, непонятный соседям. Это ли не подтверждает его склонность к низменным действиям!

Обвинитель воздел руки, призывая богов в свидетели:

– Мне рассказывали соседи и родственники преступника, что отец проявлял недовольство поведением сына, что привело к трагедии. Вот почему я прошу, уважаемые судьи, примите справедливое решение о возмездии убийце, и благодарные вам жители Америя вздохнут с облегчением!

Эруций на время замолчал, давая судьям повод осмыслить его заявление. Затем обернулся к скамье свидетелей и показал коротким толстым пальцем на Магна и Капитона.

– Вот родственники преступника, наблюдавшие за его жизнью с детства, – произнёс он с пафосом. – Вы спросите их, уважаемые судьи, враждовал ли сын с родным отцом, и вы услышите: да, враждовал!

Дальше Эруций так же убедительно рассказывал, что сын во всеуслышание грозил отцу убийством, когда однажды тот за неразумное поведение отказал ему в наследстве.

– Прошу опросить их и приобщить к делу показания, какие дали они мне, когда я взялся за это незаурядное дело.

Ведущий заседание Марк Фанний согласно кивнул. Магн, за ним Капитон засвидетельствовали его слова. Эруций суетливо вытирал тряпицей обильный пот, затем продолжил:

– Самому всадить нож в спину родного человека – не могло быть и речи. Достаточно нанять убийцу и совершить преступление не у себя дома, а в Риме, куда отец нередко выезжал, навещая друзей. Заплати – и грязное преступление чужими руками совершено!

Эруций показал на Рустина, добавляя гнев в голос:

– Посмотрите на его руки – они обагрены кровью родного отца! Если убийца, вина которого доказана мной, останется жить среди нас, не приходится сомневаться в том, что римляне разуверятся в существовании законности и порядка. И возмездие богов обрушится на всех нас, на Рим! Я надеюсь, уважаемые судьи, что вы не обманете ожиданий родственников покойного, Магна и Капитона, и моих как обвинителя, и всего римского народа – всех жаждущих от вас приговора, какого он заслуживает.

Приняв важный вид и подобрав рукой край тоги, Эруций отошёл от трибуны. Вдогонку раздались аплодисменты, впрочем, не слишком громкие, непродолжительные. Отдуваясь, он сел на место и с безразличным лицом завёл разговор с соседями, спрашивая о впечатлении от своей речи. Насладившись отзывами, подозвал своего раба и громко произнёс, наверное, чтобы услышали другие:

– Сбегай к моей жене, скажи, что я уже проголодался. Пусть ставит горячее на стол. Здесь вот-вот всё закончится, я не задержусь.

Так и не посмотрев в сторону защитника, широко зевнул и приготовился дремать…

* * *

Цицерон выступал после обвинителя, слово в слово по домашней заготовке речи. Для него обстоятельства дела не составляли загадки: убийство Рустина Старшего задумано ради присвоения его огромного имущества; последовавшие за этим покушения на жизнь сына убитого преследовали ту же цель. Когда это не удалось, организатор убийства придумал донос о причастности сына к преступлению – живой наследник мешал распоряжаться присвоенным имуществом. Инициатор затеянного зла – Хрисогон. Но знает ли диктатор о проделках своего любимца? Если знает, любому опасно бросать вызов столь влиятельной компании!

Тревожные мысли не покидали Марка. На кону смертельной игры две жизни – невиновного Секста Рустина и его адвоката, обязанного установить истину и наказать виновного.

Вспомнив уроки актёрского мастерства, взятые у Эзопа и Росция, Марк показался судьям в образе робкого адвоката, несведущего в судебной практике и тем более в политике. С видом комнатной собачки, мечтавшей вырасти бойцовым псом, он обратился к неожиданно заскучавшим заседателям:

– Уважаемый суд! Вы правы, если удивляетесь, что какой-то дерзкий юноша взялся защищать Секста Рустина, притом что никто из славнейших ораторов по убеждениям своим не видит себя в этой роли. А я принял предложение, хотя в тот момент был готов отступиться. Скажу честно, я поступил опрометчиво. Но виню себя только в своем юношеском увлечении и думаю: неужели я настолько отважнее тех знатных ораторов? Или я жажду похвалы от публики на Форуме, поступком пожелав стяжать славу? Или я более всех предан справедливости?

Марк прервал монолог, чтобы убедиться, что выбранный им способ общения с судьями оправдывает себя. Затем, успокоившись, продолжил. Он не оправдывал убийцу, но объяснил, что обвиняемому по закону положено иметь защитника. Вот он и взялся за столь неблагодарное дело – защищать обвиняемого в убийстве родного отца.

– Мне уместнее будет показывать естественное отвращение к убийце, но я делаю над собой усилия и придаю своим речам видимость защиты. За это, уважаемые судьи, я как адвокат наверное, заслуживаю вашего сочувствия, – заявил он грустным тоном и перешёл на личность обвинителя:

– Я уверен, что каждый из вас, уважаемые судьи, ужаснётся, когда услышит от меня, насколько несправедливо обвинение, которое вы услышали. Я буду опровергать всё, что говорил Гай Эруций.

Марк повернулся к обвинителю, который сидел к нему вполоборота с безразличным видом.

– Я уверен, Гай Эруций, сегодня ты услышишь имена негодяев и их преступных пособников по твоему обвинению честного человека.

Эруций недоверчиво хмыкнул, но тяжело заёрзал на скамье. В судейских рядах зашептались. Марк повысил голос:

– Я могу с уверенностью объяснить нежелание других адвокатов браться за это странное дело. Им стал известен преступный замысел лиц, организовавших убийство отца моего подзащитного и затем злоумышленный донос. Они боялись за свою жизнь. Любого известного адвоката обвинили бы в политической пристрастности или, ещё хуже, заговоре против власти. А мне чужды любые политические привязанности, и я доверяю государству и суду, обязанным защищать честных добропорядочных граждан и наказывать настоящих преступников. Доказательства в пользу моих утверждений не скроешь под грузом преступных лжесвидетельств обвинения.

С той же уверенностью Марк заявил, что будет говорить честно и независимо обо всём, что имеет отношение к делу Секста Рустина. А если по неосторожности допустит какой-нибудь промах, просил у судей и претора снисхождения по причине своей молодости и неопытности.

– Ничто не заставит меня, законопослушного римлянина, изменить своему долгу защитника обвиняемого по столь злоумышленному делу. И пусть любые опасности нависнут над моей головой, меня не остановить. Народ Рима определил вам труд судить по справедливости, в связи с чем я прошу и заклинаю вас, судьи, отнестись к моим словам с вниманием и благожелательной снисходительностью.

По мере того как говорил Цицерон, в зале суда менялось настроение: заседатели, претор, свидетели оживленно переговаривались, понимая, к чему клонит защитник. Он показал пальцем в обвинителя, будто вонзил кинжал ему под рёбра.

– Я спрашиваю у тебя, Гай Эруций, назовёшь ли ты имя своего нанимателя на это грязное дело?

От неожиданности Эруций втянул голову в плечи, весь напрягся в ожидании других вопросов.

– Можешь не говорить! Я и так знаю и могу назвать мотивы целенаправленного убийства несчастного отца Секста Рустина.

Оставив обвинителя в полной растерянности, адвокат вновь обратился к заседателям:

– Я умоляю вас, уважаемые судьи, не совершите страшную ошибку, обвинив безвинного в преступлении, которого он не совершал! Вы оставите на свободе настоящих преступников, чтобы они и дальше безнаказанно совершали злые дела.

Переходя в наступление, он повернулся к обвинителю.

– Гай Эруций, ты говорил, что отец хотел лишить сына наследства. А кому он говорил об этом? Никому не говорил! Коли так, как можешь ты обвинять в том, чего на самом деле не было? Ты даже не пытаешься этого доказать, хотя ставишь в вину моему подзащитному!

Лицо у Марка вдруг побледнело, он выкрикнул – то ли судьям, то ли публике в зал:

– Кому выгодно осудить на смерть безвинного человека, каким я представляю Секста Рустина? Надеюсь, Гай Эруций назовёт имена его родственников, Магна и Капитона – тех, кому это выгодно?

Он с негодованием обрушился на Эруция:

– Вот и я спрашиваю тебя, главный обвинитель, почему ты не признался суду, что они успели распорядиться имуществом убитого брата, не дожидаясь обвинительного приговора в отношении его сына, законного наследника? Я заявляю, что Магн и Капитон лжесвидетельствуют, имея корысть в свою пользу. Если это не так, считайте моего подзащитного соучастником в преступлении.

Марк перевёл дух. В зале образовалась звенящая тишина, как на море перед внезапным штормом, бурей. И буря случилась…

Цицерон глубоко вдохнул, будто раздумывая, и произнёс:

– Гай Эруций, ты боишься назвать настоящего организатора убийства. Я помогу тебе.

Цицерон обратился к судьям:

– Эруций не в силах произнести имя человека, завладевшего имуществом отца моего подзащитного. А я скажу – Хрисогон!

В зале послышался нарастающий шум от удивления и страха. Цицерон повторил:

– Я заявляю: я твёрдо убеждён, что это Хрисогон! По его преступному замыслу убили невинного гражданина. Убили только за то, что он был слишком богат. Чтобы замести следы, Хрисогон велел Магну и Капитону оклеветать племянника, пообещав выгоду.

Голос Цицерона зазвенел от неподдельного возмущения:

– Хрисогон не удовлетворился имуществом избранной им жертвы. Он пожелал смерти его сыну, оплачивал подосланных к нему убийц, а позже нанял Гая Эруция для оговора по доносу.

Цицерон обратился в зал, словно среди зрителей находился сам Хрисогон:

– Если ты, Хрисогон, посчитаешь мои слова клеветой, объясни судьям, как смог ты приобрести одиннадцать имений убитого тобой Рустина всего за две тысячи сестерциев? И кто помог тебе совершить задуманное, если не так называемые родственники убитого, Магн и Капитон? Только пусть твои подельники объяснят, за какие услуги ты передал им два имения убитого брата.

На этот раз зал суда содрогнулся от криков, топота ног и рукоплесканий. Но публика не определилась, восторгаться смелости оратора или лучше молчать от страха и ужаса…

Люди боялись смотреть друг на друга, не зная, что говорить, а судьи озабоченно склонили головы и молчали.

Эруций, услышав имя Хрисогона, оторопело вытаращил глаза на Цицерона. Когда пришёл в себя, призвал своего раба и прошептал тому что-то на ухо. Раб опрометью помчался от Форума в направлении известного римлянам дома Хрисогона. Совершив нужное, на его взгляд, действие, Эруций осмотрелся и заметил, что публика недоброжелательно смотрит в его сторону… У него неприятно сдавило в груди, в животе…

Марк, воодушевлённый переменой настроения судей и публики, продолжал выстраивать речь в желательном направлении. Голос его звучал, как боевая труба перед наступлением войска. По закону остановить или перебить адвоката в ходе его речи в суде никто не имел права. Он говорил и говорил, что не без содействия Хрисогона произошла метаморфоза с имуществом убитого, и осторожно заметил:

– Я уверен, что Сулла в неведении трагических событий, которые мы сегодня обсуждаем. Правитель римлян дан богами, он не заслуживает ничего, кроме благодарности. Он обременен столькими важными делами, что ему и вздохнуть некогда. Чего-нибудь он и не заметит! Тем более множество людей старается улучить время, чтобы совершить какой-нибудь поступок, преступно сославшись на мнение правителя или его покровительство. У правителя Рима много государственных забот, чтобы он желал еще вникать в дело какого-то Секста Рустина!

Со стороны защитника это был ловкий ход и отнюдь не лишняя предосторожность.

Во время речи он преобразился, его жесты обрели убеждающую силу, слова – разящую точность. Содержательная речь наполнилась доходчивостью, голос звучал чувственнее, так, что не воспринять сказанное уже было невозможно. Это вызвало восторг пришедших на процесс римлян, что придало Цицерону уверенности. Он повернулся к претору:

– Если ты, Марк Фанний, и вы, добрые судьи, не покажете нам, на чьей стороне римский суд, Рим ждет безвластие – полное и безграничное. Если кто-то обвинен в преступлении, но доказывается, что он невиновен, вы обязаны оправдать его. Пусть Хрисогон удовлетворится захватом чужого имущества, это не главное для нас сейчас. Но я настаиваю, чтобы он отказался от домогательства еще и крови Рустина, не виновного в смерти собственного отца!

Публика, не ожидавшая сегодня столь яркого спектакля, вскипела аплодисментами и восторженными криками. Блюстителям порядка пришлось вмешиваться и восстанавливать тишину, чтобы выслушать судей.

* * *

Преимущественным числом судебных заседателей с Рустина сняли обвинение в убийстве. Имущество осталось у Хрисогона, поскольку этот вопрос не входил в юрисдикцию суда по уголовным преступлениям. В отношении Гая Эруция не стали возбуждать уголовное дело. Более значительного результата адвокат добиться не предполагал – невиновный оправдан, имя злодея известно, остальное отдано воле богов…

После процесса Секст Рустин долго не мог отойти от пережитого. Он благодарил судьбу за то, что встретил такого адвоката. Марку Цицерону это, безусловно, было приятно. Но горькие мысли не давали покоя, и он произнёс их вслух:

– Я готов и дальше обличать злодеев, да что это даст? Их же не вытравить, как не вытравить кровососущих клопов!

С этого дня в каждом римском доме не утихали разговоры о молодом адвокате, приверженце истины и справедливости, бросившем вызов не только выдающимся судебным ораторам, но и окружению Суллы. Римляне с восхищением делились впечатлениями о защите Цицерона в суде, пересказывали убийственные для обвинения места в его речи, острые сравнения и фразы, но имена Хрисогона и Суллы старались не упоминать.

Глава седьмая

В объятиях Эллады

Могила Пифагора

Марк не успел сполна ощутить пряный вкус славы. Он спешно отправился в Грецию. О причинах особо не распространялся, отговариваясь необходимостью «укрепить слабый желудок». Близким же и друзьям нехотя признавался, что опасается мести Хрисогона или даже Суллы. И коль уж так сложились обстоятельства, Цицерон воспользовался случаем, чтобы осуществить свою давнюю мечту – посетить старые греческие школы ораторского мастерства, сохранившие традиции диалектики – искусства вести спор. Этим искусством в совершенстве владели Сократ и Платон, и Марк Цицерон, задумав достичь вершин в адвокатской профессии, нуждался в таком умении.

Сопровождать его напросились два брата – родной Квинт и двоюродный Луций. В последний момент объявился Пизон, товарищ по учёбе в доме Сцеволы. Три дня спорили, каким путём добираться – морем или посуху. На выбор повлиял вещий сон Марка, будто он ехал верхом на чёрном быке; бык сбросил его на землю, но вреда не причинил. Гадатель объяснил: чернота быка означает злоключения на дорогах, потому что бык ходит по земле… Получается, добираться в Афины лучше будет морем.

Пока сомневались и советовались, пришла неспокойная осенняя пора, когда море становится непредсказуемым. Оставалось ждать подходящей погоды и попутного судна.

* * *

Хозяин торгового судна, грек, удачно продал египетскую пшеницу римскому перекупщику и готовился к отплытию в Коринф. Не в его правилах брать пассажиров, но благодаря хорошему настроению согласился, тем более римляне показались ему нескупыми. Но предупредил, что удобств на корабле не много, сообщил, что по пути завернёт в Метапонт, чтобы забрать выгодный груз.

Услышав о Метапонте, Марк обрадовался. Он помнил, что в окрестностях этой бывшей греческой колонии находится могила Пифагора, как гласят легенды. Шесть столетий назад греки-переселенцы, прибывшие на кораблях в Южную Италию, основали Метапонт на берегу Тарентского залива. Удачно расположенный на торговых путях город процветал, но после поражения в войне с римлянами растерял былую мощь, богатство и славу. Но судьба предоставляет Марку возможность увидеть захоронение знаменитого мистика, почему не воспользоваться случаем?

Уныние и запустение – вот чем встретил Метапонт пассажиров судна. От прежней оживлённой гавани действующим остался один пирс. Оставленные людьми дома угадывались по слепым окнам. Разоренный храм, порушенные городские стены – некогда неприступные охранители гражданского спокойствия. О теплящейся жизни напоминали редкие прохожие на улицах, где ветер заметал сухую грязь и мусор…

Марк остановил бронзовотелого пожилого грека с лицом в глубоких морщинах. В руках он нёс гибкое ивовое удилище и связку некрупной рыбы. Спросил по-гречески, знает ли он, где находится могила Пифагора. Грек озабоченно поднял всклокоченные брови, пожал плечами и проследовал дальше. Не оборачиваясь, негромко обронил: не слышал о таком человеке, но покажет дом старика, который живёт на этом свете долго. Он всё здесь знает…

После блуждания в жару по кривым улочкам он привёл Марка со спутниками к дому, который трудно было назвать жильём: некоторые камни выпали из кладки, дверь просела и упёрлась краем в землю… Посеревшая от времени и пыли штукатурка растрескалась и местами осыпалась. У двери, несмотря на пекло, на камне невозмутимо сидел старик, похожий на египетскую мумию, с иссохшим телом и закрытыми глазами.

Грек крикнул ему что-то на местном диалекте. Старик очнулся и закивал головой. Из объяснений Марк понял, что он давно уже слышал о Пифагоре. Был такой мудрец. Но показать могилу не в состоянии – ноги не держат. Но когда услышал, что римлянин готов предложить две монеты, позвал кого-то слабым голосом, и был услышан.

Появился лысоватый мужчина, назвался сыном старика. Узнав, что от него требуется, кивнул и направился со двора. Римляне заторопились вслед…

За пределами остатков городских стен они с трудом пробирались по каменистому руслу высохшей реки. С высокого берега вдали угадали долину с чахлой растительностью, где под надзором одинокого пастуха бродили шкодливые козы. Суховей шелестел блёклой травой, навевая Марку огорчение от невыразительного зрелища. Проводник объяснил, что жители города здесь прежде выращивали пшеницу, сделавшую Метапонт чрезвычайно богатым. Не зря на золотых монетах города тех лет имеется изображение колоса. Вот как жестоко поступают с городами войны!

У Марка всё сжалось в груди: глядя на оголённую, словно выжженную, землю долины трудно было представить волнующееся на ветру «хлебное море»…

Проводник остановился у груды валунов и с растерянным видом огляделся. По его виду Марк догадался, что обнаружить могилу пока не удаётся. Но проводник не хотел терять верный заработок: покрутился на месте, прошёлся немного дальше и в сторону, пока не остановился у обломков потускневшего мрамора. Ткнул пальцем.

– Здесь. – И отошёл с чувством выполненного долга. Спрашивать, почему он остановился у этих камней, Марку показалось излишним.

Из греческих рукописей он помнил, что Пифагор имел в Метапонте небольшой дом, где останавливался, когда не был занят странствиями по греческим городам. У него было много врагов, не все воспринимали его учение «о переселении душ и гармонии Вселенной, обусловленной мерой и числом, математической пропорциональностью». Однажды метапонтцы разрушили его дом, чтобы на этом месте возвести храм богини Геры. А после смерти Пифагора жители Метапонта утверждали, всем грекам на зависть, что прах прославленного мыслителя похоронен здесь.

Место, указанное лукавым проводником, не походило ни на могилу знаменитости, ни на храм Геры. Хотя части разбитых вдребезги колонн угадывались в траве. Наверное, в последующие годы метапонтцы растащили ценный камень для хозяйственных нужд.

Огорчённые неудачей, римляне повернули назад. Обратная дорога показалась ещё утомительней, наверно, из-за отсутствия результата. Хотя располагала к размышлениям…

Возможно, могилы Пифагора в Метапонте нет – да и не было. По легенде, жители Кротона подстерегли его, когда он встречался со своими последователями в доме одного из них. Дверь подпёрли снаружи бревном, дом подожгли со всех сторон. На пожарище нашли сорок обгоревших тел. Останки Великого Посвященного опознать не смогли, отчего родилась легенда, что он спасся чудесным образом и умер гораздо позже. Честь показать у себя могилу Пифагора неоднократно присваивали сразу несколько городов Великой Греции (Южная Италия). И в Метапонте продолжали говорить, что после ужасной ночи в Кротоне Пифагору с несколькими учениками удалось спастись. Он якобы поселился в Метапонте, прожил ещё целых двадцать лет, и был захоронен при храме Геры. Хотите – верьте, хотите – нет.

* * *

Уставшие и голодные путешественники вернулись к кораблю, где увидели, что погрузка ещё не завершена. Чтобы занять время, отправились на окраину города, где, по словам жителей, сохранился древний храм Аполлона. Их встречал преклонных лет жрец с неухоженной бородой, худощавого телосложения, в несвежем гиматии, длиннополом плаще. Он не удивился появлению любопытствующих путешественников из далёкого Рима. Провёл по запущенному храмовому сооружению. Узнав, что Марк интересуется прошлым Метапонта, произнёс имя Эпея, мифического основателя-покровителя города. У Гомера он герой Троянской войны, предложивший грекам изготовить из частей кораблей огромного деревянного «коня». Внутри спрятались воины с Одиссеем. Доверчивость и любопытство троянцев сыграли роковую роль: они втащили «Коня» в город – и неприступная Троя с мужественным населением пала в один день…

Достоверности ради жрец показал плотницкие инструменты Эпея – топор, стамеску, рубанок.

Спускаясь по дороге в гавань, друзья вышли на рыночную площадь, где заметили бронзовую статую.

– Это же Аристей! – всплеснул руками Пизон. – Я слышал о нём!

Как пояснили жители, статуя изображала кудесника, «умевшего принимать разные обличья, исчезать из виду и появляться где угодно, восставать из мёртвых». Цицерон слышал, что Аристей «умел отделять свою душу от тела, затем вновь призвать её обратно… душа покидала тело, обозревая всё внизу – землю, море и все острова, реки, города, народы – пересекала многие страны». Пределом его незаурядного странствия была северная страна Гиперборея, где он получил от жрецов знания обо всех обычаях, о различных ландшафтах и климатах, о морских приливах и разливах рек…

Аристей однажды посетил Метапонт и в тот же день умер. Когда собирались предать его земле, «он исчез из видимости, напустив тумана». Через несколько дней кто-то видел живого Аристея далеко отсюда. После этого случая горожане установили на том месте, где он умер, бронзовую статую – на всякий случай…

В гостях у Диогена

После Метапонта корабль с путешественниками направился прямиком к Коринфу, откуда они рассчитывали добраться до Афин уже наземным путём. Несколько дней шли вдоль Пелопоннеса, полуострова с древнейшей историей. Коринф был известен грекам тем, что в нём правил сильный и мудрый властитель Периандр. А ещё здесь был захоронен Диоген, знаменитый оппонент Сократа.

Коринф оказался совсем не таким, как рисовало воображение Марка. Виной тому римский военачальник Луций Муммий, который сто лет назад после длительной осады захватил, предал огню и разрушению этот красивейший греческий город. Тех, кто выжил, сделал рабами, остальных бросил умирать среди дымящихся руин и гниющих тел.

Страшное прошлое отразилось на поколениях коринфян. Марк отметил безразличие на их лицах. Они, казалось, забыли о былом могуществе своего города. Рабство победило свободолюбивую Элладу!

Марк почувствовал на душе нечто, похожее на угрызения совести, ведь он – римлянин, а кто, если не Рим, совершил такое с Коринфом.

Неожиданно произнёс тихо, размышляя:

– Будь моя воля, я бы не возражал, чтобы Рим вернул Коринфу свои долги.

Марк поручил Квинту и Луцию разрешать вопрос, чем добираться в Афины, а сам с Пизоном отправился на поиски могилы Диогена.

На улицах друзья останавливали прохожих, спрашивали о Диогене. Немногие отвечали, что слышали о таком чудаке, а где искать его могилу, не знали. А ведь когда в Коринфе умер Диоген, разные города ссорились между собой, настаивая на захоронении у себя. Даже Афины, откуда мудрец сбежал из-за издевательств жителей, и Синоп, изгнавший в юности земляка якобы за фальшивую монету.

Александр Великий, отправляясь на войну с персами, нашёл Диогена в Коринфе. Удивился, что тот живёт в глиняном кувшине, пифосе. Спросил, в чём смысл жизни, и услышал: «Не заслоняй мне солнце», что означало: «Ты царь, а солнце – бог истины!»

Римлянам показали могилу с потемневшим от времени каменным столбом; наверху изваяние собаки из белого паросского мрамора – философский символ киников.

Из памятных мест древнего Коринфа Марк посетил развалины храма Посейдона. У его стен долгое время сохранялся остов корабля «Арго», на котором царь Ясон плавал к берегам Кавказа за золотым руном. По легенде, постаревший Ясон пришёл к своему сильно подряхлевшему другу – кораблю и прилёг отдохнуть в его тени. Прогнившие доски неожиданно обломились, рухнули и погребли славного героя…

* * *

От Коринфа путешественники направились в Афины, наняв удобную четырёхконную повозку. Несмотря на дорожные неудобства время в пути позволяло обмениваться впечатлениями. Квинт вспомнил посещение могилы Диогена:

– Греки почитали его мудрейшим из мудрецов, а он для них был изгоем. Разве не лишили его гражданства в родном Синопе? Не прижился он и в Афинах, и коринфяне сторонились его, как ни подавал им полезные советы.

Марк сдержанно возразил:

– По-твоему, Диоген был безродным человеком? Его признавала вся Греция. Его родина – Эллада.

– Но разве мудрый человек в здравом уме лишает себя человеческих привязанностей, друзей, дома, собственности, честолюбия, цели в жизни? Неужели всё это для него пустой звук? Нет, это не для меня!

– Согласен, нам, римлянам, непонятен человек, жертвующий удобствами ради принципов. Только грекам понятен Диоген.

Пизон не замедлил вмешаться в разговор:

– Для меня Диоген прост: его обуяла мания величия, а за увлечением философией скрывалось нежелание заниматься полезным для общества занятием. Вот почему он испытывал всяческие неудобства и лишения – лишь бы не трогаться с места ради приобретения благ и имущества для своих потребностей.

У Луция имелось своё мнение:

– Диогена вообще трудно назвать философом. Всё, что о нём говорят, выдумка его учеников. Нет ни одного написанного им труда!

Марк усмехнулся:

– Не скажи, друг мой! Я читал у Аристотеля, что Диоген находил время для письменного сочинительства. Иначе как бы он собирал толпы восхищённых почитателей? Есть его трагедии, поставленные афинскими актёрами. А что касается мнения об оскорблении людей, я думаю, это неправда. Так мудрец заставлял афинян задуматься над собственным поведением. Оттого, друзья мои, для одних Диоген – мудрейший из мудрецов, для других – безумец. Я же восхищаюсь им.

* * *

Рядом с Коринфом, в долине реки Эврот, расположилась Спарта. Цицерон не устоял перед искушением посетить удивительный город, образец аристократического государства. Пять столетий назад в Спарте царствовал мудрец Ликург. С него началось становление права как государственного института, господствовавшего над жизнью и смертью каждого гражданина. Примеру Ликурга последовали законодатели в остальной части Эллады. И Рим перенял у Ликурга всё лучшее, используя зрелые плоды его законотворчества. Именно на их основе появилось римское право.

Кстати, один из основных судебных терминов – апелляция – тоже родом из Спарты. Апеллой называли Народное собрание, куда любой гражданин мог обратиться с просьбой, пересмотреть приговор и даже смертную казнь, если считал его незаконным, несправедливым или ошибочным.

Система воспитания подрастающего поколения в древней Спарте была предельно суровой, но именно она поддерживала в обществе воинственный дух. Как только он исчез, начались междоусобицы, могущество Спарты пошатнулось. И Рим, не преминув этим воспользоваться, покорил Спарту, а заодно с ней и всю Грецию.

Встреча с Аттиком

На исходе путешествия, длившегося двадцать дней, Марк со спутниками оказался в Афинах. Возничий остановил прохожего, чтобы спросить, как добраться до Акрополя. В этом квартале богачей находился дом Тита Помпония. Марк расстался с другом более года назад, когда тому пришлось отбыть в Афины к отцу, у которого в Греции имелись коммерческие интересы. Оттуда он часто писал Марку, делился впечатлениями о греках, а Марк в ответ отписывал ему все римские новости. Оба сильно скучали друг по другу и жаждали встретиться.

Тит Помпоний Старший в цензорских списках числился эквитом – представителем привилегированного сословия всадников. Если прежде эквиты презирали любые занятия, кроме участия в войне, и этим жили, в последнее время они брались за любое дело, приносившее основательный доход за короткое время. В их руках сосредоточилась оптовая торговля и откуп государственных налогов с провинций, скупка новых земельных участков на завоёванных территориях, их продажа или организация сельскохозяйственных промышленных имений. Владея крупными денежными средствами, отец Помпония совершал выгодные финансовые операции – давал деньги в долг частным лицам и подвластным Риму городам под грабительские проценты – до сорока восьми годовых, что, в свою очередь, порождало новые долги у тех, кто просил, и, соответственно, деньги тому, кто давал.

В отличие от других римских собственников из всаднической верхушки, скупив в Греции, Македонии и Эпире несколько десятков имений с земельными наделами, он не отдал управление имуществом вороватым грекам. Чтобы не упускать выгоду, распрощался с Римом и сам занимался делами. В центре Афин он возвёл вместительный дом, обустроив по римским традициям. В ту пору в Республике разразилась гражданская война между сторонниками Цинны и Суллы. Глава семьи Тит Помпоний отсиживался в Афинах, делая вид, что судьба Римской республики его не касается. Но как только в Риме убили трибуна Публия Сульпиция, ближайшего родственника семьи Помпониев, отец Аттика заболел и умер, – очевидно, из-за страха потерять всё нажитое.

Оставшись наедине со своим горем, молодой Помпоний растерялся: на него свалилось не только огромное семейное наследство, но, непомерные заботы о его сохранении. К тому же прежнее самоустранение отца от политики вовсе не означало, что римские политики оставят в покое и его сына. Он рискнул: не стал выбирать между враждующими между собой политиками и объявил родным и знакомым, что изучение высоких наук и литературные труды ему важнее государственных должностей, и, оставив прежний круг римских друзей, привычки, общество, продолжил учебу в Греции.

Среди сдержанной красоты греческих домов у Акрополя Марк издали заметил двухэтажное строение, сложенное из белого пиленого известняка; в середине находился входной портал в обрамлении изящных колонн, выкрашенных в бордовый цвет. Это был дом друга!

Помпоний искренне обрадовался встрече. Круглое лицо с курчавой бородкой расплылось в приветливой улыбке. После обычных с дороги суетных приветствий и расспросов путешественников ожидало истинное наслаждение от благотворного влияния омовений в горячих и холодных водах бассейна, благоухающих лепестками роз и египетскими цветочными эссенциями. Глубокий массаж умелыми руками слуг с умащиванием благовонными маслами добавил умиротворяющего покоя.

После терм друзья облачились в «пиршественные» тоги из полупрозрачной киосской ткани, позволяющей свободно держаться за столом, прекрасно себя чувствовать на ложе во время ужина.

Дом благоухал запахами из-за расставленных повсюду горшков с цветами; пол посыпан ароматическими порошками. Столовая, таблиний, тоже утопала в ароматах. Марк увидел три низких обеденных стола на возвышении, расположенных перпендикулярно проходу для слуг, и три мягких ложа с упругими подушками. Он также обратил внимание на посуду из серебра, которую римляне достают лишь по особым случаям.

Прежде чем хозяин и гости возлегли к столам, мальчик со смазливым личиком, деликат, подал каждому серебряную вазу с ароматной водой – для омовения рук и ополаскивания их во время еды. Заметив, как гости крутят головами и восторженно втягивают воздух ноздрями, Помпоний сказал:

– Гиппократ советовал грекам вдыхать благовония перед трапезой. Это приводит человека в состояние приятного возбуждения, после чего у него появляется добродушное настроение и благоприятное пищеварение. Нам, римлянам, есть польза от греческой мудрости!

Марк не удержался и возразил с улыбкой:

– А другой мудрец, Пифагор, отвергал всё, что толкает человека не только к изысканной еде, но и к тому, что ласкает наше обоняние и слух. Аттик добродушно парировал:

– Пусть сегодня вкус пирушки ощущают только наши желудки, а души наполнятся благодатью от дружеских разговоров!

Вначале подавали возбуждающие аппетит вареные яйца, соленые и маринованные оливы, жареные шампиньоны, живые устрицы и виноградные улитки. Запивали мульсумом – напитком, приготовленным особым способом из вина, мёда и воды. Свежеиспеченный пшеничный хлеб подносили как отдельное блюдо, за ним – крупного омара, обложенного спаржей, гусиную печёнку и зажаренных горлиц, сочащихся жирной подливой. Жареную камбалу под острыми соусами и сложными маринадами запивали бесценным фалернским вином, заготовленным впрок ещё отцом Помпония для особых гостей. На десерт – сладкое и солёное печенье, фиги и миндаль, фрукты свежие и засахаренные. Хозяин, взявший на себя руководство застольем, словно опытный симпосиарх предлагал здравицы: «Счастья вам, друзья мои!», «Счастья тебе, друг мой Марк!», то же самое говорил Квинту, Луцию и Пизону.

Марк возлежал на ложе, делился с другом новостями из Рима. Вспоминал совместные занятия по декламации и судебной риторике, послужившие началу их дружбы.

Застолье с нескончаемой чередой изысканных блюд продолжалось, пока ночь не вступила в права. Братья Марка и Пизон отправились отдыхать в отведённые для них спальни.

Помпоний не спешил расстаться с Марком. В таблинии зажгли расставленные на полу лампадарии, но притушили стенные светильники. Стало уютнее. Марк продолжил разговор с другом:

– Всем известно, что в Риме Помпоний оставил родных, друзей и знакомых. Ты сделал это из презрения ко всему, что происходит в твоём городе, или из безразличия? Твой шаг осуждают многие, но не понимают, зачем так поступил. Надолго ли? Ты не боишься, что отечество однажды отвергнет тебя как свой позор?

Помпоний удручённо покачал головой.

– Странно, что желание оставаться вне политики расценивается как предательство. В ответ лишь приведу слова мудрого скифа Анахарсиса, прожившего в Афинах почти всю жизнь: «Человек родился для того, чтобы знать обо всём, что его окружает, чтобы принести пользу своему отечеству».

– А как же старая истина, что нет ничего сладостнее отчизны, более возвышенного, чем родина? Ведь всему, что считается священным и исполненным высокого смысла, мы научились в Риме!

– Ну и пусть считают меня вторым Демокритом! Он продал отцовское наследство, оставил Афины и растратил все деньги на чужбине. Когда он вернулся, его предали суду с обвинениями в предательстве интересов сограждан. Демокрит заявил судьям: «Да, я потратил наследство, но не из-за чудес или выгоды в чужих краях, а ради получения знаний. Позволительно уйти с дротиком в стан врага, но вернуться с мечом! Кто метнет дротик, останется безоружным перед врагом, а кто крепко держит в руке меч, тот непобедим! Так и знания, полученные мной в стане врага».

Неожиданно лицо Помпония омрачилось. Он сделал знак слуге, чтобы наполнил бокалы вином из серебряного кратера[14], и с горечью произнёс:

– Ты ошибаешься, если думаешь, что мне позволено отрицать отечество ради любимой мной, не скрою, Греции. Не столь велико моё обольщение эллинской культурой, чтобы забыть Рим и не вернуться туда. Поверь!

Ему трудно давались эти слова:

– Да, есть причина, заставившая меня удалиться в Грецию. Меня устрашает постоянное ожидание гражданской войны. Римские политики забывают, что она одинаково гибельна как для победителей, так и для побежденных.

– Но ты можешь приносить пользу отечеству на высокой должности или в Сенате и тем предотвратить зло!

– Мне ещё дорога собственная жизнь.

Помпоний вяло махнул рукой, будто отгоняя дурные мысли, затем продолжил объяснение:

– Не скрою, я раньше сильно желал должностей и почестей. Рим для этого только и существует. Но я раздумал, когда увидел, как люди вырывают друг у друга власть, какой ценой оплачиваются устремления служить римскому народу. Каждый спешит занять кресло повыше, должность выгоднее. Без оглядки и сожаления шагают по трупам соперников. Не догадываются, что и они вскоре бесславно погибнут, но за собой увлекают жизни тех, кто доверял их идеалам и призывам. Как жить среди террора Цинны, Мария, Суллы, оставаясь верным собственным принципам? Я постараюсь держаться подальше от Рима – гнездилища великих опасностей и потрясений. Я и тебе советую.

Марк ухмыльнулся.

– С твоими доходами тебе несложно так поступать.

– Ты прав, друг Марк, средства, что оставил отец и что я сохраняю и приумножаю ежедневным вниманием, нелишние. Но человека должно воспринимать богатым или бедным смотря по той среде, в которой он живёт. В Риме, ты знаешь, богатым считается тот, кто имеет достаточно средств, чтобы держать при себе наёмную армию, и сделать это, ни мало не стесняя себя в прочих расходах.

По взволнованному лицу Помпония было заметно, что заговорил он о том, что тревожило:

– Мне нравится в Греции. В Афинах я свободно разговариваю с греками без опасения быть осужденным за это земляками. Я посещаю мастерские живописцев и ваятелей, покупаю понравившиеся мне статуи и картины. Я здесь открыто восхищаюсь Грецией и посмеиваюсь над заносчивыми римлянами. Уже начал сочинять трактаты по греческому искусству. Как видишь, прекрасно освоился!

Действительно, жить среди греков для друга Марка оказалось делом несложным. Молодой Помпоний свободно объяснялся на их языке, как прирожденный афинянин, безукоризненно читал по памяти стихи поэтов и, главное, с юношеским восторгом отзывался об античной культуре, чего не делал ни один римлянин. Тем, кто нуждался в помощи, по праздникам выделял по мешку в шесть модиев[15] пшеницы. Не отказывал в займах – ни гражданину, ни муниципалитету Афин, не настаивая на чрезмерной прибыли. Прощал долги тем, кто оказался неспособным их вернуть.

Помпоний, довольный, рассмеялся:

– Греки называют меня чаще Аттиком, чем Титом Помпонием: ведь в области Аттика у моей семьи основные земельные приобретения. Вначале они мне не доверяли, подозревая в презрении к их древним ценностям. Сейчас признали своим, преследуют повсюду откровенной лестью и чрезмерной навязчивостью. В мою честь издали декрет, предлагают почётное гражданство. Недавно предложили воздвигнуть мою статую, словно богу. Я не поддаюсь.

Они долго ещё наслаждались обществом друг друга, разговорами, но обильная еда, изысканные вина взяли своё…

Глава восьмая

Академия Платона

Священная роща

На следующий день Марк с Квинтом, Луцием и Пизоном направились в пригородный район Керамик, где уже триста лет размещалась школа Платона, которую просвещённые люди называли академией. Сопровождал их Помпоний Аттик, надёжный спутник для прогулок по афинским улицам.

Первые впечатления Марка об Афинах оказались не столь радужными, как он ожидал. Неухоженные улицы, местами разруха, бедно одетые афиняне, безрадостные лица…

– Война, друзья мои! – развёл руками Помпоний. – Это последствия героических действий нашего выдающегося военачальника Суллы.

Афиняне в надежде сбросить с себя римское влияние не так давно приняли у себя гарнизон царя Митридата Понтийского. В ответ Сулла направил корабли с легионерами к гавани Пирей и осадил Афины. Три года горожане держались с беспредельной стойкостью. Когда закончилось продовольствие, питались отварами трав, разваривали до состояния «еды» кожаные бурдюки и обувь. Случалось даже, ели плоть покойников. Мужество защитников уменьшало их бедствия. Они предпочитали смерть рабскому существованию.

Однажды в римском лагере появились афинские переговорщики. Они просили смягчить условия сдачи города. Сулла выслушал старейшину, который мудрёно говорил о снисхождении к Афинам как к божественному центру, хранителю великой эллинской культуры, и отчеканил в ответ:

– Римляне послали меня в Грецию не учить историю, а подчинить Афины Риму!

После ожесточённого ночного боя римляне просочились в город через пролом в стене и захватили Нижний Город. Кто мог ещё держать оружие в руках, укрылись в Акрополе, на неприступной скале, держались, пока не иссякли запасы воды.

Сулла отдал Афины легионерам на разграбление и убийства. Полыхнули пожары. Кровь текла по канавам за ворота города, затапливая луга.

* * *

На подходе к академии Марк обернулся к Помпонию:

– У меня от счастья перехватывает дыхание! – с восторгом произнёс он и показал на высокие деревья впереди. – Под ними Платон предавался рассуждениям, вёл беседы с учениками, отвечал на вопросы, и Аристотель внимал его речам, сам проводил уроки. Эти деревья священны, здесь витает дух Платона и его преемников. Я буду здесь учиться!

Подойдя ближе, молодые римляне увидели не столь радостную картину. Обитель эллинской мудрости несла на себе следы присутствия легионеров Суллы. Во время осады Афин они использовали деревья академической рощи для ремонта стенобитных машин. Несколько зданий пострадали от сильного пожара. Всё, что представляло ценность и накапливалось столетиями, Сулла приказал изъять, чтобы выплатить жалованье воинам.

Марк не сдержал эмоций:

– Мы добирались сюда с надеждой застать в великолепии и процветании приют досточтимых греческих мужей. Увы, нас обманули! И кто повинен в нашем разочаровании? Знаменитый римский военачальник!

Философская школа Платона размещалась в старом здании бывшего гимнасия – места для занятий атлетическими упражнениями.

Молодых римлян принял начальник школы схоларх Антиох. Узнав причину их появления, приветливо улыбнулся, обнажив ряд редких пожелтевших от возраста зубов.

– Вы читали, что написано перед входом в наш храм Муз? – спросил он, оглядывая друзей, и сам с торжеством ответил: «Негеометр да не войдет».

Затем продолжил, что Великий Учитель при всей любви к философии глубоко уважал математику вообще и геометрию в частности, воспринимал их «как науку о самых прекрасных мысленных фигурах».

Схоларх поручил шустрому помощнику записать молодых римлян слушателями школы, затем спросил, устроились ли они с жильём. Посоветовал не занимать тесных комнатушек при школе, как иногородние греки, указал дом, скромный размерами, но удобный для молодых людей. А у него как схоларха служебное жильё, как при Платоне. Кому он понадобится, найдёт в стенах академии.

Антиох пригладил прядь порыжевших редких волос.

– Великий Учитель открыл двери школы, чтобы сюда приходил любой, даже кто не согласен с ним. Но не ради только совершенствования личности, а чтобы формировать организованное знание людей нового типа, способных обновить государство.

В последних словах Антиоха послышалась грусть. Оказывается, после смерти Платона в стенах его детища при смене схолархов многое пошло не так, как задумывалось.

– Платон представлял свою школу братством людей с единым образом и формами жизни. Где это сейчас? – вопрошал Антиох. – Где сегодня найдёшь человека, который ради познания возлюбит добродетель сильнее собственных удовольствий? Кто осмелится отказаться от чувственных наслаждений, соблюдать, в частности, умеренность в пище?

