ГАРЕГИН СЕВУНЦ

ПЛЕННИКИ

РОМАН

Роман «Пленники» рассказывает о людях, которые оказались в тылу у немецко-фашистских захватчиков в годы второй мировой войны. Герои его — армяне, русские, украинцы — плечо к плечу проходят через страшные испытания плена, скитания на чужбине и т. д. Однако никакие муки и лишения не сгибают молодых патриотов — они остаются «пленниками любви к своей Родине».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Посвящаю другу моему —

проф. А. А. Саркисяну

Глава первая

1

Пленных гнали на запад. Гнали, не давая ни еды, ни питья, ни отдыха. Измученная, голодная человеческая толпа продвигалась по разбитым, грязным дорогам, которым, казалось, не будет конца. Несменяемые повязки у раненых заскорузли от крови. Но сильней, чем раны, болели и ныли их сердца.

— Вода, вода! — послышались вдруг голоса. Колонна пленных проходила мимо мутного озера. Около десятка человек остановилось, знаками давая понять конвоирам, что они хотят пить. Откормленный ефрейтор с белесыми волосами подождал, когда они отделятся от колонны, и пустил очередь из автомата: часть была убита сразу, раненые корчились у самой воды с душераздирающими воплями и стонами.

Тонкая, сухая фигура солдата-армянина распласталась на земле с выброшенными вперед руками. Мертвый — он все еще будто тянулся к воде…

Ефрейтор решил проучить пленных. Немного погодя, когда колонна проходила по густой грязи, он остановил пленных и скомандовал всем лечь. Ослушаться было нельзя; черные зрачки автоматов с холодной и циничной усмешкой уставились, казалось, в самые души людей. По команде вся колонна легла в грязь, потом поднялась и снова легла, встала — и опять, опять…

Пленные и без того были в ужасном виде. А теперь они шагали, облепленные со всех сторон грязью, точно вылезшие из болотистой топи.

Гарник Адоян делал нечеловеческие усилия, чтобы не отстать. Раненая нога горела. Вспомнился ему Сероб, дружок детства. Мальчишки — и Гарник с ними — дразнили его хромоножкой. Не раз мать и сестра Шушик бранили за это Гарника. «Зачем обижать богом обиженного?» — приговаривали они. Но сам Сероб не обижался на товарищей. Одна нога у него была согнута дугой. В играх он подпирался палкой и на бегу, казалось, даже не касался этой ногой земли. Сероб и сам не смог бы объяснить, как ему удается так быстро бегать. О, если бы дали палку сейчас Гарнику!..

Но кто даст? И Гарник завидовал тем, кто был ранен в голову, руку или плечо…

Рядом с ним шагал русский солдат с забинтованной левой рукой. По временам он придерживал раненую руку здоровой и баюкал ее, как ребенка. Говорил он мало и не стонал, хотя раненая рука, как видно, сильно ныла.

Заметив, как корчится от боли ковыляющий рядом молодой армянин, он бросил на него взгляд, в котором было больше укора, чем жалости.

— Потерпи, браток! Эти сволочи не на край же света нас ведут.

Эти слова даже удивили Адояна. Ему казалось, что люди забыли о сочувствии и думают только о себе. Ведь, когда расстреливали отставших от колонны, никто не протестовал. Наоборот, если до этого пленные еще разговаривали друг с другом, то теперь совсем замолкли.

Через некоторое время русский снова обратился к Адояну:

— Ты бы скинул сапог. Так совсем измучишься… Сними! Может, станет легче.

Но не так-то просто было выполнить этот совет. Чтобы снять сапог, надо было присесть. А это означало отстать от колонны и получить пулю в затылок. Нет, шагать, шагать, — покуда позволяют силы!..

И он шагал, — пленный советский воин из дальней Армении. Нога у него тяжелела, набухала кровью. Но в такт с сотней других, здоровых ног, с тяжким усилием она мерно ступала по грязи бесконечной дороги в неволю…

2

Когда колонна проходила мимо какого-то незнакомого села, пленных около получаса продержали в открытом поле.

Гарник использовал эту остановку, чтобы перевязать ногу. Он снял сапог и, оторвав кусок рубахи, забинтовал рану. Той же тряпкой он запеленал ступню, смастерив нечто вроде нелепого лаптя. Только он закончил эту работу, как его окликнули:

— Никак ты армянин, приятель?

Вскинув голову, Гарник увидел перед собой голубоглазого белокурого парня. Он ничем не походил на армянина и странно прозвучала в его устах чистая армянская речь.

— Да, армянин, — сказал Гарник.

— Я тебя еще утром приметил, но не мог подойти. Вижу, нога у тебя болит… ранен?

Гарник коротко и неохотно рассказал, что с ним случилось.

— Вот что, дружище… У меня здесь товарищ один — Великанов его фамилия, — очень хороший парень… Держись с нами, понял?

— Но я же буду обузой для вас.

— Ну, о чем говорить!.. Какая там обуза! Если мы сами не будем помогать друг другу, кто нам тут поможет?.. И потом, — идти в конце колонны хуже, человек быстрее устает. Я был замыкающим, знаю это по себе. Давай-ка подадимся вперед.

Парень протянул Гарнику руку, помог подняться и, обняв за плечи, провел между кучками угрюмо сидевших пленных вперед. Они остановились около коренастого, широкоплечего парня.

— Вот он, Великанов. Иван, поможем человеку, а? Мой земляк…

У этого русского солдата был такой же изнуренный вид, как и у всех. Бросив на Гарника равнодушный взгляд, он спросил:

— Ранен, что ли?

— Да, — ответил за Гарника его новый друг. — Вижу, мучается парняга… Как зовут тебя?

— Гарник.

— А меня Оник. Джирагян Оник. Кроме тебя, был тут еще один армянин. Смбатом звали. Видел, как стреляли в него? Нетерпелив был, кинулся к воде, — пуля в спину… А мне — словно в сердце эта пуля попала… Да уж, видно, надо терпеть, раз влипли… Тише, идет к нам!..

Вдоль колонны, поднимая ее, шел один из конвоиров.

— Держись за руку. Вот так.

— Скорей бы уж дойти… хоть куда-нибудь, — поморщился от боли Гарник.

— Придем! — успокоил Оник.

В пути приходилось помалкивать. Конвоиры зорко следили за тем, чтобы пленные не переговаривались.

Вот в конце колонны прогремела короткая автоматная очередь. Гарник помрачнел. Ему казалось, что не выдержит и он, — сядет на дорогу, тут и смерть. Великанов, шедший слева, тихо проговорил:

— Опять прикончили отставших…

Гарник и Оник ничего не сказали.

Через некоторое время Иван снова подал голос:

— Слушай, Оник, переходи на мою сторону, отдохни! Я подсоблю пареньку.

Они поменялись местами. Гарник ухватился за руку русского и почувствовал, что тот еще крепок. Как ему Хотелось в эту минуту высказать этим незнакомым людям горячую благодарность! Не было для этого подходящих слов, да и не нужны были тут слова!..

Измученный путник всегда с надеждой оглядывает человеческое жилье. То и дело по обеим сторонам дороги попадались деревни, и каждый втайне надеялся, что тут дадут передохнуть. Но нет, — деревни оставались позади, а пленные, потеряв всякую надежду, шагали все дальше, в неведомое.

Губы идущих потрескались от жажды, на грязных гимнастерках белой солью проступал пот.

Впереди показался утопающий в зелени поселок. В вечереющем воздухе носились ласточки, стрижи. Надо думать, где-то близко была вода. Но голову колонны повернули направо — село осталось позади.

Впереди виднелись длинные и низкие строения, должно быть животноводческие фермы. Около них бродили немецкие солдаты. Окружив нагруженную арбузами телегу, они выбирали из нее те, что поспелее. Вот один из солдат доел арбузный кусок. Швырнув корки в толпу пленных, он выбрал тяжелый арбуз, приподнял обеими руками и расшиб о колесо телеги. Немцы заржали: арбуз оказался гнилым. Солдат стал бросать в колонну розоватые мясистые куски. Онику удалось схватить один из них. Еще полетел в толпу мелкий арбуз. Кому-то из пленных он попал в голову, разом свалив его на землю. Солдаты загоготали.

Колонну разделили надвое и погнали в хлева. Оказалось, что они уже забиты пленными, приведенными сюда еще накануне.

В хлеву стоял терпкий запах навоза, человеческого пота, гнили. Пленные вповалку лежали на грязном полу, сидели вдоль стен.

— Посмотрим, друг, что за гостиницу нам предоставили, — с напускной бодростью сказал Гарнику Оник, переступая через порог.

— А ничего, скажу я вам! Иван, вон тут даже свободное место есть, — давай, присядем!..

Перешагивая через лежавших пленных, они пробрались к стене.

Драгоценный кусок арбуза, поднятый с земли, Оник держал под гимнастеркой, словно остерегаясь, как бы у него не отняли. Разместившись теперь со всеми, как он выразился, удобствами, он вытащил арбуз и разделил его на три равные доли.

Гарник хотел отбросить корку, но Оник предупредил:

— Ешь и корку, приятель, она тоже съедобная.

Соседи, заметив, что они что-то жуют, сразу окружили их. Но даже и корки были уже съедены, и Оник, виновато подняв руки, сказал:

— Все, друзья! Нечем поделиться!..

Один из подошедших был желт как мертвец — с огромными черными глазами, с орлиным носом.

— Да ты не армянин ли, дружок? — спросил Оник.

— Ого, опять земляки!.. Откуда только вы беретесь?

— Каждый откуда-нибудь берется, дорогой. Есть ли еще тут кто из армян? Да ты что стоишь, присаживайся к нам!..

Земляк не замедлил присесть.

— Как зовут тебя?

— Бабкен.

— Эх, был у меня дружок — Бабкен, на железной дороге работал. Каждый раз, приезжая в Ленинакан, я заходил к нему в гости. И всегда он угощал меня хашем[1]. Случаем, не ленинаканец ли ты?

— Нет, я из Тифлиса. Последнее время в Ашхабаде жил. Если ты бывал в Тифлисе, обо мне не мог не слышать, меня называли Бакенбардом… — И он впился в Оника взглядом, стараясь оценить впечатление, которое произведет это имя. Но Оник не жил в Тбилиси, и то, что парня звали там Бакенбардом, не произвело на него ровно никакого впечатления.

— Есть еще тут армяне? — спросил Оник.

— Имеются. Один, говорят, был даже комиссаром. Сейчас выискивает мышиную щелочку, чтоб спасти шкуру. Петлицы-то спорол, а голову, хе-хе, голову, как бы ему тут не спороли!..

Злорадство Бабкена не понравилось Онику и показалось подозрительным. Он внимательно вгляделся в желтое лицо тифлисца.

— Там они строили из себя героев — посмотрим, как здесь запляшут, — продолжал Бабкен.

— Кто? — недоуменно спросил Оник.

— Комиссары, политруки…

Гарник не вмешивался в разговор. Он перебинтовывал ногу. Но, услышав последние слова, поднял голову и пристально посмотрел на Бакенбарда.

Бабкен Касабьян, не замечая его, рассказывал, как находясь в армии, неделями просиживал на гауптвахте.