Антиох строго посмотрел на Марка.

– Вот ты, римлянин, ради поиска истины захочешь каждодневно иметь над собой власть этой самой истины?

Марк не знал, что отвечать. Но этого и не требовалось. Схоларх делился с новыми людьми тем, что давно наболело. Антиох рассказал, что школа содержится за счёт добровольных взносов без ограничений в сумме. Присылают даже те, кто давно отсюда вышел.

– Поддерживают нас, – с доброй улыбкой произнёс на прощание Антиох. – Не забудьте и вы эту прекрасную традицию, молодые люди, когда завершите учёбу.

Слушатель академии

Новые слушатели академии избрали удобную для себя форму обучения – свободное посещение лекций. О начале занятий оповещал громкий звук клепсидры – «будильника», изобретённого самим Платоном. Вода из ёмкого сосуда, рассчитанного на действие в течение примерно четверти суток, по капле вытекала в нижнюю посудину. Когда воды накапливалось достаточно, она с силой обрушивалась в нижний резервуар, а из него, в свою очередь, через трубку в виде флейты выходила сдавленная струя воздуха. В этот момент всем без исключения становилось понятно – пора на урок!

Занятия проходили в два этапа: общие – для широкого круга слушателей и специальные – для группы «посвящённых в тайны философии». Марк, Пизон и Аттик записались к «посвящённым», Квинт и Луций выбрали «общие» лекции.

Обучение включало в себя занятия по этике и поэтике, теологии и натурфилософии[16], «математике Пифагора». Практические занятия заключались в семинарах, подготовке и обсуждении докладов учащихся. Временами занятия проходили почти при отсутствии слушателей, в другой раз их было предостаточно, и от нехватки мест кто-то стоял в проходах аудитории. Всё зависело от личности преподавателя, актуальности или сложности темы лекции. Марк не пропускал ни одной встречи с преподавателями, поскольку в каждой теме находил что-либо полезное. Изучение научных тем и предметов не ограничивалось временем, лекции укладывались в срок до двух лет. Отдельные ученики по окончании школы оставались в ней подолгу, продолжая посещать лекции любимых наставников или занимаясь здесь же преподаванием. Аристотель двадцать лет обитал в стенах академии в качестве слушателя и преподавателя, и хотя часто имел своё мнение на философские идеи Платона, упорно называл себя его учеником.

При выборе академического наставника Марк остановился на Антиохе, лекции которого из-за сложности формулировок и выводов другие слушатели посещали неохотно. Цицерон получал удовлетворение от соприкосновения с бесценными знаниями греческих учёных и философов. Днём слушал Антиоха, по вечерам обсуждал с друзьями, выводы не забывал записывать в личный дневник. Однажды Антиох затронул «Диалоги» Платона:

– Учитель предполагал спор как обмен мнениями, когда ни один участник не навязывает другому собственную точку зрения. Нормальный спор предполагается как духовное упражнение через внутреннее преображение собеседника. Оба обсуждают проблему, означающую поиск истины, когда один становится оппонентом другому и каждый отстаивает собственное мнение из стремления сохранить лицо, своё и оппонента. Вот главное!

Антиох привёл пример Демокрита как достойного оппонента Платона. Демокрит был явным материалистом, а Платон отстаивал позиции идеализма[17]. Оба не опускались до взаимного порицания, насмешек или бранной критики. Любезно молчали, делая вид, что каждый является единственным глашатаем истины.

Марк не удержался от высказывания:

– Я слышал, что Платон скупал сочинения Демокрита и, не читая, сжигал.

– Мелкие завистники, которые крутятся вокруг великих людей, распространяли слухи, достаточно смехотворные, чтобы быть правдоподобными. Ни одно великое учение нельзя уничтожить таким образом. Это касается и Демокрита!

Антиох ещё долго вздыхал, печалясь о несправедливом отношении общества к достойным гражданам. Помимо канонов образовательного процесса в академии существовали другие традиции.

…В седьмой день месяца таргелиона (21 мая) преподаватели с учениками торжественно праздновали день рождения Платона. Действие происходило рядом с его могилой, у бронзовой статуи. Говорили почтительные речи, декламировали отрывки из трудов Учителя.

…Платон любил смоквы, по примеру пифагорейцев, живших издавна «чистыми помыслами и строгими общинами аскетического типа». Его ученики на совместных трапезах тоже «воздерживались от мяса, возбуждающего сильные чувственные страсти, питались овощами, фруктами и молоком; спали мало, бодрствуя и размышляя в тишине».

* * *

Записывались в школу и учились слушатели разного возраста, представляющие города материковой Греции, острова и греческие поселения в Азии, на Востоке, в Италии. По сложившемуся негласному порядку, каждый слушатель попадал под влияние своего землячества, порядок и традиции которого он в дальнейшем обязывался строго соблюдать. Землячества формировались по принципу сообщества городов и подчинялись избранному лидеру, простату, в обязанности которого входило наблюдение за образом жизни и учёбой членов такой группы.

Правила в землячестве царили жёсткие и порой жестокие – от денежных поборов до обязательного участия в любом коллективном действии, вплоть до драк. Часто страдали вновь прибывшие ученики, новички, которые становились жертвами грубых шуток и розыгрышей товарищей. На их плечи, а точнее на кошель, возлагались расходы на общие пирушки. Никто из слушателей не мог выбрать для себя преподавателя или посещение лекций. Все подчинялись воле землячества. В случае любого нарушения «отщепенцу» объявлялся бойкот.

Объяснение несложное. Греческие города исторически враждовали между собой из-за местных проблем – земли, угодий. Столетиями не мирились друг с другом, а неприязнь отражалась в непримиримом соперничестве между землячествами в академии Платона. Попытка члена землячества пойти против согласованного решения товарищей, выйти из землячества или сменить преподавателя расценивались как национальное предательство, измена отечеству. В лучшем случае такие шаги приводили к порицанию нарушителя, избиению и штрафам.

В истории академии происходили события, когда какая-либо группировка слушателей не давала проводить занятия «неугодному» преподавателю. Нередко подобные войны между землячествами заканчивались изгнанием преподавателя, порой вместе с его учениками. Происходили стычки на почве несовместимости философских познаний и взглядов. А попойки внутри землячеств воспринимались обычным делом, могли завершиться дикими ссорами, драками с применением дубин, ножей и камней. Случались и убийства.

Для Марка и других слушателей из Рима проблем с землячеством не возникало. Помпоний Аттик возглавил римскую «группировку», чем сразу ликвидировал множество проблем. Опираясь на авторитет в Афинах, завязал отношения с другими вожаками землячеств, дав понять, что римляне по отношению к себе не допустят унижения и оскорблений.

* * *

В свободные от занятий дни друзья-римляне приходили в Академическую рощу, чтобы отдохнуть, поговорить, помечтать. В праздники здесь становилось заметно больше людей, чем в обычные дни, поскольку роща – любимое место досуга не только слушателей академии. Афиняне начинали празднества у жертвенника Прометею, откуда атлеты с факелами в руках бежали до главной площади Афин.

Всё вокруг дышало древней историей. Каждого, кто приходил в священную рощу, охватывал трепет от соседства древних памятников – в честь мудрого титана Прометея и божественного мастера Гефеста, многострадального героя Геракла и крылатого бога любви Эрота. Здесь когда-то находилось святилище Афины, на что указывали древние камни из основания стен. Скрюченные от старости оливы и пни, что остались от них, напоминали о двенадцати деревьях, посаженных богиней – покровительницей города у своего храма.

На территории рощи располагались могилы афинских правителей и вождей демократии Перикла и Фрасибула, и выдающегося полководца Хабрия. Памятные стелы вдоль аллей навевали воспоминания о великом прошлом Греции. Но было сожаление об утраченных ценностях эллинской мудрости…

Молодые люди усаживались на мраморные скамьи под сенью олив, слушали шорох листвы, в лёгких порывах ветерка угадывали щебетанье птиц и мечтали. Их мечты были о своей полезности отечеству. По этому поводу предлагали новое гражданское общество, благословленное мудрыми правителями. Споры происходили постоянно.

В один из свободных дней на природе Пизон обратился к Помпонию Аттику:

– Объясни, зачем мне, римлянину, знать, как объясняет то или иное явление какой-нибудь, пусть мудрый, грек? Что такого есть в их культуре, что мы должны не жить своим умом, а спешить за мудростью в Афины? Ты давно знаком с Грецией, вот тебе вопрос.

Помпоний с готовностью поддержал разговор:

– Печально сознавать, но римлян одолевает застарелая болезнь – излишняя величавость. Нам трудно признать превосходство других народов в чём-либо. Но если в военном искусстве Риму нет равных, то в философских школах Греции сохранилась живая среда, питавшая древних мудрецов. Среди любых бедствий их учения служили и до сих пор служат средством утешения для людей. Познавая их мудрость, и я стал воспринимать эти знания как науку об исцелении души, как человеку жить достойно. Раньше я не мог себе представить, что за столь короткое пребывание в Афинах моя жизнь изменится к лучшему!

Пизон не отступал:

– По твоим словам, благодаря философии греков римляне обретут нечто, похожее на лекарство против душевных болезней?

– Будет заблуждением рассчитывать на философию как на эликсир Асклепия[18]. Чтобы исцелить себя самого, свою душу, человек помимо рассуждений пускает в дело все внутренние силы, духовные и физические.

Марк поддержал Аттика:

– По мне, философия – это плуг, только мудрец возделывает не пашню, а душу! Как поле без пахоты не даст урожая, так и душа без воздействия слова философа не обретёт благодать. При том, что философия «выпалывает» в душе все человеческие пороки, подготавливает её к принятию посева знания добра и вверяет ей семена, которые, вызрев, приносят обильнейший урожай.

– Но почему не все возделанные пахарями поля одинаково плодоносны? – перебил Пизон.

– В твоём случае, наверное, за дело взялся не тот пахарь! Зря потратил время и силы на пахоту. Душа не возделывается должным образом, когда наставник у тебя не тот, какой действительно нужен. Вот почему, друзья мои, мы в Афинах и в лучшей школе эллинского мира!

Беседы о боге

Схоларх, он же преподаватель Антиох, выделил Марка Цицерона из всех слушателей с первого знакомства. Причём он отмечал не его усердие, а неуёмное желание познать изначальную греческую культуру.

– Вот первое наставление, – сказал он при первой беседе, – запомни слова, начертанные на стене храма Аполлона в Дельфах: «Познай себя – и ты познаешь мир».

– Как этого достичь, учитель?

– Ставь себя на место людей, к делам которых проявляешь интерес. Пропускай их действия через собственную душу. Только так ты узнаешь, что полезно для тебя, а что – вредно. Поймёшь, чего ты можешь достичь, а от чего лучше сразу отказаться. Когда узнаешь, что такое хорошо и что такое плохо, ты не поступишь дурно: дурной поступок есть следствие твоего незнания или заблуждения.

На другой день они обсуждали, что есть благо и что есть зло. Учитель представил своё понимание:

– Благо даёт достаток, преуспеяние удовлетворяет потребность, а зло – нечто дурное, вредное, противоположное добру. Но сколько людей, столько и мнений, ввиду этого благо и зло – понятия относительны. А чтобы достичь блага и не допустить зла, овладевай знаниями о том и другом предмете рассуждений.

Посещение занятий в академии Платона давало молодому Цицерону понимание «высшего блага» для людей – жизнь в согласии с Природой. Физическая природа позволяет человеку стремиться к самосохранению, но есть ещё жизнь нравственная, для которой нужна благодатная почва, распаханная учителем мудрости, куда он совершит посев знаний. Человек, наполненный мудростью, воздержанный, мужественный и справедливый совершенствует себя сам. Для счастливой жизни человеку этого довольно…

Обучаясь в Афинах наукам, Цицерон невольно столкнулся с темой религии. Для начала он увлёкся «родственными связями» римских божеств и природой греческих богов. Благодатная тема для начинающего философа Марка Туллия Цицерона в то время, когда римляне не обременяли себя подобными исследованиями! Многие знатные римляне вели свои родословные от царственных предков, а те, соответственно, от богов. Оттого религиозная мораль запрещала сомневаться в этом, тем более искать корни в религии варваров. Усматривалось покушение на государственные устои, могущество и безопасность Рима.

В Афинах Цицерону открылась запретная зона натурфилософии – системы общих законов естествознания. Он познакомился с традиционными для Греции воззрениями Посидония Родосского, его видением небесных светил:

«…Космос един, конечен, шарообразен, окружён пустотой извне; в центре него находится Земля…

…Бог есть огненная мыслящая пневма, простирающаяся по всему сущему…

…Звёзды – божественные эфирные тела, Солнце – чистый огонь; судьба человека определена расположением звёзд в момент его рождения…»

Смелые умозаключения не сбили уверенность Марка в науках. Осознав, насколько греки близко подобрались к разгадке сверхъестественных сил Природы, он мечтал посетить Родос, где жил Посидоний. Хотел увидеть человека, заявившего, что богов нет…

– Я скажу, на первый взгляд, кощунственные вещи, – с осторожностью говорил Антиох. – Греческие боги не были для нас загадкой, тайной. Они присутствовали с нами в любой момент жизни и везде. Боги общались между собой и с людьми, вступали в любовные связи, от их увлечений рождались герои – полубоги-полулюди. Если грек не получит от бога того, на что рассчитывал, он не отчаивается и всё равно благодарит. У вас, римлян, общение с богами происходит иначе.

– Это так, учитель! Римлянин, например, перед молитвой накрывает голову тканью, чтобы ненароком не увидеть бога. Совершая жертвоприношение, говорит: «Я дал тебе, чтобы ты дал мне!» – и ожидает исполнения просьбы. Чем щедрее жертвователь, тем ближе его просьба к богу!

Антиох предложил Марку:

– Спор между религиями прекратит философия. Требуется лишь предположить, что верховным божеством является не греческий Зевс и не римский Юпитер, а некий Абсолют, который называется Космос. Он есть разумная всеобъемлющая и всесильная Сверхсущность, создавшая в своё время и Землю, и людей, и всё остальное, что есть в живой Природе.

Марк покачал головой.

– Римлянину такая идея покажется слишком тяжелой для восприятия, мне опасно излагать подобные мысли вслух!

Антиох улыбнулся и сощурил глаза.

– Ты не в Риме, а под покровительством Платона. Здесь изъясняйся свободно.

– Я вижу значительную пользу в обсуждении разных мнений о природе богов, различных и столь противоречивых. А дело в том, что до сих пор достаточно внятного пояснения не существует. Но римлянам не следует оспаривать существование греческих богов. Это всё равно что возражать против Природы. Боги и есть, собственно, Природа, и род человеческий, глядя на красоту мира и порядок, царящий в небесах, вынужден признавать существование некоей вечной превосходной природы и поклоняться ей. Вот и я скажу в Риме: не буду оспаривать, что боги существуют. Но буду оспаривать любые доказательства, что они существуют.

Наставник с одобрением посмотрел на Марка:

– Нахожу твои слова достаточно мудрыми. Ты делаешь успехи! Но, боюсь, тебе за них грозит изгнание из Рима.

– Учитель, изгнание страшно для тех, кто избрал для жизни и смерти лишь одно место, но не для таких людей, как я, которые считают весь мир единым целым. Я избрал весь мир своим домом, чтобы не остаться в крайнем заблуждении и невежестве относительно наиважнейших вещей…

Подобные беседы происходили постоянно, формируя убеждения и взгляды молодого Цицерона. Для себя он понял, что «бог – это образ, который постигается мышлением, а не чувственным восприятием, и в нём нет плотности…»

Правда жизни

За пределами академии Марк наблюдал жизнь афинян и не мог не делиться своими впечатлениями с наставником:

– Учитель! В Афинах я ожидал повсюду встречать одних мудрецов и людей, тянущихся к наукам. Но по лицам афинян я понял, что сейчас они озабочены чем-то другим. Что же случилось?

Этот вопрос застал Антиоха врасплох, поэтому ответил он не сразу.

– Ни один народ не будет отрицать, – произнёс он, немного подумав, – что в человеческой мудрости греки достигли вершин, как и в науках, и в философии. Но я вынужден признаться, что той Греции, о которой говоришь ты, уже не существует. Нынешние греки растеряли свою исключительность перед варварским миром, к которому причисляют и вас, римлян. Они не живут, а выживают при чужих порядках.

Антиох изъяснялся осторожно, с намерением подобраться ближе к истине, не затрагивая чувств Цицерона:

– Я скажу о том, что лежит на поверхности. Прежняя Греция, порождавшая великих мудрецов, ораторов и полководцев, представляется мне кораблём, плывущим против волн на вёслах усилиями каждого гребца, члена команды. Я не говорю, что усилие каждого из них по отдельности является причиной, заставляющей корабль двигаться. Напротив, движет корабль единая сила, являющаяся суммой многих элементов, и каждый отдельный человек вносит свой вклад, прилагая усилия в согласии с остальными. Сегодняшняя Греция – это корабль с обломанными вёслами, без рулевого, кубернея, болтающийся в море по воле волн.

– Неужели Афины сейчас бедны мудрецами, способными увлечь народ значительными идеями?

– Нет таковых, а те, кто называет себя мудрецами, обладает лишь знаниями философии. Аристотель говорил: «Иметь знание и не пользоваться им – беспримерная глупость! Это похоже на состояние спящего, сумасшедшего или пьяного». Греция сегодня в лучшем случае заснула.

Старик разговорился, голос обрёл уверенность. По его словам, настоящая философия состоит в презрении к привычным для человека ценностям. Кто познал эту правду и сделал её целью жизни, тот достиг такой высоты духа, когда ни во что не ставятся ни воинские, ни какие-либо другие почести и награды. А кто отрешён от философии, тот остаётся невеждой. Но греки продолжают гордиться собственной культурой, где есть место легендам и мифам, богам и национальным героям.

Антиох задал вопрос Марку:

– Как думаешь, кто больше заслуживает народной гордости – полководец, победами прославивший отечество, или поэт и художник, прославлявший героев своим искусством?

– Думаю, те и другие. Не следует забывать имена тех, кто оставил свой след в истории.

Антиох покачал головой.

– Я отдаю предпочтение, например, правителю Афин Периклу, украсившему мой город вечными зданиями, среди которых великолепный Акрополь – всё, чем мы сейчас так гордимся. Есть ещё имена не терпевших поражения военачальников – Фермион, Никий, Клеон, Миронид, Алкивиад и Фрасилл, ещё Фрасибул, Архит и Конон. Они творили историю Афин и Греции.

– Но разве люди искусства не заслуживают благодарной памяти в истории Греции? Почему правителям и военачальникам не поделиться с ними частью собственной славы? Если бы писатель Ксенофонт не изобразил в «Анабасисе» подвиг греческих наёмников в Персии, кто бы узнал о них? Писатели и поэты, как живописцы и ваятели статуй, каждый по-своему творили историю отечества. В их произведениях, словно отражение в зеркале жизни, проявлялись герои сражений. Вот почему Греция оказалась столь привлекательной для Рима!

Антиох грустно усмехнулся:

– Лучше бы наоборот!

Он воздел вверх руки, словно призывая богов в свидетели, и воскликнул:

– Не заблуждайся, римлянин! Так происходит оттого, что на тех, кто отображает историю в живописных картинах, статуях или стихах, падает лишь отражение подлинных героев. В отсветах великих побед и событий люди искусства получают долю чужой славы. О, если бы сегодня Греция обладала такими полководцами, как в прошлом, греки не испытали бы позора порабощения Римом!

Марк попытался возразить, но Антиох продолжал настаивать на своём:

– Нет и нет! Представителей искусства, как и атлетов, неправильно сравнивать с полководцами, награждая их той же славой. Это я к тому, что и писатели, как некие велеречивые вестники героических событий, изощрялись в повествовании красотой и силой своего слога, уверенные, что те, о ком они пишут, у них в долгу. Что с того, что писателей хвалят, помнят и читают благодаря чужим подвигам? Ведь слова не заменяют дела, но становятся достойны того, чтобы их слушали именно благодаря воспетыми ими делам.

Марк не мог возразить. Заметив его растерянность, Антиох широко улыбнулся и захлопал в ладоши.

– Славно мы с тобой поспорили! Каюсь, я тебя разыграл, – признался он. – Искусство одних великих, как правило, дополняет деяния других. Разве поэты не принесли пользу Афинам, сочинив свои прекрасные трагедии? Их произведения – такое же наше достояние, как построенные Фемистоклом заградительные стены от пирейской гавани до Афин… Как заботы Перикла по украшению Акрополя, как свобода, принесённая Мильтиадом… Как усилия Кимона, которые привели Афины к гегемонии… Мудрость Еврипида, дар слова Софокла, речь Эсхила – разве уместно искусство драмы сравнивать с военными трофеями?

Глава девятая

Афинские тайны

Пшеничное зерно Деметры

Марк зря времени не терял, продолжал узнавать Афины и афинян. По мраморным ступеням крутого холма поднимался к Акрополю, где в древности находился дворец царей Аттики. Здесь обозревал Парфенон – величественный храм Афины, восхищался Эрехтейоном, посвящённым спору Афины и Посейдона за обладание Аттикой, гладил шершавые от времени беломраморные колонны Пропилей, сквозь всё это заглядывая в эпоху правления Перикла.

Насладившись обзором древних сооружений и города сверху, спускался к Агоре, городской площади, где посещал святилища Зевса, Аполлона, театр Диониса. Заходил в храм бога-кузнеца Гефеста, затем к Аресу-воителю. На западной стороне Агоры подходил к Метроону – храму Матери богов, и Булевтериону – месту заседания городского совета. Через Дипилонские ворота возвращался в пригород Керамик, где находилась академия. Отсюда начиналась священная дорога в ещё один пригород Афин – Элевсин…

* * *

Увлечение историей и культурой Эллады всерьёз захватило Марка Цицерона. Друг Аттик разделял его желание изучать греческие мифы и легенды, религиозные обряды, посещая с этой целью храмы и святилища. Однажды предложил посетить Элевсин.

– Вот где удовлетворишь неуёмное любопытство! Это место две тысячи лет известно мистериями, дарованными Деметрой. Раньше в Элевсин чужеземцев вообще не пускали, а сейчас позволяют, но только римлянам, кто говорит по-гречески и чист помыслами. Думаю, тебе не следует беспокоиться.

– Я слышал, надобно пройти обряд посвящения.

– Если захочешь, это возможно. Готовься пройти неизведанное ранее испытание.

Аттик вкратце посвятил Марка в суть обряда.

…Бог подземного царства Гадес увидел Персефону, дочь Зевса и Деметры, похитил её, сделал супругой. Сокрушённая горем мать в образе старухи безрезультатно искала повсюду дочь. Не узнанная никем богиня плодородия оказалась в доме Келеоса, царя Элевсиса, где нянчила его малолетнего сына. Тем временем без её забот земля перестала давать урожай, год за годом, у людей возникла опасность появления голода. Обеспокоенный Зевс велел Гадесу вернуть Персефону матери, что тот и исполнил. Он угостил супругу волшебным зёрнышком граната, и с тех пор Персефона две трети времени года жила наверху с матерью, чтобы затем возвращаться к Гадесу, в мир мрачных теней.

Благодарная Келеосу за кров Деметра подарила незнакомые людям зёрна пшеницы. Обучила старшего сына царя, Триптолема, искусству хлебопашества. Велела, чтобы в Элевсине появился храм в её честь, где сыновья и потомки Келеоса исполняли тайные земледельческие обряды.

Так от элевсинских полей пшеница распространилась по всей Греции, а Элевсин превратился в культовое место, символизирующее вечный круговорот жизни: «посеянное осенью в борозду зерно умирает, весной прорастает новой жизнью, колосом». Это происходит потому, что в Элевсине каждую весну Персефона возвращается из подземного царства – к Свету, к людям.

Царь Келеос возвёл в Элевсине скромный храм Деметры. При Перикле храм перестроили и расширили. Под его сводами размещались три тысячи паломников…

Марк удивился осведомлённости друга Помпония Аттика об Элевсине:

– У меня подозрение, что тебе знакомы чудеса тех мистерий.

Помпоний признался, что несколько лет назад ему принесли «Гимны Деметре» Гомера. Поэт утверждал, что пшеничное зерно несёт в себе огромную светоносную силу матери-Земли. Кто проходит таинства божественного обряда в Элевсине, обретает надежду на счастливое продолжение жизни в подземном мире. Но к обряду постороннему человеку нельзя и близко подступиться, поскольку ни один посвященный под страхом смерти не разглашал тайну.

Это раззадорило Помпония Аттика. Он нашёл людей, знакомых с мистериями, готовых раскрыть тайну. Сколько это для него стоило, умолчал, но они рассказывали о сильных переживаниях, испытанных при обряде инициации, вспоминали поразительные видения сверхъестественной яркости как противопоставление света и тьмы, страха и блаженства. Страшные сцены сменялись светлыми, успокаивающими видениями: открывались двери, за которыми стояли статуи и жертвенники; при ярком свете факелов представали украшенные роскошными одеждами изображения богов. По завершении все были счастливы тем, что прошли трудный путь просветления.

– Аттик, дорогой! – воскликнул Марк, обнимая друга. – Гомером описано два места, куда люди попадают после смерти – подземный Аид, где бродят тени простых смертных, и Элисиум, куда попадают души царей и героев. Следуя за полётом твоих слов, предполагаю, что Элисиум есть Элевсин. Была бы возможность, я бы, не задумываясь, посвятил себя мистерии Деметры и Персефоны.

* * *

Прошло полгода после этого разговора. Марк занимался своими делами, когда Аттик вновь упомянул Элевсин:

– Нам повезло! В Элевсине начинаются празднества. Все Афины будут. И мы будем. Тебе ничего не говорит имя Фрины?

Заметив удивление на лице Марка, пояснил…

Три столетия назад в Афинах не было человека, кто не знал бы гетеру Фрину. Говорили, что «боги расступались перед Фриной, а мужчины впадали в любовное безумие»… Умная от природы, приятная в общении властительница мужских сердец удивительно тонко воспринимала проявления всего прекрасного в жизни. Подражая известной поэтессе Сапфо, писала любовные стихи, прекрасно музицировала на флейте, посещала театральные представления. Любила наведываться в мастерскую знаменитого Праксителя, с коим связывала её давняя дружба. Однажды ваятель изобразил обнажённую Фрину богиней, заставив бесформенную глыбу мрамора стать почти живой плотью. Статуей «Афродиты Книдской» восхищались тысячи людей, называя живую гетеру «божественной», с нескрываемым восхищением отмечали красоту совершенного, неувядающего тела.

Неотразимая красота Фрины способствовала известности Апеллеса, ставшего придворным художником Александра Великого. С неё написал картину «Выходящая из моря Афродита». Деловая жизнь в городе замерла, когда толпы зевак пришли в мастерскую художника, чтобы увидеть чудо, а желающих купить картину или заказать новую оказалось не счесть.

Однажды Фрина явилась в Элевсин во время праздника Деметры и Персефоны. Приняла участие в театрализованном шествии, а когда оказалась у кромки моря, обнажилась, словно Афродита, «выходящая из морской пены». С этого времени Фрина по договорённости со жрецами храма ежегодно совершала подобный ритуал на радость тысячам паломников.

Пока была жива Фрина, паломники восхищались чудом перевоплощения человека в божество. Поток их не иссякал, увеличивая пожертвования Деметре. После смерти «повелительницы мужчин» жрецы не осмелились прекратить «явление народу Афродиты». Вместо богини каждый раз приглашали самую красивую из афинских гетер. Элевсинские празднества организуются каждые пять лет. В этом году ожидается новая Фрина, способная к перевоплощению в богиню любви и красоты.

Афродита во плоти

Мистерии продолжались девять дней, во время которых Марк и Аттик вместе с греками соблюдали определённые правила: совершали омовения и обращались к Деметре, как наставляли жрецы; следуя примеру богини, которая «не пила и не ела, пока не вернулась любимая дочь», с рассвета до заката соблюдали пост. По вечерам можно было принять пищу, кроме мяса, дичи, красной рыбы, красного вина, яблок, гранатов и красных бобов. Спускались в тёмное сырое подземелье храма, ощущая себя, как и другие паломники, «живыми после смерти»… Позже Марк охарактеризовал всё, что с ним происходило, как некое сценическое действо. Помпоний подтвердил другу:

– Греков трудно заподозрить в отсутствии мудрости. Но благодаря пройденному в Элевсине обряду человек, даже по природе дикий и жестокий, становится совершенно другим. В мистерии он учится жить с радостью и умирать с надеждой на лучшее. Так и мы не зря оказались в Элевсине!

* * *

В последний день празднества проходили состязания атлетов из разных городов Греции и четырёхконных колесниц. Актёры, поэты и музыканты демонстрировали своё зрелищное искусство на улицах Элевсина. Каждый победитель заслуженно получал по мешку колосьев пшеницы, срезанной жрецами ритуальными серпами из бронзы со священного поля при храме.

После полудня жара спадала, с ближайших гор тянуло свежестью. Горожане и паломники, не сговариваясь, «потекли ручьями» к морю. Под звуки флейт с песнопениями прошествовали священнослужители. Опасаясь потеряться в толпе, Аттик не отпускал руку Марка. Ближе к скале, на которой возвышался храм Посейдона, становилось многолюдней. Росло возбуждение.

Гул в толпе усилился. В портике храма Посейдона появилась молодая женщина; полупрозрачный хитон на ветру естественно облегал совершенные формы. Её сопровождали две служанки. Одна держала зонтик, защищая госпожу от палящих солнечных лучей, а та задержалась на верхней ступени, впитывая в себя тысячи восторженных взглядов. Безукоризненной красоты фигура чётко вырисовывалась на фоне изумрудного залива с гребешками волн и парящими чайками. Насладившись произведённым впечатлением, она начала осторожно спускаться по прогретым беломраморным ступеням к воде.

Внизу нагнулась и стала медленно развязывать ремешки сандалий. Не обращая внимания на толпу, готовую проглотить её всю от восхищения, сняла из-под груди перевязь, следом пояс лилейного цвета, распустила пышные волосы цвета золота, упавшие почти до земли. Прикоснулась к золотой застёжке на плече и… хитон упал, собравшись в груду ткани у ног. Переступила и… неуловимо медленно погрузилась в море, словно вечерняя заря, пока округлые плечи полностью не оказались в морской пене. Длинные волосы метались на волнах, словно морские змеи.

Окунувшись по плечи, женщина повернулась к берегу. Изумлённые зрители тотчас увидели настоящую «пеннорожденную» Афродиту, выходящую из моря…

Позволив некоторое время ласкать морю своё тело, она в россыпи капель, словно в драгоценнейших жемчужинах, повернулась к людям и стала медленно выходить на берег. Неожиданно она вроде устыдилась, выходя, прикрыла обнажённое тело волнами своих божественных волос.

Громкий вздох восхищения пронесся в толпе. Люди смотрели на женщину, кто – с удивлением, а кто – с неодобрением или негодованием. Один старик, расплылся в улыбке, другой, рядом с ним, поджал губы…

Юноша словно пожирал глазами розовое тело красавицы, вслед не удержался, захлопал в ладоши от восторга. Его товарищ застыл в немом восторге… Кто-то бросил к ногам «богини» лавровый венок…

Аттик, вытирая пот со лба рукой, прошептал на ухо Марку:

– О, боги! Какая у неё соразмерная спина! Какие полные бока – как раз по ладоням, обнимающим их! Какой изящной линией изгибаются мышцы ягодиц! Они не расплываются в чрезмерной полноте! А как сладостна улыбка чудесных ямочек по сторонам её бедер!

Марк не отвечал, поглощённый созерцанием прелестных женских форм. Выглядела гетера действительно божественно: безукоризненное тело с приятными глазу изгибами, гибкие длинные руки – чем не Афродита?

Марк заметил, что в основном у зрителей «явление Афродиты» вызывало не эротическое чувство вожделения, а религиозный трепет и восторг. Сейчас для них она была богиней! Какие же страсти бушевали в каждом!

* * *

На обратном пути в Афины в коляске друзья уже не обсуждали мистерию. Разговоры велись о прекрасном подобии Афродиты. Марк соглашался, что обладательница столь прекрасного тела достойна божественного почитания граждан. Аттик не соглашался:

– Я вижу в поступке Фрины только упоение собственным могуществом над мужчинами, которые пришли на спектакль с её участием в главной роли. Она, как знаменитый артист, способна властвовать над зрителями. Она молчит, но своим обнажением, движениями тела, рук, ног, постановкой головы говорит всем: «Восхищайтесь мной! Все восхищайтесь! И я, обычная гетера, сейчас повелеваю вами!»

Марк не стал спорить, за что получил от друга «подарок». Он поведал, чем закончилась история Фрины. Знаменитая гетера до старости сохранила красоту и свежесть тела, «принимала любовников, но себе в удовольствие». После её смерти в Эфесе поклонники заказали великому Праксителю статую в розовом мраморе в натуральную величину. Выставили её в храме Артемиды между статуй двух царей – спартанского, Аргинама, и македонского, Филиппа II, отца Александра Великого. А Кратет из Фив, циничный киник, назвал её «монументом бесстыдства Греции».

Глава десятая

Рим подождёт

Сила государства

Для Марка Цицерона время пребывания в академии проходило увлекательно и результативно. Уже год был потрачен на изучение наук по однажды утверждённому распорядку, пройден этап получения знаний, за ним следовал следующий уровень – высокий. Не в тягость! Пока молод и полон желаний познавать мир, не откладывай свои намерения, поспешай! Но у Марка накапливались вопросы, на которые он не находил ответов. Особенный интерес у молодого римского адвоката вызывала жизнь государства, взаимоотношения народа и органов власти, действенность законов. И главное, в чём заключается его личное служение государству?

В идеале жизнь римлянина целиком посвящалась служению отечеству. В молодости учился, готовился к исполнению гражданских обязанностей. В зрелости поступал в полное распоряжение государства на военном, политическом и должностном поприщах. Даже в старости римлянин чувствовал себя обязанным продолжать служение гражданскому обществу своим досугом – на литературном поприще созданием произведений, имеющих политическое или воспитательное значение. В этом республиканский Рим видел показатель стабильности, «благоустроенности» государства.

Невольно сравнивая общественные отношения в Греции и Риме с государственной властью, Цицерон, выбрав момент, обратился к Антиоху:

– Меня поражает уважение законов афинянами. Пятьсот лет прошло после правления Солона, а граждане не отказываются от его установлений несмотря на их суровость. Какой ещё народ способен так долго проявлять приверженность к насилию над личной свободой со стороны государства!

– Это от предков. Они ответственно относились ко всему, что касалось отечества и передали потомкам священное чувство ответственности граждан перед законами государства. Мы помним его наказ: «Когда народ повинуется правителям, а правители – закону, государство становится упорядоченным и благоустроенным».

– Лучше поясни, в чём сила государства? В соблюдении гражданами законов или в силе самих законов?

Антиох на время задумался. Судя по лицу, сам не определился, но ответил, подбирая слова:

– Будет ошибкой думать, что для существования идеального государства достаточно наличия мудрых законов. Законы – это всего лишь написанные людьми тексты правил общения, их можно только озвучить. Главное, как законы действуют в государстве; понадобится судья, и не один, чтобы справедливо толковать и применять законы. Если на улице на тебя нападёт грабитель, с грабителем обязаны разобраться страж порядка и судья, опираясь на закон.

Старик поднял назидательно палец, словно призывал в свидетели мудрого Солона:

– Государство сильно законами, сила которых заключается в их исполнении гражданами, когда бы судьи еще верно их применяли. Закон оправдает своё назначение, приходя на помощь любому нуждающемуся в защите. А когда при наличии законов правители не способны применить власть, а другие не желают подчиняться ни законам, ни власти – конец такому государству! Запомни, юноша, законы сильны нами, а мы – законами. Эти два главных обстоятельства есть проявление настоящей демократии.

Антиох заметил на лице Марка озабоченность.

– Ты подумал о римской демократии?

– Да, учитель! Я представил главного охранителя римской законности и демократии Суллу, которому Сенат дал особые полномочия диктатора, поручил прекратить кровопролитие в гражданской войне, а он убил всех римлян, кто был с ним не согласен. И всё делал по своим правилам якобы во имя соблюдения законности и порядка в государстве.

Марк с огорчением умолк. Антиох с пониманием кивнул головой.

– Но ты, надеюсь, придумал, как изменить ситуацию в своей стране?

– Нельзя передавать власть одному человеку, каковы бы ни были обстоятельства! Сенат с преимущественным участием аристократов не в состоянии решить проблему. Будь моя воля, я бы предложил римскому народу избирать сенаторами ещё и мудрецов, способных давать советы в управлении государством.

Антиох одобрительно закивал головой.

– Вижу, вижу, не зря проводишь время в занятиях. В этих стенах Платон так и говорил: «Пока правители не станут благородно и основательно философствовать, до тех пор государствам не избавиться от зол».

Он посмотрел на Марка, стараясь понять, доходят ли его слова.

– Вы, римляне, полагаете, что живёте по законам республики, хотя с некоторых пор вы её потеряли, – продолжил он. – Не удивляйся, Марк, это так! Ты не будешь отрицать, что у вас демократическим путём назначают себе диктатора, а потом не знают, как от него избавиться. А как распределяются и между кем государственные должности? Неужели во благо римского народа? Нет, если у власти и на государственных должностях пребывают честолюбивые политики и коррупционеры, Рим неотвратимо ожидает автократия – единовластие, или монархия, называй как хочешь.

Антиох произносил слова, больно бьющие по сознанию Марка Цицерона. Опровергнуть их он не мог, поскольку уже насмотрелся на Форуме и в Сенате, где только и говорят замечательные слова, против которых трудно возражать – «справедливость и равноправие перед законом для всех». А когда добиваются высоких должностей, сами становятся законом и мерою справедливости. На выборах говорят с народом, а побеждая, повелевают народом, попирая священные законы демократии.

– Так случилось и с Афинами, и мы потеряли свободу. Так произойдёт и с твоим Римом, – со вздохом закончил Антиох.

Похоже, у Марка взыграло самолюбие:

– Народ Рима не потеряет республику, так как в её существовании он видит стремление к всеобщей справедливости, свободомыслию, народному волеизъявлению и, разумеется, к свободе.

– О какой справедливости ты говоришь? Об уравнении в правах всех римлян – всё равно порядочные они или дурные? Представь себе совместное собрание львов и зайцев, когда зайцы взяли слово и потребовали всеобщего равноправия, жить по одним со львами законам. Смешно и грустно по причине того, что предписания законов произвольны, искусственны, веления же природы необходимы.

Марка было уже не остановить:

– Но зачем греки отдавали жизнь за свободу, превозносили демократию?

– Заблуждались! – Антиох комично развёл руками. – Оказалось, что свобода в волеизъявлении каждого человека обязательно приведёт к анархии неконтролируемой никем толпы. Это уже не свобода, а сумасбродство, ибо безумие и свобода – понятия несовместимые! Свободный человек распоряжается только тем, чем владеет и пользуется беспрепятственно, – только самим собою. Если ты увидишь, что человек хочет распоряжаться не самим собою, а другими, знай: он уже не свободен. Он сделался рабом собственного желания властвовать над людьми и в то же время хочет стать господином того человека, которого усилиями своей свободной воли принуждает сделаться рабом.

– Учитель, придёт день, когда я вернусь в Рим и приложу силы и полученные от вас знания во благо республики.

Неожиданно Марка охватила грусть. С явной печалью он произнёс:

– Хотя мысль оставить когда-то Афины меня угнетает. Среди афинян я обрёл душевное равновесие, а в Риме лишусь всего этого! Посему изредка задумываюсь, не остаться ли доживать век свой в Греции, как поступил друг мой Помпоний, ставший для греков Аттиком?

Антиох старчески проворчал:

– Не заблуждайся, когда говоришь: «Где мне хорошо, там и моё отечество». Ты можешь покинуть отечество, но убежать от самого себя не в состоянии. Люди с твоими способностями обязаны служить родине, отечеству, а не существовать в приютившей их стране. Твоё место в Риме! Ищи в нём себе государственных почестей и гражданской славы, достойных твоим убеждениям и образованию.

Письмо из Рима

Однажды весенним утром в упорядоченной жизни Марка и его спутников всё переменилось. В дом, который они снимали на время учёбы, ворвался запыхавшийся Помпоний.

– Сулла умер! – громко выдохнул, не скрывая своего ликования и размахивая письмом, судя по восковой печати. – Читайте! Только что из Рима!

– Наказал Юпитер злодея! – обронил безразличным тоном Пизон.

Марк покачал головой.

– Не могу разделить с тобой столь однозначную оценку Суллы. Осмысление действий такого человека требует времени и непредвзятости.

Помпоний присел на свободный стул. Ещё раз вслух перечитал письмо от своего управляющего, оставленного следить за римским домом.

– Соглашусь с Марком. Слишком много вопросов, чтобы получить заурядный ответ! Например, я могу только удивляться тому, как удалось неопытному и несведущему в военном деле человеку в короткий срок сделаться искусным полководцем? Получается, это боги дали ему такие качества. В таком случае для чего?

– Я бы хотел знать, что обещал сенаторам Сулла, если они доверили ему власть диктатора, а позже позволили уничтожить их самих. Посмотрите, что Сулла сотворил с Афинами!

Все замолчали, привыкая к неожиданному известию. Тишину нарушил Аттик:

– Я давно знаю Суллу, могу понять его. Попробую высказать своё мнение.

Друзья с удивлением посмотрели на него.

– Не удивляйтесь! Он был в родительском доме, здесь, в Афинах.

Аттик обезоруживающе улыбнулся.

– Сулла знал моего отца, посещал в Риме; я был подростком, запомнил тяжёлый взгляд, густые брови, массивный подбородок. Во время войны с Митридатом он возвращался из Азии, в Афинах был гостем отца. Я услышал от него, что он ищет пропавшую библиотеку Аристотеля.

Марк возмутился:

– Как мог молчать до сих пор о таком значимом для нас деле!

– Повода не было, вот и не говорил. Не всякое знакомство мне приятно и полезно. Но скажу, что в общении с ним ничего сверхъестественного не случилось. Сулла предложил мне, владеющему греческим языком, составить опись книг, когда они найдутся. На этом общение наше закончилось. Хотя знаю, что труды Аристотеля вместе с десятками тысяч книг других авторов Сулла вывез в Рим, и они стали достоянием римского народа.

Пизон рассмеялся:

– Аттик, дорогой! Ты предлагаешь нам благодарить за это Суллу?

– Как хотите, но именно Сулла велел открыть в Риме лавки по продаже греческих книг, привезённых легионерами с войны. Появился спрос на чтение, торговцы поставили грамотных рабов из греков заниматься копированием книг. Благодаря книготорговле в домах римлян появились свои библиотеки.

– Ладно, Аттик, убедил, – остановил его Марк. – Но признайся, чем закончилась встреча с Суллой?

– Я думаю, разговоры обо мне как об «учёном греке» и привели его в наш дом. Когда он оставлял Афины, предложил присоединиться к нему, воевать с Марием. Будьте уверены, я отказался идти против своих же римлян.

Аттик сдержанно улыбнулся.

– Пожалуй, Сулла проникся моими чувствами и оставил в покое, за что ему до сих пор благодарен.

* * *

Дальнейшее пребывание в стенах академии для Марка не имело смысла. Он всё оставляет и возвращается домой. В скором времени он добьётся первой государственной должности квестора, помощника консула. Но поскольку к соисканию допускались римляне, достигшие двадцатисемилетнего возраста или отслужившие десять лет в армии, спешить не стоило. Впору отложить возвращение в Рим ещё на год ради углублённого изучения греческого красноречия как элемента адвокатской практики. Римское красноречие не столь возвышенное, не хватает глубины рассуждений. Нужны новые знания.

Антиох одобрил намерение ученика, дал напутствие:

– Греческие ораторы лучшие из лучших. Остальные мне представляются чрезмерно легковесными, им недостаёт серьёзности, обязательной для адвоката. Одобряю, поезжай по Греции. Тебе пойдёт на пользу увидеть разных ораторов, сделать выбор.

Помпоний Аттик размышлял о возвращении в Рим недолго. Он привёл слова Эпикура:

– Философу лучше удалиться от шума общественной жизни, чтобы довольствоваться малым и помогать близким.

Глава одиннадцатая

По Элладе с любовью

Гражданин Смирны

Дорогу в Рим Цицерон наметил окружным путём, через греческие города в Малой Азии. Его целью был Родос, где, по слухам, жил ещё Молон. Со знаменитым оратором юношей он общался в Риме.

В Милете, столице древнего царства Кария, когда-то процветали философские школы Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена. Все высказывались за Космос как единую вечную и бесконечную вселенную – источник жизни и существования. Правдоподобное обстоятельство, что окружавшие горные вершины, устремлённые к загадочному небу, способствовали высоким устремлениям.

Марк с интересом посетил занятие в одной такой школе, а на обратном пути случайно забрёл на судебное заседание. Остался в зале, чтобы уяснить ситуацию до конца…

Рассматривался донос на женщину, повинную в вытравлении плода. Проступок не для сурового разбирательства, поскольку греки и римляне не признавали плод в чреве матери прообразом человека. Аристотель тоже говорил, что «если в браке зарождаются дети вопреки ожиданию, то плод позволено изгнать, прежде чем он начнёт чувствовать и жить». Но выяснилось, что женщина намеренно лишила ещё не родившееся дитя наследства от умершего супруга, так как намеревалась передать управление имуществом не брату супруга, по закону, а родственнику по своей линии. Обвиняемую признали убийцей, за что её сбросят с местной «Скалы преступников». Семейное имущество подлежало конфискации в пользу государства.

В Смирне Марк опять нашёл время посетить судебное заседание. Здесь его удивил сам донос и приговор…

Судили женщину, отравившую сразу мужа и сына. На суде она заявила, что у неё был сын от первого мужа – прекрасный и честный юноша, а эти двое убили его. Следовательно, она якобы совершила всего лишь месть. Судьи запутались в свидетельствах, а чтобы не ошибиться, обратились к римскому наместнику Долабелле. Он тоже не стал рисковать репутацией, вернул дело народным судьям. После некоторого замешательства суд вынес оригинальное решение: назначили второе заседание с вызовом обвиняемой через… сто лет. То есть женщину не оправдали, но наказания она не понесла.

Смирна явилась Марку в неприглядном виде. Пять столетий назад город пережил нашествие персов, но до сих пор сохранились следы разрушений. Жители, казалось, не замечали вокруг ничего плохого. С кем ни заводил Марк разговор, ему с гордостью сообщали, что это у них родился Гомер, хотя помимо Смирны семь городов Греции претендовали на признание его великим земляком.

Марк узнал от местных греков, что в городе живёт Публий Рутилий Руф, в прошлом легат, посланник римского Сената. Несколько лет назад о нём говорил весь Рим благодаря громкому судебному процессу. Не встретиться со знаменитостью Марк считал непростительной ошибкой.

Первый же прохожий отозвался о Руфе уважительно, с радостью согласился сопроводить незнакомого римлянина. По пути воодушевлённо рассказывал, как, будучи легатом, Публий Руф наказал всех откупщиков налогов и арендаторов государственной собственности, кто нечестным путём наживал огромные деньги. От имени Рима он вершил беспристрастный суд, из-за чего смирненцы получали удовлетворение по своим искам. Он обнаружил случаи незаконных казней невиновных в преступлениях и вынес смертные приговоры тем, кто намеренно искажал судебную истину. Его действия отпугнули казнокрадов от государственных средств, а суды выносили справедливые решения. Но для римского легата всё печально закончилось, едва он сложил с себя полномочия.

* * *

Марк видел Руфа в Риме несколько лет назад, но тот сразу узнал его. Отставной легат выглядел болезненно – на скрытую немощь указывали сильная бледность на впалых щеках, прерывистое с хрипами дыхание и застывшая гримаса безразличия на лице. Местный климат явно был ему не на пользу, и возраст внёс свои поправки.

– Немудрено, молодой человек, – вяло произнёс Рутилий, заметив растерянность на лице неожиданного гостя. – Годы берут своё – мне уже восемьдесят.

Услышав, что Марк навестил его, чтобы выразить уважение, старик засуетился. Отдал распоряжения слугам, пригласив отобедать. Оба облачились в лёгкие туники, удобные для застолья.

Хозяин принимал гостя в семейной столовой-триклинии. Цицерону, изрядно уставшему с дороги, угощение пришлось по вкусу. Особенно глобули – шарики из теста, обжаренные в оливковом масле, смазанные медом и посыпанные маком, и тушенная свинина с абрикосами под острым соусом с местным названием гарум. Соус показался Марку выразительным, с едким солёно-кислым вкусом. Довольный хозяин раскрыл секрет: рыбные потроха вымачивают в оливковом масле с разными травами; заливают рассол, после чего оставляют на три-четыре месяца. Рутилий, отметив хороший аппетит и внимание гостя к блюдам, с улыбкой произнёс:

– Не зря в Риме говорят: «Если блюдо пресно, добавь гарум; если солоно – немного меда». А мой соус гарум самый лучший, не правда ли?

Трапеза проходила неспешно; слуги, словно тени, появлялись и меняли блюда, неприметно исчезали. Раб-номенклатор с особым почтением произносил названия угощений, чтобы гость запоминал и по традиции вслух восхищался. Ели руками, захватывая кусочки еды с общего блюда; слуга предлагал чаши с водой для омовения рук. Виночерпий бдительно следил за Марком, без промедления наполняя опустевшую чашу.

Рутилий ел немного и по этому поводу добродушно оправдывался:

– Ты гость, и я обязан не уступать тебе в аппетите. Увы. – Хозяин развёл руками. – После болезни ещё толком не встал на ноги. Но мне приятно, если тебе нравятся блюда моего повара.

Блеклые глаза под опущенными бровями оживились, довольная улыбка озарила морщинистое лицо Рутилия. Марк откинулся на ложе, утираясь куском мягкой ткани, ответил:

– Есть и пить угодно столько, чтобы силы, потраченные на физические или умственные упражнения, смогли их восстанавливать, а не подавлять.

– Да-да, и я слышал мудрость: «От голода умирают тихо и спокойно, от обжорства лопаются с треском».

Старик беззвучно рассмеялся, при этом глаза заискрились добродушием. Было заметно, что общение с Цицероном его взбодрило:

– Я давно уже отказался от мясных блюд, хотя раньше мясо любил безмерно. Удивительно, но оказалось нетрудно совершить обратное: достаточно сказать себе, это труп рыбы, труп птицы или поросенка… Так следует поступать всю жизнь, если требуется отказаться от соблазнов. Но от вина, этой чудесной божественной влаги Диониса, не отказываюсь до сих пор, чтоб себе в утешенье напомнить слова Гомера из «Одиссеи»: «сила вина несказанная: она и умнейшего громко петь и безмерно смеяться и даже плясать заставляет».

Марк с улыбкой перехватил тему:

– Уважаемый Рутилий, а я не забываю продолжение, что есть в том стихе: «сила вина часто внушает и слово такое, которое лучше б было сберечь про себя».

Рутилий согласно закивал головой.

Пришло время десерта. Хозяин пригласил молодого гостя в сад, где за сладким жёлтым вином и фруктами они проговорили до полуночи.

Помня слова первого встреченного смирненца о Руфе, Марк спросил, почему он не вернулся в Рим. Старик ответил бесхитростно:

– Мои враги организовали показательный процесс по делу честнейшего гражданина – Публия Рутилия Руфа. Известный проходимец Апиций обвинил меня в вымогательстве, и я в Риме попал под продажное судебное колесо. Виною моя непримиримость к ворам, расхищающим казну.

Воспоминания отразились на его лице, глаза ожили:

– Я отказался от государственных защитников, готовил речь самостоятельно. Доверять защиту своей чести постороннему человеку? Недруги ожидали увидеть меня на суде растерянным, неуверенным в себе, заросшим волосами и бородой, чтобы разжалобить судей. А я был бодр, выглядел аккуратно, указал на клевету обвинителя и свидетелей.

Неожиданно голос у старика прервался. Справившись с чувствами, он печально произнёс:

– Ни один человек не отважился выступить в мою защиту.

Старик погрузился в молчание. Марк терпеливо ожидал конца истории.

– Запомни, юноша, – оживился Рутилий, – всё происходящее предопределено судьбой. Роза зацветает весной, виноград поспевает осенью. Таковы и болезнь, и смерть, и оговор, и злоумышление, и всё, что радует или огорчает. Вследствие этого, что бы ни случилось с тобой, считай это сплетением причин и обстоятельств.

– На это есть Фортуна!

– О, юноша! Фортуна по своему разумению переходит от одного к другому. Оставляя своего избранника, непредсказуемая богиня забывает о нём – более, она опрокидывает недавнего любимца наземь, швыряет с высоты в пропасть.

Рутилий улыбнулся краешком губ.

– И всё-таки я не в обиде на Фортуну. В те огорчительные для меня дни она отделила истинную и мнимую дружбу. Раскрыла мне души многих людей, которые прежде называли меня своим близким другом.

Марк попытался поднять настроение старика:

– Едва я появился в Смирне, понял – Рутилия уважают. За что такое отношение к тебе, римлянину?

– Необходимо стать другом греков, а не казаться таковым. Я сделался им, когда исполнял обязанности в интересах Рима. Вот почему, когда после суда я удалился в изгнание, оказался в Смирне. Здесь меня встретили как триумфатора, дали почётное гражданство, что редко случается с иноземцем. Не забывай, римлянин для грека до сих пор варвар. Смешно и грустно!

– Я слышал, что Сулла снял обвинения с Рутилия Руфа и призывал вернуться в Рим. Почему этого не произошло?

– По причине того, что, несмотря на несправедливость обвинения, я обязан соблюдать законы отечества. Если меня осудили на высылку, я не имею права облегчать собственную участь. К тому же я не желал опираться на поддержку человека, которого считаю тираном и убийцей честных граждан.

– Так поступил Сократ, когда друзья уговаривали его бежать из тюрьмы. А он ответил с порицанием: «Недопустимо учинять насилия над законами, даже если ты испытываешь от них несправедливость и тебя ожидает смерть; как недопустимо идти против воли родителя, так и тем более против государства и его законов».

В Смирне Марк пробыл четыре дня, оставаясь гостем Рутилия. От общения с ним душа молодого человека переполнялась эмоциями, они говорили о философии, сравнивали мастерство греческих ораторов с римскими политиками. От Рутилия Марк получил дельный совет:

– Убеждай судей в правоте твоих слов, настаивай на своём, даже если ты не говоришь правду. Чтобы быть убедительным, проявляй живую страсть в красноречии. А хочешь проиграть процесс, выстраивай речь без всякого пафоса.

* * *

Из Смирны Цицерон морем направился к Родосу. Рукописи по истории Рима у Рутилия забрал, как обещал. В пути было чем скрашивать досуг. Марк с удовольствием вспоминал время, проведённое в компании с разговорчивым стариком. Каждый раз поражала убедительность его слов, хотя говорил он, на первый взгляд, о вещах неожиданных:

– До каких пор мы, римляне, будем чего-нибудь требовать от других народов, словно не можем сами себя прокормить? До каких пор ради наших накрытых столов в Рим будут приплывать бессчётные корабли из разных морей? Неужели природа, дав римлянам такое же тело, как другим народам, наделила нас ненасытной утробой? Ничуть нет! Риму дорого обходится не голод, а тщеславие. Но тех, кто подчиняется желудку, мы должны причислить не к людям, а к животным, а некоторых даже не к животным, но к мертвецам.

Прощаясь, Марк пожелал хозяину долгих лет, на что старик ответил:

– Буду ли жить долго, зависит от судьбы. А я воспринимаю свои года довольством души. Полная жизнь воспринимается долгой жизнью, а полна она, если душа сама для себя становится благом и сама получает власть над собою. Много ли радости прожить восемьдесят лет в праздности? Нет, будем мерить жизнь делами, а не сроком.

Старик взял с соседнего стола несколько свитков и протянул Марку.

– Вот оно, моё сейчас дело. В Смирне много времени для размышлений. Я написал «Историю Рима» на греческом языке, специально для греков. Пусть изучают. Есть ещё «Мемуары», позволяющие дать оценку событиям с моей стороны. Возьмёшь с собой? Это копии. Всё – людям!

Передав свитки, Рутилий перевёл дух и снова вернулся к разговору о возрасте:

– К тому же что считать годами жизни? Сколько занимает нездоровье, сколько страх, сколько годы младенчества и годы, прожитые в невежестве и без пользы? Половину жизни мы спим. Прибавь еще труды, скорби, опасности – и ты поймешь, что за самый долгий век времени жить остается безмерно мало. А предел старости никому не заказан. Жизнь стариков оправдана до тех пор, пока они несут бремя долга и презирают смерть.

* * *

Через год Марк узнал, что Публий Рутилий Руф умер. Он нашёл упокоение среди захоронений самых известных греков Смирны, его сограждан.

Уроки Молона

На Родосе Цицерон окунулся в мир оживших легенд. По одной из них Зевс делил Землю между богами, а в это время молодой златокудрый Гелиос с утра до ночи управлял на небе солнечной колесницей, и ему ничего не досталось. Зевс исправил недоразумение, отдав Гелиосу крохотную скалу, выступающую из моря. А она поднялась из пучины и стала дивной красоты островом. Гелиос дал название острову – Родос, по имени своей возлюбленной нимфы, дочери Афродиты и Посейдона. Цицерона привлекла легенда о Колоссе, огромной статуе Гелиоса, установленной при входе в гавань. В руке горящий факел, его свет ночью указывал кораблям путь к Родосу. Ноги гиганта опирались на противоположные берега гавани так, что между ними свободно проплывали корабли…

Необычная статуя создавалась как благодарственное подношение жителей Гелиосу, покровителю города, в ознаменование окончания бесславной осады сорокатысячного войска македонского царя Антигона. Покидая остров на кораблях, враг бросил громоздкие осадные механизмы и ещё немало всякого военного имущества. Родосцы продали неожиданные трофеи, а на вырученные деньги заказали статую скульптору Харесу. Просили, чтобы размером был «в десять ростов человека». Но вскоре начались неприятности – как для заказчиков, так и для исполнителя…

Едва Харес принялся за работу, в мастерскую вновь пришли родосцы. На этот раз пожелали видеть статую в два раза выше прежнего заказа. Увеличили сумму вознаграждения, и Харес уступил просьбе земляков. Оказалось, при увеличении высоты статуи вдвое материала понадобилось… в восемь раз больше первоначальной заявки! А договор уже подписан при свидетелях и клятвах богам.

По прибытии на Родос Цицерон первым делом пожелал посетить место в гавани, где когда-то возвышался Колосс Гелиоса. Но не увидел ни постамента, ни обломков… Нанятый проводник как истинный родосец, щедро делился россказнями…

Через двенадцать лет в металлическом каркасе выявилась трещина. Сильно расстроенный мастер признал ошибку в расчётах и… покончил с жизнью. Родосцы любовались рукотворным чудом ещё полсотни лет, пока не произошло землетрясение. Дома на Родосе лежали в руинах. «Колосс надломился в коленях, упал на землю и развалился на части…»

Дальнейшая судьба останков Колосса мало интересовала родосцев, проблем в разрушенном городе и без того хватало. Царь Египта Птолемей из уважения к родосцам предлагал деньги на восстановление Чуда Света, однако оракул в Дельфах запретил брать деньги у чужеземца. В столь неприглядном состоянии статуя лежала на земле десятки лет. Однажды нашёлся и покупатель на бронзовые листы из гигантской статуи…

Цицерон не пожалел, что провёл день в компании словоохотливого грека. По пути он заводил римлянина в крохотные таверны, предлагал отведать местные кушанья, такие как капамас – запеченное в печи нежное мясо ягнёнка, фаршированное фасолью, и гийапракья – фаршированные горохом-нутом виноградные листья, саламогья – маринованный в рассоле козий сыр. Марк ни от чего не отказывался, пробовал охотно, отметив местные тонкие блинчики с мёдом, орехами и острыми приправами.

Приятное впечатление от посещения таверн дополняла недорогое вино рецина с необычным терпким вкусом и ароматом – из-за сосновой смолы и кусочков мастикового дерева, добавленных во время брожения.

– Чтобы рецину оценить, нужно родиться на Родосе, – пояснил проводник, заметив «кислую» гримасу на лице римлянина. – Перед первым глотком полезно настроиться на сложное ощущение, после чего почувствуешь мягкий аромат сосны. После второго глотка обнаружишь резкий, и всё равно приятный вкус. И если не найдёшь рецину отвратительным вином, третий глоток доставит тебе значительное удовольствие.

– Получается, любовь с третьего взгляда? – пошутил Марк.

В подтверждение особых достоинств рецины, грек обильно полил вином горку некрупной зажаренной до хруста рыбки маридаки; её только что принёс на широком керамическом блюде тучный повар с красным от кухонного жара лицом. Во время пробы повар наблюдал, ожидая похвалы. Похвалу он получил, так как обед удался.

Повар успел сообщить молодому римлянину, что Родос не знал царей, а власть доверяли самым достойным гражданам, таким как Клеобул, правитель с сорокалетним стажем, один из «семи мудрецов Греции».

Неожиданно повар спросил Марка:

– Римлянин, ты знаешь, сколько родосских атлетов стали героями в Олимпии, пожизненными олимпиониками?

Уверенный, что тот не знает, заторопился заполнять прореху в его знаниях о Родосе. Марк услышал имена: кулачный боец Диагор и братья его отца, Акусилай и Дамагет; ещё два сына и внук в Олимпии кулаками прославляли Родосскую землю; Леонид с Родоса на четырех играх подряд, все шестнадцать лет побеждал соперников в трех видах бега.

В итоге день, потраченный на поиски Колосса, для Марка прошёл не зря. Он совершил дальнее путешествие на Родос по осеннему негостеприимному морю не ради впечатлений о славном прошлом «солнечного острова» греков. Он ждал встречи с Аполлонием Молоном!

* * *

Аполлоний Молон получил признание у родосцев после знаменательного случая, когда в качестве посланника в Рим он убедил сенаторов снизить налоги с Родоса, пострадавшего во время войны с Митридатом. В последующие дни пребывания в Риме молодые римляне, мечтавшие освоить искусство греческой декламации, не оставляли ставшего знаменитым родосца без внимания. Под впечатлением встреч с молодёжью Аполлоний написал для них «Руководство по риторике».

Марк тоже был среди римлян, посещавших его лекции. Поражался умению «придавать красоту речи не только отбором, но и расположением слов». Следовал совету «изучить до тонкости все движения души, которыми природа наделила род человеческий», а ещё знать историю древности, «чтобы черпать из неё примеры, вовремя и кратко реагировать, отражая нападки, так и самому нападать»…

Аполлоний отвергал вычурный стиль речи и чрезмерный пафос, присущий римским ораторам. Говорил слушателям о положении тела во время речи, советовал «не делать лишних движений, но голову держать прямо». Глядя на тщедушную фигуру Марка, всерьёз предложил наедаться на ночь: «сон будет крепкий, и сила голоса укрепится настолько, что будешь извлекать из груди звуки, схожие с боевой тубой, зовущей в наступление, а не с жалобной свирелью»…

Обращая внимание на то, что заседания в судах нередко длятся от рассвета до сумерек и не один день, предлагал усиленно заниматься гимнастическими упражнениями:

– Иначе вмиг выдохнешься и будешь похож на вялую грушу, брошенную на съедение мухам. Почувствуй себя бегуном на длинную дистанцию, будь вынослив, распредели силы, чтобы тебя хватило для решительного завершения забега – заключительной речи перед судьями, уже изрядно уставшими от процесса.

Время от времени родосец выводил слушателей не в тенистые рощи, обдуваемые прохладными ветерками, а на лужайки, открытые солнцепёку, заставляя подолгу читать наизусть отрывки из своих речей. Объяснял, что судебные заседания проходят в похожих условиях; говорил, что главное для судей не содержание речи адвоката, а то, как он её произносит. Предлагал говорить длинные фразы на одном дыхании и ровно, не повышая голос и не понижая.

– Но для этого необходимо усердие, – вставил слово Марк. – Демосфен с рождения имел слабый голос, и сильно картавил, а непосильными упражнениями добился высот ораторского искусства. Мне тоже пришлось применять его метод, чтобы исправить собственные дефекты.

Аполлоний не позволял ученикам записывать свои речи, требовал запоминания, слово в слово, и тогда Марку пришла в голову неплохая идея – мысленно выстраивать речь учителя по определённой системе – «разложить по полочкам», что пригодилось в дальнейшем.

* * *

Дом Аполлония Молона Цицерон нашёл без проблем, его знал каждый родосец. Хозяин не удивился приходу гостя, признал как старого знакомого, пригласил в комнату, оказавшуюся кабинетом со столом и полками с книгами. Узнав, что Марк учился в Афинах и возвращается в Рим, забросал вопросами. В конце встречи, откликаясь на просьбу гостя, пригласил на занятия со своими учениками:

– Я помню тебя по Риму. Уже в то время ты был достоин похвал. Вот почему я не могу отказать молодому римлянину, покинувшему блистательный Рим ради свидания со мной.

Цицерон оставался на Родосе месяц, и всё это время посещал дом Аполлония, где проходили занятия и встречи с почитателями ораторского таланта. В последний день, объявленный Марком, Аполлоний устроил состязание ораторов, предложил римскому гостю показать, каких высот он достиг в Греции.

Речь Цицерона на прекрасном греческом языке захватила всех слушателей. Аполлоний тоже одобрительно кивал головой, а в середине речи Марка не сдержал эмоций: вскочил с кафедры и так стоял до конца выступления. Когда Цицерон умолк, наступила почтительная тишина; после паузы греки разразились аплодисментами. Аполлоний подошёл к Марку, обнял и произнёс с отчётливой печалью в голосе:

– Восхищаюсь зрелым искусством оратора, римлянин. Но мне жаль, что былые ценности греческой культуры, наша гордость и преимущества перед другими народами, какими являются образованность и красноречие, по твоей вине сегодня оставляют Родос и уходят в Рим. О, как мне больно за Грецию, когда вижу это!

От волнения у него заслезились глаза: он утёр их платком и, успокоившись, произнёс со вздохом:

– Что ж, Марк Туллий Цицерон, греков ты покорил. Сейчас пусть римляне почувствуют силу обретённого тобой искусства судебного красноречия.

* * *

Уроки риторики от греческих наставников заложили основу качества будущей профессии Цицерона. Наиболее ценные советы он получил от Аполлония Родосского, как вести себя на суде:

– Представь себя на поле битвы, где ты рискуешь быть поверженным, пленённым или убитым. Представь себя воином – сражайся до конца с превосходящими силами противника, сохраняй боевой дух. Не позволяй судьям склониться симпатией к твоему сопернику, примени неожиданный приём, например, остроумными шутками опровергай его аргументы; бей в самое уязвимое место. Остроумие в твоей речи, проникнутое тонким изяществом, будет оценено судьями как проявление хорошего образования. Во всякое время помни: своей победой ты не только заслужишь почёт у множества граждан, но и всему государству в целом принесёшь счастье и процветание.

На замечание Марка, что римская публика нередко влияет на объективность судей, старик призвал использовать обстоятельства в свою пользу:

– Чтобы заполучить расположение невозмутимых судей и пробиться сквозь гул толпы и выкрики, ты имей крепкий голос и говори со страстью. Но говори только то, что прояснит твоё дело, и молчи о том, чего противной стороне знать не следует.

По словам Аполлония, красивые слова вызывают лишь пустое сотрясение воздуха. Истинное красноречие выражается в том, чтобы обыкновенные предметы выражать незатейливо, великие – возвышенно, а средние – с умеренностью. Когда оратор увлекает слушателей речью, они в восторге, а он купается в наслаждении их состоянием. Толпа радуется и скорбит, смеётся и плачет, любит и ненавидит, презирает и завидует всему тому, что внушает ей адвокат. Толпу охватывает то сострадание, то стыд, то досада; она гневается, дивится, страшится, надеется – и всё происходит оттого, что сознание слушателей покорно и словам, и мыслям, и поведению оратора.

Вспомнив собственные выступления в суде, старик зачмокал тонкими губами:

– Ах, какая радость стоять перед судьями и противниками процесса, хранящими молчание и вперившими взгляды в меня одного, и пока безразличных ко мне зрителей! А какое уважение в судьях я видел после победной речи! Как был счастлив, когда множество людей ожидали моего выхода из зала суда, именитых граждан, с этого дня повсюду меня сопровождавших! Любое совершенное искусство не принесёт актёру известности и славы, как знаменитому адвокату!

Цицерон запомнил, что не только публика любит новизну, но и судьи – все небезучастны к интонациям и неожиданным оборотам речи, также движениям рук, поворотам тела при выступлении. Успех зависит не только от весомости речей, но и от складывающегося об ораторе впечатления. Симпатия, которую он вызывает, имеет большое значение при вынесении судьями решения и в дальнейшем популярности оратора в адвокатской деятельности.

Аполлоний говорил об этом:

– Ты обязан очаровывать публику своей личностью не меньше, чем речами. А дальше ты превращаешься в своего рода героя. Тебе следует с первых слов оставаться спокойным, всем видом внушать уверенность в своей правоте. Твоя уверенность позволит тебе с лёгкостью приводить убедительные доказательства в свою пользу, делать речь образной и мелодичной, и внушаемой для тех, кому она предназначена.

Последнее обращение к нему Аполлония запало Марку глубоко в душу:

– Ты избрал труднейший путь – защищать человека от несправедливости и ложных обвинений. Успешный адвокат несёт спасение тому, кто подошёл к краю пропасти, где кончается жизнь. Но помни, что своими победами будешь вызывать неприязнь противников, завистников и недругов. И жгучую ненависть людей, наделённых могуществом, сеющих страх. Но если ты позволишь себе речи, после которых суд примет твою сторону, ты привлечёшь к себе любовь публики и укрепишь свою славу успешного адвоката.

* * *

На Родосе Цицерон неожиданно повстречался с Посидонием, главой школы стоиков. Философ вернулся из путешествия по городам Средиземноморья, где встречался с учениками и последователями учения. Несколько лет провёл в Риме, где его с восторгом принимали в высших кругах общества.

Посидоний выглядел усталым, сказывалось долгое отсутствие домашнего быта, уюта, необходимого в пожилом возрасте, от встреч и утомительных споров с оппонентами. Но Марка принял, как только слуга доложил о приходе неизвестного молодого человека. После приветствия поинтересовался, что привело молодого римлянина на Родос, и оживился, когда узнал, что он общался с Аполлонием. Потом добавил, что интересуется зарождением жизни на Земле.

– Океан когда-то покрывал всю поверхность Земли. Доказательства повсюду – морские раковины и залежи соли в горах и на равнинах. А странное явление колебаний уровня океана, приливы и отливы есть следствие влияния Луны.

Последние слова он произнёс с торжествующим видом, будто сам принимал участие в природных катаклизмах. Пока Марк раздумывал, как реагировать на подобное заявление, старик поменял тему разговора и так же уверенно сообщил, что знает истинные размеры земного шара в окружности и готов опровергнуть выводы Эратосфена из Кирены по этому вопросу.

– По моим оценкам, двести сорок тысяч стадиев[19]. До Солнца – тринадцать тысяч сто земных радиусов, если быть точными.

Марк ещё не осознал, как себя повести в такой ситуации – восторженно удивляться или выразить недоверие. Спросил только:

– Из каких источников получена оценка?

– О, это особый разговор, доступный для понимания математикам, к которым, как я полагаю, вы, молодой человек, себя не причисляете. В таком случае верьте моему слову.

Словно поправляя себя за резкий тон, Посидоний тут же миролюбиво заворчал:

– Поговорим лучше о цели жизни человека, или зачем рождается человек? Я думаю, чтобы понять собственную душу. Чтобы ответить на вопрос, почему в душе присутствуют стремления к наслаждению, к господству и обладанию, а ещё к нравственной красоте. Ведь конечная цель человека – жить, созерцая истину и стремясь к тому, чтобы ничего не делать по велению неразумного начала души.

Посчитав, что он достаточно наговорил малознакомому человеку, Посидоний начал размышлять «о разумной сущности, пронизывающей Космос». Повёл гостя в какое-то помещение, где показал на сооружение из переплетения колец и бронзовых шаров разной величины.

– Мой небесный глобус, – с гордостью заявил он. – На первый взгляд, ничего выдающегося, но показывает взаимосвязанные движения Солнца, Луны и пяти звёзд.

Марк припомнил, что нечто подобное ему показывали в римском доме Марцелла. Бронзовый шар, изображавший Луну, сменялся Солнцем в течение стольких же оборотов, во сколько дней ночное светило сменяло дневное. Всё похоже на сферу сиракузца Архимеда! Посидоний с воодушевлением воскликнул:

– Да, как у Архимеда! Я воспроизвел облик и подобие мира в выпуклой округлости шаров точно, как он поместил Солнце и Луну, чтобы они совершали каждодневные неравные движения и воспроизводили небесные вращения. Великий сиракузец украл у богов тайны гармонии мира, а я позаимствовал у него облик Неба, чтобы понять тайны мироздания!

Цицерону, наблюдавшему за Посидонием, пришлось удивляться, каким образом при несходных движениях во время одного оборота сохранить неодинаковые и различные пути. Ведь когда сфера приводилась в движение, происходило так, что на шаре из бронзы Луна сменяла Солнце в течение стольких же оборотов, во сколько дней она сменяла его на самом небе.

После первой встречи в доме Посидония произошло ещё несколько встреч, пока погода на море позволила Цицерону со спутниками отбыть с гостеприимного Родоса.

Оракул Аполлона

Пребывание в Греции для Цицерона затянулось на два года. Рядом два брата и близкие друзья. Размеренный образ жизни, благотворный климат и чувство безопасности заметно укрепили его здоровье.

На обратном пути с Родоса было время для размышлений. Что ожидает в Риме? Знать бы наперёд, что уготовано судьбой, приоткрыть завесу будущего… Учёные мужи умудряются предсказывать небесные явления. Почему бы не предугадать, что произойдет с человеком завтра или в далёком будущем, исходя из поступков и событий?

Эти мысли привели к решению посетить всегреческое святилище в Дельфах, чтобы получить оракул Аполлона из уст известной прорицательницы Пифии. В отличие от греков, у римлян оракулы не вызывали трепетного почитания, но в его ситуации Марку показалось заманчивым услышать или увидеть нечто странное, необъяснимое. Греческие паломники не каждый день получали оракул – у Пифии бывали «неприёмные» дни. Цицерону повезло…

Он оставил попутчиков в ближайшем селении, нанял одноконную повозку. Вместе с сотней странников, жаждущих встретиться с богом, полдня поднимался по горной дороге к святилищу. Люди шли навстречу с одухотворёнными лицами группами и в одиночку.

У прохода между скал возвышался каменный жертвенник. Здесь паломники оставляли дар-агальму и попадали в Криссейскую долину, откуда начиналась храмовая земля. Цицерон размял уставшие ноги, прошёл к жертвеннику, чтобы оставить горсть сестерциев. Невдалеке рассмотрел паломников у родника, бившего бурной струёй из-под корней огромного дуба. Сняв пропылённые дорожные хламиды, они освежались родниковой водой.

Распознав чужеземца, к Марку подошёл преклонного возраста длинноволосый служитель. Ниспадавший до земли белый хитон и белая повязка на лбу указывали на сан неокора, в обязанности которого быловстречать паломников. Сдержанно поздоровался, узнал, откуда Марк и куда путь держит. Пояснил, что паломники совершают очистительное омовение в источнике, «дарующем необыкновенное вдохновение», без которого нельзя вступать в пределы святилища.

Марк и не думал отказываться от обряда, особенно приятного после дороги. Окунулся, распугав мелких рыбёшек, неведомо откуда взявшихся среди донных травинок и камешков.

У каменной ограды храма к нему приблизился другой жрец. В руках посох, увитый лавровыми ветвями – любимого дерева Аполлона. Повязка из красной шерсти, инфула, говорила о том, что перед Марком был «распорядитель обрядов». Он известил, что встреча с Оракулом состоится завтра, а пока можно будет устроиться в гостевой дом. Предложил показать дорогу.

По пути Марк узнал от жреца, что всеми религиозными и хозяйственными делами в священном городе ведают пять иеродулов, каждый занят своими обязанностями: вместе вершат суд над преступниками, повинными в асебии – святотатстве.

На следующий день Марк вместе с паломниками принял участие в жертвоприношении, после чего проследовал «в святая святых» – место нахождения Пифии…

По легенде, когда ещё не было святилища, пастух в здешних горах искал сбежавшую козу. Беглянка нашлась у расщелины в скале, откуда шёл запах… гниющего мяса, и коза была в странном возбуждении. Поползли слухи, будто Аполлон сражался здесь с чудовищным змеем Пифоном, которого убил и закопал глубоко под землёй. Вот причина тех дурманящих испарений из расщелины.

Марк оказался в полутёмном помещении, на полу повсюду расставлены плошки с тлеющими листьями лавра. Резкий запах сразу вызвал лёгкое головокружение.

Вглядевшись в дальний угол, рассмотрел плотный занавес, за которым, вернее всего, «на высоком бронзовом треножнике восседала Пифия, вдыхая смрадный дух, истекающий из щели в скале».

В глубокой тишине, нарушаемой слабым потрескиванием пламени в чашах, раздался негромкий голос жреца. Он обращался непосредственно к внезапно оробевшему Марку:

– Спрашивай, чего хочешь ты от нашего любимого бога?

– Что ожидает меня в Риме?

Прислушался. В ответ тихие всплески водных капель с прохладных стен. Марк напрягся и ясно различил прерывистое женское дыхание. Вслед глухое бормотание и малопонятные звуки, исходящие, словно из утробы… Тягостное ожидание нарушилось, и вдохновлённая силой Земли Пифия несвязно произнесла странные слова:

– Двойной язык лукавит… Чёрная душа за светлым лицом… Властвует неизбежность…

Невольный страх обуял Марка. Напряжением воли переборол себя. Снова прислушался. Из-за занавеса не раздавалось ни слова, ни звука…

Главный жрец пояснил:

– Она устала.

Выйдя на свежий воздух, Марк отдышался, после чего ему всё как иноземцу объяснили. При пророчице Пифии в храме находятся пять жрецов, в обязанности которых входит записывать всё, что она произносила, сидя на треножнике в трансе. Во внимание принимались самые незначительные подробности состояния Пифии. Каждое слово, каждый намёк – всё имеет значение для оракула! Записи обобщались и передавались толкователю божественного оракула, жрецу-хрисмологу.

В конце посещения святилища Аполлона Цицерон получил толкование хрисмолога:

– Ты услышал: «двойной язык лукавит», а это означает: не верь врагам своим, даже если они покажутся добрыми к тебе.

Ты услышал: «чёрная душа за светлым лицом», значит, ты поможешь человеку в его беде, и он предаст тебя. Опасайся врагов среди мнимых друзей.

Ты услышал: «властвует неизбежность» – ты хочешь пойти наперекор судьбе, определённой богами, но для тебя всё будет напрасно.

Посещение священных Дельф, необычайно важного для каждого грека места, в душе Цицерона глубокого следа не оставило. Но и сожалеть о потерянном времени не пришлось. Появилось убеждение, что будущее для него сложится не по прихоти богов, а так, как сам себе задумает. Ну а если с ним всё-таки случится ужасная история, он постарается всё пережить с присущим настоящему римлянину достоинством.

Глава двенадцатая

Без права на жизнь

Сулла кровавый

Возвращение Цицерона в Рим прошло незаметно для римлян. Все уже забыли о молодом адвокате, бросившем почти безрассудный вызов окружению Суллы. После двухлетнего отсутствия Марку нужно было напомнить о себе.

Пришлось снова привыкать к Риму, Форуму и людям на улицах. Он с удивлением отметил, что сограждане ведут себя гораздо раскованнее, чем прежде, при Сулле, страшась неведомой и ужасной расправы. Если раньше римляне не рисковали появляться в публичных местах, собираться группами, обсуждая политику и власть, то сейчас они словно проснулись от дурного сна. Ничто не могло удержать их дома, в кругу семьи. Общественная жизнь вернулась в Рим.

Сенаторы непрерывно заседали в куриях[20], на Форуме бурлили страсти народных сходок. Толпы оживлённых граждан слонялись по улицам, отсиживались в табернах, где за вином бесстрашно обсуждали последние новости и критиковали власть. Даже полуденная жара не могла разогнать римлян по домам. Они искали тень в портиках, занимая досуг основательными беседами о жизни, политиках и врагах Рима. Городские рощи и сады были полны гуляющими жителями. А когда в театре ставились спектакли или в цирке совершались сражения гладиаторов и зверей, весь Рим превращался в коллективного беспечного зрителя. Все метаморфозы с римским народом произошли по одной веской причине – в связи с годовщиной смерти ненавистного всеми диктатора.

Естественно, что Марк постарался понять историю Суллы исходя из рассказов друзей и знакомых. Он пожелал разобраться, почему римляне поставили над собой недостойного, как оказалось, человека; по какой причине поддались добровольному унижению, безропотно подчинились диктатору, умирая по смертельным спискам, проскрипциям? Почему поверили Сулле, всего лишь одному его обещанию в Народном собрании, правда, в окружении своих легионеров:

– Я намерен улучшить положение народа, но при условии, что народ будет слушаться меня во всём!

Причины для этого имелись. Два высших должностных лица, правящие консулы, погибли в боевых действиях. Республика не имела права остаться без власти. Сенат, собравшись на чрезвычайное заседание, предложил Народному собранию закон, предоставлявший главнокомандующему армией Корнелию Сулле властные полномочия, по сути, диктаторские – «до тех пор пока сам не сочтет поставленную сенаторами задачу выполненной». С этого дня одному человеку предоставлялось право распоряжаться жизнями и имуществом граждан без надежды на апелляцию к народу. На этот период отменялось действие всех законов, вводились новые эдикты диктатора – «по чрезвычайным обстоятельствам». Назначение на любую государственную должность происходило по воле диктатора.

* * *

В годы правления Суллы смуты различной тяжести происходили в так называемых союзнических городах Италии. Население всего лишь требовало гражданских прав, приравненных к тем, что были у жителей Рима. Внезапно вспыхнувшее восстание поддержали легионеры из городских гарнизонов. Сто тысяч воинов под командованием Гая Мария Младшего, сына прославленного римского полководца, двинулись на практически незащищённую столицу Римской республики. В этих условиях Сенат назначил Корнелия Суллу главнокомандующим армией и флотом с единственной целью – справиться с восстанием. Сулла сумел набрать сорокатысячную армию, с которой высадился на юго-востоке Италии, в Брундизии. Началась первая гражданская война… В нескольких крупных сражениях марианцы потерпели жестокое поражение, а Марий Младший покончил жизнь самоубийством. Когда во время пирушки победителей в зал на блюде принесли его отрубленную голову, все услышали, как Сулла с презрением произнёс:

– Он хотел стать кормчим, чтобы управлять кораблём под названием Рим, а сам оказался неспособным даже стать гребцом.

Последующие деяния диктатора окрасили его правление в зловещие багрово-красные цвета, из-за чего Суллу прозвали Кровавым. Один за другим пали мятежные италийские города. Все подвергались разграблению и уничтожению. Жители становились рабами невзирая на то, что среди них было много свободнорожденных римлян. В Пренесте Сулла приказал казнить всё население – двенадцать тысяч жителей, «за неповиновение». Несколько тысяч пленных воинов-самнитов собрал в цирке и дал указание их истреблять. В это время проходило заседание Сената под председательством Суллы. Услышав крики несчастных, сенаторы заволновались, а он ответил с невозмутимым видом:

– Ерунда! Не стоит вашего внимания: я велел преподать урок кучке негодяев.

Чтобы избавиться от явных и скрытых марианцев, Сулла придумал ужасный вид устрашения граждан – «ликвидационные списки», или проскрипции, куда сразу сам включил восемьдесят имён знатных римлян. Наутро добавил ещё двести двадцать, на третий день – столько же. Сенаторы забеспокоились, заговорили о незаконности его намерений, но диктатор веско заявил:

– Они начали войну со своим народом ради захвата власти над Римом. Они мои и ваши враги. Почему вы сочувствуете своим врагам?

По проскрипциям за несколько дней насильственно лишились жизни сорок сенаторов и тысяча шестьсот лиц всаднического сословия. К всеобщему ужасу, «смертельные списки» пополнялись не только за счёт влиятельных римлян и бывших сторонников Мария, отца и сына, они породили презренную охоту черни на достойных граждан, не замешанных в политике, но которые, на свою беду, обладали ценным имуществом и денежным состоянием. Запись имени человека в проскрипции превращала беднягу в затравленного зверя, выдать которого или убить мог каждый, даже раб. Немедленно возродилось ранее презираемое римлянами доносительство и безнаказанное убийство.

Приближённые Суллы, прикидывая степень достатка своих жертв, возводили напраслину и доносили, обвиняя в несуществующих преступлениях. Этого было достаточно, чтобы лишить оклеветанного человека жизни, а его семью – имущества. Свою долю вознаграждения доносчики получали немедленно, за счёт чего наживались на заведомо дешевых, специально устроенных для этого распродажах конфискованного имущества. Угроза неожиданной расправы висела едва ли не над каждым материально обеспеченным жителем республики. Многие изъятые таким образом дома и имения вообще не поступали в продажу, а раздаривались диктатором приближённым, среди которых оказалось немало продажных женщин, любимцев из актеров и вольноотпущенников.