— Так что, братец, эти комиссары вот где у меня сидят! — он провел рукой по горлу и помолчал. — Подхожу к этому Варданову: «Ну, как дела, комиссар?» А он мне: «Здесь нет комиссара, кого вы имеете в виду?» «Нету? — говорю. — Очень жаль, а то можно было бы провести политзанятие». Вижу, — зубами заскрипел, хе-хе! Ничего, поскрипел, довольно!

Оник представил себя на месте Варданова и от души пожалел его. Какой же глупец выдал этому негодяю, что среди пленных находится комиссар? Общительный, не терявшийся ни при каких обстоятельствах, Оник вдруг смолк, — он не находил, о чем ему говорить с Бабкеном. Шаря глазами по углам хлева, он сказал только: «Жаль комиссара…»

— Жаль? А меня они жалели? Расстрелять хотели!.. За опоздание на четыре часа. Суд устроили, мерзавцы! Потом объявили: пиши, мол, Калинину, может отменит приговор.

Великанова не интересовал этот разговор Оника с незнакомым пленным (разговор шел по-армянски). Он отвернулся к стене. А Гарник уже не мог не прислушиваться. Ему было ясно, что за птица этот якобы известный некогда всему Тбилиси Бакенбард.

— Как же ты спасся?

— Слава богу, повезло, — взяли в плен.

Оник хмуро переглянулся с Гарником и опять замолчал. Потом с притворным безразличием обратился к Касабьяну:

— Что за комиссар, покажи-ка его.

— Отсюда не видать. С ним еще один сопляк из армян. Когда я разыгрывал Варданова, он все косился на меня. Щенок — не знает, кто такой Бакенбард!.. Захочу — сверну и ему шею как цыпленку.

— К чему это, приятель! Мы все тут должны помогать друг другу, — мирным тоном проговорил Оник. Но Бакенбард, все время поглядывавший по сторонам, вдруг вскочил, заметив кого-то.

— Вроде-бы тифлисская морда… Пойду-ка, проверю!..

Он отошел. Великанов спросил Оника:

— О чем вы тут балакали?

Оник шепотом передал ему свой разговор с Бакенбардом.

— А, вот оно что! — протянул Великанов. — Предатель! — заключил он. — Он и к нам подошел неспроста, — думал выведать что-нибудь.

— Ну и негодяй же! А жаль тех обоих — выдаст…

Не успел договорить Оник, как в хлеву послышались сдавленные крики.

— Что-то случилось, ребята, — сказал Оник, поднимаясь. — Должно быть, бьют кого-нибудь. Слышите — плачет! Погодите, сейчас разузнаю!.. — и Оник затерялся в толпе пленных.

Пробившись вперед, он увидел в углу хлева людей, склонившихся над скрючившимся на земле парнем. Парень крепко стискивал руками свой живот. Сквозь вопли и стоны Оник разобрал несколько слов, сказанных по-армянски.

— Что с ним? — спросил Оник.

— Кажись, отравился, — ответил кто-то.

— Пустите-ка, я погляжу.

Он склонился над земляком:

— Что с тобой, друг?

Мертвенное лицо парня перекосилось от боли. На секунду открыв глаза, он посмотрел на Оника:

— Ой, живот, живот!.. О-о-о! О-о-о!..

Около больного, прикусив губу, сидел смуглый горбоносый парень. Оник, решив, что это тоже земляк, спросил по-армянски:

— Чем он отравился?

Парень оказался грузином.

— Кто его знает! — сказал он по-русски. — Мы только тут познакомились. Это ваш ереванец, по фамилии Адоян. В селе он поднял консервную банку с остатками рыбы, съел…

— Нет ли тут среди нас врача?

— Врача?.. Может, профессора хочешь? — ехидно ухмыльнулся вынырнувший из толпы Бакенбард.

Оник беспомощно смотрел на земляка, мучившегося в корчах на полу. Толпа любопытных росла. И вдруг, расталкивая ее, кто-то с криком бросился к больному. Это был Гарник.

— Ваан! Ваан! — повторял он, стиснув ладонями лицо больного. — Что с тобой, Ваан?.. Откуда ты? Ваан, родной, посмотри: это я, Гарник… твой брат…

Подняв голову Ваана, он целовал его лоб, щеки. Казалось, это привело в себя больного. Широко открытыми глазами он посмотрел в лицо Гарника, прохрипев:

— Брат… умираю…

Еле сдерживая слезы, Гарник расспрашивал брата:

— Что с тобой? Ты ранен, Ваан? Как же это я тебя не видел?.. Когда ты сюда попал? Скажи, что с тобой?..

Больной неверным языком повторил то, что Оник уже слышал от грузина, добавив:

— Я ранен… вот в плечо… Но рана — ничего… Живот меня мучает! Ой, ой, не могу!..

Он задыхался, скрипя зубами, и в его глазах, когда он их открывал, чтобы проверить — тут ли его брат, мелькало выражение смертельной муки.

— Воды! Хоть каплю воды!.. — просил он.

— Воды! — Гарник оглядел стоявших вокруг пленных.

— Воды! — выкрикнул Оник.

Воды не было. Вода могла быть только там, за стеной сарая. Но, может, найдется глоток у кого-либо из пленных? Оник обошел хлев, — он умолял, просил, требовал и вернулся ни с чем.

— Нет воды… Эх, хоть бы корку арбуза!..

Ваан начал бредить. Должно быть, услышав про арбуз, он все бормотал про себя:

— Арбуз… арбуз… арбуз…

Брат положил его голову к себе на колени и в отчаянии спросил:

— Что же делать, ребята?!

Все молчали. Да и что можно было ответить?

Неожиданно к больному подошел пожилой, заросший черной бородой человек. Опустившись на колени возле него, он тихо спросил Гарника:

— Давно ли отравился?

— Говорят, сегодня, — сказал тот. И, поняв, что облегчить страдания брата он не в силах, беззвучно разрыдался.

Бородатый человек, взяв руку больного, проверял пульс.

Сгрудившиеся вокруг солдаты решили, что пришел врач и терпеливо ждали, что он скажет.

— Что, комиссар, врачеванием решил заняться?.. — послышалось вдруг. — Ты, оказывается, не только по политической части…

Это был Бакенбард.

Симпатичное лицо человека, державшего руку Ваана, было хмурым. Теперь оно сразу потемнело. Не глядя в сторону Бакенбарда, он осторожно опустил руку больного и сказал:

— Состояние у парня очень тяжелое…

— Не валяй дурака, комиссар!

Обернувшись на голос Бакенбарда, Оник увидел, как стоявший поблизости невысокий черноволосый парень поддал Бакенбарду́ в подбородок. Тот щелкнул зубами. На губах, из прикушенного языка, показалась кровь. Бакенбард отшатнулся, заслоняя лицо руками, замычал. Парень замахнулся снова, но комиссар на этот раз удержал его:

— Размик, ты с ума сошел?..

Кто-то из пленных выкрикнул:

— Держите этого черного дьявола!.. Нашел место драться!

— Ничего, он еще пожалеет! — зловеще сказал Бакенбард, предусмотрительно отходя в сторону. Размик опять было ринулся на него:

— У, гад!

— Брось ты петушиться! — оттащили его.

Подошел Великанов. Оник рассказал ему, что тут произошло.

— Вот так встретились братья! — подивился Иван. — Да, всякое бывает!.. А я, кажись, заснул там… Неужели ничем нельзя ему помочь? — посмотрел он на больного.

— Даже воды нет…

— А что сделаешь?

— Черт бы их взял!..

Ужасно было чувствовать полное свое бессилие перед костлявой рукой смерти.

3

Мучения Ваана не прекращались. Но даже будучи в полубредовом состоянии, он все же продолжал разговор с братом.

Полтора года они не виделись. Ваан служил в Новочеркасске. В одном из последних писем он сообщал, что произведен в младшие лейтенанты, и ему обещают недолгий отпуск. Ваан собирался навестить родных. «Вот было бы хорошо, — писал он, — если б и ты, Гарник, приехал. Кутнули бы мы с тобой!..»

Но Гарник не мог приехать: ему оставалось всего три месяца до окончания службы. Он лишь обещал непременно заглянуть в Новочеркасск после демобилизации.

И вот где привела судьба им встретиться… Гарник не помнил, когда он плакал до этого. Но здесь он не мог удержать своих слез. Оказавшись в плену, он не раз думал о родителях. Тяжело им будет узнать об этом! Но слава богу, он не один у них — вернется с войны Ваан, облегчит горе матери и отца… Мог ли Гарник предполагать, что встретит брата здесь и в столь ужасном положении?.. Больше тысячи человек было в этом хлеву. И никто из них не мог помочь его брату. Усталые, измученные, бесправные люди — в самом деле, чем они могли помочь? А состояние Ваана между тем все ухудшалось. Лихорадочно сжимая руку Гарника, он еще успел сказать:

— Брат, брат-джан… видно я умру здесь… Матери и отцу ничего не говори. Ах, Шушик, дорогая сестричка!.. Твой брат… твой брат…

Было трудно понять, в сознании он или бредит.

Отчаявшийся Гарник сказал Онику:

— Я постучу в дверь — может, откроют. Попрошу глоток воды.

Пожилой солдат, сидевший неподалеку, мрачно предостерег:

— Не вздумай сделать такую глупость, парень! — Они твоего брата и тебя с ним заживо отправят на тот свет. Сам понимаешь, — мы не в госпитале. Они заперли нас здесь на ночь, чтоб передохнуть самим. Тут нет доктора… А ежели часовой откроет дверь, то, узнав в чем дело, вытащит твоего брата и… в общем, ты его больше не увидишь. Впрочем, поступай, как хочешь, я свое сказал.

И другие пленные отговаривали:

— Разве не видел, что они делают с отставшими? — сказал солдат с коричневой от засохшей крови повязкой на лбу.

В хлеву уже было темно. Люди укладывались спать, кто как мог.

Оник и Великанов перебрались к Гарнику.

Ваан сдавленно-тяжело дышал, он уже не бредил. Гарник ощупал покрытый холодной испариной лоб брата.

— Ну как, Ваан? — спросил он. — Полегче?

Ваан не отвечал. Опытные люди догадались бы, что больной доживает свои последние часы. Но Гарник не подозревал этого. Он решил, что боли, видимо, утихли и, успокоившись, задремал сам. Но когда Ваан вздрагивал, он сразу просыпался, наклонялся над братом и тревожно спрашивал:

— Спишь, Ваан?.. Болит живот?..

— Не трожь его! Пусть парень отдохнет! — останавливал Гарника Великанов.

В хлеву уже была полная темень, когда к ним подполз кто-то из пленных.

— Спит? — шепотом спросил он по-армянски.

Оник узнал его по голосу, — это был комиссар. Он снова взял руку Ваана, прощупал пульс и вздохнул:

— Да, заснул… Передохни-ка малость, — сказал он Гарнику. — Завтра нам опять шагать с утра, — устанешь, можешь отстать…

— Я не могу думать о себе! — глухо ответил тот, подавляя слезы.

— Зря! Подумай и о себе…

Ваан умирал, пульс едва прощупывался. Но комиссар не хотел говорить об этом.

Не спавший Оник чутьем понял это: у комиссара было доброе сердце.

Вспомнив историю с Бакенбардом, он заговорил шепотом с Варданяном:

— Дорогой брат, тот парень неправильно сделал. Бешеную собаку уничтожают на месте. — Обеими руками крепко стиснул локоть комиссара. — Сейчас темно, никто не увидит. Только бы кто-нибудь подсобил, чтобы не трепыхался, как курица. Я бы его…

Варданян понял все с полуслова.

— Ни в коем случае! — также шепотом, но твердо сказал он. — Размику придется отвечать. Ведь многие видели драку.

— Это верно, — поразмыслив немного, согласился Оник. — Многие видели… Этот пес и ко мне подходил, кое-что выболтал о себе. Там, там надо было покончить с ним!..

Они притихли. Варданян снова проверил пульс больного. Сердце уже не билось.

— Он больше не проснется… — сказал Варданян.

— Ваан! — выкрикнул Гарник, — он начал трясти брата.

— Тише, парень, тише!

Жалобный вопль разнесся по всему хлеву. Многие из пленных вскочили.

— Кто там сошел с ума?

— Убили?..

— Кого убили?

Тревожные голоса заглушила короткая автоматная очередь. Часовой стрелял сквозь дверь. Пули, просвистев над головами людей, врезались в стену.

В хлеву поднялась глухая суматоха. Те, кто сидел, прилегли к земле.

Кругом раздавались шепотки:

— Кто это орал? Из-за него стреляли.

— Они нас всех тут перебьют…

Во мраке трудно было разобрать, что происходит в хлеву. Нащупав рукой колено Гарника, Оник прошептал:

— Молчи! Ни звука!..

Гарник молчал.

— Ты слышишь? — спросил Оник.

Никакого ответа.

— Уж не попала ли в него пуля?

Моментально обшарили Гарника. Раны не оказалось.

— Парень в обмороке, — догадался Варданян.

Он расстегнул ему ворот.

Вскоре Гарник пришел в себя. Варданян обнял его за плечи. Гарник зарыдал снова.

— Тише! — предостерег Великанов. — Опять стрелять начнут.

— Ничего, пусть поплачет, — заговорил Оник. — Плачь, пусть сердце остынет. Только несчастен не ты один… Смерть всех нас тут стережет, не надо ей покоряться.

Никогда еще не приходилось Онику утешать человека, сраженного потерей близкого человека. Теперь он пытался облегчить, как мог, горе друга. Слушая его увещевания, Гарник на время затихал, потом плечи опять начинали вздрагивать от беззвучных рыданий. Друзья ему предлагали лечь, отдохнуть. Рядом с трупом брата! Вот он может нащупать его одежду, лицо, руки… Все это казалось Гарнику каким-то кошмарным сном.

Оник и Великанов, сраженные усталостью, задремали. Чутким сном забылся и Варданян. Когда посветлело в сарае, он протер глаза, посмотрел на лежавшего рядом мертвеца. Лицо Ваана было удивительно безмятежным.

Подходили пленные, оглядывали мертвого товарища и с поникшей головой удалялись.

Варданян сказал Гарнику:

— Держись тверже, парень!.. Не навлекай на себя внимание немцев. Тяжело… но что делать? Ведь его могли убить на фронте, и ты даже не узнал бы об этом.

— Я попрошу разрешения похоронить его.

— Не позволят. Выбрось это из головы.

Настала тяжелая минута. Распахнув двери хлева, немцы начали выгонять пленных на двор.

— Никуда не пойду! — заявил Гарник. — Я не могу его оставить, это невозможно…

— Добьешься того, — убеждали товарищи, — что тебя оставят тут вместе с братом. Пошевели немного мозгами, приятель!..

Но слова не действовали на Гарника. Тогда Оник и Великанов, схватив его за руки, подняли и потащили к двери.

— Приди в себя, дружок! Долго ли мы сможем тебя вот так тащить?

Конвоиры уже строили пленных в ряды. Провозившись с Гарником, Варданян, Оник, Великанов и Размик вышли из хлева последними.

Когда они подходили к колонне, их остановил один из фашистов. Он вытолкнул в сторону Варданяна и Размика и приказал им идти обратно в опустевший хлев.

Варданян сразу все понял. Заговорившая в нем жажда жизни заставила его остановиться, он попытался что-то сказать. Но обоих грубо втолкнули в хлев.

Уже в дверях, повернув к убийцам суровое лицо, Варданян поискал кого-то глазами в толпе пленных, не нашел и только успел крикнуть:

— Я не вижу этого предателя, но он где-то среди вас. Берегитесь его!.. И не падайте духом, товарищи! Как бы далеко вас не угнали, Красная Армия придет. Они сторицей ответят за все ваши муки…

Ему не дали закончить. Несколько вразнобой посыпавшихся выстрелов оборвали жизнь комиссара Варданяна. Рядом упал Размик.

— За что, звери? — крикнул он перед смертью.

Губы Оника задрожали.

Гарник смотрел на трупы расстрелянных с каким-то детским недоумением. За что убили этого доброго человека, ставшего близким ему в эту кошмарную ночь?

Под стеной сарая росла трава, на ней, как слезы, блестели росинки. Прилетела стайка воробьев, села на крышу. Почирикав о чем-то, воробьи испуганно улетели.

По небу плыли темные облака. На востоке разливались багровые краски зари.

Конвой запретил всякие разговоры. Несколько пленных тут же избили за них. Колонна двинулась.

Гарник еле передвигал ноги. Все туманилось и мешалось перед его глазами. Ему казалось, что он не шагает, а катится в какую-то бездну, где воздух полон запахов пота, гнойных ран, разлагающихся трупов. С отвращением смотрел он вокруг себя, его тошнило, во рту стояла неприятная горечь.

Оник все время шагал рядом и шепотом повторял:

— Потерпи, потерпи, дружок!

Их вели по улице села. Издали пленных провожали глазами женщины и дети. Конвоиры, поглядывая по сторонам, свистели, гоготали.

Гарник продолжал шагать с поникшей головой с чувством полного безразличия ко всему. Одного он не мог понять — почему в этом сне его толкают, заставляют идти вперед и вперед.

Великанов держал его под руку.

— Дыши, братец, глубже! Так ты не дойдешь…

Шли до полудня. Миновали какой-то городок и оказались на разбомбленной железнодорожной станции. Некоторые из железнодорожных линий были разбиты, валялись искореженные рельсы. Над зданием полуразрушенного депо вился негустой, молочного цвета дым: там угасало последнее пламя пожара.

Оник вспомнил Ленинаканский вокзал. Ему нравилась вокзальная суета, гудки паровозов, на вокзале его всегда охватывало бодрое воодушевление.

Не так было на этой станции.

Серую колонну пленных разделили на части. Выбившихся из сил людей набивали в вагоны так, словно это были мешки, и плотно закрывали за ними металлические двери.

Гарник вдруг потянул за рукав Оника:

— Смотри, вот он! Поднимается в вагон, видишь?..

Оник оглядел группу пленных, толпившихся у пятого вагона, и заметил Бакенбарда.

— Сволочь! Надо было с ним рассчитаться еще ночью. Говорил я Варданяну, да он не согласился. Радуется, должно быть. Но нет, так просто ему это не сойдет!.. — буркнул Оник.

Они молча ждали своей очереди на посадку.

В вагоне было нестерпимо тесно. Великанов попросил пленного, сидевшего рядом:

— Послушай, брат, позволь парню протянуть ногу. Видишь, мучается…

— Мы все тут мучаемся, — отозвался тот. — Пошевельнуться невозможно. Даже скотину так не перевозят.

— Скотина для них дороже! — вмешался в разговор кто-то, — мы для них что мухи. Эх, до чего дожили! Горько и больно!.. Давай сюда ногу, браток. Всю дорогу хромал. Ранен, что ли?

— Ранен, — ответил за Гарника Оник.

Пленный глубоко вздохнул:

— Да… Найдется ли среди нас такой, кто не ранен? Сердце-то ведь у каждого болит. Каждый мучается… И как это случилось? Разве не были мы сильны, черт побери? Ничего не понимаю! Мы ведь не какая-нибудь там Голландия или Франция. Как он смог?

— Война, приятель! — заговорил Оник. — На войне бывает и так, и эдак. Миллионы воюют. Одни погибают, другие оказываются в плену. Уж это так!.. Из нашего полка столько человек попало в плен. Я даже не могу понять, как все это случилось. Было тихо. Вдруг — бомбежка, земля до самого неба взлетает. Потом — они. А где была наша авиация, артиллерия? Почему они молчали?

— Иное молчание дороже золота, — оборвал его широкоскулый парень. — Что ты ноешь? И без тебя тошно.

— Я так… я ничего. Только хочу уразуметь, как все это вышло. В голове до сих пор такой сумбур, словно в нее дыму напустили.

— Это и видно. Вот тронемся, протрясешься — дым и улетучится. Не будешь болтать ерунду: «Молчали!..» Должно быть, ты оглох тогда от страха. Кабы молчали, незачем было бы и гнать тебя так далеко, вот что я тебе скажу.

Скуластому парню никто не возражал. У одних не было сил говорить, другие считали бессмысленным затевать спор о том, что прошло. Их интересовало настоящее, интересовал завтрашний день. Ведь никто из пленных не знал, куда их везут и что их ждет впереди.

Оник, обычно любивший поспорить, счел на этот раз более благоразумным улечься: ночью он почти не спал, веки смыкались. Проснулся он, когда в вагоне было уже совсем темно. Мерно стучали колеса, доносилось тяжелое пыхтение паровоза. Где они находятся? Куда их везут? Нащупав плечо лежавшего рядом, Оник спросил:

— Это ты, Гарник?.. Спишь?

— Нет, — ответил Гарник. Голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Голова болит. Уж очень трясет.

— Попытайся уснуть, друг! А я и не слышал, как мы тронулись. Долго мы стояли на станции?

— Долго.

— Однако, как храпит этот парень. Будто удавленник… А мне, знаешь, что приснилось, — фу!.. Бакенбард будто бы вел людей на расстрел. Он командовал: «на-пра-во, на-ле-во!» И как только люди поворачивались направо или налево, в них стреляли. А Варданян будто бы стоял посредине и кричал: «Не смейте!». Да, пропал человек из-за подлого предателя!.. Жаль, что этот Бакенбард не в нашем вагоне. Отсюда выволокли бы его труп.

— Все равно, откуда-нибудь да выволокут, — все тем же неясным голосом отозвался Гарник. — Если бы не Ваан…

Он осекся. Оник счел ненужным поддерживать этот разговор.

— Спи, друг! — сказал он и, повернувшись на другой бок, снова попытался заснуть. Колеса вагона дробно стучали, болезненно отзываясь в мозгу. В памяти снова воскресали пережитые эпизоды изнурительной дороги, зверство конвоиров, картины неописуемых человеческих мук. Оник думал не о себе. По сравнению с другими он был в лучшем положении: он не был ранен, крови не терял, и ему легче было выносить тягости этапа. До войны служба в пехоте, связанная с постоянными передвижениями, казалась ему чем-то вроде тренировки, и он всегда с внутренним удовлетворением переносил самые трудные переходы. Но теперь он с ужасом думал о будущем. Что ожидает его и всех остальных? Ведь если их заставят идти пешком, многие умрут на первом же километре.