В дни диктатуры на Форуме грудами валялись окровавленные головы «врагов Рима»… За лязгом оружия законов не было слышно… Бесчинства вооружённых сторонников Суллы, разнузданная стихия принуждения, грабежей и убийства невинных граждан привели к стремительному падению, казалось, незыблемой нравственности и устоев государства. Добропорядочными, законопослушными гражданами подобное положение осознавалось с трудом.

* * *

Неожиданно для всех римлян на пике собственной диктатуры Корнелий Сулла вернул все полномочия, данные Сенатом. Добровольно отказался от собственной беспредельной власти и стал обычным гражданином! Передал власть римскому народу, над которым долгие годы совершал жесточайшее насилие. Но римляне видели в его поступке подвох, вероломство, свойственные Сулле по годам правления. Ради чего он прилагал столько усилий и жестокости? Чтобы однажды, не побоявшись мести оставшихся в живых врагов, объявить себя частным человеком? Как в такое поверить?

Сулла появился на Форуме до полудня без привычной для него стражи, когда на площади находилось достаточно много народу. Поднялся на ростры; внешне он выглядел спокойным, если бы не сильно покрасневшее лицо и заметно вздувшиеся вены на толстой шее. Он произнёс громким голосом:

– Римляне! Я слагаю полномочия, какие возложили вы на меня три года назад. С этого дня для вас я не высшее должностное лицо, не командующий армией, не консул. Я отказываюсь от сопровождения двенадцатью ликторами, положенного мне в прежнем статусе. Я отказываюсь от телохранителей, поскольку мне нечего бояться вас, римляне!

Если бы сейчас при ясном небе засверкали молнии, грянул гром или шквальный ветер принес ливень, всё равно римляне так бы не удивились. Простонародье и сенаторы замерли и безмолвствовали ещё долго, борясь с собственным страхом и подозревая, что диктатор в очередной раз испытывает их на преданность. Пытались разобраться в его словах, обращённых к ним, недоумённо переглядывались. А он словно издевался над их доверчивостью:

– Народ Рима! С этого дня я становлюсь одним из вас и готов дать ответ любому, кто спросит обо всём, что произошло с ним раньше.

Окинув строгим взглядом онемевшую толпу, Сулла спустился с ростр и, уверенно ступая крепкими ногами по каменным плитам, с торжествующим видом и высоко поднятой головой пошёл с площади. Римляне, безмолвствуя, расступались, словно море перед боевым кораблём. Они ещё долго не решались обсуждать то, что увидели и услышали, не будучи уверенными, что они не спят…

Философия тирании

Сулле исполнилось шестьдесят лет, когда он добровольно отказался от политической жизни. Два года провёл в уединении в собственном поместье недалеко от Неаполя. Когда появлялась нужда посещать Рим, приезжал в крытой повозке в сопровождении нескольких прежних командиров. Прохожие, встретившиеся на пути, отводили глаза и с презрением плевали вслед. Но до сих пор никто толком не знал, в чём причина самовольного отказа Суллы от власти. Это обстоятельство интересовало Цицерона из желания познать философию власти.

Почему Сулла так странно расстался с абсолютной властью? Неужели не сомневался в собственной непогрешимости, не опасался мести родственников людей, им уничтоженных? Что за этим – беспримерная смелость главнокомандующего армией или излишняя самонадеянность? Правильнее всего, Сулла понял, что беспредельная власть не наделила его подлинным могуществом. Не чувствуя больше себя в безопасности, одумался… Ведь неограниченная власть полна тревог для диктатора, не так ли? Ведь неограниченная власть не избавляет правителя от терзаний и страха вдруг лишиться её со всеми последствиями?

Не зря Антиох говорил, что тираны живут, словно запертые в тесную клетку, со всех сторон утыканную направленными против них мечами, почти касающимися их тел. При этом не только тела, но и самой души тирана близко касаются острия мечей. Когда его бранят, оскорбляется намного сильнее, чем любой другой, ибо он слышит о себе только дурное. На любовь или дружбу ему не приходится рассчитывать, так что лучшее для тирана – бежать куда-нибудь подальше от отечества и жить изгнанником. Но народ всё помнит!

Брат Цицерона, Квинт, тоже поделился своими размышлениями о диктаторе:

– Сулла – военный человек, он привык браться за всякое дело с азартом, проводить его со всей энергией во имя одной цели – побеждать. Кто становился помехой, с теми расправлялся, а когда достиг предела могущества, заскучал. Вот и удалился из Рима, чтобы не видеть людей, которые перестали интересовать. Он заранее знал, что скажут ему римляне за его дела.

Двоюродный брат Луций предположил, что Сулла вспомнил, что помимо убийств людей есть обычная жизнь римлянина с развлечениями: рыбалка, охота, конная выездка и морские путешествия – и никаких государственных дел.

– Он отказался от того, что помешало бы ему в старости исполнить мечту.

Марк вознегодовал:

– Устал от дел и предался отдыху – чересчур просто для великого человека, каким он себя сам представлял! Разве у себя в имении он не боялся мести униженных им римлян? А таковых тысячи, все против кровавого диктатора!

Пизон, частый гость в доме Цицерона, не привык с кем-либо соглашаться, по всякому поводу спорил:

– Когда Сулла ушёл на покой, ему остались верны все сто двадцать тысяч ветеранов, с кем он ходил в военные походы. С такой силой бояться кого-либо нет причин. Не зря он раздал воинам богатые трофеи, каждый получил земельный надел. Сулла для них как отец родной! Стоит ему призвать их, все явятся! Добавь десять тысяч рабов, которым Сулла даровал свободу, все носят имя Корнелий. Таков древний римский порядок. Ты спросишь, Марк, за что рабы стали вольноотпущенниками? За доносы на собственных господ, которых диктатор с удовольствием занёс в страшные проскрипции. Все они, воины и рабы с именем Корнелий, – верные псы войны, которые видели собственную безопасность в том, чтобы хозяин жил подольше.

Друзья сошлись на том, что Сулла пресытился войнами, кровью и смертями, наверное, неограниченной властью над людьми. От этого у него появилось чувство безразличия, он утомился от злоупотребления властью и тем, что сотворил с римлянами. Еще один аргумент показался убедительным: в гражданской войне были повержены все политические противники, пришло время для новых предприятий, связанных с миром и укреплением государства. А Сулла не был готов к такому повороту событий, не чувствовал в себе достаточно умения и знаний для мирной жизни. Похоже, осознавая состояние собственной души, он потерял волю к жизни, заболел и умер.

Завершая собственное «расследование» отказа Суллы от власти, Цицерон сделал следующие выводы:

…Поводом для отказа Суллы от чрезвычайной должности стало неожиданное осмысление того, что власть над римлянами оказалась не столь привлекательной. Она представлялась ему иначе, чем когда к ней стремился, а став вершителем их судеб, усомнился – в этом ли заключалось счастье?

…Сулла не заслуживает оправдания за свою жестокость и кровожадность, неспособность контролировать собственные низменные страсти. Он принёс много горя Риму. Но за ним признаётся исключительность хотя бы за то, что он выдающийся полководец, в отношении которого ни одна похвала не покажется чрезмерной, равно как и ни одно порицание. К тому же он ввёл новые законы и правила, дал общинам освобождение от налогов, населению многих провинциальных городов даровал римское гражданство.

Поделившись выводами с Помпонием Аттиком, Марк в конце написал:

«Какая бы ни была необходимость в государстве, ни один отдельный гражданин не имеет права стоять так высоко, чтобы его нельзя было, согласно законам, призвать к ответу. Ничто так не способствует равенству и свободе, как свобода привлечения к суду любого гражданина, и даже самого могущественного. Если правитель станет добровольно отчитываться в деяниях перед народом, он будет достоин власти над народом. А где правит тирания, там даже не примитивное, дурное государство, а вообще не существует государства как такового.

* * *

Долгое время не было известно, отчего и как умер Корнелий Сулла. Марку повезло. Он случайно познакомился с одним из его вольноотпущенников. Встретились в таберне, разговорились за вином и жареными дроздами. Сотрапезник Марка, заполучив серебряный сестерций, поведал тайну, заговорщически понизив голос:

– Мой знакомый служил поваром у Суллы. Он проболтался, что перед смертью Сулла увидел во сне своего предка, который поманил к себе. Наутро он призвал свидетелей и поспешно составил завещание, а к вечеру занемог и ночью умер. Наверное, так и было.

Приступив к еде, бывший раб замолчал. Когда Марк заказал ещё кувшин, разговор продолжился и стал более содержательным:

– Никто не знал, насколько Сулла был болен. Он давно страдал болезнями желудка, отчего тело постоянно гноилось и покрывалось вшами. Двое доверенных слуг занимались тем, что днём и ночью снимали насекомых с тела, подлечивали всякими средствами, но то, что успевали удалить, было лишь каплей в море по сравнению с тем, что нарождалось вновь. Платье, ванна, вода для умывания, пища кишели мерзкими тварями. По многу раз в день погружался он в воду, чтобы вымыть тело и очиститься, но всё было напрасно.

После этого разговора Цицерон узнал от других очевидцев, что бывший диктатор предчувствовал кончину. За два дня до смерти завершил книгу «Воспоминаний», где говорил, будто халдеи предсказали ему, что, прожив прекрасную жизнь, он умрёт на вершине счастья. Во сне явился его давно умерший сын, почему-то дурно одетый; он просил отца отрешиться от забот, уйти вместе с ним к покойной матери, Метелле, и жить с нею в тишине и мире.

Очевидцы, находившиеся в доме Суллы, утверждали, что за день до смерти у него побывал некий Граний. Он получил от Сената поручение, для исполнения которого забрал из казны значительную сумму денег. Поручение не исполнил, а деньги потратил на себя и не вернул. Сулла послал к нему слугу с запиской, пригласив в имение. Граний поспешил в надежде увидеть немощного льва, которого кусают шакалы, Сулла же велел его рабу удавить хозяина петлёй, а сам наблюдал… От диких криков и судорог гостя у Суллы случился припадок, и его обильно вырвало кровью. Силы покинули его, он упал на пол… Проведя ночь в мучениях, бывший диктатор расстался с жизнью.

Смерть Суллы вызвала в Риме бурю противоречивых мнений, пробудивших прежнюю распрю между политическими группировками даже по поводу его захоронения. Одни требовали захоронить диктатора с царскими почестями за счёт казны, провезти по всей Италии, выставить в Риме на Форуме. Всадническая оппозиция во главе с военачальником Лепидом противилась, предлагали сжечь тело на костре за городскими стенами, а пепел развеять в полях, предав забвению имя диктатора. Однако верх одержали сторонники сулланской партии.

Тело покойного, облачённое в парадные одежды римских царей, уложили на золотое ложе и на триумфальной колеснице провезли по Италии. Хоронили в Риме. Впереди колесницы толпа мужей несла знамена и знаки прижизненной власти диктатора: секиры и фасции, и «консульское место» – кресло из слоновой кости, служившее римским консулам четыреста лет. На въезде в Рим горожане встречали печальную процессию с колесницей, впереди которой несли две тысячи золотых венков – по числу подвластных могущественному Риму городов; в огромной толпе находились легионеры, служившие у Суллы. Посольства от италийских городов выносили к процессии роскошные дары, сопровождали до Форума, где они прощались с бывшим правителем Рима.

В траурном шествии шагали войсковые трубачи, выдувавшие из медных инструментов боевые мелодии, за ними неспешно продвигались колонны всадников – в пышном убранстве кони и люди – и отряды пеших воинов. Следом жрецы всех двенадцати римских коллегий и сенаторы в полном составе – шестьсот человек, и высокие должностные лица с отличительными знаками власти. По обочинам дороги толпились люди, провожавшие глазами траурную процессию: кто наблюдал за происходившим, не выдавая чувств посторонним, не доверяя Сулле даже мёртвому, кто – скорбел и причитал, рыдая. Равнодушных не было…

По обычаю, первую надгробную речь произносил сын усопшего Фауст. Но из-за его юных лет почётную обязанность исполнил Марк Антоний, выдающийся оратор. После высоких слов о покойнике шестеро молодых сенаторов подняли носилки с телом на плечи и понесли к Марсову полю, где покойника ожидал погребальный костер. Так традиционно хоронили римских царей.

Позднее на могиле установили надгробье с надписью, заранее сочинённой им самим: «Никто не сделал столько добра друзьям и зла врагам, как Сулла».

* * *

Через восемь лет от конституционных реформ Суллы не осталось и следа. Вновь усилилась централизация государственной власти, что соответствовало интересам аристократии. В республику вернулся прежний порядок: восстанавливались народный трибунат, цензорство, а суды формировались поровну из трёх имущественных групп населения – сенаторов, всадников и представителей простонародья.

Глава тринадцатая

У всех на виду

Время жениться

В 76 году до нашей эры Марку Туллию Цицерону исполнилось тридцать лет – возраст принятия серьёзных жизненных решений. Родители давно умерли, из близкой родни – Квинт. В отличие от Марка младший брат избегал ораторского поприща, предпочитая военное дело и поэзию. Сочинял трагедии, отчего в Греции Квинта заинтересовали места, связанные с Софоклом.

В Риме существовал закон, обязывающий мужчин с наступлением зрелого возраста жениться, создать семью, чтобы родить и воспитать здоровых детей, лучше сыновей, будущих защитников государства. Добропорядочный гражданин не мог оставаться свободным от семейных забот. Он получал определённый общественный статус, право распоряжаться приданым жены как собственным имуществом. Не обременённые законным браком мужчины наказывались немалыми штрафами и лишались привилегий: им запрещалось наследование семейного имущества, они ограничивались в гражданских правах и политической карьере, отлучались от общественных игр и празднеств.

Но одно дело – решиться на брак, а другое – создать семью. Доводы в пользу брака сводились к тому, что тем самым сохранялась традиция предков для продолжения рода, воспитания детей, что в итоге означало укрепление государства. Но у Марка сложности начинались с осознания того, что рядом появится чужая женщина, которая в силу исполнения супружеского долга станет хозяйкой в его собственном жилище. А он ведь привык считаться только с собой, обустраивать жизненное пространство вокруг себя по своему укладу и привычкам. И эта женщина, названная им супругой, станет на законном основании управлять его жилищем, слугами, рабами и семейной казной?

Услышав «стенания» друга, Пизон сочувственно вспомнил мудрого Катона Старшего:

– Даже самые храбрые римские военачальники, командующие армиями победителей, женившись, немедленно поступают в распоряжение собственных жён.

В Риме так и происходило с древнейших времён. Замужняя римлянка, матрона, пользовалась большим уважением собственного супруга, обладала значительной самостоятельностью не только в управлении домом, но ещё и признанием общества. Матроны принимали участие в религиозных обрядах и городских процессиях, присутствовали на пирах даже в отсутствие мужа, порознь посещали представления в цирке и театре. При встрече с матроной мужчины уступали дорогу, и консул, высшее должностное лицо, с ликторами, встречаясь на узкой улице, останавливался и пропускал её. Супружеская верность прославлялась в речах политиков и стихах поэтов.

Если в браке матрону что-то не устраивало, она имела право на развод, при котором муж выплачивал все деньги из приданого, возвращал её имущество. В случае смерти супруги её отцу «в порядке утешения» возвращалось приданое, – «чтобы, потеряв дочь, он не страдал ещё и от нужды». Но приданое, переданное дочери своей матерью, оставалось у мужа как «пришлое».

* * *

Именно такие доводы приводили Марка в смятение, когда его посещали мысли о необходимости жениться. Тем более в последнее время ему снились странные сны, будто его тело опутано тяжёлыми цепями, отчего он просыпался в холодном поту…

Жрец-толкователь пояснил, что, поскольку цепь состоит из звеньев, его сон означает переплетение неприятных обстоятельств. Для Марка сон означает женитьбу, так как «жена цепко держит мужа»… Цицерон приуныл и поспешил поделиться сомнениями с новым другом – Теренцием Варроном, отцом двоих детей. Друг с сочувствием глянул на него и развёл руками:

– Друг мой, каждый разумный мужчина готов воздержаться от брака, но ради отечества приходится жертвовать личными интересами. Мощь и процветание отечества зависит от брачных уз и количества детей, народившихся в римских семьях. А тебе совет от Сократа, у которого один сомневающийся спросил, жениться ему или пока повременить: «Женись! Тебе исключительно повезёт, если попадётся хорошая жена, а если сварливая – станешь философом».

Варрон был на десять лет старше Марка, у него были научные труды, он имел собственные близкие к пифагорейству понятия о «правильном» образе жизни. Занимался грамматикой латинского литературного языка, юриспруденцией, теорией музыки. К его мнению стоило прислушаться, и Марк совершил шаг навстречу неизбежности.

К выбору супруги и матери своих будущих детей он подошёл с присущей ему скрупулёзностью, памятуя слова отца о том, что мужчине подобает доблесть и труд, а женщинам – изящество. Понятно, для женщины одной красоты в замужестве недостаточно. Она должна обладать многими добродетелями, такими как благочестие и обходительность, трудолюбие и бережливость при ведении домашнего хозяйства, разумеется, обладать крепким здоровьем, физической и духовной чистотой. Эти качества Марк примерял к своей будущей супруге как ведущие к счастливой, крепкой семье.

Всё произошло неожиданно. Теренций Варрон пригласил Марка в дом, чтобы за дружеским обедом прочитать ему ещё одну рукопись по истории Рима. Видимо, неслучайно в триклинии появилась юная девушка: лёгкой походкой прошлась поодаль и, коротко взглянув на гостя, вышла. Марк успел рассмотреть: белёное лицо, невысокий лоб, нос с лёгкой горбинкой, серые быстрые глаза, брови дугами. Длинные светлые волосы, разделённые пробором на две части, на затылке стянуты в объёмный пучок. Он разглядел и маленькие ножки в кожаных сандалиях, выглянувшие из-под туники тонкой белой шерсти. Один край туники у неё удерживался на плече изящной застёжкой, другой она слегка приподнимала длинными пальцами с розовыми ногтями. По всему видно было, девушка следовала моде…

Варрон с улыбкой спросил:

– Марк, дорогой, чего это ты насторожился?

Гость попытался отшутиться:

– До сих пор я разделял мнение моих друзей, что жизнь неженатого мужчины есть самая прекрасная пора на свете. А сейчас я сомневаюсь.

Варрон рассмеялся:

– Запомни, друг мой, женщина для мужчины есть неизбежное зло. Но без этого зла, хотим мы или нет, не существует ни одно государство в мире!

До окончания застолья Марк узнал имя девушки – Теренция, ей двадцать два года. После смерти отца, родного брата Варрона, она находится под его опекой. Как единственной наследнице ей достались несколько поместий с ежегодным доходом в восемьдесят тысяч сестерциев – огромное приданое!

Этой ночью Марку снилась свора охотничьих собак. Он и без гадателей знал – это к достатку! Собаки хватают и несут добычу охотнику, в роли которого он сейчас находится! При таких обстоятельствах Марк думал недолго: на другой день он вновь появился у Варрона, чтобы сообщить о намерении сочетаться браком с его племянницей.

– В римлянках мне привлекательна не красота, а стыдливость, покорность и скромность. Я заметил их в Теренции, – признался он, прощаясь с хозяином дома.

* * *

Отец оставил Марку Цицерону скромное, по римским меркам, состояние, оттого женитьба на Теренции стала для него выгодной во всех отношениях. Свадебный обряд проходил в лучших римских традициях.

По обычаю, накануне невеста прощалась с родителями, вернее, с домашним очагом; для Теренция – с домом дяди. Вечером принесла к алтарю свои игрушки, хранимые с детства, и одежду – в дар семейным предкам. На рассвете жрецы-авгуры следили за поведением птиц в небе – заметили орлов, по их полёту оповестили, что боги благосклонны к бракосочетанию.

Невесту готовили к встрече с женихом пожилые женщины из её родни. Бронзовым наконечником копья уложили волосы в шесть прядей, перевили лентами и завернули в конус, затем прошили шерстяными нитями. «Обряд копьём» соответствовал желанию супруга иметь сыновей, будущих воинов. На обнажённую невесту надели белую тунику, поверх накидку, паллу, с опояском из овечьей шерсти, завязанным особым «геркулесовым узлом». Опоясок являлся амулетом от всех бед и несчастий, а узлы представляли собой надежду родить сыновей, здоровых и крепких, как Геркулес. Надели венок из цветов, собранных Теренцией накануне, затем голову прикрыли оранжевой накидкой; на ногах кожаные сандалии с оранжевыми ремешками. Все родственники к этому времени украсили себя цветочными гирляндами.

Марк в белой тоге и головном венке из вербены явился в дом Варрона с друзьями – свидетелями бракосочетания. Жениха и невесту вместе усадили в широкое кресло, покрытое шкурой жертвенной овцы. Жрец-гаруспик, гадавший по свежим, ещё тёплым внутренностям овцы, произнёс, что видит брак счастливым. Иеродул храма Юпитера призвал бога бракосочетания Гименея заслушать список даров, пожертвованных новобрачными. Затем вложил правую руку невесты в правую руку жениха и произнёс священную формулу, означавшую, что жена приобщается к имуществу мужа и его домашнему культу.

Новобрачные подошли к алтарю-жертвеннику, где принесли покровителям семьи дары – фрукты и пирог из полбяной муки. Жрец, не прекращая молитвы, водил их за руки вокруг жертвенника. Затем призвал в свидетели покровительницу браков Юнону, отлил ей на алтарь в дар вина, смешанного с медом и молоком, возложил хлеб из полбяной муки. Во избежание любых огорчений во время супружества жрец бросил к подножию алтаря печень жертвенной овцы – Юпитеру и Юноне, Венере, Диане и богине согласия и верности Фидес.

В завершение обряда присутствующие поздравили молодых, пожелали богатства и счастья. В знак супружеской верности Марк вручил Теренции железное кольцо, которое она надела на безымянный палец левой руки, откуда, по поверью, «к сердцу шла сила жизни». Ещё она получила от жениха ожерелье из редких розовых жемчужин. Опекун Варрон подарил племяннице золотое блюдо, наполненное золотыми монетами, и огласил размер приданого, передаваемого в распоряжение супруга Теренции. Его слова записывал на особых табличках домашний раб, сидевший поодаль.

Пока шёл обряд, в закрытой от посторонних людей комнате собрались свидетели жениха и невесты, по десять человек с каждой стороны, и эдил – официальный представитель муниципалитета. Они знакомились с брачным соглашением, после чего ставили подписи. Один лист текста взял в руки эдил, чтобы передать на хранение в таблиниум – государственный архив при храме Юноны; второй лист достался Марку Цицерону.

После подписания брачного соглашения ликующие гости выстроились в очередь для вручения молодым подарков, после чего началось застолье. Пиршество длилось до сумерек, пока на небосклоне не появилась Венера – пришло время, чтобы супруг забрал невесту в свой дом. Но их семейный союз начинался с «похищения невесты», древнего обряда, связанного с легендой похищения неженатыми римлянами девушек из сабинского племени. Друзья Марка, следуя традиции, «выкрали» Теренцию: она кричала, отбивалась, её родственники тоже кричали и суетились – «мешали похитителям»…

Едва невеста оказалась рядом с женихом, она умолкла. Все вокруг сразу успокоились и в сопровождении уличных музыкантов шумной процессией отправились к дому Цицерона. По обычаю, Теренцию вели за руки двое детей, «у которых были живы родители». Ещё один ребёнок нёс перед ней «пучок горевших сухих веток боярышника, зажжённых от домашнего очага родителей»… Другие дети несли прялку и веретено, ивовую корзину с разными принадлежностями женского рукоделия – символы женских занятий в доме супруга. На пути свадебной церемонии встречные жители выкрикивали невесте «Талассий!» – приветствие по имени первой в истории похищенной сабинянки, а женщины ритмично хлопали в ладоши. Отовсюду слышались пожелания семейного счастья и плодовитости. В изобилии сыпались фесценнины – вольные шутки и непристойности, уместные в подобных случаях, – «чтобы уберечь молодожёнов от сглаза, пожелать многочисленного потомства».

На город опускалась ночь. Впереди шли лампадарии – шестеро факелоносцев с зажжёнными факелами. Несли осторожно, чтобы огонь не погас, ибо по состоянию огня судили о влюблённости жениха – его чувствах к невесте…

У супружеского дома новобрачных встречали родственники Марка, ближайшие и самые дальние. Жених бросал в толпу монетки и орехи – «чтобы семейная жизнь была отныне богатой и, как ореховое дерево, плодовитой»… Детишки кидались под ноги, собирали гостинцы…

Теренция забрала у ребёнка факел «с домашним огнём», вошла в дом и зажгла уже свой семейный очаг. Обряд позволил призвать бога жилища Домиция стать её покровителем, и чтобы богиня Мантурна позволила Теренции жить рядом с хозяином дома. С этого момента жена полностью принадлежала мужу и в то же время становилась полноправной хозяйкой в его доме.

Родственники и знакомые со стороны Теренции не пошли за ней в дом. Они вернулись к пиршественному застолью у Варрона, где праздновали до утра.

* * *

Марк ожидал супругу в спальне, в одной руке горящий факел, в другой – кубок с водой: «огонь символизировал тепло домашнего очага, вода – очищение от всего низменного в душе». Теренция оставалась в соседнем помещении. С ней были несколько близких женщин, чтобы приготовить её к встрече с мужем на брачном ложе. С пением и причитаниями быть послушной мужу снимали одежду и обувь.

На пороге спальни Теренция негромко спросила:

– Где ты Гай, буду я, Гайя! – означавшее: «Где ты господин и хозяин, здесь и я госпожа и хозяйка». Так она заявляла о своём вхождении в семью супруга, принимая родовое имя.

Теренция с замиранием сердца переступила порог и остановилась, потупив взор. Дверь закрылась. Марк вручил ей связку ключей от помещений дома, давая тем самым свободу действий в управлении семейным имуществом и рабами. Из коридора послышались звуки флейты, а нанятые девушки исполнили свадебные гимны:

– Гимен, Гименей, Гимен, явись, Гименей! Девушка, ты не перечь такому супругу. Нельзя ведь, право, перечить тому, за кого сам отец тебя выдал…

Им вторили жрецы:

– Приветствуем тебя, Приап, отец всего сущего! О, Приап, всемогущий покровитель и друг римлян, даруй нам цветущую молодость. Сделай так, чтобы фасцинусы римлян в любой момент пробуждались от желания, чтобы римлянин мог прогонять докучные заботы частыми играми и забавами. Чтобы римлянин не слишком страшился печальной старости и не ожидал с тоскою и страхом злой смерти, смерти, которая унесёт его в ужасный мрак подземного царства, откуда никто не возвращается… Привет тебе, Приап, привет! Это к тебе обращают свои молитвы стыдливые девственницы, дабы ты развязал их пояс, которого так долго не касалась мужская рука. Это к тебе взывает супруга, моля о том, чтобы нерв ее мужа был напряжён и готов к бою. Привет тебе, Приап, отец наш, привет!»

Теренция положила на столик три медные монеты, зажатые до времени в потной руке – богу-покровителю супружеского дома и душам семейных предков. Третью монетку она завтра пожертвует на перекрёстке дорог, отдаст первому прохожему.

Обессиленная обрядами, Теренция смиренно позволила Марку развязать на поясе «геркулесовы узлы». Супруги призвали в помощь богиню Конкордию, покровительницу семьи, попросили согласия и мира в браке и возлегли на ложе. И Конкордия неслышно расправила над молодыми супругами божественные крылья…

А за дверью супружеской спальни мужчины из родни Марка трясли корзинку с орехами, шумно гремели, весело призывали молодого мужа «быстрее расколоть спелый орех»…

К вечеру следующего дня в супружеском доме собрались близкие друзья Марка. За праздничным ужином он представил Теренцию уже супругой. Одетая в дорогую столу с поясом под грудью, украшенную плиссированной оборкой внизу и каймой по воротнику и проймам, она впервые исполняла обязанности хозяйки. Голову украшала причёска замужней женщины: длинные волосы, разделённые прямым пробором, уложены сзади в тугой объёмный пучок. Сегодня и в последующие дни за обеденным столом она будет сидеть рядом с супругом, проявляя особенную обходительность в манерах и разговорах. Однако, согласно римской морали, ей запрещалось пить вино.

* * *

Совместная жизнь Марка и Теренции, их брачный союз держался на практическом расчёте с обеих сторон. Теренция принесла в дом мужа огромное приданое, что позволило Марку проводить досуг в своё удовольствие, заниматься поэзией, наукой и любимой философией, а родственные связи с Варроном и его богатой роднёй дали Цицерону как адвокату выгодные знакомства среди аристократической верхушки. Появились богатые клиенты. Его приглашали в дома известных политиков и ораторов, что открывало прекрасные перспективы для занятия государственных должностей.

Задумывая рождение первого ребёнка, Марк придерживался советов Пифагора, говорившего ученикам, что «при подготовке к деторождению супругам необходимо вести разумный и здоровый образ жизни, отказавшись от несвоевременного и обильного употребления пищи, а также такой пищи, от которой ухудшаются телесные свойства».

Через год Теренция родила дочь Туллию, милое сердцу существо. О том, что жена забеременела, Марк узнал из сновидения: приснился постельный тюфяк, набитый не шерстью, а пшеницей. Жрец растолковал, что «тюфяк – это жена, а зерно – мужское семя»…

Едва он взглянул на дочь, сразу влюбился в неё. Безумно! Остальные чувства и все привязанности были отодвинуты нежной любовью к милой дочурке.

По этой причине Марк не обращал внимания на странности в поведении супруги. Теренция оказалась не в меру честолюбива, вмешивалась в дела супруга, настоятельно убеждая поступать, как она предлагала. А когда однажды ему это надоело и он выразил недовольство, Теренция неожиданно резко возразила:

– Я вошла в твой дом не для того, чтобы, словно наложница, разделять с тобой стол и постель, но чтобы участвовать во всех твоих радостях и печалях. Ты будешь мне безупречным супругом, а я, чтобы доказать свою благодарность, понесу с тобой вместе сокровенную муку и заботу, требующую твоего полного доверия ко мне.

Теренция оказалась женщиной практичной, интересовалась не только домашним хозяйством, с чем неплохо справлялась, но ещё и рискованным зарабатыванием денег, например ростовщичеством, спекуляцией, приобретением на торгах конфискованного по судебным решениям имущества с целью выгодной продажи, также земельных наделов у разорённых владельцев. Порой она была тверда, как скала, скупа и прижимиста, а он был щедр, мягок и великодушен, нерасчетлив в финансовых вопросах. Его деятельность ограничивалась адвокатскими делами, нередко забывая об обращении к богам, Теренция с презрением относилась ко всему, чем занимался муж, проявляя религиозное рвение. Не желая спорить «из-за всякой ерунды», занятый делами, он позволял ей заниматься домом так, как она хотела. И Теренция это делала с удовольствием. Но говорили, что добротой и кротостью не отличалась и вдобавок крепко держала мужа в руках.

Если Теренция требовала внимания со стороны мужа, он рассматривал её поведение как посягательство на свою свободу. Удивительно, Марк ничего оскорбительного для себя с её стороны не замечал, а когда брат Квинт спросил, почему он терпит подобное отношение, отшутился словами Сократа:

– Мне достаточно, что Теренция рожает мне детей. Вот почему меня не раздражает её гусиный гогот. А к ругани её отношусь, как к вечному скрипу колеса!

Марк не скрывал от посторонних людей любви к дочери – Туллии. Однажды ему довелось вести дело по обвинению государственного должностного лица, претора, умышленно лишившего детей, оставшихся без родителя, законного наследства. Наиболее чувственные слова Цицерон вложил в заключительную часть выступления, когда говорил о мальчике и маленькой девочке. Все стали свидетелями, как задрожал его голос, увидели, как глаза наполнились искренними слезами.

– Подумайте! – воскликнул он, обращаясь к заседателям. – Этот человек разорил, обесчестил ребёнка, девочку! Что есть ещё ужаснее, возмутительнее! Отныне его нельзя называть человеком!

Адвокат сердечно поделился с судьями, что у него есть дочь, и он любит её.

– Вы должны понять мои чувства. Я надеюсь, что вы вместе со мной разделяете моё возмущение! Ведь дочь – это всё, что есть самого приятного для отца, самого дорогого сердцу, она самый достойный предмет нашей заботы и любви, – завершил выступление Цицерон.

Его взволнованная речь тронула чувства судей. Доказательства должностных преступлений, которые он подавал с наглядностью и с таким гневом, что суд не мог принять иного решения, как обвинить претора в незаконных деяниях. Ему присудили выплатить огромный штраф, отчего он потерял почти всё состояние.

Тироновы значки

Возвращаясь после судебных заседаний, товарищеских посиделок и деловых встреч, Марк каждый день поступал, как наставлял своих учеников великий Пифагор: «…прежде чем заснуть, следует вспомнить, как прожил день, в чём провинился, что сделал, что мог совершить и чего не исполнил и какой долг не успел отдать… Просыпаясь утром, спросить себя: «Что я сегодня сделаю?» Это даёт ощутимые результаты, успеешь многое сделать, и с успехом.

У Цицерона появилась нужда спрашивать совета у кого-то из близких людей, кому бы доверял как себе, делиться намерениями и чувствами. Таковым оказался Тит Помпоний Аттик, дорогой его сердцу человек. Писать ему обстоятельные и подробнейшие письма по каждому случаю для Марка вскоре стало привычным занятием. Не исполнив «ритуал», он долго не засыпал. Нередко в постели, вспомнив, что сегодня не отписал другу весточку, садился за письмо Аттику, чтобы с утра отправить каким– то образом в Афины. В письмах к нему откровенничал, высказывал сомнения, говорил о болезнях и настроении, жаловался на противников. Но, главное, ожидал сочувствия, без которого не мыслил свою с ним дружбу, настоятельно предлагая другу «войти в его душевное состояние».

Переписка с Помпонием становилась неотделимой частью адвокатской практики и в дополнение творческой составляющей жизни. Короткого изложения мыслей не получалось, письма сочинялись, как литературное произведение, с особой тщательностью, оттого выходили длинными и пространными. Под натиском неразрешимых, на первый взгляд, проблем Марк отправлял другу одно письмо и в тот же день садился за следующее послание, заполняя его новыми страхами и сомнениями. Иной раз Аттик получал по три письма за день, написанных в перерывах между судебными заседаниями, на прогулке в саду, в коляске или в таберне в ожидании заказанного кушанья. Но чаще дома в столовой, где он диктовал секретарю в промежутках перемен блюд.

Однажды Марк засомневался, в чём показатель таланта судебного оратора – глубокое жадное молчание аудитории или крики восторга, взрыв аплодисментов? Ведь молчание – самое трудное испытание для человека, произнёсшего страстную речь перед ними. Два месяца прождал ответ:

«Друг мой! Тебе будет хуже, когда публика не заинтересуется твоим выступлением. Если они заскучают, могут разразиться хохотом и долго перешёптываться между собой или даже протестовать и во время речи произвести невообразимый шум… Вот будет беда! А в остальном сейчас ты, как и в другое время, прав!»…

Подобным образом Помпоний Аттик с привычным добродушием сполна и продуманно отвечал на все письма друга – Марка Цицерона.

* * *

Цицерон давно понял, что адвокату прежде всего необходимо иметь хорошую, а лучше – отличную память. Судебный процесс часто затягивается на длительное время. Излагая свою позицию, оратору приходится удерживать в памяти домашнюю заготовку выступления. Зачитывать речи на суде запрещалось! Цицерон не жаловался на плохую память, но приходилось запоминать огромный объём доказательного материала, показаний свидетелей, имена и содержание копий документов. Решение проблемы пришло само собой…

В Афинах он впервые услышал имя Метродора из Скепсиса, обладавшего, как утверждали, необыкновенной памятью. Знаменитый ритор дословно повторял беседу, которую вели по очереди несколько человек! Марк узнал, что Метродор действовал по системе запоминания речи, событий и обстоятельств «по методу Симонида».

По легенде, поэта пригласили на пирушку, где присутствовало много гостей. В разгар застолья Симонид по надобности вышел из помещения, и в этот момент обрушился потолок. Все участники погибли. После разбора завалов многие тела остались неопознанными. Симонид помогал родственникам, подтверждая, где кто сидел, на основании образных деталей, по памяти. Печальный опыт неожиданно привёл поэта к созданию так называемого «метода локусов (мест)», иначе – «системы организации памяти как своеобразного театра». В дальнейшем Симонид использовал его для запоминания собственных текстов и литературных произведений других авторов, удивляя окружающих отличной памятью.

Развивая метод Симонида, Метродор создал свой оригинальный способ запоминания – «зодиак», где было «триста и ещё шестьдесят мест в двенадцати небесных знаках, через которые проходит Солнце». Если у Симонида память опиралась на местонахождение пирующих гостей в ограниченном пространстве зала, Метродор использовал астрологические образы в качестве точек, придающих упорядоченность для запоминания текстов. В его мозгу появлялась своеобразная «запись», похожая на ту, как человек фиксирует письмена на восковой табличке. Система Метродора показала поразительные возможности человеческой памяти, что для непосвящённых в тайны мозга казалось если не чудом, то колдовством или магией.

Цицерон мечтал встретиться с Метродором в Греции, но философ длительное время находился при дворе царя Митридата Понтийского, где играл значительную политическую и культурную роль. Успел написать историческое сочинение о войнах Митридата с римлянами и прослыл ненавистником Рима.

Цицерону пришлось самостоятельно осваивать оба метода. Он понимал, что память – хранилище всех познаний, и если обдуманные слова не попадут в хранилище его памяти, они пропадут. Для запоминания текста значительного объёма он проговаривал всю заготовку дома, вышагивая из помещения в помещение. Выходил на террасу, в сад или во внутренний двор, по ходу запоминая предметы, мебель, вещи и при этом связывая с ними и закрепляя в голове этапы и разделы будущей речи. После, выступая на Форуме или в суде, мысленно перемещался по дому, повторяя свои шаги по веранде или тропинке в саду, «собирая в цепочку звенья разбросанных на ходу вещей-слов»…

Вместе с наследством Цицерону достались рабы, к которым с юности относился как к членам своей семьи, неизменно проявлял внимание и заботу. Среди рабов был ребёнок, Тирон, болезненный, но смышлёный и, как оказалось, восприимчивый к знаниям. Заметив достоинства и рвение мальчика, Цицерон сам выучил его грамоте, определив обязанности домашнего секретаря.

Тирон оправдал надежды хозяина. Из любознательного раба получился образованный помощник, в общении скромный, предупредительный, приветливый. Цицерон настолько привык к его участию в своих делах, что считал младшим другом. «Трудно представить существо более нравственно чистое, чем этот юноша», – писал он Помпонию Аттику.

Цицерон, на редкость неаккуратный в бытовых мелочах, часто забывал, где что у него лежит. Тирон всё помнил, находил любую «потерянную» вещь в доме. После работы хозяина в кабинете царил хаос; секретарь ловко восстанавливал прежний порядок. Основное, Тирон научился разбираться в его записях – а почерк Цицерон имел ужасный! К тому же ещё привычно зачеркивал почти весь первоначальный текст, писал сверху, снова зачеркивал и делал вставки на полях в таких местах, что было трудно догадаться, к чему эти слова относятся. Цицерон часто не мог разобрать собственноручно написанную речь, а когда ему показывали текст, просил разобраться в этом «лабиринте» Тирона.

Учёный помощник, молодой раб, приводил в порядок заготовки речей Цицерона, шаг за шагом угадывал слово за словом, предложение за предложением. Его руками, острым глазом и головой рукописи хозяина возрождались. Со временем Тирон научился редактировать его тексты, уточнял цитаты и устранял погрешности, неизбежные в громоздкой и сложной работе известного адвоката.

Цицерон приучал Тирона писать за него частные письма, был доволен результатом. Диктовал, а секретарь старался успевать записывать – как мог, но близко к истине. Со временем опыт общения с Цицероном подсказал Тирону великолепную идею – усовершенствовать своё искусство писца. Но как передать речь оратора, успеть записать её целиком, слово в слово, а не ухватить общий смысл сказанного? Цицерон говорил стремительно, его речь изливалась безостановочно и долго, как речной поток. А Тирону приходилось успевать с записью…

Тирон придумал для себя особенные символы, обозначавшие у него целые слова и короткие, часто повторяющиеся фразы. У него получилось! После этого символы множились, но записи речей стали точными.

С тех пор Тирон сопровождал Цицерона, когда ему предстояло где-либо выступать. Сидя на скамье или примостившись где-нибудь на камне, секретарь, не поднимая головы, слушал речь и изображал стилом придуманные им «кружочки и крючочки»[21], по которым позднее «оживлял на слух» каждое прежде произнесенное слово оратора.

Тирон оказался настоящей находкой для Цицерона. Он сделался образованнейшим человеком. У него появилось горячее желание писать стихи. И Цицерон горячо одобрил его намерение; раб осмелел и стал пробовать писать трагедии в духе Софокла. Цицерон пришёл в восторг и расхвалил его до небес. Затем Тирон взялся разбирать и комментировать научные труды древних греческих и римских авторов. Но если в жизни Тирон имел характер робкий, застенчивый, то в своих сочинениях показался смелым, даже дерзким. Критиковал ораторов старого времени, к примеру, «самого Катона Старшего, который в глазах римлян был окружён ореолом святости». Все эти прославленные мудрецы древности казались ему ничтожными и жалкими рядом с его великим господином.

Глава четырнадцатая

Первая ступень

Зов роскоши

Семьсот лет Рим воевал за выживание и непременно прирастал землями соседних государств и племён. На «законных основаниях» грабил завоеванные народы, отнимал богатства, позволяя своим военачальникам купаться в славе и почёте, праздновать многодневные триумфы. Все римские граждане – аристократы и всадники, земледельцы, ремесленники и последний плебей – все жаждали очередного военного похода против нового врага не только из любви к отечеству. Контрибуции, рабы и материальные ценности, попадавшие в Рим после очередной победной войны, позволяли римлянам не только избегать нужды, но и исполнять неутолимые желания. Людей захватывала неуёмная страсть к наживе, они постоянно желали обогащения, пока не оказались во власти этой болезненной страсти, ибо всё ложное не имеет границ. Не зря мудрецы говорили, что беден не тот, у кого мало имущества и денег, а тот, кому мало того, что у него уже есть.

* * *

Воспитанный в патриархальных традициях Арпина, где главным источником благосостояния почиталась бережливость, Марк Цицерон первоначально так и определял размер своего имущественного состояния – не доходами с имения, а образом жизни, привычками. Он не испытывал стремления к обогащению и не был расточительным. Однако женитьба на Теренции, представительнице зажиточного рода, и в связи с этим новое положение в обществе заставили начинающего семьянина пересматривать прежние взгляды. И с каким бы презрением Марк ни отворачивался от пороков высшего общества, жизнь заставляла разменивать собственные убеждения на честолюбивые вожделения.