После суток езды в битком набитых вагонах люди были измучены больше, чем после пешего передвижения. Сейчас среди пленных не было, кажется, ни одного здорового. Голод, жажда, духота сделали свое. Но тяжелее всего была неопределенность. Многие лежали на полу вагона: казалось, нет такой силы, которая могла бы поднять их.

Как мертвый лежал и Гарник. То и дело Оник окликал его, стараясь втянуть в разговоры. Смерть любит подавленных, безразличных ко всему людей. Оник отлично видел, как тяжело его другу, но не мог не тормошить его и порой даже обращался за помощью к Великанову, чтобы наладить беседу. Но разговор не клеился. То один, то другой из собеседников, обронив несколько слов, тут же начинал подремывать. Когда вагон грохоча вздрагивал на стыках рельс и разговор обрывался, никому не хотелось уже возобновлять его.

Только на пятый день поезд остановился на какой-то неизвестной станции. Пленных построили и снова повели пешком. По обеим сторонам дороги тянулись большие поля, засеянные пшеницей. Попадавшиеся на пути села были обширны́ и красивы, но людей не было видно. Только однажды какие-то худые, бедно одетые старухи провожали колонну жалостливыми причитаниями.

Конвоиров прибавилось. Некоторые из них были верхом. Неожиданно показались мотоциклисты. Они промчались вдоль колонны сначала в одну, потом в обратную сторону.

Через несколько часов мучительной дороги пленных остановили у ворот огражденного колючей проволокой огромного поля. Потом, загнав туда, построили в ряды.

Две легковые машины, поднимая облака пыли, уже мчались в сторону огражденного поля.

— Тьфу на могилу ваших отцов! — выругался Оник. — Хоть бы глоток воды дали, ведь подыхаем!..

Было трудно стоять. Оборванные, усталые люди готовы были лечь на голой земле, чтобы дать отдых ноющим ногам. А тут приходилось держать равнение, чтобы дать возможность полюбоваться строем какому-то фашистскому фюреру.

Машины подъехали. Из первой вышел верзила-офицер.

К нему тут же подошел начальник конвоя, выкинул руку: «Хайль Гитлер!» — и стал докладывать. Остальные конвоиры замерли навытяжку.

Оник с трудом разбирался в чинах вражеских офицеров. Прибывший офицер был одет с иголочки, и он подумал, что это полковник или даже генерал. «Высшая инстанция» задавала вопросы закончившему доклад офицеру и в пол-уха ловила ответы, искоса оглядывая ряды пленных. Несмотря на изнеможение, пленники напряженно ждали, чем закончится этот церемониал.

— Эх, хоть бы каплю воды!.. — прошептал Оник.

— Молчи, в нашу сторону смотрят! — тихо сказал Великанов.

Прибывший офицер, бессмысленно уставившись, двинулся вдоль колонны, словно обходя почетный караул. Казалось, он хотел как следует разглядеть и запомнить лицо каждого пленного.

Офицер, следовавший за ним, и конвоиры вывели из строя пятерых человек и поставили их у проволоки.

Начальство что-то пролаяло. Откуда-то появился переводчик.

— Для вас война кончилась. Скоро она закончится для всех. Вся русская армия пройдет той дорогой, которой прошли вы. Мы требуем от вас беспрекословного подчинения. А между тем среди вас скрываются комиссары и евреи, которые рассчитывают, что им удастся расшатать веру, мощь и величие Германского рейха. Мы все видим и все слышим. Смотрите же: вот их конец!..

Офицер повернулся и подал рукой знак выстроившимся солдатам. Прозвучал залп. Все пятеро у проволоки были убиты.

Молчало поле, молчали сотни людей. Некоторые из пленных стояли, даже не подняв головы. Совершенные в эти дни на их глазах многочисленные злодеяния притупили способность отзываться на происходящее.

Над каждым висел этот дамоклов меч, каждый думал: не сегодня-завтра такой же конец ждет и меня.

Прочитав по этому поводу «отеческое» назидание, начальство удалилось.

На огороженной проволокой территории было всего одно строение. Двое солдат, выделив группу пленных, дали несколько ведер и повели их за водой. Когда воду принесли, часть пленных набросилась на водоносов и начала вырывать ведра.

Для наведения порядка солдаты тут же расстреляли четырех человек. Но в двух ведрах воды уже не оказалось — она была пролита во время свалки. Три ведра остались стоять возле трупов. Теперь уже никто не осмеливался подойти к воде. Жажда у всех как будто мгновенно прошла. Когда трупы оттащили, пленных снова выстроили в затылок и разрешили по очереди подходить к ведрам.

Оник был близким свидетелем драки, возникшей у ведер. Когда загремели выстрелы, он выскочил из толпы и, заикаясь, рассказывал после Гарнику:

— Из-за-за к-а-а-пли воды чу-уть н-не погиб! А где же Иван, а?..

Ивана не было. В тревоге Оник направился к трупам расстрелянных, чтобы проверить. Когда вернулся, Великанов, оказывается, уже сидел рядом с Гарником.

— А я ходил тебя искать, друг.

— Среди расстрелянных? — горько усмехнулся Великанов.

— Что поделаешь? Изверги, какие изверги!.. Этот главный палач сказал, что война для нас кончилась. Нет, война только начинается. Лишь бы выдержать…

Глава вторая

1

Уже второй день сотни людей жили за колючей проволокой, а есть пока ничего не давали. Лагерным надзирателям, казалось, было вовсе не до этого. На другой день грузовые машины привезли мотки проволоки, столбы, обрезки рельсов. Появились новые солдаты. К двум рядам колючей проволоки, отделявшим лагерь от остального мира, начали добавлять третий. Никто из пленных, при всем желании, не смог бы убежать отсюда — так все были истощены. Единственное, о чем они могли думать, это только о еде.

Спасителем Великанова и Гарника был Оник. Оказывается, в момент прорыва фронта командир разрешил бойцам брать из склада все, что могут.

— Вижу, — рассказывал Оник, — парни хватают консервы, хлеб, масло, колбасу. А я подумал: «Э, нет, Оник, это все не то. Бери сахар, — тремя кусочками сахара можно целый день продержаться»… Вытащил я противогазный мешок, насыпал в него сахару. И карманы набил. Месяц бы прожили, кабы не отобрали эти сукины сыны. До сих пор, друзья, я давал вам по три куска в день, теперь придется по одному — всего шесть кусков осталось. Должны же нам, в конце концов, дать поесть, авось до этого как-нибудь дотянем…

На следующий день, в полдень, к воротам лагеря подъехали две подводы.

— Еду привезли, еду! — выкрикнул кто-то. Эта весть молниеносно облетела весь лагерь. Сотни людей потащились к подводам.

Первые из пленных, подошедшие к подводам, вернулись с перекошенными от гнева лицами. На каждой подводе лежало по дохлой лошади. Это и была еда… Давно ли каждый из этих людей имел родину, семью, чувствовал нежную заботу близких людей? А теперь оказывают благодеяние, предлагая дохлых, с раздутыми животами, коней. Какая из самых лютых издевок могла превзойти эту?

Солдат, стоявший возле подводы, с ухмылкой говорил пленным:

— Голодны?.. Ну, сейчас покормим. Прекрасное мясо! Вы такого, небось, никогда не ели. Ешьте, привыкайте!

Он приказал одному из пленных разрубить туши топором и раздать. Изголодавшиеся люди готовы были жевать все, что хоть чуточку было помягче камня.

Великанову посчастливилось получить кусок конины.

Оник и Гарник даже не пошли к подводе. Великанов вернулся, сел на землю и положил перед собой фиолетовый кусок мертвечины.

— Я никогда в жизни не ел конского мяса, — нерешительно сказал он. — Какой у него вкус?

— Настоящая конина, друг, видимо, имеет какой-нибудь вкус, — пошутил Оник, — ее едят. А вот мясо дохлой лошади… У нас в деревнях дают его только собакам. Наглые скоты, они считают нас за собак… Не ешь, Иван, еще отравишься! Пойдем лучше пастись.

Они «паслись» в буквальном смысле этого слова. Травы в лагере еще было достаточно. Чтобы хоть чем-нибудь наполнить пустые желудки, пленные начали ее собирать прямо в рот. Но мало кто умел выбирать съедобные травы так, как Оник. Найдя, например, мальву, он сразу накинулся на нее:

— Смотри, Иван, ведь это же пища богов!

— Ну… — с сомнением отмахнулся Великанов. — Трава есть трава… нашел тоже пищу богов.

Оник призвал в свидетели Гарника.

— Ее у нас варят, — убеждал Оник, — честное слово варят! Моя мать замечательно готовила эту траву. Сварит, сверху посыплет толченым чесноком, добавит уксусу, — пальчики оближешь!.. А отвар считается лекарством. Нападет кашель — выпьешь стакан, и все как рукой снимет.

После такой рекламы Великанову не оставалось ничего другого, как взять пучок мальвы в рот. Морщась, он разжевал невкусную зелень. Даже хотел выплюнуть, но Оник не позволил:

— Глотай, Ваня, какая ни на есть, все-таки еда. Мой отец родом из Карса — слышал ты о таком городе? Во время первой мировой войны ему пришлось с семьей бежать из родных мест. Все они в пути кормились одной травой. Эге, смотри, конский щавель! У нас его сушат, а зимой варят и тоже едят с чесноком. По правде сказать, травой мне не приходилось кормиться, но надо испробовать. Я ведь крестьянин, — наполовину из зелени состою. Это горожане всего боятся. Даже в сибехе[2], принесенном с гор, ищут каких-то микробов. Ах, сибех! Как среди рыб славится красная, так среди трав — сибех. Растет он на полянах, стебель белый; хочешь — вари, хочешь — туши. Мама всегда тушила… У меня три сестры. Работаешь, бывало, в поле, а они придут все трое, в фартуках целые охапки сибеха. Мать каждую осень солила про запас сибех, помидоры, капусту, огурцы и все приправляла травами: там и укроп, и киндза, и тархун… У нас ведь большая семья: четыре брата, сестры. Гости бывали постоянно. Старший брат, Самвел, один за обедом съедал миску соленых помидоров. Э, да лучше не вспоминать. Что удивительного, если тут даже думать по-коровьи начинаешь!.. Жуй, жуй, Иван, покуда есть что. Как видно, они решили заморить нас голодом. Ведь скоро и зелень кончится: смотри, все вышли пастись…

Гарник молча слушал Оника. Он тоже разыскивал съедобные травы, очищал стебли и отправлял в рот. До этого он знал названия только самых обычных трав, употреблявшихся в каждом доме, — тархуна, кресс-салата, укропа. Этими травами мать обычно приправляла мясные блюда — бозбаш, долму, кюфту[3]. Мать никогда не садилась за стол без Ваана. «Ваана нет, у Меня кусок застревает в горле», — говорила она. И у Гарника от этих воспоминаний перехватило горло. Грустно смотрел он на собранный пучок травы, роняя невольные слезинки.

Голод сделал людей неразговорчивыми. Только Оник продолжал излагать свои мысли вслух:

— Я не люблю, Иван, козлиного мяса, но сейчас с удовольствием съел бы кусочек. Хорошо еще, что привезли не человеческий труп. От этих скотов всего можно ждать — ни совести у них нет, ни сердца. А насчет травы… гм… ведь корова ест одну траву, а дает молоко. В молоке же, как ты знаешь, есть масло. Значит, травы очень питательны.

Когда Великанов разглядывал свой кусок конины, переворачивая его с боку на бок, над ним неожиданно послышался голос:

— Что, не нравится?

Это был Бакенбард.

Увидев его, Оник задрожал от ярости, а Гарник, лежавший на земле, поднялся, глядя на Бакенбарда с тем омерзением, с каким до этого смотрел на конское мясо.

— А тебе нравится? — ответил вопросом Великанов на вопрос Бакенбарда. В глазах его стояла злая усмешка.

— И мне не нравится… В жизни не ел конины и не буду есть. Я только хочу сказать, — до чего нас довел Сталин. Орали, орали: «Сталин наше счастье! Наша жизнь!..» Вот тебе счастье и жизнь. Подыхай теперь с голоду!..

Гарник побледнел. Кулаки его сжимались. Оник почувствовал, что не вмешайся он, вот-вот вспыхнет драка.

Делая вид, что он не обратил внимания на слова Бакенбарда, толкнул Гарника:

— Пойдем-ка пастись!.. Насколько мне известно, во всех странах мира пленных кормят, а в этом лагере, будь он проклят, — всю траву скоро люди сожрут… Ты траву любишь?

Ехидный вопрос был обращен к Бакенбарду. Тот передернул плечами:

— Я ведь не скотина!.. Но не сегодня, так завтра еду давать будут. Надо понимать, лагерь новый, только что привезли оборудование кухни.

— Тебе кто это сказал? — спросил Великанов вставая.

— Они, немцы…

— А! Понятно!

Оник еле удержал руку Великанова.

— Пошли, пошли! — потащил он его прочь.

Бакенбард поплелся дальше.

— Я его убью! — через некоторое время решительно сказал Гарник.

— И следует уничтожить эту собаку, — поддержал Великанов.

— Верно! — согласился Оник. — Только надо сделать это тихо, без шума. Я было испугался… опять чуть драка не вышла. Неужели вы не понимаете: он — немецкий шпион. Это он выдал комиссара и Размика.

— Как видно, и ту пятерку расстрелянных выдал он, — сказал Великанов.

— Поэтому, — сделал вывод Оник, — ни в коем случае нельзя горячиться. Такие дела быстро не делаются. Тут надо все хорошо обмозговать. Сегодня я наведу справки, где он спит. А потом и решим.

2

Они спали под открытым небом, плотно прижавшись друг к другу.

Иван на этот раз лег посредине, Оник и Гарник по бокам. Но никто не мог долго сомкнуть глаз.

Небо было ясное, звездное, воздух прохладен.

За ночь Великанов несколько раз бегал в кювет.

— Что с тобой? — спросил проснувшийся Оник.

Великанов недовольно буркнул:

— От твоих трав рези в животе…

— Ну, нет, — даже обиделся Оник, — от них живот не будет болеть. Признайся, — спросил он, помолчав, — мяса попробовал?

Великанов ответил не сразу.

— Немножко, — виновато признался он.

Оник встревожился:

— Хорошо бы тебе «в ригу съездить», Иван!

— Со мной и с пьяным этого никогда не бывало.

— Пойдем, научу…

Они ушли в кювет и когда вернулись, при тусклом свете луны на щеках Великанова сверкали от напряжения слезинки.

— Ну как, Ваня? — усмехнулся Гарник.

— Как будто полегче. Всю душу вывернуло…

— Ложись, усни! — заботливо подвинулся Гарник. Ему вдруг захотелось сделать что-то хорошее этому русскому парню, который так заботился о нем в пути.

— Положи голову на мою руку, — предложил он, — так будет удобнее.

И, не дожидаясь ответа, он сам сунул руку под голову Великанова.

— Ничего, ничего, спи!

Долго они не могли уснуть.

Со всех сторон доносились стоны и проклятья. Пленные, съежившись от холода, группами лежали на земле: некоторые словно призраки всю ночь бродили по лагерю.

Часовые изредка постреливали — должно быть, от скуки.

Друзья уже начали засыпать. Их разбудил какой-то человек. Вытянув вперед руки, он шел прямо на лежащих.

— Дай-ка новую рубаху, мать! — громко проговорил он. И наступил на руку Оника.

— Ты что, ослеп, приятель?.. Не видишь, люди лежат?

Человек упал. Не поднимаясь, он стонал и бормотал что-то несвязное.

— Он в бреду, ребята, — сказал Оник.

— Послушай, братец, что с тобой? Кто ты? — потряс он упавшего за плечо.

Пленный молчал.

Он взял его руку и проверил пульс:

— О, да он весь горит! Температура наверное под сорок. Вероятно, у него тиф. Мне говорили, что тут есть тифозники… Надо его положить в сторонку, — он может и нас заразить.

Оттащив больного на несколько шагов, Оник постоял около него и, возвратившись, сказал:

— Долго не протянет, бедняга! Помочь тут нечем. Тифознику нужен специальный уход, лекарства, усиленное питание…

— Пи-та-ни-е? — переспросил Великанов. — Какое?

— Кажется, молоко надо. Еще слышал, лимоны дают…

— Лимоны — их в ваших краях много, говорят?..

Незаметно для себя голодные друзья снова перешли на разговор об еде, о тех лакомых вещах, которыми так богата далекая родина.

— Я вот до сих пор не видел, как растет виноград, — вздохнул Великанов.

— А орехи, сливы, гранаты или инжир видел когда-нибудь?

Великанов не только не видел: он даже понятия не имел, что такое инжир.

— Инжир ни на что другое на похож, — вдохновенно начал объяснять Оник. — Описать его невозможно. Он очень нежен и ароматен, даже жевать не надо, сам тает во рту. Вот и тута вроде него.

— Что за тута?

— Да ты, Иван, о самых вкусных вещах на земле ничего не знаешь! Интересно, что же растет на вашем севере?

Великанов начал вспоминать ягоды, растущие в Мурманской области. Перечислил бруснику, морошку, клюкву… Но этого оказалось до обидного мало и, чтобы как-то поддержать славу родного края, Иван тут же перевел речь на рыбу: треска, семга, палтус… Все эти названия звучали для Оника и Гарника так же, как для Великанова названия южных фруктов.

— …Придем, бывало, с отцом домой, — вспоминал он, полузакрыв глаза, — мать уже истопила печку, испекла рыбник с семгой. А топленое молоко, братцы, вот чудо! Один запах чего стоит! Сверху — красная корочка, как у хорошо пропеченного хлеба. А тут трещечка в яичнице шипит — эх!.. Отец достает пол-литровку: «После трудов праведных, — говорит матери, — пропустить стаканчик не грех»…

— М-м-м! — даже зажмурился Оник. — Это и сейчас не повредило бы. Так сказать, для дезинфекции желудка. Как у тебя — прошли боли-то?

— Кажись, прошли, — ответил Великанов, отрешаясь от соблазнительных воспоминаний.

Разговор на этом оборвался.

— Надо посмотреть, что с этим парнем.

Оник посидел на корточках над больным, послушал.

— Спит, — вернулся он. — В его положении это самое лучшее. Да и в нашем тоже. Давайте-ка спать — вон, уже рассветает…

Но напрасно пытались они уснуть. Тяжелые и мрачные думы пришли на смену воспоминаниям, отгоняя сон от глаз.

3

Вскоре Оник поднялся. Опустив руки на колени, он сидел молча, погруженный в свои мысли.

— О чем загрустил, друг? — спросил Гарник, приподнимая голову.

— Ничего понять не могу!.. В самом деле: если они задумали умертвить нас, так уж кончали бы сразу. Патронов жалеют, что ли? Часовые тут от нечего делать стреляют по собственной тени. Пусть уж потратились бы на нас и прекратили эту комедию. Почему не дают хлеба? Голодом решили уморить? На одной воде ведь долго не протянешь. Ноги слабеют — встать нет сил. Вот и Иван заболел…

— Что? — спросил Великанов, услышав свое имя.

— Ничего, ничего… лежи! Мы тут с Гарником разговариваем. Он спрашивает, как я себя чувствую, а я ему отвечаю… Чорт бы их взял, — принесут они нам хлеб сегодня?

— Хлеб? — повторил Великанов, с трудом подымая веки.

— Я пойду к воротам, узнаю, что там такое творится, — сказал Гарник, вглядываясь в утреннюю мглу. — Оттуда доносились голоса.

— С больной ногой? — возразил Оник.

— Ноге уже легче сегодня.

— Да? Вот видишь! Говорил я тебе, что «бычий язык» поможет? Листья его вычистили рану. Теперь она начнет затягиваться и все пройдет. А все-таки сиди спокойно, я сам схожу. Э, да это новых привели!..

По дороге к лагерю вереницей тянулись пленные.

— Идем, может, знакомые попадутся? — поднялся Гарник.

Все втроем они отправились к воротам — Оник впереди, Великанов и прихрамывающий Гарник следом за ним. Вдруг Оник отошел и склонился над лежавшим в стороне пленным, у которого ночью заподозрили тиф.

— Мертв… — сказал он помрачнев.

Подошли и другие пленные.

— Знает его кто-нибудь? — спросил Великанов.

Никто не ответил. Этот красивый парень, с чуть вздернутым носом и светлыми волосами, был никому неизвестен.

— В карманах надо поискать, — может, какие документы остались, — проговорил кто-то.

Оник обыскал мертвеца и нашел только две карточки. На одной весело улыбалась широколицая, с удивленно вскинутыми бровями девушка. Пышная коса ее была перекинута через плечо и лежала поверх летней блузочки с кружевным воротником.

— Хороша дивчина! — говорили в толпе, разглядывая снимок. — Точно живая!..

Оник перевернул карточку. На обороте была надпись: «Моему любимому Вите на вечную память. Помни: буду ждать, ждать, ждать. Никогда не перестану ждать! Твоя Оля».

На другой фотографии была снята женщина лет сорока, моложавая еще, с аккуратно зачесанными волосами и большими ясными глазами. Около нее стояли, прижавшись, две девочки, очень на нее похожие. Надпись на обороте: «Нашему дорогому Вите, которым гордимся и по которому тоскуем. Мама, Вера, Майя».

Фотографии переходили из рук в руки и, сделав круг, вернулись к Онику. Где живут эти простые, милые люди, ждущие своего Витю?..

Оник оглядел стоявших кругом пленных.

— Пусть, ребята, эти фотографии останутся у меня. Как знать, быть может…

Он не закончил фразу, губы у него задрожали. Все молчали.

— Надо сказать, — пускай его заберут, — пошел один из пленных к подводе, забиравшей умерших за ночь лагерников.

Подъехала подвода с трупами, на нее уложили тело Вити, телега поползла дальше.

Оник шагал за подводой, держа в руках фотографии, повернутые лицами к мертвецу: пусть родные проводят его в последний путь…

Иван и Гарник безмолвно провожали глазами эту необычную похоронную процессию. По щекам Великанова катились слезы.