Природа не навязывает людям ни одного порока, все рождаются незапятнанными и свободными. Природа разместила над людьми Небо, а золото и серебро упрятала глубоко в недрах, чтобы человек видел восход и закат, и плавный ход мчащейся Вселенной, днём открывающей взору земное, а ночью небесное движенье светил, и всё прочее, достойное восхищения. Но люди сами, раскидав груды земли, извлекают на свет и золото, и серебро, выкапывают и причину, и орудие своей гибели. Металлы, очищенные от грязи, сияют на солнце, но душу человека продолжают пачкать…

Вначале Цицерон с огорчением воспринял действительность, когда, живя среди испорченных богатством людей, он должен будет подражать им и осознавать, что поступает дурно. Не мог поступать иначе, но тешился надеждой, что душа его при этом остаётся чистой и светлой…

Цицерона терзали сомнения. В поисках ответа он обращался в письмах к Аттику. Удивлялся, что римляне не столько любят самое богатство, как то, что за это богатство называют себя счастливыми. Набитый золотом и слоновой костью дом ни на что не годится, если всем этим богатством никто из посторонних не будет восхищаться. Никто не задумывается, что богатые приобретают столько бесполезных, но дорогих вещей только потому, что они есть у других. Написал Аттику как думал:

«…Греческие мудрецы говорили, что настоящее богатство есть только в богатстве души; всё остальное таит немало печалей. Чем богаче человек, тем он больше озабочен, как бы уберечь богатство от завистников. Богач похож, скорее, на пчелу, бездумно наполняющую соты в улье: ей лишь работа, а мёд достается другим… Я бы не хотел уподобляться такой пчеле, хочу добывать состояние честным путём…»

Ответ Аттика показался Марку слишком откровенным, заставил задуматься:

«…Ты наивен, друг Марк, если надеешься обрести свою обеспеченность честно, когда это приобретается любым способом. И тебе будет трудно не развратиться, живя под одной кровлей с богатством. Человек – существо алчное, сколько бы ни накопил золота, будет тосковать по лишней монете. И сколько бы ни стяжал почестей человек тщеславный, он будет томиться по новым и новым отличиям. Ты спросишь, что делать, чтобы прекратить это зло? Уничтожить деньги! Но для этого необходимо уничтожить войны. Дерзай, друг!»

В конце письма Аттик добавил несколько слов:

«…Но если в своём доме ты станешь пользоваться серебряной утварью как глиняной, а глиняной, как серебряной, в моих глазах будешь велик».

Пришлось Марку состязаться с другом в знании кинической мудрости:

«…Деньги ещё никого не сделали богатым, – наоборот, каждого они делают ещё жаднее до денег. Но как устранить это зло, если тех, кто с деньгами, изначально подгоняет попутный ветер? Даже Фортуной они правят по воле своей! Кто имеет много денег, тот желает их иметь еще больше, а людям требуется всего-то довольствоваться малым! Нет же разницы, положишь ты больного на деревянную кровать или же на золотую? От врача всё зависит и от лекарства. Вот почему я буду стремиться к умеренности, наполняя богатством свою душу, а не сундук. Ничто так не способствует умеренности во всём, как часто приходящие мысли о краткости нашей жизни…»

* * *

Довольствоваться малым в кругу своего общества, как намеревался Цицерон, не получалось. Несмотря на завещание предков оставаться сдержанными в чувствах и жить скромно, римляне не избежали соблазнов, изменили своё отношение к роскоши, домашнему быту и досугу. Появилась потребность в предметах искусства, способных украсить не только жилища, но и целые города. Политики, полководцы, государственные деятели жаждали иметь уникальные художественные ценности – статуи, вазы, картины, личные библиотеки с произведениями древних мудрецов, философов, поэтов и писателей.

Интерьеры домов зажиточных граждан заполнялись произведениями высокого искусства, но обладание ими часто свидетельствовало не о вкусах хозяина дома, а о материальном положении и социальном статусе. Со временем приток произведений искусства в Рим увеличился, прежде всего после ограбления Коринфа, Пергамского царства. В римских храмах и жилых домах стали появляться золотые и серебряные изделия высочайшего ювелирного мастерства, вазы из драгоценных металлов, статуи работы знаменитых мастеров Родоса и в целом Греции, стран Малой Азии и Востока. Многие военачальники и государственные деятели, разбогатевшие на войне, стали страстными коллекционерами предметов старины. Каждый мечтал добыть, купить самую ценную вещь – статую, вазу или картину – и разместить в собственном атриуме или перистиле на обозрение гостям. Спрос рождал предложение – появились изумительные копии, сделанные так, что вторая вещь являлась зеркальным отражением первой. Это позволяло располагать статуи в противоположных углах проходов и комнат.

* * *

После женитьбы у Цицерона отпала необходимость экономить деньги «на жизнь», а доходы с имений Теренции и рента с денежной составляющей приданого позволяли не оставаться в стороне от модного увлечения роскошью. Частые приглашения Марка как адвоката защищать интересы богатых клиентов позволили ему заметно улучшить финансовое благополучие. Появился денежный достаток, негласный из-за действовавшей налоговой системы. Знакомый с произведениями греческого искусства ещё с учёбы в Афинах, Цицерон увлёкся приобретением подлинных мраморных и бронзовых статуй, картин и ваз, столовых приборов из серебра, ценимых в Греции. Молодой оратор совершал покупки с пониманием, приобретал подлинные ценности, отличая их от копий и обычных поделок. Отказаться от своего увлечения он уже не мог, хотя эта часть его интеллектуальной деятельности требовала огромных денежных вложений.

Из доходов от адвокатской деятельности он сделал первое приобретение недвижимого имущества – неподалёку от родительского дома в Арпине купил поместье, правда, доведённое прежним владельцем почти до разрухи. Пришлось немало потратиться, прихватив средства из приданого жены. Теренция не возражала, поскольку любила приобретения в виде имений. Не прошло и полугода, как новый дом превратился в удобное место, где Марк почувствовал себя в полном покое и уединении. Позже прикупил соседнюю пустошь, землю приспособил под виноградник и обширный плодовый сад, где ради душевного спокойствия и удовольствия каждую весну распоряжался посадками.

Зная о скромном достатке брата Квинта, Марк передал ему римский дом, оставленный отцом в наследство и, несмотря на требование Теренции, компенсации не попросил.

Честная амбиция

Женитьба на Теренции позволила Цицерону расширить круг общения с людьми, имеющими влияние на политическую жизнь Рима, на власть. В делах, связанных с судебным производством, появилась уверенность в победе, что в свою очередь подтолкнуло к мыслям приносить пользу республике на государственном поприще. Репутация известного «защитника униженных и оскорблённых граждан» позволяла надеяться на реализацию личных амбиций. Последним аргументом, отбросившим сомнения, стал сон: он ехал в коляске, запряжённой… людьми. Толкование сновидения могло быть одно – ему открывалась дорога на просторы государственной власти.

В Римской республике, что означало «общее дело», любой гражданин имел право или почётную обязанность занимать ту или иную административную должность, служить отечеству и римскому народу. Поскольку управление сложным государственным устройством требовало немало должностей, граждане с правом избирательного голоса, квириты, ежегодно собирались на Марсовом поле, чтобы избрать лучшего из кандидатов.

Как правило, избрание кандидата на вожделённую должность происходило по накатанной колее – кто из соперников больше других обещал всяческих благ, тот, очевидно, и победит. Каждый из претендентов ходил среди римлян, пришедших на Собрание, совершая амбицию, означавшее «хождение вокруг», пожимал руки всем подряд, обещая всяческие выгоды народу от своего избрания. Квириты воочию видели «своего человека», слышали обещания. Им ничего не оставалось, как отдать за него свои голоса.

Продвижение от первой административной должности к высшей ступени власти определялось понятием «карьера» – «путь повозки» («кар» – повозка). Попав однажды в структуру государственной власти, как в колею, римлянин продвигался дальше вплоть до Сената, высшего законодательного органа. И «путь к должности», то есть гонор, зависел, по закону, только от его усердия и честности.

Должность квестора находилась на первой ступени служебной лестницы. За ней шли эдил, трибун, претор, и только после их прохождения избирались на высшую должность в республике – консула. В римской армии существовала похожая система повышения в воинских званиях – от рядового гастата до главнокомандующего.

* * *

Поскольку Марк Цицерон по возрасту и общественному положению мог претендовать только на должность квестора («тот, кто разыскивает»), он подал в магистрат заявление за двадцать дней до выборов. Со стороны представителя муниципалитета допускался внешний осмотр претендента, имея в виду необходимость наличия у того хорошего здоровья и безупречного телосложения.

В обязанности квестора входил контроль финансовых поступлений от римских областей в казну. Как официальный представитель Рима в статусе государственного обвинителя квестор присутствовал на судебных процессах в подконтрольной ему провинции.

В назначенный римским муниципалитетом день жрецы-гадатели, авгуры, узнавали расположение богов к выборам, для чего выносили на площадь клетки со священными курами. Насыпав зерна, открывали клетки и наблюдали за проголодавшимися птицами: когда куры жадно клевали зёрна, это было добрым знаком.

На городскую стену поднялся военный музыкант, мощным зовом боевой трубы привлекая внимание жителей Рима. На древке поднялось красное знамя – цвет римского войска, означавшее призыв квиритов к сбору на Марсовом поле. Цицерон, облачённый в белую тогу кандида, объятый трепетным смятением, в сопровождении друзей и сторонников направился на Собрание.

Жрецы совершили жертвоприношение богу-воителю Марсу. Главный распорядитель омыл руки водой из родника, истекающего из-под корней священного дуба. Глашатай потребовал тишины:

– Пусть все придержат языки!

К алтарю подвели белого барана. Людское море погрузилось в молчание… Украшенное лентами и цветочными венками животное вело себя спокойно, что означало – боги принимают жертву…

У алтаря появился консул – сегодня он председатель Народного собрания; из общей массы его выделял пурпурный плащ, высокие кожаные сапоги-крепиды и окружение из двенадцати ликторов с секирами и фашинами, связками прутьев. Он обратился к народу:

– Сегодня от вас, римляне, зависит не только судьба кандидатов, но и судьба республики. Пусть всё пройдёт отменно, благоприятно, счастливо, удачно! Приступайте к выборам!

Со всех сторон послышались призывы к началу Собрания. Долго обсуждать кандидатов не пришлось – имена были известны заранее. О них много дней говорили на Форуме, в табернах, рыночных площадях и в застольях.

В сопровождении ближайшей родни, друзей и сторонников Марк Цицерон начал амбицию – хождение среди избирателей. Он громким голосом произносил своё имя, перечислял заслуги на адвокатском поприще, сообщал, сколько защитил безвинно привлечённых к суду граждан, и заверял, что будет добросовестно служить римскому народу. Успевал приветливо общаться с незнакомыми людьми, здоровался за руку и заглядывал в глаза.

Прозвучали команды, призывающие квиритов группироваться «по центуриям» – «избирательным участкам», куда мужчины прописывались по имущественному принципу, цензу. Людское море всколыхнулось будто под натиском резкого порыва ветра – избиратели пошли, каждый к своей центурии, где выстроились в очередь на голосование.

Каждая центурия имела по одному голосу, независимо от того, сколько в настоящий момент сюда пришло людей. Голосование происходило открыто… Выборщики от центурий проходили к обозначенному месту, огороженному плетнём, что напоминало загоны для овец. В плетнях имелись проходы, к которым вели узенькие мостики. По мостику мог пройти только один человек. В конце каждого мостика стоял контролёр, спрашивал каждого проходящего: «За кого?» – и на табличке делал отметки.

Во время голосования и подсчёта, понимая, что от этого зависит его будущее, Марк испытал страх, что может проиграть, но надежда на победу всё равно присутствовала.

Всё обошлось. В Риме многие уже знали Цицерона по адвокатской практике как «друга обвиняемых». Он заслужил признание многих квиритов. Дали знать о себе громкие судебные процессы, выигранные Цицероном у самых известных судебных ораторов.

По результатам выборов он получил должность квестора. В этот день избирали сразу тринадцать квесторов – по числу римских провинций в Италии. Но сейчас была середина лета, а служба начиналась с первых чисел последнего месяца года, с декабря. Тринадцать квесторов бросали жребий, кому и где служить отечеству. Двое оставались следить за состоянием казны в Риме, остальные отправлялись на периферию. Они отвечали на местах за поставку хлеба в Рим и морскую торговлю, вели инспекционные надзоры за природоохранным состоянием лесов и нагорных пастбищ.

На Сицилии

У римлян во все времена складывались непростые отношения с провинциями. Негласно их называли «поместьями римского народа», поскольку отсюда ежегодно в Рим уходила десятая часть любого урожая.

По жребию Цицерону досталась Сицилия, основной поставщик пшеницы и продовольствия в республику. Островная местность с благодатным климатом, мирным населением и достаточными природными ресурсами давно привлекала внимание Рима. В результате безуспешных для себя войн с Римом сицилийцы утратили независимость и с этого времени безропотно отдавали всё, что требовал победитель.

Марк радовался назначению не только из-за возможности испытать собственные деловые качества. Его притягивала история крупнейшего острова в Средиземноморье. Но ему не повезло – на Сицилию обрушилась засуха – нередкое событие. Урожай зерновых не уродился, но от должностного лица доводы не принимались. В обязанности квестора оставалась поставка пшеницы в прежних объёмах.

Сицилийцы увидели Марка Цицерона в тоге белого цвета и сапогах до колен, кальцеях. Отсутствовали украшения, какими «грешили» прежние представители официального Рима. Тогу носил он без римской надменности, сапоги же находил не совсем удобными – при продолжительной ходьбе уставал. Без необходимости не надевал, влезая в привычные греческие сандалии, чем удивлял местных жителей.

На Сицилийской земле Цицерон повёл себя иначе, чем прежние квесторы и вообще римские администраторы. Со всеми общался деликатно, не превышал полномочий, дозволенных законом. С должниками разрешал проблемы не грубыми окриками и судебным произволом, а по справедливости. Часто проникался состраданием к чужим бедам. Если председательствовал в судах, не повышал голоса, прощал человека, когда вина его признавалась несущественной. И предельно ответственно относился к главному должностному поручению – снабжению Рима продовольствием. Не спал и не отдыхал, но добивался нужного результата.

Поначалу сицилийцы встретили его настороженно, недружелюбно, но по истечению времени отношение изменилось. Цицерон не давал повода обвинить себя ни в чём, чем грешили прежние должностные лица официального Рима – ни в казнокрадстве, ни во взяточничестве. Непрактичный и медлительный по характеру, Цицерон раскрылся с неожиданной стороны. Сохраняя разумное и деликатное общение с населением и необыкновенную порядочность, он показал себя эффективным администратором.

Говорил он на чистейшем аттическом диалекте прирождённого афинянина, был на редкость обходительным и остроумным собеседником. Однажды познакомившись с человеком, Цицерон старался выяснить больше сведений и ещё долго помнил имена и обстоятельства, при которых они встречались.

Чтобы лучше ознакомиться с вверенной ему провинцией, новый квестор начал… с путешествия по Сицилии. А в поездках не пользовался законным правом тратить казённые деньги, не злоупотреблял должностными правами, часто отказываясь от бесплатных услуг и подарков сицилийцев. За всё платил из своих средств, чем поражал воображение населения, но прежде всего собственных помощников и управленческий персонал.

Уже в начале службы Марк с воодушевлением сообщал Аттику, что у него появились друзья из сицилийцев:

«…Мне это нравится! Я уверен, что каждый представитель римской власти, наверное, и наместник в любой провинции обязан так поступать. Недопустимо, чтобы государственный муж легкомысленно пренебрегал знакомством с согражданами».

С братом Квинтом тоже делился соображениями по поводу отношения к местному населению:

«Со всеми обходиться ласково… Наместник обязан любить тех, кого Сенат и римский народ поручили его верности и отдали под его власть. Оберегать их, желая увидеть счастливыми. Если бы мне выпал жребий управлять африканцами, испанцами, галлами или свирепыми варварскими племенами – всё равно, – моя гуманность велела бы мне заботиться об их благе, неусыпно думать об их пользе и благополучии. Когда мы поставлены управлять народом, прежде должны проявить гуманность».

* * *

Двенадцать месяцев длилась квестура Цицерона. Несмотря на объективные трудности, он не сорвал ни одного поручения Рима. При этом не допустил притеснения населения и недовольства его действиями. Свою роль сыграло требование Цицерона к скупщикам зерна – в расчётах с хлебопашцами соблюдать честность и добросовестность, за нарушения карал виновных по закону.

Помимо поставок продовольствия Марку пришлось вести учёт расходов всех римских чиновников на Сицилии. Он отвечал за денежные поступления в казну, взимание налогов и податей с населения, следил за средствами от аренды государственных земель и мастерских, рудников и каменоломен. Осуществлял финансовый контроль государственной монополии на соль, следил за взысканием штрафов по судебным решениям в пользу Рима, отвечал за продажу конфискованного имущества и поступления в казну по «добровольным» завещаниям умерших жителей Сицилии.

У Цицерона имелись ещё другие обязанности: он «отвечал головой» за честную продажу государственного имущества, производил денежные выплаты по договорам, контрактам и обязательствам Рима перед другой стороной. Заботился об установке и ремонте общественных памятников и обеспечении продовольствием иноземных послов. Денежные средства, собранные при участии Цицерона на Сицилии, доставлялись в Рим с обеспечением охранных мероприятий с его стороны. За каждую монету квестор отчитывался перед Сенатом.

Встреча с Архимедом

При всей занятости Марк успевал познавать историю Сицилии, мир совершено новых для него людей. В отличие от многих римлян, не проявлявших интереса к чужой культуре, он удовлетворял собственную любознательность. Большой остров с миролюбивым населением подходил для этой цели.

Как в любом путешествии по чужой стране, у Марку встречались трудности, ему досаждали местные «убитые» дороги. Практичные римляне по всей Италии прокладывали проезжие дороги мощённые камнем, а на Сицилии передвижение в повозках вызывало большие неудобства из-за полного отсутствия внимания к дорогам. Но Цицерон мужественно переносил невзгоды ради посещения очередного древнего храма, восхищаясь его красотой. Сицилийцы замечали заинтересованность квестора в предметах искусства, предлагали в дар, но он отказывался, говорил, что ему достаточно зрительно обогащать душу. Он посетил «луг, с которого Аид похитил Персефону», в другом месте заглянул в пещеру, «где обитал Полифем, который удерживал Одиссея со спутниками, чтобы съесть».

Главный город Сиракузы поразил Марка мощью стен, которые начинались в морском прибое. В непогоду волны с яростью устремляются вверх, цепляясь пенными гребнями сторожевых башен. Когда квестор спрашивал сиракузцев, чем в своей истории они гордятся, услышал имя тирана Дионисия, правившего Сиракузами сорок лет. Говорили о нём чуть ли не с восхищением, а всё оттого, что при нём существовал могучий флот «Союза греческих городов», позволявший торговать в Средиземноморье всем государствам без опасения быть ограбленными пиратами или врагами. Сейчас всё – в прошлом! Рим попрал суверенитет гордых Сиракуз и в целом Сицилии…

Посидоний на Родосе упоминал Архимеда, жителя Сиракуз, как учёного математика и непревзойдённого механика. Погиб он от меча римского воина при захвате города. В Сиракузах Марк захотел посетить могилу, хотя надежды найти её было немного. Жизнь Архимеда трагически оборвалась сто пятьдесят лет назад.

Кого только ни спрашивал Цицерон, ему отвечали, что не слышали о таком человеке или не знают, где он похоронен. Но Марк подумал, что сам найдёт, поскольку знает особые приметы могильника. Посидоний говорил, что на стеле Архимеда обозначены математические элементы – «сфера и цилиндр», символ определения формулы для вычисления площади и объёма геометрических фигур. По сути, именно она явилась высшим достижением в жизни великого грека!

Местные указали направление на кладбище – сразу за городскими воротами.

Всё заросло травой и кустарником, могилы едва угадывались по покосившимся каменным плитам и провалившейся земле. Редкие оливы с искривлёнными от старости потемневшими стволами напоминали мрачных охранников подземного царства Аида. По замшелым валунам сновали юркие ящерицы и ускользающие от людей чёрные аспиды. Всё вокруг говорило о забвении…

Перед походом в «город мёртвых» Марку всё же удалось нанять двух сиракузцев для сопровождения. Между ними распределил зоны поиска, предложил найти «ту самую» приметную каменную стелу. Ходили по кругу, постепенно смещаясь к центру кладбища. Нещадно палило солнце, но благодаря обещанному вознаграждению местные жители не прекращали поиск. Когда казалось, время убили зря, Марк услышал крики одного из проводников. Он показал на холмик с терновым кустом.

– Здесь, – почему-то прошептал проводник.

Марк решительно протиснулся ближе и рассмотрел невысокую колонну с шаром и цилиндром наверху! Потёр руками почерневший мрамор… На едва заметной поверхности прочитал по-гречески: «Архимед»…

Крайне возбуждённый, усталый и счастливый, Марк возвратился в город. В доме, где остановился на ночлег, забыв умыться с дороги и отобедать, поспешил сообщить в письме Помпонию Аттику:

«…Мне стыдно за то, что я римлянин, оттого что другой римлянин по имени Марцелл, великий военачальник, имевший благородное поведение и греческую образованность, не сохранил жизнь необыкновенному человеку, каким являлся Архимед. Марцелла не оправдывает даже казнь воина, убившего Архимеда во дворе собственного дома, и то, что приказал не трогать дом и имущество Архимеда, оказал всяческие милости его семье, и в память о нём заказал великолепный надгробный памятник».

Со всеми подробностями и в самом красочном виде сообщил, с каким трудом отыскал могилу Архимеда, а в конце письма не удержался от похвалы самому себе:

«…Таким образом, знаменитейшая, а некогда и ученейшая Греция полностью забыла бы могилу самого мудрого из своих граждан, если бы её не показал грекам Марк Туллий Цицерон, римлянин из Арпина…»

* * *

На квесторской службе Марк ощутил себя счастливым человеком. Его духовную натуру возвышало добросовестное служение римскому народу. Он искренне гордился собственными успехами в поставке продовольствия в Рим и, в свою очередь, полагал, что римский народ о нём помнит, знает, чем он занимается на Сицилии, и за это благодарен. Неожиданностью оказалась встреча на обратном пути с давним приятелем в Путеолах, куда римляне приезжали на тёплые источники. Приятель обрадовался, увидев его, и спросил:

– О, Марк, что нового в Риме?

Цицерон смутился, но ответил:

– Я был в провинции.

– Очевидно, в Африке? – обрадовался приятель.

– Нет, – проронил Марк уже с досадой.

– Да где же ты был, друг мой, всё это время? – спросил тот с удивлением, на что Марк ответил уже почти сердито:

– На Сицилии!

После расставания с приятелем Цицерон впал в уныние. Вечером написал Аттику:

«…Признаюсь тебе, друг мой, я убедился, что римский народ имеет весьма тупой слух при остром зрении. Отныне я перестаю заботиться о том, что люди обо мне говорят и слышат. Я буду жить постоянно в городе, на виду у граждан, чтобы держаться ближе к Форуму».

Глава пятнадцатая

Государственный обвинитель

Пойти против Верреса

Цицерону тридцать три года. Окрылённый успехами на Сицилии, он вновь погрузился в привычную обстановку судебных процессов и деловых встреч на Форуме. Его узнавали, подходили, просили помощи и совета, и он отзывался, был доступен каждому римлянину. Впереди ожидало соискание очередной государственной должности – эдила.

В предвыборные дни у дверей дома Цицерона было предельно оживлённо. С раннего утра до позднего вечера приходили римляне, рассказывавшие о своих проблемах в надежде на их разрешение. Однажды в дверь постучались люди, оказавшиеся сицилийцами, среди которых он узнал новых друзей.

* * *

Цицерон услышал совершенно неожиданное предложение – выступить на стороне сицилийского народа обвинителем Гая Лициния Верреса. Прежний наместник Сицилии три года с неслыханной жадностью и жестокостью грабил и притеснял население сицилийских городов.

Священный долг судебного оратора обязывал немедленно браться за дело, доказывать вину Верреса, добиваться справедливого возмездия и торжества закона. Но прежде Цицерон изучил подробности доноса сицилийцев, и получалось, что для римского судебного производства впервые складывалась необычная конфигурация – «народ Сицилии против должностного лица высокого государственного уровня». А это уже нечто новое, непредсказуемое событие в юриспруденции, весьма опасная затея для стороны обвинения!

За три дня Цицерон успел убедиться, что материалов по делу более чем достаточно, чтобы определить злодеяния бывшего наместника как чудовищные. Но одно дело – знать о преступлениях, а другое – выгодно показать их на суде и склонить заседателей к обвинительному приговору. Требовались неоспоримые доказательства, в том числе документы и свидетельские показания, заполучить которые Веррес обязательно помешает при его деньгах и покровителях во власти. В случае проигрыша Цицерон потеряет авторитет и подвергнется судебному преследованию как клеветник, после чего последуют штрафы и, возможно, конфискация имущества.

Цицерон выяснил, что сицилийцы пытались договориться с другими адвокатами. Получили уклончивые отказы, поскольку Гая Лициния Верреса в Риме знали как «тёмную» личность. Будучи квестором в Галлии, при сборе налогов он безнаказанно присвоил значительную сумму, и ему ничего не было. Словно поощряя на дальнейшие преступления, Сенат направил Верреса своим представителем, легатом, в Малую Азию. Всего за один год ему удалось разорить население нескольких городов. В Сицилии за три года наместничества с небывалым размахом он обобрал население острова, что стало предметом обвинения. С такими деньгами Веррес завёл прочные связи с оптиматами, выражавшими интересы аристократии в Сенате. Он никого не боялся и представлял угрозу для каждого, кто осмеливался выступить против него, особенно для Цицерона, несмотря на законную роль обвинителя.

* * *

Интерес к поиску справедливости пересилил сомнения Марка Цицерона. На его решение повлияла непредсказуемость сицилийского дела. Марк оповестил комиссию по уголовным делам о своём намерении обвинять Верреса. Однако узнал, что в этом качестве ещё намерен выступить адвокат Цецилий – человек Верреса. В таком случае закон требовал дивинации – выбора одного из двух претендентов, заслушав речи каждого.

Свою речь Марк начал с объяснения, почему он взялся защищать интересы сицилийцев. Была их просьба, но вместе с тем он представил себя добровольным защитником интересов всего римского народа. Он намерен уничтожить не только одного злодея, чего требовали сицилийцы, а вырвать самый корень зла, чего давно и страстно желает римский народ.

– Но если уважаемые судьи не позволят осуществить мои честные намерения, не разрешат выступить обвинителем зла, тогда зло так и останется злом.

Судьям понравилась интрига, ему позволили продолжить речь, чем он с удовлетворением воспользовался, огласив намерение, что не хочет обмануть надежды оскорблённых сицилийцев, многих людей, в том числе римлян, которые ищут помощи и защиты в справедливых судах.

– Не в своих личных интересах я принужден принять на себя бремя тяжелой обязанности обвинителя. Движимый примерами многих достойных людей, обычаями старины и заветами римских предков, я делаю это с чувством долга, чести и сострадания к дружественному для Рима сицилийскому народу, униженному, ограбленному и оскорблённому римским должностным лицом.

Марк оглядел судей, каждому показалось, что он обращался только к нему:

– Неужели среди вас найдётся человек, который отнесётся с порицанием к моему искреннему желанию исполнить гражданский долг во благо Римской республике?

Неожиданно Цицерон повернулся к сопернику:

– Цецилий, отвечай, зачем ты хочешь стать обвинителем Верреса? Хотя нет, не мучайся с ответом! Я скажу: ты хочешь отнять у сицилийцев слабую надежду спасти остатки их состояния, надежду, основанную на строгости закона и суда! Я даже знаю, почему ты к этому стремишься – в те годы ты был на Сицилии рядом с Верресом, знал о его преступлениях, покрывал его действия, помогал творить то самое зло.

Вдохновлённый вниманием судей, Цицерон упрекал Цецилия в том, что он не имеет достаточно сильных качеств обвинителя, какие имеются у него.

Цицерон снова обратился к судьям:

– Если выбором вашим станет Цецилий, вам придется доказывать римскому народу, что выбор ваш законный. Но после того честное, строгое и добросовестное обвинение, обещанное мной, вам покажется неудобным. Вам решать, но прошу вас, назовите имя по честности, трудолюбию, благоразумию и авторитетности кандидата. Я же не сочту ваш отказ в отношении меня поражением для своей честности. Нет!

После столь яркой речи Цицерона судьи выслушали выступление Цецилия и сочли его недостаточно убедительным, отказав в претензии на роль обвинителя Верреса.

* * *

Перед процессом объявился защитник Верреса – Квинт Гортензий. Римляне знали его как непревзойдённого знатока римского права, удачливого адвоката, избалованного роскошью. Выходец из родовитой семьи, с приятной внешностью, образованный, он обладал исключительной памятью, что помогало ему выигрывать процессы в судах. Судей и публику он поражал изящными фразами, модной одеждой и безупречными манерами. На процессы с его участием римляне шли, словно на спектакли, они ожидали получить удовольствие не только от его замысловатых речей, но ещё от внешнего вида – модной причёски, одежды и украшений вместе с изысканными манерами.

Квинт Гортензий, многоопытный адвокат, был на десять лет старше Цицерона. Он не гнушался пользоваться незаконными приёмами, подкупал свидетелей и судей, фальсифицировал документы. Но подобные «преимущества» соперника, его известность в обществе и авторитет «победоносного» адвоката не испугали Марка, наоборот, они показались тем и привлекательными. Хотя он не был уверен в своей победе, но если выиграет – ценнее будет победа! Тем более что Гортензий уже проиграл ему однажды в процессе Публия Квинкция, родственника актёра Росция.

Гортензий, приступая к процессу, не зря тратил время и деньги богатого нанимателя, понимая, что в сложившихся условиях общественное мнение будет против его подзащитного, бывшего наместника Сицилии Верреса, а оба действующих консула и преторы известны суровостью убеждений. Все поддержат обвинение против обвиняемого в преступлении. Поэтому надеяться на их благосклонность не приходилось. Был выход оттянуть начало судебного процесса до тех пор, пока не пройдут очередные выборы и когда у власти и в судах не окажутся «полезные» Верресу люди, склонные к подкупу.

Помимо этого нужно устранять улики против Верреса – через подкуп должностных лиц на Сицилии уничтожать порочащие бывшего наместника документы. Необходимо также устранить свидетелей, опасных для Верреса, и готовить других, кто готов за деньги заявить в судах то, что выгодно защите.

После того как комиссия приняла к производству дело Верреса, обвинитель получил сто десять дней на проведение следствия – хоть в Риме, хоть на Сицилии, по закону. Но шестьдесят дней из них обвинитель обязан находиться в Риме и периодически являться к претору с отчётом о ходе следствия. В итоге для сбора материалов по делу на Сицилии вместе с дорогой туда и обратно у Марка Цицерона оставалось всего пятьдесят дней.

Сто десять дней следствия

После плавания на торговом судне до Мессины Марк вновь ощутил под ногами сицилийскую землю. Мандат дознавателя позволял беспрепятственно исследовать нужные ему события, изымать документы и опрашивать свидетелей. Но исполнить задуманное оказалось непростым делом…

Цицерон не знал, что до его приезда к новому наместнику Луцию Метелле прибыл человек с письмом от Верреса. С этого дня расследованию чинились препоны. Люди наместника следили за Цицероном, с кем встречался, препятствовали просмотру и получению документов. Метелл хитро уходил от встреч с Марком, вредил продвижению дознания. Подобные действия способствовали задержке в расследовании и, соответственно, помогали Верресу избежать наказания.

Люди наместника запугивали сицилийцев, готовых дать показания следователю. В Рим доставлялись «письма граждан Сицилии» с обвинениями Цицерона в противозаконных действиях, подкупе свидетелей. Веррес находил людей, готовых за щедрую награду хвалить его и очернять обвинителя. Марк готовился к таким действиям, не паниковал, записывал каждое нарушение в отчёты и передавал в Рим, в комиссию, как свидетельства противодействия следствию.

На Сицилии, как в любой римской провинции, существовала проблема пересылки в Рим. Обращались к должностным лицам или торговцам за определенную плату. Цицерон не мог отдавать в руки посторонним людям личную переписку, содержащую важную информацию. Он рассчитывал на собственных письмоносцев – табелляриев, сообразительных и находчивых рабов, способных преодолеть препятствия на пути к месту назначения. Трудностей встречали они немало: случались нападения грабителей или морских разбойников, кораблекрушения и другие беды. Существовал риск лишиться умного и преданного раба, исполнителя воли господина.

Понимая уязвимость своего положения на Сицилии, Марк действовал с оглядкой, крайне осторожно. В поездках по острову он отказывался от пользования наёмными повозками с незнакомыми возницами. Сицилийские друзья, стараясь оградить его в дороге от опасных неожиданностей, сопровождали с верной охраной, на ночлег приглашали в свои дома. Совершенно незнакомые люди, услышав о том, чем он занимается, бескорыстно предлагали помощь.

Первые доказательные свидетельства преступной деятельности Верреса на Сицилии, собранные Цицероном, вызвали у него гнев и отвращение. Он понял, что избрал верное направление в расследовании, потому есть неплохие результаты. Но испытания продолжались. Стало известно, что Веррес тратил большие деньги, лишь бы помешать Цицерону. Если преступник возьмёт сейчас верх, не удастся наказать зло, и справедливость окажется неспособной к торжеству… От таких мыслей Марк впадал в уныние, ему казалось, что у него ничего не получится.

На самом деле происходило именно так. Нынешний наместник, несмотря на протесты сицилийцев, запретил убирать с площадей статуи Верреса, воздвигнутые ещё в пору его правления «благодарным населением». В городах появлялись новые статуи бывшего наместника, «устанавливаемые гражданами в заслугу Верресу о процветании Сицилии». Сообщения о подобных проявлениях «любви и преданности» немедленно отправлялись в Рим в противовес регулярным докладам Цицерона, который добросовестно докладывал, что «наблюдает запустение в провинции, словно от разрушительного урагана».

Несмотря на противодействие людей Верреса и окружения наместника Метеллы, угрозы и запреты жители сицилийских городов встречали Цицерона как освободителя, с радостью давали показания, в которых не приходилось сомневаться. Дознаватель всё заносил в отчёты перед судебной комиссией.

Марк выяснил, что наместник Веррес выдавал муниципалитетам сицилийских городов и частным лицам заёмные деньги из государственной казны, но как свои собственные и под огромные проценты через подставных лиц, получая незаконную прибыль для личного обогащения. Часть денег использовал на дачу взяток римским судьям в процессах, в благоприятном исходе которых Веррес был заинтересован.

Жестокой жертвой наместника оказался Сопатр из Галикия, человек известный и уважаемый в городе, на свою беду, богатый. По надуманному Верресом обвинению Сопатра привлекли к суду, предложив потом получить оправдательное решение судей за огромную взятку. Сопатр уступил, отдал посредникам огромную сумму.

За день до суда его известили, что обвинитель предложил судьям более значительную сумму, чем дал он, что означало поражение Сопатра. Но посредники, люди Верреса, убеждали несчастного, что всё ещё поправимо, если только он даст ещё больше денег. Уверенный в нелепости обвинений Сопатр отказался платить.

К его удивлению, судьи всё же не отважились обвинить его в преступлении, которого он не совершал, перенесли заседание на другой день. И тогда Веррес сам появился на процессе. Он прогнал главного судью и адвоката обвиняемого и заставил оставшихся судей вынести Сопатру смертный приговор – «как опасному для Рима преступнику». Похожий случай произошёл с Гераклием из Сиракуз. В его доме находилось немало древних ценностей, о которых стало известно жадному наместнику. Не так давно Гераклий получил наследство от умершего богатого родственника, что побудило Верреса на коварный замысел. В одном из пунктов завещания наследник принимал на себя обязательства по установке статуи родственника, любителя атлетики, на стадионе. Гераклий отложил исполнение условия завещания по каким-то своим причинам, Веррес же обвинил наследника в незаконном владении всем имуществом. Обвиняемому даже не позволили соблюсти необходимые процедуры, чтобы защитить своё честное имя от наговора. А когда Гераклий догадался, кто заинтересован в его деле, в ужасе бежал в Рим.

Наместник назначил суд, который заочно объявил Гераклия преступником, после чего «на законном основании» лишили не только наследства, но и всего имущества, разорив его жену и детей. Конфискованное имущество спешно распродали «своим» покупателям с выгодой для Верреса и его подельников.

Аналогичный клеветнический донос был на богача Эпикрата, получившего наследство от умершего родственника с обязательством установить статую в общественном месте Сиракуз. И вновь обвинённый в незаконном владении имуществом после незаконного судебного решения потерял всё.

После окончания службы Веррес оставил Сицилию. Ограбленные им сицилийские граждане Гераклий и Эпикрат подали в суд на реабилитацию. Их оправдали, но имущество, конфискованные ценности наместник не вернул, ущерб не компенсировал. Оба пострадавших дали согласие Цицерону свидетельствовать против Верреса и в ожидании вызова в Рим на суд отсиживались в укрытиях, так как подручные наместника Метелла намеревались препятствовать им.

Гай Веррес безумно любил искусство Эллады, был настоящим знатоком, и чем древнее были предметы и вещи, тем притягательнее они становились для него. Он пользовался любой возможностью пополнить домашнюю коллекцию очередной дорогой статуей, картиной, ювелирным украшением, чашей или блюдом. Откровенничая с близкими людьми, Веррес признавался, что готов ради понравившейся ему вещи совершить любое преступление. Так и говорил со смехом: «Я готов иметь понравившуюся вещь, но платить за свою страсть отказываюсь!»

Римские законы запрещали должностным лицам использовать служебное положение для личного обогащения. Но любые запреты оказались не для Верреса! Если какая-нибудь вещица ему приглянулась, он вначале просил подарить, предлагая владельцу низкую цену, а когда слышал отказ, просто отнимал. Так он вынудил Геюса из Мессены «отдать» бесценные статуи знаменитых ваятелей: Поликлета, Праксителя, Мирона. Сицилийцы, зная о его корыстных замыслах, загодя прятали ценности в потайных кладовых и подвалах, но преступные подручные наместника всё равно их находили. «За непослушание», то есть за нежелание расстаться с любимыми предметами искусства, людей запросто обвиняли в несуществующих уголовных преступлениях, доводили дело до суда, после чего лишали всего имущества.

Веррес сумел ограбить население всего города Галунтий. Ему донесли, что у жителей имеется старинная посуда из серебра – кувшины, блюда, кубки. С внушительной охраной наместник подошёл к городу, но войти не посмел. Расположился лагерем, а через посыльного передал жителям, что желает посмотреть их красивые вещи. Что ему понравится, он готов купить за достойную цену. Пусть несут! Но если никто не придёт, он появится в городе.

Жители возмутились его наглостью, но из боязни перед разорением города ослушаться не осмелились. И он забрал у них всё, что приглянулось, не заплатив ни одной монеты…

Однажды наместнику понравилась статуя Геракла из ценной коринфской бронзы, уникальной ценности. Она с древних лет находилась в святилище. Веррес понимал, что никто ему не продаст и не подарит, как бы он ни настаивал. И он поручил двум проходимцам… украсть статую ночью. Только бдительность храмовой охраны не позволила свершиться святотатству. Но в других храмах Сицилии таким же образом исчезли статуи греческих богов и героев, а когда по жалобе служителей культа велось расследование, их увидели у наместника. Он же заявил, что приобрёл их «по честной сделке».

В Сиракузах наместник устроил ювелирную мастерскую, куда насильно согнал со всей Сицилии лучших мастеров, поручив изготавливать копии ваз, неотличимых от подлинных образцов. Материалом для них служили золото, серебро и украшения, награбленные Верресом разными способами по всей провинции. Изделия из мастерской наместник успешно продавал за огромные деньги в Риме, выдавая за старинные ценности. Он любил проводить время в мастерской. Одетый в чёрную тунику, словно ворон, наблюдал за ремесленниками, контролировал работу и поторапливал.

Веррес запретил населению сицилийских городов проводить местные праздники, несмотря на их древнее происхождение, предложив отмечать его день рождения – Веррессии.

По установлению этих и других подобных фактов обогащения наместника Цицерону оставалось ознакомиться с документами, подтверждающими провоз им предметов искусства через таможню на границе Италии. Известно, что после прекращения полномочий наместник вывез «нажитое имущество» в свой римский дом. Когда Цицерон затребовал на сицилийской таможне журналы с обязательными записями, оказалось, что «их украли», или говорили, что они «случайно сгорели». Дознаватель, предполагая подобный сценарий, не падал духом. Он знал, что римские таможенные агенты всегда делали копии с журналов и затем отсылали в Рим, где все важные документы хранились в Эрарии, архиве при храме Сатурна, что неподалёку от здания Сената.

* * *

Пятьдесят дней на Сицилии оказались плодотворными для дознания, несмотря на чинимые препятствия. Время пролетело незаметно – поиск свидетелей, сбор доказательств, переезды из города в город и бесконечные отчёты… Собран нужный материал, подтверждающий преступления обвиняемого. Противная сторона об этом знала и предпринимала попытки завершить дело «миром». Но чувство праведного гнева для Цицерона были выше любых соблазнов. Он уже видел себя народным героем, способным словом честного оратора и безжалостными в своей правоте свидетельствами покончить с несправедливостью в обществе. Охваченный жаждой возмездия за зло, чинимое Верресом сицилийцам, Марк заспешил в Рим с намерением успеть к назначенному дню судебного разбирательства.

Но обратный путь оказался опасным. Веррес не жалел денег, чтобы любым путём завладеть компрометирующими документами, собранными Цицероном. Предпринимались попытки помешать его возвращению в Рим, собирались убить, свалив всё на пиратов и разбойников.

Пришлось действовать предельно осторожно. По пути Цицерон не раз изменял маршрут, не заводил разговоров с незнакомцами, не раскрывая, кто он и куда направляется, а если кто-нибудь настаивал на знакомстве, выдавал ложные сведения о пути своего дальнейшего следования. Сначала плыл на одном судне, в следующей гавани пересаживался на другое, затем в плавании неожиданно просил кормчего пристать к берегу в каком-то месте, откуда добирался до ближайшего города уже по суше. Приходилось лавировать между необходимостью следовать дальше и реальной опасностью быть ограбленным или случайно убитым беглыми рабами, морскими разбойниками или настоящими наёмниками.

По дороге написал другу Аттику письмо в Афины, где были такие слова:

«…Никто не выступит в суде более подготовленным, более знакомым со своим делом, чем я. Веррес от меня не уйдёт. Злодеяние будет наказано!»

Когда все трудности, казалось, остались позади и Цицерон добрался до Рима, ему доложили, что адвокат Гортензий за это время успел подкупить многих членов судебной комиссии, которые согласились с его предложением провести первое судебное заседание по делу Верреса после очередных консульских выборов.