Так все втроем, не отставая от подводы, подошли они к воротам лагеря. Телега, нагруженная трупами, выехала из ворот.

Навстречу ей в лагерь вступала новая партия пленных.

Знакомых среди них не оказалось. Вновь прибывшие пугливо озирались по сторонам, бросались с расспросами к первым встречным.

Один из новичков подошел к Онику:

— Товарищ, помоги сменить повязку. Рана горит, мочи нет. Не знаю, как и добрел…

— Отойдем в сторонку, — сказал Оник, дружелюбно подхватив его под руку.

Морщась от боли, новичок расстегнул ремень, и из-под гимнастерки к его ногам высыпалось несколько сухарей.

Забыв о ране, он тут же нагнулся и подобрал их; недоверчиво и даже враждебно посмотрел он на Великанова и Гарника, которые подошли к ним. Не зная, куда спрятать сухари, пленный зажал их между колен и только тут начал снимать гимнастерку. Затем так же стянул нижнюю, грязно-землистого цвета, рубаху.

— Плохо дело, приятель! — покачал головой Оник, оглядев рану на плече. — Рана-то зачервилась.

— За…за-чер-вилась? — в ужасе переспросил парень.

— Посмотри, Иван, — подозвал Оник Великанова.

Тот взглянул и тотчас отошел со страдальческим лицом.

— Что же делать? — прерывающимся голосом спросил парень, по очереди оглядывая стоявших.

Оник потер ладонью заросшую густой щетиной щеку.

— Да! — вспомнил он. — Вчера один парень говорил мне, что у него осталось таблеток десять стрептоцида. Ты накинь рубаху и подожди меня здесь. Разыщу этого парня — авось, даст хоть одну.

Оник ушел. Великанов и Гарник с новоприбывшим уселись на земле. Наладился разговор. Оказывается, новая партия пленных перенесла те же лишения, добираясь сюда, что и они.

Рассказав об этом, новичок спросил:

— Что за город мы проезжали? Никто из наших не знает.

— Говорят, Львов. Мы недалеко от Львова.

— Вот куда дошли!.. Я под Киевом в плен попал…

— Пехота? — поинтересовался Великанов.

— Сапер. Мы минировали поле, вдруг откуда ни возьмись, прорвались танки. Наш командир — Асоев его фамилия, он был осетин — приказал умереть, но назад не отступать ни шагу. У нас были одни гранаты. Да… Сержант Карпенко из станицы Дебальцево первым бросился на танк, привязав к поясу три гранаты… Семь танков подорвались на минах, одиннадцать мы вывели из строя. Но танки все шли и шли. И они прошли через наши окопы. Один полз прямо на меня. Я бросил в него две гранаты и тут же потерял сознание. Когда я очнулся, не мог даже пошевельнуться. Один из танков проутюжил наш окоп гусеницами. Ноги мои были придавлены землей, болело плечо. До ночи я раскапывал здоровой рукой свою могилу. Когда выбрался из траншеи, вокруг уже не было ни одной живой души. Догорали немецкие танки. Наши автомашины валялись смятые, искалеченные, разбитые. Я пошел искать воду. Вижу невдалеке нашу походную кухню. Воды в ней не оказалось. Но рядом лежали два мешка сухарей. Я подумал: пригодятся, — и напихал за пазуху сколько мог…

На этом рассказ оборвался: пришел Оник, крепко сжимавший что-то в кулаке.

— Нашел! — крикнул он еще издалека.

Усевшись рядом, он достал крохотный пакетик и стал осторожно разворачивать. Затем присыпал рану на плече порошком и ловко перевязал ее.

— Если это не поможет, у меня найдется другое лекарство, — успокоил он своего пациента.

Новичок бросил на Оника благодарный взгляд, но, видимо, с сомнением отнесся к лекарским талантам этого худого, некрасивого, бородатого солдата.

Оник перехватил его взгляд.

— Что, не веришь? — усмехнулся он. — А вот спроси у него — он показал на Гарника. Ходить не мог, — во, какая рана была! Я ее вычистил, и теперь дело пошло на поправку. Одевайся, потом посмотрим, как быть дальше.

С большим трудом новичок натянул грязную рубаху и гимнастерку. Сухари по-прежнему были зажаты в коленях. Затянув ремень, он приготовился спрятать их за пазуху.

— Надо было побольше взять, приятель! — дрогнувшим голосом сказал Оник, глядя на сухари. — Мы тут умираем с голоду.

На лице парня отразилась борьба. Три изможденных человека жадно пожирали глазами его богатство. Он и сам был голоден, эти последние куски черствого хлеба были его единственной надеждой. Но перед ним стояли родные, советские люди, Они хотели есть!.. Целую минуту между ним и этими тремя происходила безмолвная жестокая битва, — скрестившимся оружием в ней были жадно горящие взгляды. Не было сказано ни одного слова. Парень лихорадочным взглядом проверял их лица. Это были друзья, но одновременно и враги. Он был не в состоянии вынести страшную тяжесть их взглядов; бессмысленно уставился он на три сухаря в трясущейся своей руке.

Отдать? Но ведь завтра самому нечего будет есть. Виноват ли он в том, что у него осталось несколько сухарей? Он сам съедал по кусочку в день, прячась от всех, тайком. Справедливо ли, что эти три человека связывают свои упования с его выбором между жизнью и смертью?..

Минута, в течение которой эти мысли боролись в голове новичка, показалась трем друзьям целой вечностью. Они ждали ответа. И ответ пришел. Парень разжал потную ладонь и протянул Онику один из трех сухарей. Оник тут же разделил сухарь на три равных части и роздал кусочки товарищам.

Сухарь был проглочен разом.

— Вы армяне? — неожиданно спросил парень.

Все еще посасывая томительно-вкусную крошку, Оник сказал:

— Я и Гарник — армяне. Иван русский, разве не видишь? А ты?

— Я тоже армянин…

— Брось шутить! Нет, приятель, армянина я за километр узнаю. Не похож!.. Ну-ка скажи что-нибудь на родном языке, — проговорил он по-армянски.

— Не понимаю, — по-русски отозвался парень.

— Вот видишь! Даже Иван, наверное, понял. Он уже сколько слов выучил! Не удивлюсь, если назовет себя при случае армянином. Значит, языка ты не знаешь… А зовут тебя как?

— Борисом.

— Борис? И имя-то не армянское! Хотя может быть…

— В нашем селе один колхозник назвал старшего сына Буденным, а младшего — Ушосдором. А Ушосдор означает — управление шоссейных дорог. Могли и Борисом назвать.

Великанов, не поверив, усмехнулся.

— А как твоя фамилия? — снова повернулся Оник к Борису.

— Тоноян.

— Ну, вот, это другое дело. Фамилия настоящего армянина. Только по лицу не видно.

— И по твоему не видно.

— Ну, нет, приятель, я чистокровный армянин, — в десяти водах промытый, как у нас говорят. Слыхал о Карсе? Я оттуда. А ты где родился?

— Я — в Саратове.

— Эге, Гарник, даже в Саратове есть армяне! — удивился Оник.

— Почему бы им там не быть? Во всех уголках земли можно встретить армян. Маленький наш народ разбросан по всему свету…

— Как же это случилось? — спросил Великанов.

— Армяне, — начал объяснять Гарник, — как и болгары, вели борьбу за то, чтобы сбросить турецкое ярмо и соединиться с Россией. Это стремление особенно проявилось в годы первой мировой войны. Турецкое правительство в отместку пошло на массовые убийства. Было истреблено около полутора миллионов армян!.. Оставшиеся в живых покидали родину и бежали, куда глаза глядят. Вот как это произошло.

— Страшно! — покачал головой Великанов. — А я ведь не знал об этом. Да и с армянами раньше не встречался. Только тут сразу с четырьмя…

— С какими четырьмя? — оглянулся Тоноян.

— Ты что, — спросил Оник, — Бакенбарда тоже армянином считаешь? Это не армянин!..

Чтобы переменить разговор, Оник обратился к Тонояну:

— Расскажи, как это ты умудрился родиться в Саратове?

— Я и вырос там. Но отец мой живет в Ереване. Правда, я его только три раза видел.

— Видно, развелся с матерью?

— Не-ет!.. Совсем другое… Отец родился в городе Нухе. В шестнадцатом году был мобилизован. Служил в Молдавии. В Кишиневе женился. Когда отца отправили на фронт, мать перебралась в Саратов, к какой-то дальней родне. В том же году и родные отца покинули свою родину, уехали из Нухи кто куда. Мать после пыталась разыскать кого-либо из них, чтобы узнать о муже, но безуспешно. «Пропал без вести», — сообщили ей однажды. Но мать продолжала поиски. Проходили годы, и, наконец, на свой запрос в Нухинский горсовет она получила открытку от отцова брата, моего дяди. Он писал: «Супруг ваш жив, женился, имеет двух сыновей, девочку, живет в Ереване». Мать недолго ломала голову. «Отправляйся, Борис, говорит, пусть отец на тебя посмотрит. Пора вам познакомиться — ведь тебе шестнадцать лет». И шлет отцу телеграмму: «Приезжает сын, встречай…» Представляете состояние отца, который даже не подозревал о моем существовании! Я родился, когда он был на фронте. Телеграмма обрушилась, как гром в ясный летний день. Жена отца, конечно, не могла не заинтересоваться, что за сын вдруг появился у ее мужа. Отец был всеми уважаем, а получилось — всех обманывал столько лет. Крик, шум!.. «Как не стыдно! Взрослые дети у тебя, а ты завел любовницу где-то, сына на стороне прижил…» Что было делать отцу? Клялся, что знать не знал обо мне. Пытался ли он найти мою мать? Видимо, не очень, потому и не нашел…

— Бывает же такое! — не выдержал Оник.

— Погоди! — махнул на него рукой Великанов. — Ну, потом что?

— Потом? Потом я сошел с поезда на Ереванском вокзале… Стою, смотрю на людей и думаю: как же мы узнаем друг друга? Чорт возьми! И вдруг вижу — идет ко мне человек; если бы не седина — точная моя копия.

— Вернее — ты его копия? — поправил рассказчика Оник.

— Дай досказать человеку! — подосадовал Великанов.

— Ну, обнялись мы… Он меня поцеловал — смущенно так. Подошли его дочери, сын; тоже меня обняли. А мать не пришла. Правда, потом и она, поверив, что никакой подлости со стороны отца не было, стала относиться ко мне, как к родному. После этого и отец приезжал в Саратов, а меня все они часто приглашали в Ереван. Хороший город Ереван!..

Бледное лицо Тонояна осветилось слабой улыбкой; Его занимательный рассказ на время отвлек слушателей от ужасной действительности. Оник, как бы подводя итог разговора, — невольно вернул к ней всех их.

— Проклятая война! — воскликнул он. — За что только мы мучаемся?..

И, помолчав, неожиданно добавил:

— Кажется, и сегодня нам ничего не дадут.

4

На следующий день тоже не дали еды.

Тоноян разделил между новыми знакомыми второй сухарь. Сам он отказался от своей доли — у него поднялась температура, есть он будто бы не хотел.

Внутри лагеря в этот день часть территории отгородили колючей проволокой.

Сначала пленные не понимали: для чего понадобилось устраивать в тюрьме тюрьму? Все выяснилось, когда за проволоку начали уносить больных тифом.

Оник уговаривал встревоженного Тонояна:

— Держись, братец, болеть не стоит. Нужно посмотреть, что еще с нами может стрястись.

Легко сказать — «не болей». Болезнь не спрашивала разрешения. Накануне подбирала трупы умерших тифозников одна подвода, сегодня их было уже две. Эти телеги, доверху наполненные мертвецами, производили на живых самое тягостное впечатление. Смерть неотступно стояла перед глазами и, казалось, ликовала, что ей предоставлена возможность помучить людей.

Хлеб принесли через несколько дней. Каждому пленному выдали по небольшому ломтику. Лагерь снова разгородили проволокой, оставив узкий проход: через него проходили те, кто получил свою долю. Люди, измученные голодом, набрасывались на жалкую порцию хлеба, жадно проглатывали ее и с недоумением оглядывались вокруг: голод после этого сказывался еще сильнее.

Этот день ознаменовался еще одним событием: в четырех концах лагеря, у проволочной загородки, началось сооружение нескольких вышек. Первая из них была готова уже на другой день.

На вышку, стуча по ступенькам коваными сапогами, в сопровождении двух солдат поднялся немецкий сержант и, самодовольно щурясь, стал в позе Наполеона. С вышки вряд ли можно было оглядеть территорию огромного лагеря, но фашист держался так, будто перед ним расстилался целый мир.

Сержант решил позабавиться. Солдат подал ему буханку хлеба. Отщипнув несколько кусочков, сержант крикнул:

— Эх, вы!.. Хлеб! Хлеб!.. — и как бросают зерно курам — высыпал горсть кусков.

Люди, услышав слово «хлеб», устремились к вышке.

Прежде чем бросить новую горсть, сержант выждал, пока соберется большая толпа. Уже сотни исступленных, горящих голодным огнем глаз смотрели снизу на немца. Только тут он с самодовольной улыбкой на толстой красной физиономии разжал пальцы.

Что-то невероятное произошло у подножия вышки. Там, где упали на землю куски хлеба, мгновенно вырос холм из копошащихся тел. Со всех сторон напирали люди, валили с ног, топтали друг друга. А ведь многие из них были так обессилены, что едва держались на ногах. Эти падали в первую очередь. Остальные шагали по ним, наступая на голову, на грудь, на живот. Душераздирающие вопли слышались из плотной кучи тел.

Казалось, ко всему человечеству была обращена эта потрясающая мольба. Но никто не слышал ее. По всему миру грохотали орудия, свистели пули, взрывались снаряды и бомбы: рушились и пылали новые и старые города и села; на полях и в садах, где росли хлеба, где созревали вишни и яблони, где совсем недавно раздавалось только щебетание птиц да жужжание пчел — текла кровь..

Да, мир оглох. И гласом вопиющего в пустыне прозвучала последняя мольба умирающего в давке: — Пожалейте, люди!.. Его не услышали даже те, кто лежал сверху и делал сейчас тщетные попытки выкарабкаться из этого смертоносного клубка.

Сержант, устроивший это зрелище, долго ржал от удовольствия, ухватившись волосатыми пальцами за перила вышки. Но под конец в водянистых глазах солдафона восторг сменился страхом. Спустившись с вышки, он вместе с солдатами принялся работать направо и налево резиновой дубинкой, Клубок человеческих тел постепенно распутывался. Уцелевшие начали разбегаться. С трудом поднимались упавшие. Лица их были исцарапаны, разбиты в кровь, одежда изорвана в клочья.

На месте происшествия остались лежать два трупа.

Напрасно сержант «взбадривал» их ударами и пинками, напрасно ревел:

— Вставайте, грязные свиньи!

Этим людям уже не суждено было подняться.

Оник, Великанов, Гарник и Тоноян молча наблюдали за всей этой сценой, стоя в стороне от вышки. Они поздно узнали, чем вызвана свалка, и случайно не попали в нее. Увидев бегущего к ним с поднятой палкой сержанта, друзья поспешно вернулись на свое место.

Они были совершенно подавлены увиденным. Все молчали. Опустившись на землю, Оник только тяжело вздохнул.

— Да-а… — отозвался после долгой паузы Великанов.

Тоноян лежал, стиснув ладонями виски, мрачно глядя вверх, в промоины рваных облаков. Над горизонтом тучи собирались в сплошную темную массу. Она медленно разрасталась, охватывая небо и, казалось, давила на землю; казалось, предвещала конец всему, что на ней живет.

— Конец… конец! — тоскливо пробормотал он.

— Что говоришь, Тоноян? — окликнул Гарник, думая, что товарищ начинает бредить.

— Спасения нет!.. Сдохнем мы тут, как мухи в паутине…

— Погоди, приятель! — с укором посмотрел Оник. — Смерть нас всех стережет. А нам надо как следует подумать — идти ли ей навстречу. Советую и тебе, Борис, не умирать раньше времени.

— Голова у меня разламывается, Оник, — неожиданно спокойным голосом сказал Тоноян. — Моя мать всю жизнь жаловалась на головную боль… Я никак не мог понять ее — никогда не страдал головной болью.

— Ну, что ж! — откликнулся Оник. — И все-таки подожди. Через несколько дней рана твоя заживет — и головную боль как рукой снимет.

Великанов не участвовал в разговоре. Засунув руку за пазуху, он яростно скреб ногтями грудь.

— От этих вшей покою нет. Надо вытрясти… — Иван стал снимать рубаху.

Оник безнадежно махнул рукой.

— Э, так от них не избавишься! Вши тут прямо на земле! Как-то в нашей деревне было так много блох, что даже в шалаше на поле не давали спать. Прямо как саранча! Потом сразу исчезли. И вошь — она точно так же.

Вспомнив о своей деревне, Оник посмотрел на тучи, клубившиеся над горизонтом. Сердце его вдруг сжала тоска. Он всегда доводил свои рассказы до конца, но на этот раз оборвал себя. Эти далекие, грозные тучи почему-то напомнили ему о том, что где-то в мире существует его село около озера, и он подумал, что никто там не знает о его судьбе, а он, Оник, мучается здесь, в лагере военнопленных, и даже не верит, что съест еще когда-нибудь кусок черного хлеба… Перед затуманенным взором Оника проплыли знакомые тропинки, родной дом, родные лица — матери, бабушки, соседки Ареват…

Сегодня пекут хлеб. Женщины собрались в комнате, где жарко трещит огонь, все уселись вокруг тонира.

Бабушка нарезала из теста колобки. Ареват раскатывает их скалкой. А мать пришлепывает липкие лепешки к стенке тонира и следит, чтоб они не подгорели. Вот она вынимает готовые лаваши, передает сестре Астхик, а та складывает их. Когда пекли хлеб, в доме всегда царило радостное оживление. Приятный, возбуждающий аромат свеже-испеченного хлеба распространялся по всему двору, по улице, по селу и, казалось, по всему миру…

Потянул ветер, и Оник явственно почувствовал запах лаваша. «Неужели я схожу с ума?» Голод перехватывал горло, глаза застилало туманной пеленой.

Неожиданно Великанов привел в себя Оника.

— Ну, так как же все-таки справились с блохами в вашей деревне? — спросил он.

— Очень просто! Купили в городе порошок ДДТ, и все. Теперь, пожалуй, во всем нашем районе не найдешь ни одной блохи. Черт возьми! А еще говорят, Германия — культурная страна. Вот бы где показать ей свою культуру: нам ведь хватило бы всего несколько килограммов ДДТ…

Состояние Тонояна с каждым днем становилось хуже и хуже. Тщетно друзья пытались вылечить его своими средствами — ничего не помогало. Это был тиф.

Тоноян был в сознании, когда приказали отправить его в «тифозное отделение». Едва разжимая спекшиеся губы, он с ужасом спрашивал:

— Вы меня отправляете туда?.. Зачем вы меня туда ведете? Я ведь не болен… Я не хочу умирать!..

Гарник молчал. Великанов смотрел куда-то в сторону.

Только Оник пытался поддержать Бориса:

— Возьми себя в руки, друг. Один раз ты уж ушел от смерти, попытайся и теперь…

Но как, как попытаться? Что сделать, чтобы спастись?

В «здоровой» половине лагеря пленные, которые могли ходить, помогали больным — укрывая их тряпьем, поили. А там — в страшной тифозной тюрьме — все были в таком состоянии, что не могли даже словом поддержать умирающего соседа.

Это понимали все, понимал и Оник. Но он сам боролся и старался подбадривать других до конца.

Это было похоже на похороны. Живого человека несли, как покойника. В страшной похоронной процессии, — без оркестра, без венков, — участвовало всего три человека: Гарник, Великанов, Оник. Гарник нес фляжку живого мертвеца. Сгорая в тифозном жару, Тоноян просил только воды, воды, воды…

Прощаясь, Гарник сунул фляжку в руки Бориса.

— Держи, друг, там вода…

Тоноян тут же выронил фляжку. Ему уже было все равно. Товарищи уже не могли его утешить. Потерял дар слова даже вечно философствовавший Оник. Много тяжелых минут пережил он, но эта была, пожалуй, самой тяжелой… Трудно было примириться с мыслью, что жизнь Бориса пришла к концу так быстро и так бессмысленно.

«И нас, быть может, ждет такой конец, — думал каждый про себя. — Нас тоже поволокут за ворота, и никто не узнает, где кто похоронен…».

Передав Тонояна в «отделение тифозных», Гарник отправился бродить по лагерю. Он часто проделывал такую прогулку, подходил к той или иной группе пленных, лежавших на земле, внимательно рассматривал каждого, как бы выискивал кого-то и не находил. Возвращался он к друзьям еще более мрачным и усталым.

И сегодня было так же. Оник, покосившись на него, сказал:

— Все же, друзья, еще не все кончено. Хоть и на вышках поставили прожекторы… третью линию проволочных заграждений проводят вокруг лагеря… А я считаю, что мы должны идти навстречу жизни.

Великанов не понял.

— Хм!.. Загробной, что ли? — раздраженно буркнул он.

— Почему загробной? Нашей земной жизни. Чем меньше остается у нас надежд, тем решительнее мы должны бороться за нее. Если гора не идет к Магомету…

Гарник недоумевал. Он тоже не понимал Оника. Можно предаваться любым мечтаниям, — например, покончить с этими лагерями и даже войной. Но что толку?

— Значит, ты, сидя тут за проволокой, решил идти навстречу жизни? — съязвил Гарник.

— Да! Все же это лучше, чем без толку мерять лагерь, как это делаешь ты. Хотел бы я знать, что ты ищешь тут?

Гарник достал из-за пазухи большой кованый гвоздь.

— Вот что я нашел. Теперь я хочу подстеречь подлеца Бакенбарда и вбить ему в сердце вот эту штуку. Все равно впереди смерть.

Оник взял гвоздь из рук Гарника и принялся разглядывать его с таким интересом, будто впервые видел в жизни.

— Послушай, где ты его взял?

— Нашел там, у сарая. А что? Обыкновенный гвоздь.