Схватка

К тому же для римлян наступала череда долгожданных праздников: торжества в честь побед Помпея над Митридатом, которые продолжатся до конца месяца, за ними Римские игры с участием знаменитых атлетов, музыкантов и бегом конных колесниц. Ещё через двадцать дней римляне отметят праздник богини урожая и плодородия Цереры. Вероломство адвоката Верреса заключалось в том, что за это время судьи и римский народ должны забыть всё, о чём скажет на первых заседаниях обвинитель Цицерон.

Посыльный принёс Цицерону официальное уведомление о слушании дела – «на пятый день с начала секстилия», шестого месяца римского календаря. Осталось всего десять дней на изложение сути обвинения, после чего адвокат Гортензий попросит сорок дней, положенных по закону для подготовки защитной речи, и ему не откажут. На это и рассчитывал Гортензий. После столь продолжительных весёлых праздников острота обвинения спадёт настолько, что дело Верреса никому уже не будет интересно, даже если он окажется зловреднейшим преступником. Внимание к процессу пропадёт, чего и добивается адвокат Верреса.

Марка охватывало отчаяние, и он написал Помпонию Аттику в Афины: «Боюсь мысли, что проиграю процесс. Стараюсь затаить свою грусть, стараюсь скрыть следы печали на своём лице, скрыть их своим молчанием. Но если будет так, как с моим делом, в Рим точно явятся делегации от всех провинций с просьбой отменить закон о вымогательстве. Ведь не будь этого закона, каждый наместник наворует столько, сколько посчитают достаточным он сам и его родственники. А пока он ворует для целой коллегии адвокатов, претора и судей».

Цицерон не опустил руки и сделал внезапный ход – по праву обвинителя потребовал отстранения по недоверию судей, которых подозревал в подкупе со стороны Гортензия. Всё по закону – одним действием вывел из состава суда всех ненадёжных заседателей, но тем сильно огорчил противника.

Последовал ответный удар. На пути из Сицилии в Рим был убит важнейший свидетель Цицерона. При разбирательстве причины сослались на разбойников и беглых рабов из разбитой армии Спартака. Веррес торжествовал. Не желая испытывать Фортуну, Цицерон пошел на шаг, который совсем не ожидал противник.

Экономя дорогое время, выделенное стороне обвинения на подготовку к процессу, он официально отказался от предварительного изложения обвинения, чтобы сразу приступить к опросу свидетелей. Адвокат Верреса попытался протестовать, но Цицерон убедил судей.

* * *

Тем временем подошли выборы двух консулов и претора. Как и опасался Цицерон – все люди Верреса. В день выборов, возвращаясь с Марсова поля, адвокат Гортензий обнял Верреса и с радостью выдохнул:

– Считай себя оправданным! Но желательно задержать процесс ещё на месяц. – Он имел в виду, что с наступающего года два новых консула и претор приступят к исполнению должностей, а после они посодействуют оправданию Верреса. Затем против Цицерона затеют своё судебное дело с целью уголовного преследования за клевету. Веррес не скрывал радости:

– Не зря люблю я деньги – в них вся сила!

* * *

Слушание по делу Верреса происходило на Форуме в базилике римского храма Правосудия. Время для проведения суда намеренно назначили на середину дня, в самое пекло, в надежде, что никто не захочет находиться в душном помещении. Но внимание к процессу оказалось настолько высоким, что государственный обвинитель едва протиснулся через толпу. Люди стояли и сидели на ступенях, ведущих к зданию.

Зная, что на суде сойдутся две незаурядные личности, римляне не остались равнодушными, ожидали яркого спектакля с участием двух известных ораторов. И хотя в исходе ораторского сражения мало кто сомневался – у Верреса слишком высокие покровители, и Гортензий – выдающийся оратор, – победу Марка мало кто предрекал. Хотя, как на конных бегах, находились смельчаки, ставившие на обвинителя. Но в основном гадали, в какой день падёт Цицерон под мощным натиском Гортензия.

У входа в базилику суетились небрежно одетые люди – «свидетели на подхвате», готовые за мизерную плату говорить судьям любую «правду». Среди зрителей Марк заметил молодых адвокатов, которые пришли поучиться. Вспомнил себя, как десять лет назад бывал здесь, набирался опыта у именитых адвокатов. Пришло время, пусть слушают Марка Туллия Цицерона, разоблачителя всемогущего злодея Верреса…

Народ, жаждущий зрелищ, заполнил почти всё пространство прямоугольной базилики. Здесь находились посланцы из разных городов Италии и Сицилии – настолько высок был интерес к резонансному делу о коррупции. Люди поспешили занять места ближе к центру, не обращая внимания на тесноту и духоту. Марку показалось, что он наблюдает море, готовящееся к шторму, где он – кормчий корабля, в руках штурвал-кормило, и он обязан довести корабль с добропорядочными пассажирами в спокойную гавань…

В общем возбуждении разобрал выкрики:

– Веррес купил Цицерона!

– Продажные судьи не осудят Верреса!

– Всё куплено! Где справедливость?

Последнее высказывание придало Марку уверенности – он докажет римскому народу, что закон существует, а значит, и справедливость…

На возвышении сидел претор, рядом на складных стульях сорок пять центумвиров – членов коллегии по уголовным делам. Напротив судей деревянные скамьи для стороны обвинителя и ответчик со свидетелями.

Веррес появился в окружении друзей и клиентов. Высокомерно поглядывая на публику, занял отведённое место. Гортензий присоединился к нему; с завитками волос на голове, множеством дорогих колец на пальцах и в укороченной по моде тоге адвокат выглядел слишком торжественным. У многих присутствующих, кто это наблюдал, появилось ощущение, что адвокат заранее празднует победу…

Претор через глашатая потребовал тишины, объявил о начале судебного заседания. По базилике пронёсся единый вздох, люди замерли в ожидании…

Первым выступал Цицерон. Поднялся на ростры и сразу насторожил судей, заявив, что отказывается от вступительной речи, и пояснил:

– Это заняло бы много времени, не хватит нескольких заседаний, чтобы суд услышал правду. А я прошу, чтобы вы установили истину.

Обвинитель сразу перешёл в наступление:

– Я не позволю себе затянуть рассмотрение дела до дня, когда другой консул и другой претор поменяют уже назначенных судей по причине того, что те судьи не захотят честного суда над преступником, каким является Гай Лициний Веррес. А то, что Веррес преступник, я намерен доказать. Вот почему я не соглашусь, чтобы Квинт Гортензий отвечал через сорок дней после моего выступления в надежде на то, что из-за потери времени мои доказательства утратят убедительность, исчезнув из памяти судей.

Публика, не понимая, что происходит, тихо гудела. Цицерон без промедления зачитывал копии отчётов должностных лиц, частных писем, расписок, других документов, связанных с пребыванием бывшего наместника на Сицилии, свидетельства людей, пострадавших от его преступных действий. Голос Цицерона не дрогнул, когда он заявил:

– Вам, уважаемые судьи, надлежит совершить то, ради чего народ вас назначил – принять единственное, но верное решение по делу, которое я представляю со стороны обвинения.

Этим заявлением Марк выражал надежду, что в конце заседания ни у кого из судей не останется сомнения в том, что, совершая воровство и грабеж населения, Веррес не только не боялся богов, но даже не скрывал свои преступления, отняв у сицилийского народа сорок миллионов сестерциев.

– Разве достойны уважения люди, порочащие своей низостью высокие государственные должности? – взывал он к совести судей. – Неужели вы способны оставить безнаказанным нечестивого человека, облечённого римским народом фактически неограниченной властью, который в расчёте на безнаказанность осквернил доверие причастностью к преступлениям? Если вы не осудите преступления Верреса, у сицилийского народа вместо почтения к Риму появится ненависть ко всякому должностному лицу из Рима!

После такого жаркого обращения к возмездию судьи невольно слушали обвинителя и свидетелей с особым вниманием, их, казалось, непроницаемые лица отражали гнев и возмущение.

Суд услышал, что в течение трёх лет ни одно должностное лицо в сицилийских городах не избиралось без денежного вознаграждения Верресу. Если жители какого-нибудь города осмеливались жаловаться в Рим на дополнительные налоги, назначенные наместником, он велел смертельно сечь инициаторов розгами и в итоге требовал уплаты огромных «штрафов».

Обнаружив в Сиракузах пустующий дворец бывшего правителя Гиерона, Веррес сделал из него пристанище разврата, где устраивал с друзьями и гетерами пиры, больше похожие на оргии. Много пил сам и распутничал, теряя достоинство должностного лица. В поездках по острову бесчинствовал, принуждая приглянувшихся ему женщин к сожительству, часто не считаясь с тем, что они замужем. И проводя время своего служения Риму таким образом, наместник не занимался вопросами управления провинцией.

Как наместник, в обязанности которого входило обеспечение Рима продовольствием, Веррес регулярно получал из казны по тридцать семь миллионов сестерциев. Деньги оставлял у себя. В Рим посылал хлеб, забранный у сицилийцев по ничтожной цене. Сам предъявлял Сенату счёт на поставку по цене в пять раз выше, объясняя недородом.

– Искать меры в пороке Верреса, – возмущался обвинитель, – это всё равно что, бросившись со скалы, надеяться остановить падение. В нём живут непомерная алчность и преступное желание овладеть чужим. Однажды перейдя допустимую в морали границу в обогащении, он совершал преступления постоянно и самым мерзким образом.

Судьям и публике в зале приходилось верить во всё, о чём говорил неподкупный обвинитель, поскольку ссылался он на документы или свидетельства живых людей.

Когда на море бесчинствовали пираты, Веррес потребовал от сицилийцев снарядить за их счёт корабли с наёмными командами и воинскими отрядами, оружием и продовольствием. Пираты – великое зло! Все города подчинились решению наместника даже тогда, когда узнали, что припасы и оружие они обязаны покупать у него же. Матросов на корабли собирал Веррес отовсюду и отдавал внаём сицилийцам по своим ценам.

Собранные наспех корабли вышли в море и в первом сражении потерпели поражение. Веррес как главнокомандующий приказал обезглавить всех военачальников, сам же не понёс не только наказания, но даже не испытал угрызений совести. Он приказал тюремщикам извлекать доход из содержания заключённых в тюрьмах, приговоренных к смерти, назначал родственникам плату за казни осуждённых.

Взволнованный голос выдал возмущение Цицерона:

– Родителей заставляли выкупать за деньги не жизнь их детей, а чтобы быстрее приняли смерть, без мук! – Он всмотрелся в ряды судей. – Уважаемые судьи, если благодаря вашей справедливости и строгости, осуждением Верреса я избавлю Сицилию от страха, после чего сочту, что выполнил свой долг и оправдал надежды тех, кто мне поручил вести это дело.

Цицерон призвал выступить свидетелей со стороны обвинения. Несколько человек неожиданно отказались подтверждать сказанное им, кто-то хвалил Верреса «за доброе отношение к сицилийскому народу». Догадавшись, что Верресу удалось купить некоторых свидетелей, других устрашить, Цицерон не растерялся. Он их не отпускал, настойчиво расспрашивая по каждому случаю, в итоге выяснялось, что обвинитель говорил правду.

Прекратив опрос свидетелей, Цицерон обратился к адвокату с неожиданным вопросом:

– Уважаемый Квинт Гортензий! Ты знаешь, как римляне восторгались красноречием ораторов Красса и Антония. Вспомни, с каким достоинством и честностью они защищали обвиняемых – за это их обожал Рим. В то время никто из подзащитных не был так преступен, как Веррес! Я уверен, что все крассы и антонии отказались бы от его защиты, чтобы не замарать репутацию честного оратора грязью преступника. Я спрашиваю тебя, Гортензий, как ты сегодня поступишь?

По лицу Гортензия пробежала тень; он заметно растерялся. Через мгновение, овладев эмоциями, резко поднялся и с пафосом обратился к судьям:

– Обвинитель действует незаконно. Я призываю запретить ему наносить урон авторитету защитника.

Цицерон перебил его, обращаясь к судьям:

– Я не завершил выступление. Позвольте продолжить.

И снова обратился к адвокату:

– Даже сейчас, Гортензий, ты поступаешь как полководец, проигрывающий сражение, пытаешься свалить вину на противника. Не я, ты наносишь себе ущерб тем, что жертвуешь собственной ораторской славой ради оправдания преступника.

Цицерон продолжил опрашивать свидетелей, выступления которых всё подробнее раскрывали картину злодеяний Верреса.

После неожиданной перепалки Квинт Гортензий пришел в себя и, проявляя ораторское искусство, сбить свидетелей провокационными вопросами, старательно уводил от ненужных ему показаний. Веррес тоже не отмалчивался, возражал, не признавая обвинений, не сдерживаясь, выкрикивал угрозы. Но его оправдания тонули в лавине свидетельских показаний.

Каждое обвинение Цицерон подтверждал весомыми доказательствами, после чего Веррес всё заметнее становился озабоченным и подавленным. Внимание судей, публики, все взгляды были направлены на обвиняемого. Римляне, увлечённые ярким выступлением Цицерона, постепенно наполнялись гневом, требуя справедливого возмездия для преступника, звучали призывы к расправе над Верресом. А когда Цицерон изложил истории, припасённые им на конец обвинения, присутствующие ужаснулись.

Во время расследования на Сицилии до Цицерона дошли слухи, что в каменоломне, оборудованной под тюрьму для убийц и насильников, казнили римских граждан. В руках дознавателя оказался журнал с именами узников, но не было записей об освобождении хотя бы одного из них. Всех казнили по приказу наместника, хотя у каждого из них по решению суда имелись только свои сроки пребывания в тюрьме. В римских провинциях наместники не имели права судить римлян, наказывать их телесно или помещать в тюрьму, тем более – казнить! Судить римлянина следовало в Риме в городском суде!

– Если бы какой-нибудь царь или иностранная община, или чужое племя позволили себе нечто подобное, римское государство объявило бы войну, – заявил Цицерон.

Но обвинитель неожиданно указал на ещё одно чудовищное преступление Верреса. Одному римскому узнику удалось бежать из тюрьмы. Он успел сесть на корабль, на котором отплыл в сторону Италии. По приказу наместника военный корабль пустился в погоню. Беглеца доставили к Верресу, сорвали одежду, веревками скрутили руки. Узник не унижался, не просил пощады, а крикнул наместнику:

– Я римский гражданин, не тебе меня судить, Веррес! Ты нарушаешь закон, если поднял руку на свободного гражданина Рима.

– Ты взываешь к закону? – удивился Веррес. – Я твой закон!

Цицерон пояснил, что означали его слова для узника:

– Веррес приказал казнить римского гражданина на кресте из брёвен, как распинают только разбойников с большой дороги. Когда палачи делали своё чёрное дело, Веррес находился рядом и со смехом спросил у римлянина:

– Надеюсь, с высоты креста ты видишь Италию, где ты пожелал найти свои законы?

В оправдание Веррес почти кричал, что казнил не римлянина, а мятежного раба из армии Спартака. Но обвинитель был непреклонен:

– Наместник обязан соблюдать римские законы, а не вершить самосуд. Нет названия нечестивому злодеянию, совершённому при исполнении высокой должности наместника! Не римлянина он обрёк на мучительную казнь, а республику – наше с вами общее дело свободы и гражданства. Я взываю к вашей справедливости, судьи, я от имени римского народа прошу у вас помощи! Сейчас все права римлян, вся свобода зависят от вашего приговора. Посмотрите на свой народ – римский народ осуждает человека, способного без справедливого суда заключать в оковы римлянина, распять его и незаконно предать смерти. Это деяние Верреса не должно остаться безнаказанным по причине того, что все римляне – братья. Веррес – братоубийца, а не обычный преступник!

При этих словах Веррес неожиданно побледнел. Затем вскочил и, трепеща всем телом, завопил в ужасе:

– Клевета! Он не был римлянином, не был гражданином и моим братом! Он был лазутчиком рабов!

Народ уже не хотел слушать объяснений Верреса. Люди в зале суда пришли в ярость и были готовы растерзать его. От расправы Верреса уберегли судебные стражники.

Уловив настроение публики, Цицерон продолжил:

– Мы привыкли равнодушно смотреть на перемещение богатств, которыми некогда владел римский народ, в руки немногих людей, по сути, хищников. Но это наше равнодушие позволяет им преступную деятельность. Советую таким людям, намеревающимся показать своё могущество, быть осторожными. Помнить, что им придётся предстать в качестве подсудимых, как сегодня предстал перед нами в этом позорном качестве ненасытный стяжатель Веррес. Но и тогда обвинителем опять буду я. А к вам, судьи, обращаюсь за обвинительным решением для Верреса. Если его и подобных ему негодяев будут освобождать от суда, Римская республика рухнет!

Завершая обвинительную речь, Цицерон призывал судей:

– От имени сицилийского народа, союзников Рима и моих клиентов я требую: пусть свершится правосудие, ибо даже если бы судьёй Верреса был его родной отец, он не смог бы оправдать его!

Последние слова утонули в неистовом рёве возбуждённой толпы. Несколько человек с яростными криками кинулись на Верреса. Претору пришлось его защищать. Он призвал стражу уберечь обвиняемого от немедленной расправы, сопроводив под домашний арест.

* * *

На следующее заседание Веррес не явился, сославшись на недомогание. Его адвокат признался близким к себе людям, что сожалеет об участии в столь грязной истории, отчего на время удалился в своём загородном имении.

Римский народ всех сословий догадывался о размерах злоупотреблений высших должностных лиц, но история с Верресом потрясла воображение многих. Однако подобные громкие дела не завершались в одну сессию. Хотя Цицерон спешил уложиться в короткий срок, продолжая опрос свидетелей, заседания растянулись до Игр и триумфальных празднеств в честь полководца Помпея.

Судьи успели вынести решение лишь на следующем этапе, но упор был сделан не столько на финансовых преступлениях Верреса, сколько в связи со смертью того узника, предположительно римлянина. Чтобы расставить всё по местам, понадобились два заседания с разными составами судебных присяжных. Осознавая, что после выборов сменится состав судей и председателя – нового претора, процесс повернётся к оправданию Верреса, Цицерон тщательно готовился ко второму этапу заседаний. Подгоняла убеждённость в собственной правоте и что он продолжит борьбу с беззаконием, пока зло будет побеждено, а справедливость восторжествует.

Но случилось совсем не так, как предполагал Цицерон. По совету адвоката Веррес признал себя виновным. Римский закон позволял таким образом избежать дальнейшего уголовного преследования. Суд принял заявление и удалил Верреса в изгнание. В качестве компенсации за причиненные сицилийцам убытки его приговорили к уплате сорока миллионов сестерциев, на чём настаивал Цицерон.

На заключительном заседании суда он не скрывал огорчения:

– Изгнание не послужит такому преступнику справедливым наказанием! Ваше решение даёт Верресу возможность избежать заслуженной кары, предоставляя ему безопасное убежище от гнева народного.

Веррес действительно не страдал угрызениями совести. Выплата огромной компенсации не отразилась на его имущественном состоянии. Значительную часть ценностей он заранее спрятал у своих преданных вольноотпущенников. Он продолжал жить безбедно в прежней роскоши и довольстве, посмеиваясь над несостоятельностью государственного обвинения.

Поражение модного адвоката Гортензия в судебной схватке с Цицероном отразилось на его карьере. Он продолжал защищать клиентов, но слава его заметно померкла. Отмечали, что адвокатские выступления Гортензия утратили искромётность и яркость, задор угас, и хотя он по-прежнему одевался по моде, носил дорогие украшения и во время выступлений на процессах принимал артистические позы, былого успеха за ним не наблюдали.

Глава шестнадцатая

В омут с головой

Курульный Эдил

Сицилийцы не знали, как выразить признательность Цицерону. Они предлагали ему деньги и ценные дары, но Марк от всего отказывался. Как гражданин Рима он считал бесчестным принимать в таком виде благодарность от народа, униженного и ограбленного римским наместником. Пожалуй, восхищение людей его великодушием и порядочностью и было для него лучшей наградой.

А вскоре должны были состояться выборы «городского головы» – курульного эдила.

Эдилы отвечали за благоустройство улиц и площадей, техническое состояние храмов, общественных зданий. Термы, рынки, таверны и гостиницы, театры, стадионы – всё это находилось под надзором эдила. А ещё – городские рощи, сады и общественные купания в водах Тибра. Даже луперкалии, пресловутые «дома свиданий», существовали с разрешения эдила. На градоправителей возлагалась забота о продовольственном обеспечении многонаселённого города Рим. Они отвечали за своевременный завоз достаточного количества продуктов питания, в основном пшеницы для выпечки хлеба, регулировали цены, не допуская спекуляции товарами общего спроса. Осуществляли контроль мер и весов, ловили и наказывали уличных воров. Кроме того, к обязанностям эдилов причислялись организация, финансирование и проведение общегородских праздников, триумфов военачальников и религиозных шествий. Сюда добавлялись Римские игры, регулярные конные состязания, театральные и цирковые представления, выступления гладиаторов.

На все городские мероприятия средств казны не хватало, отчего эдил находил «добровольные пожертвования» богачей, жаждущих почёта и славы, а если складывалось иначе, эдилу приходилось тратить свои личные средства. Примериваясь к должности эдила, Марк Цицерон вынужден был учитывать все обстоятельства.

Однако выбирать не приходилось. Римское законодательство не позволяло гражданину, ступившему на путь карьерного роста, перешагнуть через должность эдила, иначе не будет следующей. К тому же Цицерон понимал, что тесный контакт с горожанами подготовит почву для его дальнейшей деятельности, обеспечит выгодной клиентурой и также будущими избирателями.

Цицерон с головой окунулся в предвыборную кампанию, первым делом пообещал гражданам искоренить спекулянтов продовольствием. Первыми на его призыв откликнулись сицилийские селяне – они начали завозить в город овощи, хлеб и другие продукты в достаточном количестве и по доступным ценам. Покупателям они при этом говорили, что так будет постоянно, если Цицерона изберут эдилом. И римляне проголосовали за него…

Новый эдил столкнулся с «вечными» столичными проблемами. Не имея опыта и знаний в управлении коммунальным хозяйством, он находил выход из, казалось бы, безвыходных ситуаций, иной раз интуитивно. Его естественная приветливость позволяла без особых усилий сближаться с людьми самых разных сословий и диаметрально противоположных взглядов на жизнь, мораль и политику. Доводилось даже несколько раз соприкоснуться с представителями преступного мира, которых в другое время он клеймил позором.

В разных частях Рима чуть ли не каждый день горели или попросту разваливались ветхие деревянные дома. Многие из них возводились давно и наспех ради извлечения доходов. Цицерон нанимал рабочие команды для тушения пожаров. Силами городской охраны противодействовал уличной преступности.

Другой проблемой была перенаселённость Рима. Прирост населения происходил чудовищными темпами, в основном за счёт выходцев из провинциальных городов, прибывающих в поисках работы и должностей. Увеличивалось водопотребление, а чрезвычайно важные сооружения были построены столетия назад, отчего требовали постоянного обслуживания и ремонта. Под улицами Рима перекрещивались, сталкивались, разбегались сотни не зависимых друг от друга водопроводных сетей!

Вступая в должность, Цицерон не имел ни малейшего представления о системе подачи воды, но сейчас как настоящий «отец» города изучил эту проблему «от» и «до». Его предшественники нанимали исполнителей, от которых незаконно получали «свою» долю дохода. Он же искал самых добросовестных и честных работников, отказываясь от взяток в любом виде, оплачивая из казны ремонт акведуков и клоак (канализационных коллекторов) в пределах договорных отношений.

Цицерон не только находил деньги на поддержание огромного водохозяйственного комплекса, но и следил, чтобы на различных стадиях освоения средств их бессовестным образом не воровали. Здесь ему помог опыт обвинителя в процессе против Верреса. Он безжалостно предавал суду людей, пойманных на воровстве общественных, а значит, «народных» средств. Обличая нарушителей закона, он защищал интересы добропорядочных граждан.

Одним из первых шагов Цицерона в этом направлении стала попытка навести порядок при подаче общественной воды в частные дома. Он поручил произвести учёт всех потребителей. Самовольное отведение воды при нём рассматривалось как кража, покушение на жизненные интересы всей римской общины, следовательно, налицо было государственное преступление, которое незамедлительно каралось конфискацией земли и штрафом до десяти тысяч сестерциев.

Цицерон добился принятия сенатской комиссией решения с формулировкой: «Хозяева сохраняют право на воду до тех пор, пока они владеют землей, ради которой вода им была дана». То есть Цицерон проявлял заботу не о богачах, беззастенчиво тративших воду на собственные фонтаны, бассейны, домашние купальни, а о людях, возделывающих землю, предоставленную им общиной. Если у кого-то из граждан заканчивались привилегии, эдил распоряжался перекрывать подачу воды. По наследству «право домашней воды» не передавалось. Действия Цицерона вызывали одобрение простых граждан, что повышали его административный авторитет.

В обязанности городского эдила входила забота о выпечке хлеба, его качестве и достатке. Дома хлеб почти никто не пёк – его покупали на рынке или у артополидов – уличных продавцов…

Однажды Цицерона остановил на улице бедно одетый старик со впалыми щеками и слезящимися глазами. Схватил за край тоги и проскрипел хриплым голосом:

– Я слышал, ты не похож на прежних эдилов, чтобы им пусто было. Сегодня я не нашёл для себя хлеба, ни кусочка, а засухи в Риме, кажется, не было. Разве ты не догадываешься, что чужеземные торговцы зерном хотят уморить нас, римлян, голодом? А пекари рады заработать. Простой народ бедствует, а у них – праздник.

Старик крепко держал его за тогу, давая понять, что ещё не всё сказал.

– Я мальчиком был, помню эдила Сафиния, – продолжил он. – Если бы ты знал, как он отделывал торгашей! В те времена все припасы стоили дешевле глины. Купишь на один асc[22] хлеба, вдвоём ешь – не съешь. А сейчас на эти деньги дадут лишь кусочек. И с каждым днём всё хуже и хуже. А почему? Потому что эдилы у нас слишком прожорливы. У тебя дом – полная чаша, в один день тебе приносят столько денег, сколько я не увижу за год.

Цицерон не прерывал старика. Он представил себе, насколько уязвимо население Рима и насколько зависимо от любых обстоятельств.

Старик вздохнул, отпустил тогу Цицерона и безнадёжно махнул рукой.

– Что до меня, так я уж проел что мог, а если хлеб будет дальше дорожать, придётся продавать свой хилый домишко – всё, что у меня осталось, – а самому идти бродяжничать. И так будет со всеми остальными стариками в Риме, если ни люди, ни боги не сжалятся. Богов перестали бояться, веры в людях мало – вот в чём беда.

Он посмотрел Марку в глаза и словно спохватился:

– Да чего это я напал на тебя! Говорят, ты хороший римлянин. Это народ римский плохой! Не будь мы трусливы, как женщины, не жилось бы вам всем так сладко. Мы львы только дома, а на людях – смиреннее овечки…

Неожиданная встреча со странным прохожим потрясла Марка. Надтреснутый голос старика долго ещё царапал сознание странными размышлениями. Но выводы эдил сделал. Он провёл переговоры с торговцами, от которых зависели цены на хлеб, встретился с представителями объединения пекарей, перед которыми поставил определённые цели – выпекать хлеб не только в необходимом городу количестве, но ещё и хорошего качества. В разговорах с этими людьми эдил использовал не строгость, которой его наделила власть, а уговоры и убеждение, призывал к ответственности, бередил патриотические чувства.

И такое общение дало результат – во время эдилата Марка Цицерона перебоев с хлебом из пшеницы и ячменя не случалось. При нём в Риме пекли дорогостоящий белый и черный хлеб из обойной муки, а также «деревенский» и «лагерный» – для войска и «плебейский» – для бесплатной раздачи бедноте. Все виды хлеба продавались по ценам не выше лично установленных эдилом.

Тускулан

Процесс Верреса вознёс Цицерона на вершину ораторского олимпа. Он брался за немыслимо сложные судебные дела, тщательно готовил материал, искал свидетелей, не жалел времени и сил, докапываясь до истины, и неизменно выигрывал. Получал ли он дары или гонорары от благодарных клиентов – история умалчивает, но известно, что закон запрещал любое материальное поощрение для адвокатов. И всё потому, что защита прав граждан являлась естественной обязанностью каждого римлянина.

Запрет этот придумали аристократы. Они сделали правовое поле своей привилегией, что позволяло им избираться в судебные коллегии, не допуская туда людей необеспеченных. Адвокат Марк Туллий Цицерон не нарушал закон, не получал вознаграждения от людей, поручавших ему вести их судебные дела. Кроме одного раза, когда клиент Папирий Пет предложил защитнику в качестве дара ценное собрание греческих и латинских рукописей. Но кто посмел бы осудить его за это…

Безусловно, Цицерон не бедствовал, но и богатым его нельзя было назвать.

– Не быть жадным – уже богатство! – сказал он как-то Помпонию Аттику. – Человека можно считать богатым или бедным относительно той среды, в которой он живёт. В одном обществе что-то считается роскошью, в другом это же едва назовут довольством. У нас же, чтобы быть богатым, требуется иметь столько денег, чтобы содержать целую армию. Но такие граждане в Риме есть, и ты знаешь их в лицо.

О размерах своих гонораров Цицерон никогда не говорил, но часто обращался за кредитами к богатым клиентам, уверяя, что отдаст сполна и вовремя, но привычки исполнять эти обещания не имел…

* * *

Адвокатская деятельность совместно с доходами от приданого Теренции давали Цицерону определённую финансовую самостоятельность. Размышляя над вариантами удачного вложения «свободных» денег, Марк собрался купить надел земли где-нибудь недалеко от Рима. Для поиска участка он пригласил Варрона, друга и с недавних пор родственника, с которым они осмотрели немало привлекательных мест. Но по-настоящему Марка очаровало своей красотой селение Тускулан, расположенное в чаше древнего вулкана, кальдере. С первого взгляда он понял, что это его место.

Как раз нашлась и пустующая усадьба – почти на самой вершине, откуда открывался восхитительный вид на покрытые лесом горы. Мощённая камнем дорога соединяла Тускулан с Римом, что окончательно развеяло все сомнения.

Вскоре Аттик получил от Марка восторженное письмо:

«…Купил усадьбу в Тускулане. Она радует меня с первых дней, ещё неухоженная, неприспособленная под меня… Ты знаешь, как я безгранично ценю домашний уют, тишину и красоту вокруг… Я нахожу удовлетворение, когда приезжаю сюда, здесь удивительным образом на душу нисходят мир и покой…»

У Марка созрел план реконструкции усадьбы. Он загорелся идеей создать здесь нечто похожее на «кружок друзей Муз» и уже в следующем письме Аттику писал:

«…Здесь буду видеть людей, знакомых мне и неизвестных, приехавших из Рима отдохнуть, благо Рим почти рядом. Они измучены, издёрганы, подавлены государственными заботами, и ни о чём, кроме этого, они говорить не могут. Но постепенно сам воздух Тускулана словно очищает их души. Они отходят, светлеют и вот уже смеются и шутят. Выздоровевшие и окрепшие, они садятся на зелёной лужайке под раскидистым платаном, и начинается отвлечённая беседа…»

Восторженность Тускуланом объяснялась не только естественными достоинствами местности. В Марке сохранилась любовь к идиллии арпинского детства. В единении с природой он испытывал наслаждение, как, впрочем, любой римлянин, готовый воспевать всё, что видит за пределами шумного города, даже если это облысевшие холмы или скалы с пропастями.

В Тускулане Марк вдохновлялся, видя пасущихся на склонах вулкана коз с козлятами, слыша звуки пастушьей свирели. Наблюдая издали за жнецами, обедающими в тени одиноких деревьев, он представлял, что разделяет с ними трапезу, беседует о жизни. Он безмятежно радовался ослепительной зелени садов и воркующим голубям на крыше соседней виллы. Созерцать всё это он мог долго, пока не потянутся от гор длинные вечерние тени, не задымятся в приземистых домах селян очаги и не осветятся в них робко окна. Вот почему, как только дела позволяли оставить Рим, Цицерон спешил попасть в Тускулан.

Покупая усадьбу с участком земли, Цицерон с самого начала не видел себя хозяином, успешно использующим новое приобретение как сельскохозяйственную ферму. На тот момент богатые римляне чувствовали тягу к земле лишь в поисках отдыха и развлечений. Для них главное – роскошный дом, предназначенный для хозяина, членов семьи и гостей, желающих в полной мере насладиться прелестями сельского бытия. Но Марк пошёл ещё дальше, решив, что создаст в сердце Альбанских холмов нечто подобное академии Платона.

Рядом с домом разобьёт такие же сады, построит гимнасий «для умственных занятий» и палестру «для закалки тела и тренировок». А чтобы выглядеть в глазах слушателей академии достойно, чтобы привнести сюда «платоновский дух», он будет покупать в Греции статуи и барельефы, различные произведения подлинного искусства. Разместит во множестве в помещениях, при колоннаде и в аллеях рощи. Посадит широколистные платаны, похожие на те, что описывал Платон в «Федре», под раскидистой сенью которых в диспутах будут общаться греческие философы и образованные римляне.

Затея будоражила воображение Цицерона. В своих намерениях он советовался с Аттиком, ожидая от друга поддержки. Получал одобрение и приступал к своим задумкам.

Завершив ремонт тускуланского дома, Цицерон прежде всего устроил кабинет с библиотекой. Из римского дома перевёз почти все книги. Но прежде получил от Варрона ценный совет:

– Спальни и библиотеки должны выходить на восток – им требуется утреннее освещение. В этом случае папирусы и кожаные свитки не испортятся. Если на это не обращать внимания, зимняя сырость зайдёт в помещение, и всё покроется плесенью. Где имеется сырость, там заводятся черви, и через короткое время потеряешь библиотеку.

Марк разместил ценные книги в стенных шкафах, укрыв тканью от прямых солнечных лучей, расставил удобную мебель – широкий стол, стулья, не забыл кровать для отдыха. Когда устройство библиотеки завершилось, Цицерон порадовал Помпония Аттика письмом из Тускулана:

«… Приезжай, порадуйся! Увидишь удивительный перечень моих книг, составленный Тироном; то, что осталось, ценнее, чем я предполагал… Но прошу, друг мой, прислать мне двух или трех переписчиков, чтобы они помогли Тирону в его хлопотах о книгах. Пусть эти переписчики привезут с собой немного специально выделанной кожи из Пергама для изготовления титульных листов к книгам…»

В следующем письме он уже настойчиво просит:

«Судьба моей замечательной библиотеки отныне полностью зависит от твоей заботливости. Если любишь меня, постарайся найти для меня греческие книги, со всем старанием сохранить и доставить мне. Я буду считать, что это подарок от тебя…»

Вскоре книжным шкафам в кабинете стало тесно. Пришлось пристроить для библиотеки просторное помещение с полками и стеллажами, куда бережно помещал свои «сокровища», называя их «моими близкими друзьями». Денег уходила уйма, поскольку он заказывал посредникам покупать подлинники трудов учёных и философов, не задумываясь об их стоимости, что отражалось на состоянии его собственного кошелька.

Цицерону постоянно не хватало денег. Он приходил в отчаяние и трогательно упрашивал приятелей ссудить деньгами, искренне обещая, что «отдаст, когда разбогатеет».

В один из приездов в Тускулан Цицерону пришло настроение записать свои мысли о греческом красноречии. Сочинение назвал «Об ораторе». Сел за труд не из желания кого-то удивить – в те годы подобным творчеством «баловались» многие образованные римляне. Это должно быть некое пособие по риторике, где он мог бы объяснить себе и другим, как строить речь, и как вызвать у слушателей гнев, жалость или смех. Он начал работать над текстом, надеясь издать труд до голосования на преторскую должность – для претендента известность всё-таки не помешает! Приводил истории из реальных судебных дел.

В Риме стала популярна охота как приятное время препровождение, развлечение для богатых. В окрестностях города в изобилии водились кабаны и зайцы, куда устремлялись любители этого увлекательного и дорогостоящего досуга. Римская знать обзаводилась конями ценных пород и соответствующей амуницией, собаками и дорогим охотничьим оружием. Чем больше псарня и конюшня, тем выше был престиж хозяина.

Следуя моде, Цицерон на тускуланской вилле завёл свору собак, особый вид пятнистых легавых, но пристрастия к убийству животных у себя не проявил. Отправлялся на охоту лишь с гостями, преображаясь по этому случаю: широкополая шляпа, плащ и сапоги, и обычно наблюдал за происходящим – как загонщики натягивают ловчие сети для мелких животных и птиц и, размахивая ветвями и стуча в посуду, загоняют туда добычу. Он действительно предпочитал отсиживаться в засаде, сжимая в руке не копьё или дубинку, а костяной стиль для записи на восковых дощечках, кои всегда имел при себе в запас. Когда возвращался с заполненными дощечками, непременно садился за рабочий стол для дальнейших действий. Поэтому не пренебрегал прогулками по окрестности виллы, очаровываясь природой, побуждавшей его к мудрым размышлениям.

Для охраны усадьбы Цицерон поручил управляющему-виллику приобрести сторожевых собак, после чего на воротах усадьбы появилась табличка: «Злые собаки. Берегись». Узнав о его хлопотах, Теренция затребовала себе комнатную собачонку, до противности звонкоголосую.

Всё свободное время Цицерон заполнял заботами об устройстве новой усадьбы в Тускулане. С каждым разом жилище заполнялось дорогой мебелью, ценной посудой, изящными предметами быта, радующими взор. Испытывая непреходящую симпатию к Греции, в письмах к Помпонию Аттику он просил присылать статуи, гермы, барельефы, подлинные или добротные копии. Его просьбы без внимания не оставались, люди Помпония искали по всей Греции и находили удивительные редкости. Афинский друг покупал всё, что находил достойным, отсылал в Тускулан, часто не дождавшись оплаты; так что приходилось дарить.

Марк настолько увлёкся собиранием древностей, что не мог остановиться как в поисках, так и в затратах. Однажды написал Аттику, не думая о финансовых последствиях, что хочет снести ветхое ограждение сада, и просил обязательно купить «хотя бы элементы древней ограды из делосского мрамора».

В это время многие состоятельные римляне увлекались скупкой предметов подлинного эллинского искусства, полагая непременно сделать их домашним атрибутом. Главным же препятствием было не столько приобретение ценных предметов, как их доставка. Специально обученные рабы под бдительным надзором верного вольноотпущенника хозяина занимались в Греции тщательной упаковкой каждой вещи, не допуская поломки в дальней дороге в Италию морским путём или на повозках. Пропуск любого товара через границу оформлялся в таможенных пунктах, где взималась пошлина.

Обо всех хлопотах Аттика Марк не задумывался, а друг нередко тратил время и собственные деньги в ущерб своим интересам, не требуя ничего взамен. А Марк, «забыв» прислать с оказией клятвенно обещанные деньги, в очередном письме вновь обращался с подобной просьбой.

* * *

Через несколько лет после приобретения тускуланской виллы Цицерон купил ещё виллу, уже на живописном склоне древнего Везувия, рядом с Помпеями. Затем модному адвокату приглянулось приличное имение рядом с Неаполем, он и его купил. Но самым престижным и дорогостоящим приобретением для Цицерона стал просторный дом в престижном квартале Рима, принадлежавший когда-то трибуну Марку Ливию Друзу. Марка не остановило, что трибуна убили в собственной спальне за то, что тот настаивал на перераспределении земли в пользу народа. Много лет дом пустовал, храня мрачное забвение, пока наследники не договорились между собой о цене за продажу.

Цицерон поселился в новом доме сразу после ремонта. С этого дня у дверей с раннего утра толпились посетители; каждый желал первым совершить салютацию – высказать хозяину приветствие, просить адвокатской помощи или денег. Цицерон помнил имена многих просителей, вызывая уважение к себе. Держался со всеми по-доброму, живо отзывался на просьбы, не забывал обещания, проникаясь уверенностью, что жизнь удалась…

Среди посетителей появлялись уважаемые в Риме люди из всаднического сословия, эквиты. Они следили за ростом популярности адвоката, видели в нём «своего» человека. Вызывая на откровенность, возмущались тем, что власть в Риме захватили аристократы, потому желательны реформы в управлении государством. Цицерон отзывался на подобные разговоры, предлагал изменения в судебной системе и в составе Сената, чем вызывал уважение новых друзей. Вокруг заговорили, что народ будет счастлив, если Марк Туллий Цицерон подаст заявку на избрание главы контролирующего органа правосудия – претора. Если он решится, многие в Риме его поддержат.

Однажды в роскошном доме Марка Цицерона появился Гней Помпей…

Друг Помпей

Рим пристально следил за полководческими успехами Помпея, самого молодого военачальника с плебейской родословной. Восемнадцатилетним юношей он участвовал в Союзнической войне, командовал отрядом всадников в армии своего отца, Помпея Страбона. Во время террора Корнелия Цинны против высшей аристократии двадцатитрёхлетний Помпей набрал за свой счёт три легиона – до пятнадцати тысяч воинов, с которыми пришёл на помощь Корнелию Сулле, отступавшему под натиском противника. Оценив его храбрость и усердие, Сулла поручил ему добить остатки армии сторонников Цинны в Африке, с чем Помпей отлично справился и завоевал у своих воинов огромное уважение. Было за что – в сражениях находился впереди войска, без шлема, но зря сам не рисковал и берёг своих воинов. Почувствовав признание армии, помышлял о триумфах, почёте и славе.

После окончания гражданской войны Сулла предложил Помпею жениться на своей падчерице – Эмилии; диктатор не хотел считаться с тем, что Эмилия обручена со своим женихом, а Помпей женат уже несколько лет. То ли молодой человек был польщён вниманием покровителя, то ли струсил, но послал письмо о разводе своей жене, стараясь не вспоминать, что за брак с ним её отца убили марианцы, а мать в отчаянии убила себя.

Брак с Эмилией оказался недолгим. Она умерла при родах; вдовец сразу женился на Муции, дочери знаменитого юриста и оратора – Квинта Сцеволы, что накрепко связало его с Метеллами, самой влиятельной семьей в Риме. На этот раз брак оказался удачным – Муция родила дочь, дали имя, по традиции, Помпея, и сыновей Гнея и Секста.

Высоко оценивая собственные заслуги в гражданской войне, Гней Помпей затребовал у Сената триумфа – всенародных торжеств с шествиями по улицам города вследствие чествования полководца-триумфатора, императора. Его притязания сенаторы сочли неуместными, поскольку триумфы учреждаются в честь тех военачальников, кто разгромил чужеземную армию с серьёзными потерями для врагов, а главное, с приобретением новых земель для Рима, огромными контрибуциями и сотнями тысяч пленных и рабов. То есть триумфы возможны, если отечество становится сильнее и богаче, чем раньше.

Ответ не устроил молодого полководца, он заупрямился. По окончании боевых действий не отказался от командования и не распустил легионы, как велит закон. Сам Помпей не думал об открытом мятеже против Сената, но, поскольку легионеры объявили, что не расстанутся с любимым полководцем, всё шло к такой развязке. Несмотря на возражения Сената и увещевания Суллы, Помпей продолжал упрямствовать. В Италии распространился слух о его измене республике. Сулла жаловался на судьбу, говоря, что ему на старости лет приходится сражаться с мальчишками – ещё недавно он воевал с сыном Мария Старшего, нынче пойдёт против Помпея.

Тем временем Помпей подошёл с легионами к Риму, расположился лагерем и отправил гонца сказать сенаторам, что будет дожидаться «справедливого» решения.

Не желая ссориться с «народным героем» и доводить до междоусобицы, Сулла вышел к упрямцу, обнял у всех на виду и объявил:

– Римский народ даёт тебе, Помпей, пожизненный титул «Магнус» («Великий»), переходящий впоследствии и на твой род. Пусть римляне называют тебя Гней Помпей Великий.

На вопрос Помпея, разрешён ли триумф, уклончиво ответил:

– Сенаторы хотят позволить, но пока они в замешательстве. Ты знаешь, что закон разрешает триумф военачальнику, облечённому высокой должностью консула или претора. И возрастом ты не вышел для подобных почестей – слишком молод.

Лицо Помпея покрылось пятнами:

– Разве я не был молод, когда Сенат посылал меня сражаться с врагами Рима? Нет, восходящее солнце должно иметь больше почитателей, чем заходящее!

Сулла, досадуя на безграничную дерзость молодого человека, развернулся и отбыл в город, чтобы проворчать в Сенате: «Ну, пусть будет ему триумф!»

Двадцатишестилетний триумфатор мечтал въехать в Рим на колеснице с впряжённой четвёркой слонов, но узкие городские ворота не позволили исполнить желание. Пришлось показаться народу на четырёхконной колеснице, украшенной коврами и цветами. Народ три дня радовался торжествам, посвящённым блистательному полководцу Помпею Великому. Но с тех пор Корнелий Сулла, распознав в нём честолюбие и неразумность стремлений, изменил к нему отношение, посчитав ненадёжным партнёром в политике. С тех пор он относился к Помпею холодно, сдержанно.

После смерти Суллы Сенат поручил Помпею покончить с мятежом Лепида, сторонником марианцев. Затем он подавил бунт легионеров римского полководца Сертория в Испании. Следом пришло ужасное испытание для Рима – небывалое в истории восстание рабов под предводительством Спартака. По всей Италии рабы громили имения римлян, вырезали целые семьи, а прославленные полководцы со своими легионами терпели поражение за поражением. Сенаторы впали в отчаяние, жители италийских городов испытывали ужас, но, после того как командование поручили Марку Крассу, восставшие потерпели поражение.

Спартак погиб, но группы вооружённых рабов просочились на север Италии, где их неожиданно встретил и разбил Помпей. Он возвращался с войском из Испании. Оказавшись в Риме раньше Красса, он объявил Сенату о своей победе над армией рабов, лишив припоздавшего Красса наград и почестей. В выгодной для себя ситуации Помпей не устоял перед соблазном во второй раз навязать Сенату свою волю – потребовал второго триумфа и заодно, должности консула. В качестве поддержки собственного авторитета в армии предложил раздать государственные земельные наделы своим воинам. Оба требования Помпея не имели законных оснований, но к Риму подошёл Красс, и тоже с легионами. Сенату ничего не оставалось, как разрешить Помпею второй триумф и раздать землю воинам. А чтобы Красс не чувствовал себя обездоленным, ему предложили стать «коллегой» Гнея Помпея по консульству.

* * *

Цицерон не тяготел ни к военной карьере, ни к политике, ему достаточно было обрести известность и почёт судебного оратора. Но всё это было до встречи с Помпеем. Знакомство с мужественным военачальником, завоевавшим признательность и любовь римского народа, готовым по всей Италии устанавливать его «божественные» золотые статуи, разбудили в Марке честолюбивые чувства. Он вдруг осознал, что адвокатской известности в Риме ему недостаточно, нужно нечто другое, возвышенное, но ощутимое. Но без поддержки влиятельных людей не обойтись, на что пригодится Гней Помпей…

Среди известных римских военачальников Помпей заметно выделялся не только молодостью, он и имел немало достоинств, вызывающих уважение Цицерона: был прост в обращении и подкупающе несвоекорыстен, в запросах тяготел к умеренности. Чем чаще Марк общался с новым другом, тем больше утверждался в правильности выбора. В союзе с этим полководцем оратору по силам будет укрепить республику, сделать процветающей и благополучной для народа. Некий «союз» бесстрашного воина, разящего мечом всех врагов, и признанного народом ораторствующего политика…

Во время последней встречи с Марком Помпей произнёс замечательные слова:

– Ты замечательный оратор, в этом твоя сила, Марк. Занявшись политикой, используй свой дар с пользой для отечества. Вот тебе моя рука!

Марк Цицерон и Гней Помпей сошлись интересами стремительно, как показалось обоим, на всю оставшуюся жизнь: одного возраста и социального положения, и тот и другой преданно любили отечество и республику, оба, переполненные непомерным тщеславием, рвались к общенародному признанию, почёту и славе. Неравные в образовании, тем не менее они находили общие темы для беседы. Знакомство, а затем и дружба с Помпеем Великим приятно грели самолюбие Марка. Он в шутку называл их встречи за обедом или ужином «великими посиделками».

Одно из таких застолий в доме Помпея началось в столовой. Затем хозяин пригласил гостя во внутренний двор – атриум. Под плескание струй фонтана и изысканное белое цекубское вино, к обоюдному удовольствию, продолжили занятную беседу. О серьёзных вопросах они уже наговорились, к десерту полагалось философствование.

Помпея заинтересовало, как Марк понимает счастье.

– Что говорят твои греки об этом? Доступно ли оно для римлянина?

Цицерону не пришлось долго думать:

– Однозначного ответа не существует, Гней. Например, я ощущаю настоящее счастье, когда вижу улыбку малышки Туллии. Она сейчас с матерью в усадьбе. Ты, я уверен, счастлив победами в сражениях и заслуженным триумфом. А Сократ говорил ученикам, что только неженатый человек чувствует себя предельно счастливым. И в каждом случае есть своя правда. Но если говорить серьезно, я разделяю мнение греческих мудрецов, что человек счастлив личной свободой, дающей способность постоянно стремиться к наслаждению знаниями.

– Ну, ты закрутил! Я не о том счастье. Хотел бы знать, даёт ли человеку счастье обладание властью.

У Цицерона словно был готов ответ:

– Опыт властителей любого народа вопиет во весь голос – по природе своей власть притягивает опасности! Оттого царям неизбежно достается изрядная доля несчастий. Власть порождает горечь тревог, она не избавляет человека от терзаний и страха. Ты помнишь историю Дамокла, фаворита Дионисия Сиракузского?

– О чём ты?

– Ты не знаешь? Дамокл, фаворит Дионисия, позавидовал своему правителю, власти, которую тот имел. Дионисий в шутку предложил занять престол хотя бы на день, чтобы он почувствовал все прелести пребывания на троне. Любая прихоть фаворита немедленно удовлетворялась, он пил и ел на золоте, любовался красавицами – словом, купался в удовольствиях, но вдруг заметил над троном острый меч, висевший на конском волосе. «Зачем?» – удивился Дамокл и услышал: «Меч нужен, чтобы правитель каждый день помнил, что в любой момент он потеряет всё вместе с головой». Дамоклу сразу расхотелось быть правителем, а Дионисий продолжал своё правление, которое длилось тридцать семь лет.

Помпей задумчиво произнёс:

– Ты хочешь сказать, кто ищет власти над людьми, рискует собственной головой? Но почему власть так притягательна для человека?

– Власть даёт возможность навязать свою волю другому человеку, другим людям. Человек, облечённый высокой должностью, а значит, властью над народом, обязан ощущать в себе страх, оттого что совершит нехороший поступок. А значит, пусть над ним постоянно висит острый меч!

Помпей упрямо замотал головой.

– Ты забыл, что власть даёт человеку могущество над теми, кто хочет ему помешать. У властителя есть разные способы силой устранить грозящие ему личные опасности!

– Продолжу твою мысль, Гней. Властвовать этот человек будет над теми, кто слишком поспешно готов ему подчиниться. Но сколько есть ещё непокорных!

– Непокорных людей меньшинство, живут они порознь и не желают повиноваться. Остальным всё равно, кому подчиняться. Они похожи на овец, все вместе покорно следуют за пастухом. А для строптивой овцы у пастуха припасена длинная палка.

Неожиданно из глубины сада раздались резкие звуки. Марк поморщился, закрутил головой, пытаясь найти объяснение. Помпей горделиво похвастался:

– Мои павлины. Таких птиц разводил Митридат у себя во дворце. Самка похожа на гуся, у самца есть роскошный хвост и на перьях узоры, похожие на глаза.

– В Афинах я слышал, что павлинов как священных птиц богини Геры специально разводят при храмах, посвящённых ей. А насчет глаз ты прав, Гней, – это глаза великана Аргуса. Про это у греков есть своя легенда.

Помпей рассмеялся:

– У римлян подают павлина к столу на золотом блюде, правда, не в домах простонародья. Но я держу их за красоту и способность охотиться на ядовитых змей, которых они обожают. Ещё они замечательно справляются с обязанностями сторожей; ни один вор ночью не проникнет в мой дом незаметно. Слышишь, какой у них голос!

Воспользовавшись тем, что собеседники отвлеклись, четверо кухонных рабов унесли разорённый стол вместе с остатками еды на блюдах и тут же принесли другой. На этот раз с десертом: сладкое и солёное печенье, фиги и миндаль, фрукты свежие и засахаренные… Распорядитель подал знак заменить бокалы; подали старое хиосское вино. Хозяин и гость поочерёдно провозгласили самый короткий тост, какой знали: «Счастья тебе!» – и вернулись к разговору, волновавшему обоих.

– Я убеждён, что римский народ выбирает для себя не того, кто приятнее в обхождении, а того, кто непреклоннее, – убеждённо заявил Помпей.

– Ни один отдельный гражданин не должен стоять так высоко, чтобы его нельзя было призвать к ответу, – отозвался Марк. – Ничто так не отвечает равенству и свободе, как возможность привлекать к суду любого по закону, и даже самое могущественное лицо. В своих действиях представитель власти непременно отчитывается перед Сенатом и народом. В этом сила свободы и демократии.

Помпей не сдавался. У него было другое представление:

– О какой свободе ты говоришь? Римлянам опасно доверять свободу – им всё равно вручить меч в руки ребёнку или сумасшедшему. У нас от такой свободы мыслить, говорить и поступать происходят гражданские войны.

– Боюсь тебя разочаровать, Гней, но то, что ты называешь свободой, есть распущенность. Как и демократия – многое из того, что кажется свойственным демократии, ослабляет её. Этими понятиями могут пользоваться лишь мыслящие люди.

Помпей пристально вгляделся в лицо Цицерона.

– Кажется, я знаю такого человека.

В итоге они пришли к согласию, что люди честные и порядочные способны осуществлять властные функции только в мирное время. Во время смут и беспорядков нужен человек, способный обуздать потрясения в государстве умением и силой.

– В любом государстве есть бедные и богатые, – признался Помпей. – И законы, действующие в интересах одних, не устроят других. Но с этим живут, так как одни не способны властвовать и умеют только подчиняться, а другие умеют властвовать, но не способны никому подчиняться. Как римлянам не ошибаться, избирая во власть человека, который устроит всех? У тебя есть секрет, Марк, как из трёхсот тысяч свободнорожденных римлян выбрать одного достойного, который всех устроит?

Помпей выжидательно смотрел на Марка.

– Несовершенен сам процесс выбора человека достойнейшего из достойных, – не задумываясь, ответил Марк. – Если ничего не менять, всё останется по-прежнему. Выборы ответственных перед государством лиц – искусство, а не народное гуляние на Марсовом поле. Я сравниваю наш Рим с умело построенным кораблём, надёжно сбитым изнутри, искусно украшенным снаружи. Есть у корабля послушное кормило, крепкие канаты, высокие мачты и великолепный парус – всё, что полезно в плавании и приятно для взора. Но разве кому-то придёт в голову избирать по жребию кормчего из сенаторов, воинов, ремесленников или поэтов? Потому как понимаем, что для управления кораблём нужен осведомлённый в морском деле кормчий; он и во время бури с изодранным парусом, и даже когда снасти сорвёт, приспособит что осталось и доведёт корабль до назначенной гавани.

Цицерон отметил про себя, что Помпею понравилось сравнение, и с воодушевлением продолжил:

– Представим, Гней Помпей, что кормило огромного корабля окажется в руках случайного человека. Предвижу, что первая же буря управится с кораблём вместе со всем замечательным снаряжением и командой; исчезнет корабль, поглощённый пучиной, или разобьется о скалы.

Он воодушевился:

– Для меня это означает, что если почётные или могущественные должности окажутся в руках какого-нибудь злодея, то жуткие последствия могут сравниться с извержением Этны или губительным наводнением. Рим спасёт только власть знающих и способных к управлению людей, а знания и способности не определяются всенародным голосованием.

Помпей с улыбкой посмотрел на Цицерона. Протянул для рукопожатия руку и доверительно произнёс:

– Вижу, вдвоём нам по пути.

Претор

В Римской республике ежегодно избирались четыре пары преторов, для которых одной из важных обязанностей являлось председательство в судебных заседаниях. Если консул находился за пределами государства, один из преторов на этот период представлял верховную власть. То же самое происходило в областях Италии и провинциях. Объяснение таково: многие законы, сочинённые ещё предками римлян, со временем утратили силу, поэтому в сложных случаях претору приходилось толковать Право. Он предлагал судьям собственную трактовку по рассматриваемому делу, основанную на опыте, интуиции или чаще всего исходя из политической конъюнктуры, но обосновывая «велением доброй совести и справедливости».

Нередко претор становился творцом «именных законов» – эдиктов, определяемых его волей и отношением к рассматриваемому иску. В таких случаях он придавал значение нравственным категориям, позволяющим эдикту иметь авторитет перед старым римским правом с позиций новых правоотношений. Происходила так называемая сентенция – стремление преторов и юристов из его окружения приспособить архаическое Право к существующим в республике отношениям в обществе – товарным, моральным, социальным и политическим. По этим причинам должность претора казалась Цицерону реальной, понятной. Он без промедления выдвинул свою кандидатуру на предстоящие выборы.

Поддержка Гнея Помпея и своего близкого окружения помогли Цицерону без особых затруднений выиграть выборы. Соперниками оказались Марк Антоний и Луций Катилина – оба из патрицианских семей. В предвыборной речи он обрушился на них злой речью, назвав их приверженность к сулланским реформам преступной. На римлян повлияло обвинение в стремлении его конкурентов к государственному перевороту, что являлось самым страшным обвинением. Рассчитанный на это выпад Марка Цицерона уверенно сработал.

Выборы показали признание народом заслуг Цицерона, отсюда, огромный успех. Голосами всех семидесяти центурий Рима его избрали первым из претендентов. Марк Антоний стал вторым претором и коллегой Цицерона по должности. Катилина не прошёл, хотя не сомневался в победе, но глубоко затаил месть Цицерону и всему Риму – это был первый случай в избирательной кампании, когда высокую государственную должность занял незнатный и небогатый человек, Марк Туллий Цицерон. Унижение Катилины позже отозвалось дорого Риму кровью – жертвами, кровью…

После голосования Марк исполнил своё давнее обещание самому себе: заказал ювелиру серебряное блюдо с вырезанными на нём именами «Марк» и «Туллий» с изображением горошины – цицеро. Так он выразил своё отношение к безобидному семейному прозвищу. Блюдо было преподнесено в дар богине Фортуне за покровительство Марка.

* * *

Для Марка Цицерона избрание претором стало свершением честолюбивых желаний, ибо для человека его сословия должность являлась высшей точкой политической карьеры. В обращении к гражданам на Форуме он не забыл упомянуть, что его избрали единодушно. Среди друзей хвалился, что он, выходец из маленького городка, не имел военных отличий, но выдержал соперничество с представителями знатнейших и стариннейших римских фамилий. Для него это была самая подлинная, самая настоящая и безусловная победа.

Вступая в новую должность, Цицерон издал первый эдикт, текст которого занесли на альбумы – выбеленные алабастром доски; их выставили на Форуме и в других публичных местах города. В эдикте претор подтвердил, что предоставит защиту любому римлянину, «сам же не будет защищён в гражданских исках». С этого дня Цицерон двенадцать месяцев исполнял обязанности честно и с беспримерной тщательностью, судил разумно, справедливо и безвозмездно. А римлянам запомнился один почти забавный случай…

К суду, на котором председательствовал новый претор, привлекался Гай Лициний, из плебеев, влиятельный в Риме человек, которого поддерживал консул Марк Красс. Обвиняемый был настолько уверен в оправдательном приговоре, что после определённой судебной процедуры, не дождавшись решения присяжных, поспешил домой. Как уже оправданный остриг голову, надел праздничную одежду и отдал распоряжение готовить праздничное застолье. Каково же оказалось его изумление, когда он в венке и со счастливой улыбкой встретил на пороге дома Красса, от которого услышал: «Осуждён единогласно!» Рассказывали, что от огорчения Лициний немедленно испустил дух.

Этот случай принёс Цицерону небывалую славу честного претора. При нём гражданам Рима казалось, что судебные дела решаются справедливейшим образом.

Он отличился и в предпоследний день преторского срока. В полдень Цицерону принесли донос на действующего трибуна Кассия Манилия, обвинявшегося в хищении казённых средств. Дело сложное, требовало времени для расследования. Затем оно должно по всей форме рассматриваться на суде с вынесением обвинительного или оправдательного вердикта – высказывания присяжных заседателей. В подобных случаях первое заседание комиссии назначалось через десять дней после поступления доноса. Установленный ход процесса устраивал Манилия, он был уверен в том, что претор так и поступит. Претор действительно мог отложить начало рассмотрения доноса, но Цицерон поступил иначе – назначил судебное заседание… на следующий день. Манилий пришёл в негодование, а Цицерон ответил:

– Ко мне обратился гражданин с доносом на другого гражданина по имени Манилий. Что обязан сделать претор? – Прежде всего разобраться, чтобы осудить виновного, а невиновного оправдать. Если я этого не сделаю сейчас, из этого следует, что я отказываюсь помочь тому же Манилию установить истину и перекладываю свою ответственность на нового претора.

Не сомневаясь в наказании по доносу, Манилий принимает меры – призывает сторонников на протестные действия. Последовали беспорядки на улицах, что помешало Цицерону провести заседание суда. Но это уже была не его вина.

Марку Цицерону на преторской должности пришлось «отрабатывать» поддержку Гнея Помпея. Он защищал его друзей и приверженцев, среди которых оказался старый наместник Трансальпийской Галлии проконсул Марк Фонтей, обвинённый в вымогательстве. Поскольку прежний претор специально назначил в судебные заседатели сенаторов, а Фонтей происходил из всаднического сословия, приговор ожидался «суровый, но справедливый» – огромный штраф, изгнание из Рима с конфискацией имущества. Цицерон взялся защищать Фонтея, понимая, что нарушил собственные принципы, прикрывая преступника от справедливого наказания. Недавно в подобном деле Цицерон обвинял Верреса и добился наказания. По просьбе Помпея в другой раз пришлось тоже поступиться принципами, когда уберёг от судебного преследования проквестора Оппия, обвинённого в подготовке государственного мятежа.

В последующие годы благодаря усилиям Цицерона и других сторонников Помпея суды в значительной мере перешли в руки всадничества. Влияние сенаторов в этих органах власти заметно ослабло. Тем временем усилиями новых консулов Помпея и Красса сулланская конституция прекратила существование, укрепив позиции демократов, сторонников сохранения республики. Это было достигнуто с помощью двух реформ, проведённых по инициативе Помпея, преобразования судов и восстановления народного трибуната. Способствуя изменениям в судебной системе, Цицерон возражал против усиления влияния трибуната на решения судей, что противоречило политике популяров во главе с Помпеем. Но открыто выражать свою позицию не решался, так как уже были выборы на высшую в республике должность – консула. Марку Цицерону исполнилось сорок лет – возраст зрелости и реализации самых честолюбивых замыслов…

Вопреки совести

В обязанности претора входило посещение Сената, где он становился свидетелем непреодолимых разногласий и ожесточённых ораторских сражений по поводу того или иного законопроекта. По одному из них Цицерону пришлось лично выступить вопреки собственным убеждениям…

Войны Рима в Италии с бывшими союзниками и гражданские междоусобицы настолько ослабили республику, что понтийский царь Митридат VI Евпатор смог значительно расширить владения за счёт приморских территорий Колхиды и Северного Кавказа с Тавридой (Крым). В сфере интересов Митридата и его союзника, царя Армении Тиграна II, оказались римские провинции Греция, Македония, Азия и Киликия, а также зависимые от Рима земли – Вифиния, Каппадокия и Пафлагония, население которых не отказывалось начать борьбу против римлян.

Гней Помпей с юности мечтал о военной карьере, считая свои очередные звания заслуженной платой за боевые заслуги. Последние события в Причерноморье, естественно, вызвали у него желание возглавить командование армией в Азии и на Востоке. Друзья предложили Сенату обсудить назначение Помпея как опытного военачальника, способного завершить позорно затянувшуюся войну с Митридатом. Но сенаторы ужасались, поскольку Помпей требовал совмещения полномочий высшего командования сухопутной армией и флотом, резонно обосновывая тем, что войсковые соединения перебрасываются военными кораблями. А ещё требовал передать ему в абсолютное управление все населённые территории, где ведутся военные действия.

Автономия от центральной власти позволяла Помпею именем римского народа объявлять врагам Рима войну и заключать мир на своих условиях, что всегда являлось прерогативой Сената. Ситуация повторяла историю мятежного римского военачальника Сертория в Испании и неуправляемое поведение самонадеянного полководца Лукулла на Востоке, проигравшего за последнее время все сражения с Митридатом. В Сенате справедливо возмущались требованиями Гнея Помпея как вызывающе дерзкими, но никто не знал, как поступить.

В этой ситуации трибун Гай Манилий предложил закон, предоставляющий Помпею управление территорией за пределами Римской республики, весьма напоминающее даже не диктатуру, а тиранию. Если диктатор в интересах государства получает от Сената абсолютную власть на время и только в вопросах управления и военных обязанностей, тираны используют власть в собственных интересах. Против закона выступил консул Красс, который не мог радоваться успехам коллеги по консульству. Одни сенаторы уговаривали других не принимать «закон Манилия» как опасный для демократии. Но проявлению народного обожания Помпея Великого нечего было противопоставить, тем более после впечатляющих побед над средиземноморскими пиратами. Рим и вся Италия смотрели на него с обожанием как на победоносного военачальника, забыв об ужасных последствиях власти Цинны, Мария Старшего, Суллы Кровавого.

В то время когда Манилий внёс в Сенат свой законопроект, Помпей находился в Киликии. Его друзья, не надеясь на красноречие трибуна, предложили Цицерону убедить народ и сенаторов принять его.

* * *

Преторы при необходимости имели право созывать Народное собрание и напрямую обращаться к римлянам в случае, если сенаторы тормозили решение важных проблем, касающихся безопасности государства. Цицерон выступил на Форуме перед огромным скоплением народа.

Это была его первая политическая речь, он несколько дней готовился, припоминая уроки по ораторскому мастерству с греческими учителями. Накопленный опыт публичного общения с людьми давал себя знать: любую толпу можно склонить к чему угодно. Толпа подобна морю – заволнуется, едва поймает ветер. От оратора зависит, будет ли это легкий утренний бриз или ураган красноречия…

Цицерон начал речь перед народом с объяснения, что поступает по зову долга, как гражданин и патриот. Митридат Понтийский и Тигран Армянский желают отобрать у Рима земли на Востоке и в Азии. Ограблены страны-союзники, что поставляли римлянам жизненно необходимое продовольствие. Их население всегда выплачивало налоги в казну Рима, теперь – царю Митридату, который к тому же чинит насилие в римских провинциях. Война продолжается много лет, а усилия командующего Лукулла не приносят результата. Армия не видит в нём победителя в этой войне.

– Квириты! – взывал Цицерон к Форуму – Представьте себе ужасное состояние людей, живущих на тех землях. Способны ли они платить налоги и подати, исполнять союзнические обязательства перед Римом, когда им приходится постоянно чувствовать опасность за свою жизнь, за безопасность семьи и сохранность имущества? Вспомните о завещанной предками великой славе римского народа. Армии нужен военачальник, обладающий опытом побед над сильным врагом. Я знаю, что вы проголосуете за него ради собственного благополучия, ради могущества Римской республики. Вы отдадите свой голос ради спасения жизни римских граждан, проживающих в тех землях, вы сейчас проголосуете за нового командующего армией!

Из толпы послышались выкрики:

– Назови имя нашего спасителя!

Оратор, словно не слышал голосов, продолжал с той же силой в голосе и страстью говорить о притеснениях граждан за пределами Рима. Цицерон знал, о чём говорил, не понаслышке…

В последние годы многие римляне, в основном из сословия всадников, устремились в провинции, чтобы заняться прибыльной деятельностью: откупом таможенных пошлин, налогов и податей, кредитованием, скупкой земли у разорившихся местных жителей. Лучший друг Марка, Помпоний Аттик, за последние годы вложил огромные средства в земельные участки в Македонии, Эпире и Азии, а младший брат Цицерона, Квинт, женившийся на сестре Аттика, занимался тем же в Греции. Военные поражения Рима грозили его финансовой деятельности вместе с другими римлянами разорением. Платежи в казну из оставленных врагу территорий приостановились, денежные операции не производились, а крушение одних неминуемо тянуло за собой в других. Цицерон, понимая взаимосвязь в мире людей и денег, ожидал от Помпея победы, в чём убеждал римлян на Форуме.

Он знал, чего от него сейчас ждали люди, поэтому уверенно убеждал толпу и наконец выкрикнул, словно бросил кость голодным собакам:

– Вы знаете его имя – Гней Помпей!

Оглушительный крик одобрения раздался над Форумом. Оратор помнил, что толпа внушаема, толпе только скажи, куда идти, и она пойдёт. Он продолжил вести за собой толпу:

– Вы не забыли, как в Азии по приказу царя Митридата его подданные перерезали восемьдесят тысяч римских граждан? Их узнавали на улицах по тоге, которую с достоинством носят только свободные римляне. Двадцать три года царствует Митридат, и до сих пор его не настигло справедливое возмездие Рима.

Цицерон оглядел Форум и понял: победа близка, надо лишь поднажать:

– Только Гней Помпей из всех военачальников способен смыть пятно позора Рима. Благодаря разумным решениям, внушенным богами, и выдающейся доблести, Гней Помпей не оставит Митридату выбор. Уже одно появление Помпея в армии, его имя, остановит вторжение ужасных, ненасытных врагов.

Воздух над площадью разорвался злобными проклятиями понтийскому царю. Цицерон метал в толпу звонкие убийственные фразы, как стрелы, будоража и без того горячие головы, готовые принять любой призыв к действию. Народ уже не только слушал оратора, он с ним соглашался – пусть это будет Гней Помпей. Толпа почитает тех, перед кем испытывает страх. Помпея боялись и в страхе своём любили.

Цицерон выдержал паузу и решительно продолжил:

– Сам же я обещаю и обязуюсь перед римским народом посвятить свершению этого дела все своё усердие, ум, трудолюбие, всё преторское влияние, каким я пользуюсь благодаря милости римского народа. Вам же остаётся провозгласить Помпея диктатором для ведения этой войны. Решайте, квириты!

Такое заявление претора было далеко не лишним – этого требовала обстановка и «приличия». Народ на Форуме поддержал «закон Манилия», после чего сенаторы приступили к его обсуждению. С возражениями выступил консул Квинт Гортензий:

– Я согласен с тем, что Помпей достоин признания как народный герой. Если понадобится облечь всей полнотой власти одного человека, то пусть это будет Помпей Великий. И всё же одному человеку давать всю власть над армией, что означает – над Римом, не следует.

Цицерон возразил ему:

– Устарели твои речи, Квинт Гортензий! Нужно понимать ситуацию, требующую чрезвычайных полномочий.

В результате усилий Цицерона сенаторы проголосовали за указ с традиционной формулировкой: «Пусть консулы примут меры, чтобы государство не претерпело ущерба». Гней Помпей Великий получил диктаторские полномочия сроком на три года.

* * *

Помпей, узнав о своём избрании главнокомандующим, нахмурил брови и, как бы недовольный, вскричал: «Увы! Война за войной! Я предпочел бы остаться в неизвестности!» В тот день с отрядом личной охраны отправился в расположение армии Лукулла, где предъявил решение Сената о своём назначении и предложил уже бывшему командующему покинуть лагерь. Не обошлось без пререканий со стороны возмущённого Лукулла, верные ему легионеры вначале отказались подчиниться Помпею, но скоро все успокоились – новый командующий армией пообещал воинам новые победы и большие заработки.

С началом весны Помпей, проявив необыкновенный полководческий талант, действительно вытеснил Митридата за пределы Римской республики, где продолжил преследование понтийского царя.

За поддержку «закона Манилия» Помпей предложил Цицерону поддержку на предстоящих выборах в консулы.

Глава семнадцатая

На Олимпе

Народный избранник

По закону Римской республики верховная власть принадлежала Народному собранию, что означало – римскому народу. Народ являлся также источником всех ветвей власти через избрание претендентов «тайным» голосованием. Законодательно Сенат зависел от постановлений Собрания, но в случае несоответствия интересам аристократической знати сенаторы нередко препятствовали их исполнению. Таковы реалии политической жизни римского общества середины I века до н. э.

Для исполнения постановлений и законов существовала система управления государством через выборные должности разных уровней, высшей из которых была консульская. Консулов должно быть два – для уравновешивания властных полномочий и взаимного контроля. Избрание обоих консулов происходило ежегодно всенародным голосованием на Марсовом поле. Кандидаты представляли различные политические группировки и сословные кланы. По завершении срока консулы складывали с себя полномочия и отчитывались перед Собранием, где их ожидали благодарность, почётные золотые венки и прочие проявления народного признания, либо они шли под суд за превышение должностных полномочий и нарушение законов. Если донос оправдывался, виновный подвергался наказанию «без срока давности преступления». На самом деле консулы, как и другие должностные лица, следовали воле сенаторов, большинство которых принадлежали знатным аристократическим семьям. Вследствие этого при явных нарушениях и преступлениях редко кто из консулов подвергался реальному наказанию.

Оба консула от имени римского народа занимались важнейшими делами гражданского общества. Во время войны один из них оставался в Риме «для внутреннего управления», другой уходил с армией решать боевые задачи несмотря на отсутствие необходимого военного образования или командного опыта. Если ситуация требовала участия второго консула, ему придавались дополнительное войско, с кем он уходил на войну. В таком случае управление республикой осуществлял один из преторов.

Никто из консулов не вмешивался в дела и распоряжения коллеги по должности, но если один находил действия другого неверными, он мог наложить запрет – «вето». Следовали обвинения «в нарушении законов, в заговоре против республики, измене отечеству» и тому подобном, которые рассматривались в Сенате или Собрании. По этой причине, чтобы не усложнять себе службу, консулы нередко советовались между собой. Но всё равно каждый видел в коллеге не товарища, а конкурента, даже врага, что обеспечивало реальную демократию в обществе.

Консул имел право объявить войну внешним врагам Рима, но прежде получал одобрение в Сенате и обращался к Народному собранию. Каждый из десяти народных трибунов мог наложить «вето» на любое решение консула, но затем должен был выступить на Собрании с обоснованием запрета. Если «вето» признавалось неоправданным, трибун нёс уголовное наказание по обвинению в неуважении представителей государственной власти и даже в измене республике. Сенат, заслушивая предложения и действия консулов и давая оценку законности, старался поддерживать равновесие между ними, не давая повода для гражданских и политических разногласий. Благодаря такому контролю с разных позиций политическая жизнь римлян представляла собой целый ряд сделок, взаимных уступок и вечных компромиссов.

* * *

Представители знати, родовая аристократия во все времена имели рычаги влияния на выборы консулов. Подкуп соперников, оговор и покупка голосов в ходе избирательной кампании, угрозы убийств неугодных кандидатов – всё шло в ход. Главное, не дать победить «запятнанным низким происхождением кандидатам, какие бы почести от народа они и получали».

Сорокатрёхлетнему представителю всаднического сословия стоило больших усилий хотя бы приблизиться к верхушке пирамиды государственной власти. Многие римляне не видели в нём своего правителя, отчего решение избираться далось ему не сразу. Предстояло труднейшее испытание! Объявив о намерении бороться за консульское место, «безродный» претендент ощутил на себе пристальное внимание недоброжелателей, будто очутился в клетке с голодными львами.

Если раньше народ знал его как неподкупного и смелого адвоката, на сей раз понадобились другие аргументы. Ввязавшись в схватку с более знатными претендентами, Марк с горечью писал другу Аттику в Афины, что среди людей, от кого зависела политическая жизнь государства, он не встречал заинтересованности и дружелюбия – только подозрительность или открытую ненависть. Он чувствовал себя воином, несмотря на летящие в него стрелы, копья, камни и горящую смолу шедшего на приступ крепости под названием Рим.

Поначалу родные, друзья и знакомые Марка Цицерона не одобряли его намерения, опасаясь за его жизнь. Во время избирательных кампаний возможны любые напасти, вплоть до убийства кандидата. Но Цицерон не собирался отступать.

Квинт поддержал старшего брата, и в течение месяца сочинил пособие, названное им в шутку «Как добиваться консульства». Всё дельные советы: не терять голову при любых обстоятельствах, действовать решительно, использовать любой повод «понравиться» избирателям. Искать сторонников на улицах и Форуме, в разных публичных местах города, а после ещё отправиться в поездку по Италии – всюду разговаривать с простонародьем, поскольку они его избиратели. Не скупиться на обещания при встречах, неустанно «навязывать» свою кандидатуру. Каждая такая встреча принесёт дополнительные голоса.

Квинт напоминал брату, чтобы тот не забывал здороваться за руку с каждым, с кем будет встречаться, расспрашивал о семье, жене и детях, всем улыбался и непременно обещал всё, что попросят…

Помпоний Аттик, узнав о решении Марка, обрадовался, о чём сразу написал другу. Затем чуть ли не каждый день отправлял с доверенными людьми послания с советами и пожеланиями. А через время почувствовал необходимость личного участия в делах Марка. Оставил Афины и приехал в Рим.

После первых дружеских приветствий и объятий не удержался, спросил с удивлением:

– Друг мой, неужели ты не знаешь, насколько грязной и опасной бывает консульская должность? Зачем такие хлопоты?

Марк повторил то же самое, что говорил своим близким, не кривя душой:

– Аттик, дорогой, я верю, что свобода и демократия – благо, но лишь когда эти замечательные принципы принадлежат людям здравомыслящим. Хочу показать римлянам, что республика – это достояние всего римского народа. А те, кто управляет народом, думают, что республика принадлежит только им.

Аттик не удивился, пожал плечами.

– Так было всю жизнь. Народ только учится избирать достойных людей. Порой у него получается.

– А ты не задумывался, отчего достойнейшие из достойных люди, оказавшись во власти, допускают серьёзные ошибки или преступления? Да потому, что они, какими бы рассудительными ни были, сразу попадают в старую систему взаимоотношений между народом и государством. Вот почему народ с полным безразличием относится к выборам, его голоса покупают, и это происходит от выборов до выборов. Вот если бы граждане так же ревностно охраняли свои свободы, как правители отстаивают своё преимущество, то республика не потерпела бы нынешнего разгрома.

– Ты знаешь, как поменять систему власти?

– Я начну с внушений гражданам соблюдать законы. Греки не зря говорили: чтобы быть свободным, стань рабом закона. А ещё потребуется направить деятельность обоих консулов на мир и созидание, а не на войну.

Помпоний сказал:

– Добиться славы можно не только войной, но и мирной работой. Это касается многих римских политиков. Но пришло время иметь новые, справедливые для всех, законы. Те, что изданы в условиях военного времени, не вписываются в мирную обстановку. Ты сам уверен, что при твоём содействии что-нибудь изменится?

В вопросе Помпония прозвучала ирония. Марк уверенно заявил:

– Да, сегодня римляне живут по тем законам, какие есть. Но я постараюсь избавить Рим от плохих законов, чтобы остались только хорошие из всех. Благо народа – вот высший закон; все законы напрасны, если нравы дурны.

Помпоний бросился обнимать друга.

– Марк, дорогой! Я вижу, ты остался прежним – честным, добропорядочным, непорочным и наивным. И хотя есть сомнения, что ты сможешь что-либо изменить на консульском месте, я, друг твой, принимаю твой вызов Риму, как свой собственный.

Помпоний начал с того, что посещал дома своих влиятельных друзей, с восторгом отзывался о Цицероне. Не посвящая Марка, нанимал дивизоров – агентов, предлагающих римлянам деньги при голосовании. Девизоры появлялись на улицах и рынках, табернах, термах и во время цирковых представлений, затевая разговоры о Марке Цицероне, расхваливали его деловые качества. Агенты не пропускали домашние обеды, многолюдные свадьбы и похороны – повсюду говорили о нём как о будущем надёжном консуле. Когда Цицерон выступал на Форуме, оплаченные Помпонием клакеры шумно аплодировали, выкрикивали благодарности и мешали выступлениям его соперников. Помпоний тратил на предвыборную кампанию огромные деньги, но перед Марком не откровенничал. А тот догадывался и не возражал…

В выступлениях перед народом Цицерон уделял внимание обещаниям лучшей жизни для римлян. Он критиковал аристократов-нобилей, призывал выступать против засилья аристократов во власти, распущенности нравов и своеволия знати. Предлагал голосовать за него, поскольку только он, человек из народа, способен дать народу положенные демократические права и свободы. Высказывался против обеднения крестьян, ведущего к массовой продаже спекулянтам их земельных участков. В случае своего избрания обещал поддержку «среднему классу», укрепление республиканских устоев.

Ближе к выборам на выбеленных стенах домов появились привычные в это время надписи: ««Сделайте Цицерона консулом, прошу вас, он достоин этого»; «Все золотых дел мастера призывают избрать консулом Марка Цицерона»; «Земледельцы требуют сделать консулом Марка Туллия Цицерона»; «Если кто отвергает Цицерона, тот дружит с упрямым ослом».

Выделялись афиши: «Я Марк Цицерон. Выбери меня. Будешь счастлив». По соседству красовались извещения о вступлении в борьбу остальных кандидатов, и каждое настойчиво предлагало в консулы своего человека, «настоящего друга римлян».

* * *

Марк понимал, что предстоящие выборы консулов превращаются в состязание богатых покровителей. Соперники используют запрещённые приёмы, прежде подкупают избирателей. Чтобы понравиться народу, обещают устроить после избрания роскошные празднества с накрытыми столами на улицах, конными бегами и состязаниями атлетов. По этой причине закон предписывает избранным лицам вступать в должность только через полгода. Достаточно времени, чтобы провести дознание по доносам и жалобам и осудить тех, кто допустил нарушения.

Окунувшись в избирательную круговерть, Цицерон убедился, что домогаться высшей должности гражданам разрешено, но не по обычаю предков, с соблюдением законов, а прибегая к щедрым обещаниям и подкупу избирателей и судей. На Форуме возмущался по этому поводу, говорил, что считает всё это позорнейшим и отвратительнейшим явлением. И всё-таки Цицерон надеялся на встречи с римлянами, поскольку имел достаточный опыт открытого общения.

Соперниками Марка Цицерона выступали известные в Риме представители двух противостоявших друг другу политических группировок – оптиматов и популяров. К первым причисляли себя Публий Сульпиций, Квинт Корнифиций и Гай Лициний, отстаивавшие интересы высшей прослойки общества, ко вторым – Луций Катилина и Гай Антоний, боровшиеся за ограничение власти аристократии и расширение гражданских свобод низших слоев населения. Цицерон наметил срединное положение, в речах не жалел ни тех, ни других, вызывая одобрение всех, кто знал его и как адвоката, и как эдила, квестора и претора. Ежедневно к его дому являлись римляне, ходоки из провинций, чтобы сопроводить на Форум. Слушали выступления, рукоплескали, поддерживая, как его собственная многочисленная клиентелла. Люди обещали отдать за него голоса, только просили не забывать их нужды.

* * *

Избрание консулов проходило в середине лета. В памятный для Марка день на Марсово Поле явились тысячи римских граждан. Он заметил лица земляков из Арпина. Каждый из них ожидал его покровительства, выгод, рассчитывал на ответную благодарность.

Над Марсовым полем стоял гул, будто над гнездом шмелей, растревоженных сладкоежкой-медведем. Увидев Цицерона в белой тоге в окружении друзей и клиентов, римляне кричали: «Наш Цицерон!», «Цицерон – наш консул!»… Он улыбался, на ходу пожимал руки и говорил уверенным голосом:

– Я не почестей ищу – они не могут делать людей лучше. Я не должности ищу, я хочу быть полезным народу и отечеству, я хочу, чтобы вы обо мне говорили только хорошее, что заслуживаю.

Увидев людей с хмурыми лицами, которые делали вид, что не замечают его, Цицерон останавливался и говорил им:

– Я тот человек, который вам нужен. Я честен помыслами и делами. Я тот, кто понимает, что уважение приобретают не должностью, а добродетелями. Отдайте за меня свой голос, и вам не придётся сожалеть.

Заметив, как римляне восторженно воспринимают его слова, Марк повернулся к Аттику и с радостью заметил:

– Я убеждён, что римляне любят меня! Посмотри на их лица, послушай, что они кричат мне.

В ответ Аттик прокричал ему на ухо:

– Вокруг тебя настоящий театр. Ты в нём актёр, народ – твои зрители, которые хотят восхищаться твоей игрой!

Жрецы совершили обязательные обряды перед выборами. Вслед старейший сенатор призвал народ сгруппироваться по своим трибам для голосования.

Девятьсот специально отобранных граждан следили за процессом со всей тщательностью, – чтобы исключить нарушения при подсчёте голосов. Случалось, что друзья какого-нибудь кандидата подбрасывали бюллетени в корзины для голосования. На этот раз всё происходило публично, под наблюдением групп поддержки кандидатов. По завершении процедуры, когда иссякла очередь квиритов, подсчитали голоса, и старейшина торжественно провозгласил:

– Квириты, выбор ваш оказался счастливым и полезным для государства!

И назвал имена Марка Туллия Цицерона и Гая Антония Гибрида, причём Цицерон победил со значительным перевесом. В дальнейшем он сильно гордился таким обстоятельством. Едва голос старейшины умолк, со всех сторон послышались аплодисменты и радостные возгласы. На этом выборы завершились, и только что избранные консулы разошлись по домам в сопровождении друзей и единомышленников.

В тот вечер на пирушке Марк почувствовал себя по-настоящему счастливым. Говорил откровенно друзьям:

– Я праздную знаменательное событие не только в моей жизни, но и в жизни Рима. Для меня сегодняшний день знаменателен тем, что глашатай выкрикнул моё имя первым, настолько тесным оказалось единение меня с моим народом, так выразившим своё стремление к демократии. Сегодня я самый счастливый человек!

Январские календы

Несмотря на значительный перевес голосов над соперниками Цицерон находился в состоянии тревожного ожидания. В сенатскую комиссию по выборам чуть ли не каждый день на него поступали доносы. Их авторы – из окружения проигравших кандидатов, которые называли себя «патриотами», «честными гражданами, не равнодушными к судьбе отечества». Они надеялись на отмену результатов выборов, что в другой ситуации дало бы результат, но Марк Туллий Цицерон получил весомую поддержку римского народа.

Богиня Фортуна не отвернулась от своего любимца; соперникам не помогли ни подкуп ряда сенаторов и судей, ни лжесвидетели, на показаниях которых подавались ничем не подтверждённые доносы. Коллегой Цицерона по консульству оказался Гай Антоний, почти одного с ним возраста, выходец из плебейского рода. Он имел колоссальную поддержку богача Красса, в молодости командовал конницей в армии Суллы, оттого его основными избирателями стали ветераны.

Консульский срок отсчитывался с январских календ, первых дней месяца нового года, после того как избранные полгода назад Гай Антоний и Марк Цицерон принесут в Сенате клятву «служения отечеству и римскому народу». Речи консулов воспринимались как программа их собственных действий на двенадцать месяцев предстоящего года – не зря сенаторы с тревогой ожидали их выступления.

* * *

Марк проснулся в добром настроении: во сне видел орла на скале, что означало: «добро для тех, кто берётся за дело»… Первые солнечные лучи уже заглянули в спальню. Слуга принёс обычный завтрак из куска хлеба, смазанного мёдом, горсти маринованных маслин, печенья и козьего сыра. Затем призвал слугу, ответственного за одежду, которую предстояло выбрать для сегодняшнего случая.

Для публичных выступлений у Марка имелось всего достаточно: тоги разных цветов, греческие туники, удобные, не стесняющие движений, на все случаи жизни. Сегодня понадобится белая тога с «царской» каймой пурпурного цвета. К этому дню Марк недавно купил пожилого грека, обученного обращению с консульской тогой, ибо подготовить выскальзывающую из рук материю длиной в двадцать локтей дано не каждому…

Грек приступил к своей работе с вечера: уложил складки там, где им место, а чтобы они сохранились, проложил каждую липовыми дощечками да ещё прихватил зажимами. Сегодня с утра убрал свои «заготовки», перекинул ткань через левое плечо господина и стал аккуратно выделять готовые складки, обозначая требуемую форму. Затем подобрал с пола конец ткани, продел под мышкой, обернул на груди до шеи, как перевязь, на ключице закрепив серебряной брошью, и ещё раз обернул длинный конец вокруг тела ниже предыдущих витков. Убедившись, что складки расположились каждая на своём месте, отчего тога придала господину красоту и элегантность, раб отступил в сторону.

Марк повернулся к бронзовому диску, висевшему на стене; рассмотрел себя в полный рост. Позвал секретаря Тирона:

– Посмотри внимательнее, друг мой, чтобы при ходьбе край не волочился по земле. Не хочу быть похожим на некоторых молодых модников, любимцев женщин, к примеру, на Юлия Цезаря. Человек образованный, а носит одеяние с длинными рукавами и бахромой, словно изнеженный развратник.

Не обнаружив отклонений в раскладке ткани в тоге, Тирон успокоил его:

– Если господин позволит, выражу своё мнение, что благодаря струящимся складкам тога сидит элегантно.

Пока раб возился с материей, Марк думал о коллеге по консульству, с которым, хочешь или не хочешь, предстояло сотрудничать, хотя то, что ему было известно о Гае Антонии, не вселяло оптимизма. В предвыборных речах Марк жёстко обрушивался на соперника, клеймя позором за ограбление греческих городов во время войны с Митридатом. Коллега по власти не отмалчивался, настойчиво намекал на «тайные доходы защитника униженных и обездоленных граждан». Понятно, на время консульского срока едва ли не могли быть дружеские отношения между ними.

* * *

До здания, где консулов ожидали сенаторы, Цицерон добрался в лектике – переносном кресле с балдахином; четверо высокорослых рабов несли его по улицам. Внутри лектики кожаные подушки, занавес позволял наблюдать за прохожими. Вслед в другой лектике двигался брат Квинт. По дороге присоединился Помпоний на паланкине. Десяток его рабов торопились впереди, освобождая дорогу от нерасторопных прохожих. Сегодня многие римляне направлялись к зданию Сената в ожидании речей новых консулов. Чем порадуют слух граждан?

Помпоний советовал Марку взять из дому десяток рабов, чтобы облегчить путь к Сенату, сообщать жителям о своём передвижении. Но Цицерон отказался, не пожелал прежде времени привлекать к себе внимание. Сегодня он получит официально положенных по закону двенадцать порученцев-ликторов, вооружённых фасциями – связкой прутьев и боевым топориком. Марк подумывал даже привычно пройтись пешком до Сената в сопровождении друзей, о чём поделился с Квинтом:

– Природа дала человеку ноги, чтобы он ходил, а изнеженность обрекла его на бессилие. К тому же в лектике на ходу меня трясёт и раскачивает, как лодку на море. А ты знаешь, брат, что от качки у меня воздух в груди теснится, и задыхаюсь.

Марк Цицерон с сопровождавшими людьми мало-помалу продвигался к Капитолийскому холму, где возвышался храм Юпитера. Здесь было принято совершать обряды при назначениях на государственные должности, оттуда – в Курию, где сенаторы подтвердят новым консулам их полномочия.

Марк посещал просторное здание Курии, где заседал Сенат, будучи претором. Освящённое вечностью место, где принимались, и будут приниматься решения и законы, призванные влиять на судьбу Рима, подчинённых государств и вообще народов мира. Но прежде на него здесь мало кто обращал внимание, а сегодня будут приветствовать шестьсот сенаторов! Глашатаи ещё с вечера объявили народу на всех площадях о предстоящем событии, повсюду развешены афисы с сообщениями. Сенаторы поспешили явиться на заседание, даже те, что пребывали в загородных имениях. Всех интересовал «этот выскочка, адвокатишка и грекофил» Марк Цицерон – новое лицо в римской политике.

Широкий проход делил огромный полукруглый зал на две части; по сторонам скамьи для сенаторов, сидевших без заранее определённого порядка. Напротив входа два курульных кресла без спинок с загнутыми ножками – освещённое древними традициями сакральное место обоих консулов. Зал наполнился до отказа, сенаторы с увлечением обменивались репликами с коллегами. Стража с короткими копьями, пилумами, преграждала посторонним вход в Курию, не допуская любопытных внутрь. При необходимости, когда заседанию требуется конфиденциальность, стражники закроют огромные тяжёлые двери, похожие более на городские ворота.

Когда Цицерон вошёл, сенаторы и другие участники торжества встали для приветствия согласно регламенту. Антоний явился чуть раньше, он уже занял своё кресло. Марк заметил испытующий взгляд «напарника» из-под низких бровей, бледное одутловатое лицо.

Ведущий заседание старейшина призвал сенаторов к жертвоприношению, попросив авгура убедиться в том, что боги им сегодня благоприятствуют. Авгур выступал в белом плаще с пурпурными полосами, трабее; в руках длинный изогнутый посох, символ служения. Жрец произнёс молитвы и приступил к гаданию. Посохом очертил квадрат, ориентированный по сторонам света: две линии с востока на запад и две – с юга на север. Помощник жреца вынес клетки со священными курами, поставил на пол так, чтобы выход обратился на юг, и насыпал горсть пшеницы. Открыл клетку. Птицы нервно закудахтали и кинулись прочь из клетки жадно клевать зерно.

Обряд проходил в обязательном «священном молчании», пока жрец наблюдал за поведением кур. Достаточно кому-либо из присутствующих ненароком кашлянуть или чихнуть, и ауспиции признаются неугодными богам…

Всё обошлось! Заседание Сената продолжилось. Председатель вызвал Цицерона к Рострам:

– Марк Туллий, говори!

Первое выступление нового консула сенаторы слушали с напряжённым вниманием. И он заговорил… о земельной реформе, и для этого имелось серьёзное основание.

За полгода до этого дня трибун Сервилий Рулл подготовил законопроект, за которым, как многие догадывались, стояли претор и богач Марк Лициний Красс и молодой успешный военачальник Гай Юлий Цезарь, недавно вернувшийся из военной экспедиции в Испании. На первый взгляд, предложение устраивало малоимущих граждан: предполагалось перевести государственную землю в частное пользование. Речь шла об огромных земельных наделах в государственной собственности в Азии, Македонии, Испании, Африке и на Сицилии. Предлагалось продать эти земли богатым римлянам, а на вырученные деньги выкупить в Италии у частных владельцев земельные участки и бесплатно раздать неимущим гражданам.

С целью реализации задуманного «великого предприятия» создавалась «особая земельная комиссия из десяти человек», децемвиров, которая избирается членами другой «особой комиссии» под председательством трибуна Рулла. Децемвиры на пять лет получают беспрецедентные преторские полномочия, власть судебных заседателей по земельным спорам и помимо всего могут командовать войском. Все эти мероприятия происходят на фоне событий, связанных с диктаторскими полномочиями Гнея Помпея, занятого войной на Востоке. Помпей в таком случае отстранялся от управления государством, а влияние приобретали Цезарь, Красс и сам Рулл! Чем не тщательно замаскированный государственный переворот?

Марк Цицерон и ближайшие товарищи из всадников, некоторые сенаторы усматривали в законе Сервилия Рулла возобновление схватки политиков за власть над Римом. Предчувствие приближающейся беды охватывало политиков, не желавших такой «земельной реформы». Жрецы-гадатели римских коллегий – гаруспики и авгуры, арвальские братья, луперки, салии и весталки – все предсказывали ужасные последствия для республики…

Марк Цицерон догадывался, кто стоит за Сервилием Руллом. В то же время он понимал, что, не поддержав закон, он попадает в жернова ужасной политической схватки. Опасная затея для начинающего политика! Но Цицерон также помнил, что на выборах он обещал римскому народу усердно и честно служить Риму! Поглядывая с трибуны на притихших сенаторов, Марк начал резко:

– Всюду крайний страх, всюду призраки бедствий и ужасов – вот в каком виде я получил консульскую должность! Тяжелее всего болезнь, начинающаяся с головы. В наступление на республику идут внутренние враги, под её крепкие стены – законы, свободу и демократию – роют подкопы. Враги хотят обрушить республику, лишить народ его законных привилегий, власти.

После столь решительного заявления участники заседания, даже те, кто болтал с соседями, насторожились. А Цицерон начал рушить надежды сторонников закона Рулла:

– Вы убеждены, что трибун Рулл радеет за благо римлян, когда предлагает свой закон? Да, так как его избрал народ, которому он обязан служить верой и правдой. Чудесный законопроект, но это если иметь в виду, какие последуют чудеса! Я имею в виду манипуляции после его принятия с государственной землёй и деньгами! Скажу одно: кто предлагает и кто поддерживает закон Рулла – враги римской демократии.

Цицерон повернулся в сторону Гая Антония и произнёс с лёгкой улыбкой:

– Я думаю, что мою позицию разделяет второй консул. Иначе народ не избрал бы тебя, Гай Антоний, не так ли?

Антоний заёрзал на кресле, насторожился, не зная, какие слова в его адрес последуют дальше. Но Цицерон снова вернулся к теме и сказал, что ему придётся спасать республику от смертельной опасности, предательства врагов Рима. Он приложит усилия к тому, чтобы римский народ стал счастливым, но сделает это не грубой силой, не насилием, а словом, которое сродни силе меча в битве.

– У нас всё получится, час разума настал! – гремел голос консула. – Я окажу решительное сопротивление всем тёмным затеям, от кого бы они ни исходили! Я не допущу, чтобы люди, называющие себя друзьями народа, привели в исполнение губительные для нашего государства замыслы.

Цицерон перевёл дух и повернулся в сторону Сервилия Рулла.

– А что касается твоего законопроекта, дорогой народный избранник, заявляю: своей непредсказуемостью он настолько опасен для республики, что я прекращаю говорить о нём. Сенат – не место для его обсуждения.

Сенаторы услышали самое неожиданное, что привычно было в этих стенах:

– Продолжим разговор с римским народом, он – высшая власть в Риме.

Цицерон окинул взглядом зал с притихшими сенаторами и указал рукой на выход.

– Приглашаю на Форум! Пусть народ рассудит, нужен ли ему закон Рулла.

Пользуясь замешательством сенаторов и остальных присутствующих, Марк перешёл к вопросу, который беспокоил его не меньше. Он помнил, что сегодня он с напарником по власти тянет жребий – кому достанется в управление бедная и суровая провинция Цизальпийская Галлия, а кому – богатейшая Македония. Сторонники Антония предпочитали видеть своего ставленника в Македонии, а Цицерон предпочёл бы вообще оставаться в Риме, почему незадолго перед заседанием в Сенате, по совету друзей, он встречался с Антонием, чтобы заключить тайное соглашение. Договорились, что Антоний получал желанную Македонию, взамен обещал не вмешиваться в дела Цицерона. А ещё поклялся, что будет негласно передавать Марку некоторую часть своих македонских доходов.

Имея в виду это соглашение, Цицерон обратился к коллеге:

– Я слишком уважаю тебя, Гай Антоний, как товарища по консулату, ещё как добродетельного и достойного гражданина. Но прошу тебя, давай, не будем испытывать сегодня божественный жребий. Я заявляю при всех сенаторах, что добровольно уступаю тебе Македонию.

Зал, услышав заявление, загудел. Антоний вскочил и рассыпался в благодарности:

– Я тоже уважаю тебя как товарища! Я в неоплатном долгу перед тобой, Марк Цицерон!

За Цицероном выступил Антоний. Слушали его невнимательно, поскольку ничего неожиданного услышать никто не ожидал. В конце заседания председатель обратился в зал, гудящий, словно растревоженный улей:

– Отцы-сенаторы, мы вас более не задерживаем.

На страже народовластия

Вокружении друзей, клиентов и восторженных по читателей Цицерон сошел на Форум. Вслед поспешили Гай Антоний, Рулл с остальными трибунами, сенаторы. Собравшиеся с утра люди шумно реагировали на их появление и новых консулов. Громкими криками приветствовали Цицерона на рострах; граждане надеялись на перемены к лучшей жизни.

Не усмиряя ораторский пыл после Сената, Марк низвергал в народ водопад слов, вызывающих одновременно удивление и восторг:

– Квириты, только благодаря вашему признанию и высокой милости я, один из вас с происхождением без знатных предков, стал вашим консулом. Вы оказали мне огромную честь, и я взял эту укреплённую и всякого рода окопами защищенную твердыню заевшейся знати с тем, чтобы на моём примере отныне она стала доступной заслугам каждого из вас. Я не устану об этом заявлять, что провозглашаю себя защитником прав народа Рима! Но если вы меня спросите, кто для меня ближе – аристократы или демократы, – скажу, что я люблю Римскую республику. И если стал консулом не благодаря расположению властвующих, не благодаря покровительству кучки богачей, а благодаря доброму обо мне суждению римского народа – я демократ.

Гром восторженных воплей послышался в ответ. Рим услышал и увидел своего героя, пожелавшего добра римскому народу! Один из новых консулов обещает великие блага – мир между гражданами, свободу и демократию! Рим поддерживает Марка Цицерона! А кто благодаря коварному притворству называет себя демократом, речами и делами рушит устои не только могущества Рима, но и благосостояния народа, есть губители республики.

Марк успевал наблюдать за настроением людей. Они пока сами не знают, чего хотят, но ждут, когда им кто-то укажет на это. Им нужен лидер, кто направит их и поведёт за собой. Для Марка толпа тоже опасна, но сегодня она за народного консула. Люди слушают его, и он говорит им что задумал:

– Верьте мне, квириты, консул Марк Туллий Цицерон – демократ на деле, а не на словах, и я докажу это уже сейчас.

Он показал рукой на трибуна Сервилия Рулла, с насмешкой наблюдавшего за происходящим. Заметив жест Цицерона, он невольно втянул голову в плечи, отчего, показалось, что стал меньше ростом.

– Клянусь вам, квириты, – продолжал Цицерон, – что вначале я обрадовался, узнав, что трибун Рулл подготовил закон о земле. Подумал, вот человек, радеющий за народ, способный дать землю каждому безземельному гражданину. Поверьте, я с искренним намерением собрался поддержать законопроект, принять под свою защиту. Но когда приступил к чтению, с ужасом убедился, что под видом народного закона вам преподносится нечто страшное.

Форум затих. Люди приготовились услышать это «нечто». Плебеи, заранее наслышанные о законе Рулла, готовились возмутиться, поскольку теряли надежду на бесплатный надел земли. Овладев вниманием толпы, консул обрушился на трибуна:

– Начнем с того, что децемвиры, которых наберут в свою команду Рулл и его «подельники», будут разъезжать по всем провинциям, записывая в реестры земли, давно принадлежащие вам, квириты! Эти земли давно завоеваны героическими подвигами ваших отцов и дедов, а их хотят продать за бесценок, то есть отдать кучке богачей из когорты подлецов. Только представьте, каким бременем лягут все переезды децемвиров по провинциям на тамошнее население, какой ужас они нагонят на граждан, лояльных к Риму.

В своей речи Цицерон в ярких красках показал, в какой неиссякаемый источник наживы для децемвиров обратятся их действия при составлении «земельного реестра». Кто заполучает право признавать государственной собственностью всё, что угодно? Децемвиры! От них начнутся чудовищные злоупотребления, произвол, взятки, позорнейшая торговля правами государств и имуществом людей. Голос Марка звучал громко, убедительно:

– Результатом будет полный развал и разруха в провинциях и взрыв ненависти к Риму. А имя «римлянин» вызовет злобу у наших союзников и, что ещё хуже, эти провинции, города, царства и страны окажутся обобранными нашими доблестными децемвирами с их неограниченной властью и ненасытной жадностью. Не так ли, Сервилий Рулл?

Рулл попытался возразить, но Цицерон, пользуясь правом консула, махнул рукой, не давая ответить, и продолжал задавать вопросы, словно в судебном процессе:

– Ответь, Сервилий Рулл, какие наделы ты собираешься купить, по каким ценам и кому отдать? Ведь земли повсюду разные: есть плодородный юг, есть суровый север, есть болота, есть каменистые равнины, а есть прекрасный чернозем. Кто определит всё это?

Лицо трибуна побледнело. Он занервничал, пожал плечами, но вяло выдавил:

– Этого пока никто не знает. Но я уверен, что мы купим только те земли, которые согласятся продать собственники.

– А кто определит законность сделки?

– По закону, только я могу определить, – совсем уже растерянно ответил Рулл.

– Замечательно! – воскликнул Цицерон, радуясь, что поймал трибуна на наживку. – А если ты не найдешь собственников земли, желающих продать её по твоим ценам, что будет с деньгами, которые ты со своими децемвирами возьмёшь из казны? Я предполагаю, что деньги надолго задержатся у децемвиров, чтобы остаться у них навсегда. И ты тоже не будешь в убытке.

Цицерон обратился к трибунам, окружавшим Рулла:

– Но вы, трибуны, ради бессмертных богов, одумайтесь и не поддерживайте закон Рулла! Вместо счастья римлянам он принесёт лишь разлад и войну. Не время принимать необдуманные законы, тем более со скрытыми угрозами для нашего государства, где и так много бед и скрытых ран. Если же кто из вас надеется, что поднятый им в государстве ветер быстрее погонит корабль его честолюбия, то пусть он проникнется убеждением, что, пока я буду консулом, его надежда несбыточна.

Последние слова Марк произнёс настолько уверенно, что ни у кого не осталось сомнений. Последовал шквал аплодисментов, и буря негодования настигла трибуна Рулла. Люди с ожесточением выкрикивали угрозы, бросились к нему, готовые растерзать. Их остановили телохранители и клиенты трибуна. Почувствовав опасность, остальные его коллеги притихли, не осмелившись в столь опасной ситуации возражать Цицерону.

Постепенно страсти улеглись, шум на Форуме стих. Один из трибунов, коллега Рулла, выкрикнул, что готов наложить вето на законопроект. Сам Рулл, потеряв дар речи, передумал ставить «аграрный закон» на голосование, как требовали правила. В этой ситуации председатель сенатской комиссии нехотя, но выразил одобрение действиям консула Цицерона.

Закон Рулла не прошёл. В тот день у Цицерона появилось немало ненавистников.

* * *

Сразу после Форума Цицерон пригласил друзей в дом, чтобы в узком кругу отметить первый день консульства. Никто не отказывался от молочных поросят, жаренных в печи, начинённых цыплятами, фаршированными особым образом финиками, жареным луком, улитками и всевозможными травами. На столы ставили серебряные сосуды с вином и соусами на любой вкус. Гости вкушали морские ракушки, устрицы, мидии, пробовали жареных дроздов и варёных кур с запечёнными каштанами. Новые блюда выносились эпизодами, ещё были закуски: жареная рыба, филе кабана, паштеты из домашней птицы и дичи. Когда уже казалось, что пирующие наелись досыта, хозяин предложил отведать вымя свиноматки, голову кабана, рагу из рыбы, утки, зайца, жареных домашних птиц. Кушанья выносились на подносах, и каждый гость выбирал по своему желанию, аппетиту и здоровью.

За главными блюдами пили немного, поскольку вино мешало насладиться кушаньями. Оно было достаточно крепким, густым от различных примесей. Виночерпий смешивал в бронзовой чаше-кратере вино и воду. А за десертом – мучным кремом, бисквитами и краснобокими яблоками – гости с удовольствием пробовали сладкое вино. Некоторые, кому позволяло здоровье, пили усердно.

Цицерон в этот день отступил от правила не переедать, в другое время придерживаясь режима питания. Редко случалось, чтобы он садился за стол перед заходом солнца не столько по причине занятости, сколько из соображений здоровья и слабости желудка. Пригодилась привычка, приобретённая в Афинах на учёбе в академии. С той поры думал о своём здоровье, в еде и питие был точен, не терпел излишества, пробуя на себе массажи и растирания и ходьбу в определённой мере. Благодаря этому Марк сохранил тело способным выдержать умственные и физические нагрузки. Цицерон однажды надумал последовать совету одного врача, отказаться от мяса. Питался целых десять дней почти одними овощами: он столько же дней промучился желудком…

* * *

После пирушки гости тепло распрощались с хозяином. Было поздно, разошлись по ночному Риму в сопровождении охраны и рабов-факелоносцев – кроме Помпония Аттика. Для него в доме друга имелась удобная гостевая комната. После напряжённого дня, отяжелев от обильной еды и вина, друзья не могли наговориться. В шутку принося извинения за обильное застолье, Марк заметил:

– Недавно выявил интересную связь между жизнью почти впроголодь и ускоренной умственной деятельностью. Когда я сыт, ничего умного не могу написать. Из-за этого, если задумаю сесть за письменный труд, даже за простое письмо, сильно ругаю повара, когда он меня отвлекает, предлагая поесть чего-нибудь вкусненького.

Но Аттик не прореагировал, заговорил о другом:

– Марк, друг мой, сегодня я слушал тебя в Сенате и на Форуме и понял, что ты ненавидишь аристократов и готов не скрывать своей нелюбви. Думаю, зря так поступаешь!

– Зря, что не скрываю нелюбовь или что не люблю аристократов?

– И то, и другое.

– За что их любить? За то, что они получили достоинство ещё при рождении и с тех пор счастливы? Да, не люблю ещё за то, что у них нет нужды трудиться, добывая средства к пропитанию себе и своей семье. За то, что они больны заносчивостью и исключительностью, а ещё за то, что им оказывают почести, даже когда они спят.

– В таком случае тебе по душе народное правление?

– Я удивлю тебя, но если аристократия мало мне нравится, ещё меньше люблю народное правление. Скажу по секрету, всё чаще обнаруживаю в себе отвращение к демократии.

– Есть повод?

– Демократия по природе своей неуёмна и порой буйственна. Она мешает сосредоточению мыслей и не представляет собой для мудреца и учёного прекрасного досуга, который так необходим для обдумывания своих творений. Боюсь заразиться от неё заблуждениями и предрассудками.

Аттик удивился:

– Марк, я тебя не понимаю! Сегодня народ слышал от тебя призывы к равенству.

– К равенству перед законом, дорогой Аттик. Я же не позволю считать себя человеком из народа, чуждого учёных занятий, чем я так горжусь. Поэтому равенство, понимаемое таким образом, есть для меня величайшее из всех неравенств. К тому же народное правление – это борьба с остальным обществом, властью богачей и знати. Но при виде стольких злоупотреблений властью, совершаемых родовитым сословием, я, естественно, чувствую потребность протянуть руку демократам, быть их защитником.

Марк помолчал, затем произнёс с огорчением:

– Я сделал важный вывод: все эти годы республика гибла не от одной только смелости её противников, но и от равнодушия своих приверженцев. Я давний сторонник республики!

Последовало молчание. Удивлённый словами Марка, Аттик попытался урезонить его:

– Странная позиция для консула. Тебе всё равно придётся выбирать между аристократами и демократами, между оптиматами и популярами – как Одиссею между Сциллой и Харибдой, иначе тебе смерть как политику, и не только.

– Твоё сравнение уместно. Только напомню, что Одиссей хитростью всё-таки спасся от водоворота Харибды. Вот и я надеюсь на свои хитрости.

Лицо Аттика исказила гримаса.

– Ты был юношей, когда вернулся из Греции, а всё находишься в плену мифических иллюзий. Неужели с тех пор Рим ничему не научил тебя?

– Я вспоминаю гражданские войны и кровожадные проскрипции, слышу плач обездоленных римлян и жалобы лишенных имущества богачей. Способен ли я среди подобных общественных бурь предаваться трудам, требующим тишины и мира? Я всей душой стремлюсь сделать республику пристанищем мира и счастья для её обитателей.

Консульские будни

Первый законопроект, предложенный консулом Марком Туллием Цицероном, запрещал в любой форме вознаграждение государственных служащих за оказание услуг населению при исполнении должностных обязанностей. С той же страстью, как протестовал против земельного закона Рулла, говорил в Сенате о запрещении боёв гладиаторов, цирковых и театральных представлений, атлетических состязаний, конных скачек и прочих любимый народом зрелищ, если их финансирование предлагается за счёт средств кандидатов, идущих на выборы. Запрет распространялся на срок за два года до и два года после очередных выборов. Понятно было всем, что новый консул против подкупа избирателей.

– Если народ требует развлечений, устраивать их позволено, – объяснял Цицерон, – но не от имени кандидатов во время выборов.

Нарушителей ожидало изгнание на десять лет с конфискацией имущества. Не всем сенаторам понравились новые законы, но консул, объявивший войну коррупции, подкупу и взяткам, в речах был слишком убедительным, чтобы выражать ему протест. Закон Марка Туллия Цицерона был принят, хотя в дальнейшем его нарушали без последствий, и вскоре забыли. Но народ уже понимал, что хотя бы один из консулов старается исполнять обещания, данные избирателям.

Цицерон задумал много славных, добропорядочных, на его взгляд, дел. Главное, усилить ответственность каждого римлянина перед законом невзирая на должностной или имущественный статус. Для этого потребуется выработать некие политические правила, наподобие «Кодекса поведения римлянина», когда действия должностных лиц всех уровней власти сообразуются с действующими законами.

– В таком случае римляне скромно и без отказа повинуются законам, – убеждал консул. – Непокорного и вредного гражданина обуздают огромными штрафами, тюрьмой или розгами.

По замыслу Цицерона, «в военное время не должно быть апелляции на командующего, и то, что он постановил, должно получить силу закона. Но при этом военачальники обязаны «справедливо вести правые войны, щадить союзников, сдерживать себя и своих воинов, увеличивая славу своего народа, и со славой возвращаться домой.

Цицерон предлагал, чтобы «никто в магистратах подарков не принимал и не давал ни при получении должности, ни при исполнении, ни по окончании её срока». Сенаторов он хотел видеть «непорочными, служащими образцом для остальных граждан, – «и пусть соблюдают они на заседаниях народные интересы… Пусть не издают специальных законов в угоду отдельным лицам»… Сенатор, не пришедший на заседание, пусть или представит уважительную причину неявки, или будет оштрафован – «каждый, кто уклоняется от соблюдения этих правил, пусть будет наказан как за преступление».

Особое внимание консула Цицерона привлекали требования к исполнению законов. Он упорно и пока безуспешно искал удобную и «справедливую во всех отношениях форму взаимоотношений граждан с государством, необременительную в условиях имеющихся свобод». Об этом часто говорил с друзьями у себя дома, выделяя для бесед уютную беседку в саду. Когда к нему заглянули Квинт и Аттик, сразу оба, будто сговаривались, среди мелодичного треньканья невидимых пташек и журчания родника снова завёл разговор, но с неожиданной для гостей стороны:

– Римляне должны научиться подчиняться законам общества, как исполняются небесные законы. Не по нашему желанию, а как задумано в природе богами или, как утверждают греки, высшим разумом. Ведь человеческие законы не придуманы человеком, они идут от Разума, ведающего всеми делами. Люди угадывают закон небесный и пытаются воплотить его в жизни как творцы земных законов. То есть они угадывают мысли Бога, существовавшие до людей.

Квинт попытался уточнить:

– Ты заявляешь, что люди способны проникнуть в замысел Бога?

– Разве ты не знаешь, что род человеческий наделен божественным даром – душой? По этой причине мы будем говорить о своём родстве с небожителями или о своём божественном происхождении. Таким образом, этот дар, душа, делает людей и богов существами одной природы. Вот почему люди, на вид слабые и бренные создания, могут проникнуть в замыслы самого Юпитера. Вот почему мы смотрим на небо с нежностью как на прежнюю свою обитель.

– Я понял: разумом наделены не только римляне, всё человечество. Ты это хочешь сказать согражданам? Что все народы равны по природе перед божеством? – воскликнул невозмутимый Аттик.

Скепсис друга не смутил Марка:

– Люди отличаются друг от друга лишь образованием, которое их разум совершенствует. В каждом народе найдётся человек, который под руководством природы достигнет доблести. По моему мнению, все люди по природе добры, прекрасны и склонны любить друг друга. Жить по законам природы – значит любить добро. А природа хочет, чтобы мы жили как бы по закону доблести. Такая жизнь и есть самая счастливая и блаженная.

– В таком случае объясни, почему боги не всем и не во всякое время отзываются людям на молитвы? – не отступался Аттик.

– Всё дело в чистоте человека, который обращается к божеству. Я не имею в виду ритуальные омовения. Речь идёт о чистоте помыслов, когда не тело главенствует, а дух. Грязное тело отмоет вода, но духовное падение не исчезает с течением времени, не смывается даже реками ароматов Аравии.

Подобные встречи с друзьями, разговоры «о высшей сути» скрашивали непростые дни консульства Марка Цицерона, когда новый день был не похож ни на один из предыдущих…

* * *

Задолго до того как занять курульное кресло консула, Цицерон имел представление, как ограничить засилье аристократов во властных и судебных структурах. Если этого не исполнить, грядут гражданские потрясения и падение республики. Прежде всего он руководствовался высказываниями Платона о том, что «народ, не веря в правление царей или немногих избранных, возлагает заботы о государстве на самого себя и учреждает демократию… Лишь в таком случае избавятся государства от зла, когда волею благого случая сойдутся воедино власть, мудрость и справедливость». Мысли философа показались Марку достаточно понятными в римской действительности. Будет уместно установить смешанную форму управления государством, сочетающую начала монархии с Народным собранием, иначе – консульскую власть с Сенатом. В таком случае каждая властная ветвь послужит противодействием другой, если заметит нарушение законов, а в целом не допустит государственного переворота и появления самой опасной формы правления – тирании.

Идеями реформирования государственной структуры управления Марк поделился с Гнеем Помпеем, когда тот направлялся в армию, воевавшую на Востоке с понтийским царём Митридатом. На удивление, командующий согласился, обещав поддержку. Но не сошёлся с мнением Марка о римском народе:

– Марк, кто для тебя народ, о благе которого ты говоришь?

– Народ в моём понимании не масса людей в границах земель в Римской республике, а только связанных между собой общностью интересов и добровольной договорённостью в вопросах права, иначе, всё, что имеет римский народ.

– Если ты так воспринимаешь народ, скажи мне, в чём видишь благо римского народа?

– В отличие от грека, римлянин старается не для государства в целом, а ради личного обогащения. А должно цениться благополучие государства, в котором народ заживёт счастливо. Пока же ничего подобного у нас не происходит: один ищет счастье в пирушках и роскоши, другой – в честолюбии, в толпящихся вокруг клиентах, третий – в любовницах. Но есть и другие, кто занят образованием, тщеславно выставляя напоказ учёность, ничего и никого не исцеляющую.

– А я в неведении, зачем народу сооружать для себя государство? Зачем затруднять свою жизнь всяческими ограничениями?

– Ты не прав, Гней. Я вижу необходимость существования государства не столько в слабости людей, их боязни за свою жизнь или для охраны личной собственности, сколько в их врожденной потребности жить вместе. Но при этом каждый гражданин трудится для общего блага – иначе нарушится общий правопорядок.

Помпей давно отбыл на войну. Переписывались они редко, только по неотложным делам. Понимая, что без поддержки друзей и единомышленников даже в консульской тоге результатов не добиться, Марк не торопился. Он дождётся возвращения Помпея и на почве взаимных интересов договорится о создании некоего дуумвирата – союза «меча и стило». Только ради этого замысла Марк пожертвовал материальными выгодами от наместничества в Македонии, добровольно уступив Гаю Антонию. Остался в Риме дожидаться Помпея, чтобы с ним уже действовать по собственному замыслу…

Литературное наследие Марка Туллия Цицерона

Речи политические и судебные. 56 из них дошли до нас почти полностью, 20 сохранились в фрагментах, 35 речей известны по заглавиям.

Риторические сочинения сохранились полностью. Это «Риторика», «Об ораторе», «Брут», «Оратор», «Разделение риторики», «Топика для Требатия», «О лучших ораторах».

Из философских сочинений сохранились: «О государстве», «О законах», «О пределах Добра и Зла», «Aкадемика», «Тускуланские беседы», «О природе богов», «О дивинации», «О судьбе», «Парадоксы», «Катон Старший, или О старости», «Лелий, или О дружбе», «Об обязанностях».

Особый род писательской деятельности Цицерона составляют его письма. Сохранилось всего 864 письма (включая 90, адресованных самому Цицерону) в четырёх сборниках.

Поэзией Цицерон всерьёз не занимался, только в качестве любительских упражнений.

Из трудов, которые сохранились до наших дней частично, наиболее интересны отрывки: «О гражданском праве», «Об авгурах», «Утешение», «Гортензий», «Тимей», «О славе».

Библиография

Аппиан. Гражданские войны / Пер. под ред. С.А. Жебелева и О.О. Крюгера. Л., 1935.

Бартошек М. Римское право. М., 1989.

Богомолов А.С. Античная философия. М., 1975.

Боднарский М.С. Античная география. М., 1953.

Витрувий. Десять книг об архитектуре / Пер. Ф.А. Петровского. М., 1936.

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. М.Л. Гаспарова М., Л., 1964.

Гиро Поль. Быт и нравы древних греков. Смоленск, 2002.

Гиро Поль. Быт и нравы древних римлян. Смоленск, 2002.

Гиро Поль. Частная и общественная жизнь греков. С-Пб., 1995.

Гиро Поль. Частная и общественная жизнь римлян. С-Пб., 1995.

Грант Майкл. Римляне: Цивилизация Древнего Рима. М., 2005.

Егоров А.Б. Рим на грани эпох. Л., 1985.

Зелинский Ф.Ф. Римская империя. С-Пб., 1999.

Ирмшер Йоханнес. Словарь античности. М., 1989.

Кечекьян С.Ф. Всеобщая история государства и права. Древний Мир. М., 1944.

Куманецкий К. Дождев Д.В. Практический курс римского права, ч. 1. М., 2000.

Любкер Фридрих. Иллюстрированный словарь Античности. М., 2005.

Марк Порций Катон Старший. Земледелие / Пер. М.Е. Сергеенко. М., Л., 1950.

Марк Теренций Варрон. Сельское хозяйство / Пер. М.Е. Сергеенко. М., Л., 1963.

Марк Туллий Цицерон. Речи / Изд. подгот. В.О. Горенштейн и М.Е. Грабарь Пассек. М., 1962. Т. I–II.

Марк Туллий Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах / Изд. подгот. И.Н. Веселовский и др. М., 1966.

Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве / Пер. Ф.А. Петровского, И.П. Стрельниковой, М.Л. Гаспарова. М., 1972.

Марк Туллий Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях / Изд. подгот. В.О. Горенштейн, М.Е. Грабарь-Пассек, С.Л. Утченко, М., 1974.

Марк Туллий Цицерон. Философские трактаты / Пер. М.И. Рижского. М., 1985.

Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту. М., Бруту / Пер. В.О. Горенштейна. М., 1949–1951. Т. I–III.

Марк Фабий Квинтилиан. Двенадцать книг риторических наставлений / Пер. А. Никольского. СПб., 1834. Ч. 1–2.

Моммзен Т. История Рима. С-Пб, 1999.

Письма Плиния Младшего / Изд. подгот. М.Е. Сергеенко и А.И. Доватур. 2-е изд., перераб. М., 1982.

Платон. Сочинения. В 3-х т. / Пер. Я.М. Боровского, А.Н. Егунова С.А. Ошерова и др. М., 1968–1972. Т. 1–3.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания / Изд. подгот. С.И. Соболевский. М., 1961–1964. Т. I–III.

Плутарх. Моралии. Римские вопросы / Пер. под ред. Л.А. Фрейберг и М.Л. Гаспарова // Вестник древней истории. 1976, № 3–4.

Разин Е.А. История военного искусства, Т. 1. М., 1956.

Роббер Жан Ноэль. Рождение роскоши. Древний Рим в погоне за модой. М., 2004.

Страбон. География / Пер. Г.А. Стратановского. Л., 1964.

Тит Ливий. Римская история от основания города / Пер. под ред. П.А. Андрианова. М., 1892–1899. Т. I–VI.

Феофраст. Характеры / Пер. Г.А. Стратановского. Л., 1974.

Ярхо В.Н. Античная культура: Литература, театр, искусство, философия, наука. Словарь-справочник. – М., 1995.

Примечания

1

Лотман Ю. М. // Литературная биография в историко-культурном контексте: Учёные записки Тартуского университета. 1986. Вып. 683.

2

Приап – бог плодородия, полей и садов.

3

Музы – покровительницы искусств и наук.

4

Мурена – средиземноморская рыба с нежным мясом и агрессивным характером.

5

Ростра – в Древнем Риме ораторская трибуна на Форуме.

6

Этруски – древняя цивилизация, населявшая в I тысячелетии до нашей эры северо-запад Апеннинского полуострова (современная Тоскана).

7

Сестерций – основная денежная единица, монета из серебра.

8

Пролетарии – в Древнем Риме неимущий класс граждан.

9

Комедиограф – сочинитель сценических комедий.

10

Мимограф – сочинитель сценических мимов.

11

Эней из Трои – герой древнегреческого мифа, сын царя Анхиза и Афродиты. После сожжения Трои бежал с товарищами на корабле. В Италии женился на Лавинии, дочери царя латинян. От Нумитора, правнука Энея, появилась дочь. Плодом её любви с богом Марсом стали близнецы Ромул и Рем. По древнеримской легенде младенцы были вскормлены волчицей, а воспитывались в семье пастуха. Позже во время одной из ссор между уже повзрослевшими братьями Ромул убил Рема и стал основателем Рима, первым царём римлян.

12

Скептик – последователь скептицизма, философского направления, выдвигающего сомнение в возможностях мышления, в надёжности истины.

13

Иберийское серебро – из Испании.

14

Кратер – сосуд с широкой горловиной для смешивания вина с водой в целях умеренного пития.

15

Модий – мера объема сыпучих продуктов и материалов, равная примерно 9 литрам.

16

Этика – наука о нравственности и морали. Поэтика – наука, изучающая творческую деятельность поэтов, происхождение, формы и значение поэтических слов. Теология – истолкование религиозного учения, догматов.Натурфилософия – в широком смысле – философия природы.

17

Идеализм – направление в философии, исходящее из первичности сознания, духа, психического по отношению к материи, природе.

18

Асклепий – греческий бог здоровья, покровитель врачебного искусства.

19

Стадий – мера длины, равная примерно 200 метрам.

20

Курия – помещение для голосования.

21

«Кружочки и крючочки» – «Тироновы значки» – придуманная Тироном система записи, трансформированная в будущем в современную стенографию (от греч. «стено» – узкий, тесный и «графо» – пишу).

22

Асс – самая мелкая римская медная монета.

Content

Анатолий Гаврилович Ильяхов
Цицерон. Поцелуй Фортуны

Об авторе

От автора

Пролог

Глава первая Арпин

От царя до плебея

С молоком матери

Отчий дом

Глава вторая Укрепление ума

Дом с привидением

Невыносимый запах денег

Главный наставник

Глава третья Прикосновение к Риму

Новые друзья

Кружок Сципиона

Побеждённый победитель

Знакомство с любомудрием

Глава четвёртая Новичок на форуме

Прощание с буллой

Познание Рима

Профессия адвокат

Глава пятая Наедине с философией

Нет нужды жить в нужде

Воспитание нравственности

Глава шестая Друг обвиняемых

Обучение мастерству

Испытание на зрелость

Рискованное дело

Глава седьмая В объятиях Эллады

Могила Пифагора

В гостях у Диогена

Встреча с Аттиком

Глава восьмая Академия Платона

Священная роща

Слушатель академии

Беседы о боге

Правда жизни

Глава девятая Афинские тайны

Пшеничное зерно Деметры

Афродита во плоти

Глава десятая Рим подождёт

Сила государства

Письмо из Рима

Глава одиннадцатая По Элладе с любовью

Гражданин Смирны

Уроки Молона

Оракул Аполлона

Глава двенадцатая Без права на жизнь

Сулла кровавый

Философия тирании

Глава тринадцатая У всех на виду

Время жениться

Тироновы значки

Глава четырнадцатая Первая ступень

Зов роскоши

Честная амбиция

На Сицилии

Встреча с Архимедом

Глава пятнадцатая Государственный обвинитель

Пойти против Верреса

Сто десять дней следствия

Схватка

Глава шестнадцатая В омут с головой

Курульный Эдил

Тускулан

Друг Помпей

Претор

Вопреки совести

Глава семнадцатая На Олимпе

Народный избранник

Январские календы

На страже народовластия

Консульские будни

Литературное наследие Марка Туллия Цицерона

Библиография

Примечания