— Нет, необыкновенный, друг. Во-первых, его изготовил сельский кузнец, не предполагая, что кто-то вздумает убивать им человека. А во-вторых, этот гвоздь может принести нам спасение. Ясно? Понял, Иван? Раз Оник это говорит, значит…

На минуту он призадумался, посмотрел в глаза товарищам и повторил:

— Этот гвоздь может нас спасти, если только мы сами этого захотим.

Великанов и Гарник настороженно ждали, что скажет Оник дальше.

— Вот что я думаю, — шепотом проговорил он, хотя поблизости никого не было. — Гвоздем этим мы можем вырыть под колючей проволокой проход.

Великанов, осторожно оглянувшись, заметил:

— Пристрелят! Ночью ограда освещается прожекторами, а днем — нечего и думать.

— Все это так, — лихорадочно зашептал Оник. — Но от этой вышки — видите ее? — на проволоку падает тень. Вот тут и надо рыть проход. Ширина заграждения три метра. На каждого по метру. Земля рыхлая, мы прокопаем ход за ночь.

— Верно! — сразу согласился Гарник.

— А если заметят? — с сомнением проговорил Великанов.

— Расчет простой, друг. Заметят — смерть. Останемся здесь — тоже смерть. Видишь, сколько нашего брата увозят каждый день на свалку? Если так пойдет дальше, через месяц никого не останется в живых. Одно спасенье — в бегстве. По крайней мере все решится сразу. А удастся побег — пойдем от села к селу, доберемся до фронта, перейдем его и присоединимся к нашим.

Глаза Великанова загорелись. Ему уже представилась та минута, когда они, перейдя передний рубеж, выходят к своим. Неужели такой миг настанет? Только бы перешагнуть линию фронта!.. Но прежде надо перейти через три ряда проволоки… А это нелегкая задача. Многие пытались бежать — их трупы остались висеть на проволоке. Не было смысла повторять эти безумные попытки. Поэтому и заколебался Великанов, выслушав Оника. Но Оник не предлагал резать проволоку, как пробовали другие. Он надумал подкоп. В их распоряжении был большой, напоминающий долото, гвоздь. Успеют ли они за ночь вырыть им в земле канаву трех метров, в ширину человеческого тела?.

— Я крестьянин, приятель, — возбужденно говорил между тем Оник, — я уже все взвесил. Мышь, — что такое мышь? — а и та зубами прогрызает лазейку. Так неужели человек не сможет прорыть себе выход в мягкой земле? Смотрите!..

Он начертил на земле две параллельные линии, сильно ударил гвоздем сначала влево, потом вправо, а взрыхленную почву выбросил в сторону.

— Видали?

— Я согласен, — спокойно повторил Гарник.

— Ладно, будь, что будет. — Великанов махнул рукой. — Двум смертям не бывать, Одной не миновать.

Глава третья

1

Этот хмурый осенний день показался пленникам целой вечностью.

Утром небо было ясным, а с полудня на горизонте появились густые облака, серые и мрачные. То были предвестники близких дождей и холодов. Трудно было сказать, затянут ли тучи все небо, или прорвется слабеющее со дня на день осеннее солнце.

Оник, Великанов и Гарник тоскливо следили за изменениями погоды. Было решено перебраться вечером поближе к заграждениям, а с наступлением темноты начать работу.

Грозила опасность: если польет дождь, спавшие под открытым небом пленные бросятся к свинарникам. Тогда остаться возле заграждений будет нельзя — это привлечет внимание часовых и придется отложить исполнение своего замысла до более благоприятного случая. Этого не хотелось делать. Все трое друзей твердо приготовились к решительному шагу. Вдруг что-нибудь стрясется, вдруг кто-либо из них заболеет? А вырыть за ночь канаву под проволочными заграждениями двое не смогут. Заменять Гарника или Великанова кем-либо другим Оник не хотел. Не всякому можно довериться. Он подружился только с этими двумя и до конца доверял только им. Вместе они переносили лагерные мучения, вместе уговорились бежать — значит, и погибать, и спасаться должны вместе. Судьба у них одна.

Откуда, черт возьми, несет эти облака? Хоть бы дождя не было. Пускай льет завтра, только не сегодня.

А тучи все густеют, и мрачные тени ложатся на лица и на сердца пленников.

Они и до этого всегда держались вместе, а теперь не отходили друг от друга ни на шаг. Нет, не подозрительность заставляла их так вести себя. Их объединяла общая тайна, их скрепляло крепче цемента одинаковое для всех троих неведомое будущее. И если раньше они ничем не выделялись среди пленных, чье жалкое существование не озарялось ни одним лучом надежды, то теперь, после решения о побеге, Оник, Великанов и Гарник были и спокойней, и взволнованней всех других.

Оник предложил перенести «постели» к заграждениям сразу же после полудня. Никто из охраны не мог придать этому особого значения. Пленные жили и умирали под открытым небом, на всей территории лагеря.

Устроившись около самой проволоки, друзья стали ждать наступления темноты.

Время тянулось мучительно медленно. Гарник все посматривал в сторону вышки, на которой зловеще поблескивал глаз прожектора. Он разгорался все ярче — это значило, что наступала ночь. По соседству с ярко освещенным пространством скрытая падающей тенью вышки полоска земли казалась еще темнее. Можно было полагать, что часовые не заметят на ней ничего.

— Пора! — хрипло сказал Великанов.

Первым начал рыть Оник. Но не успел он сделать и нескольких ударов, как вдруг поблизости послышались голоса. Оник замер, прижавшись к земле и прислушиваясь к разговору. Великанов и Гарник тоже затаили дыхание. Неподалеку от них, как привидения, прошли на свету несколько пленных.

— Мочи нету, — жаловался один из них. — Десны — словно кто пилой пилит. И все зубы шатаются, как прутья, воткнутые в грязь…

— Вытащи их, спрячь в карман и молчи! — оборвал сиплый и злой тенорок. — Тут люди умирают, а он горюет о зубах! На что тебе зубы, когда есть нечего?..

Они прошли, и Великанов сделал рукою знак Онику:

— Продолжай!..

Оник, улегшись поудобнее, снова принялся за работу. При каждом ударе гвоздя возникал глухой звук, который, казалось, был слышен очень далеко и заставлял Оника делать частые остановки. Это начало раздражать Гарника. Он подобрался к Онику и тихо спросил:

— Устал? Дай я поработаю.

Гвоздь перешел в руки Гарника. Удары посыпались один за другим. Но это и было ошибкой Гарника, не рассчитавшего своих сил. После десятка ударов он почувствовал, что глаза ему заливает липкий пот и на губах появился соленый привкус. Сердце колотилось в ребрах грудной клетки, — казалось, наполняя ее барабанным стуком. Но Гарник продолжал упорно копать. И вдруг где-то совсем близко — над самым ухом — прогремела автоматная очередь.

Голова Гарника приникла к земле. «Конец»! — мелькнула мысль. Но в то же время он с удивлением подумал, что не чувствует нигде боли, как это бывает при ранении. Он испытал эту боль не раз. Так конец ли это?..

И тут же он услышал шепот Великанова:

— Не в нас! Не в нас!..

В кого же тогда стрелял часовой со своей вышки?

Этого никто не мог понять. Не знал этого и Великанов.

Оник поднял голову и огляделся вокруг.

В лагере не было слышно ничего подозрительного, за оградой тоже.

— Сукин сын! Стреляет от скуки, — догадался Оник. — Ну и пусть его. Продолжай, Гарник!

Легко сказать — продолжай! Руки не повиновались, как будто связанные невидимыми веревками.

Великанов молча взял гвоздь из его скрюченных пальцев. Ощупав стенки канавы, он проворчал:

— Так и кошка не пролезет… Шире надо!..

За все время их знакомства и дружбы Оник впервые почти со злобой обернулся на Великанова, мощная фигура которого смутно вырисовывалась во тьме. Наградила же природа этого русского парня таким ростом!.. Чтобы сделать шире проход, потребуется добавочное время, а ведь тут одна-две лишних минуты могут сыграть роковую роль. И Оник не сумел сдержаться:

— Кошка, может, и не пролезет, а мы должны пролезть, — сердито буркнул он. — Копай!

Правда, Великанов отощал и обессилел не меньше других. Слышно было, как, поковыряв немного землю, он начал задыхаться. Но чтобы пройти под первой линией колючей проволоки, оставалось приналечь совсем немного, и Великанов, не выпуская гвоздя из рук, продолжал работать.

— Дай мне! — уже несколько раз предлагал Оник.

Но Великанов будто не слышал. Он был вообще упрям, а тут его настойчивость удесятерилась. «Еще немножко… еще чуть-чуть»! — бормотал он про себя. Но заметно было, что с каждым новым ударом рука его слабеет.

Тогда Оник вырвал у него гвоздь и отодвинул локтем Ивана из вырытого углубления.

— Отдохни!

Вытирая рукавом взмокший лоб, Великанов отполз к лежавшему в темноте Гарнику. И тут же почувствовал, что того бьет дрожь.

— Тебе холодно? — шепотом спросил Великанов.

У Гарника зуб на зуб не попадал.

— Н-нет, — едва смог выговорить тот. — Во-олнуюсь очень!..

— Волнуйся потише, а то на вышке услышат, как ты лязгаешь зубами.

Работа подвигалась с трудом. Нелегко было рвать дернину гвоздем и ногтями. О времени никто не спрашивал. Никто из них не мог бы сказать, который теперь час. Утешала одна мысль, что еще ночь, еще по-прежнему темно и можно работать, — значит, есть еще шансы на спасение.

Часовые на вышках перестали расхаживать — вероятно дремали, прислонившись к перилам. Заставляли настораживаться голоса, доносившиеся из разных углов лагеря. Уже подкоп приближался ко второй линии проволоки, как вдруг Сзади кто-то громко скомандовал:

— Огонь!..

Это был сонный бред. Но все, кто спал поблизости, — недавние солдаты, еще не отвыкшие слушать команду, — сразу подняли головы, а некоторые даже вскочили на ноги.

Когда переполох затих, Оник снова взялся за работу — надо было спешить. Подкоп приближался к третьей и последней линии проволоки. Но и время не стояло на месте. Кажется, было уже далеко за полночь. Вот-вот, может быть, начнет светать. И тогда…

Нет, во что бы то ни стало, — надо скорей кончить. Рвать землю ногтями, зубами — только бы выскочить из лап смерти и бежать, бежать от нее, как можно дальше… Все зависело сейчас от последнего напряжения остатков сил. А руки нечеловечески устали, и ноги, и спина — все кости ноют и разламываются от тяжкой работы.

Оник снова уступил место Гарнику. И вдруг конец гвоздя звонко ударился о камень. Раздался четкий звук, от которого, казалось, должны были проснуться все кругом и всполошиться на вышках все часовые…

— Тиш-ше! — свистящим шепотом произнес Великанов.

Они долго и настороженно оглядывались. Но все было тихо. Ровно лился сверху свет прожекторов.

— Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два… — считали они глухие удары гвоздя. Все слышнее доносилось тяжелое дыхание Гарника. Онику и Великанову казалось, что он работает слишком медленно.

Вдруг Великанов метнулся вперед, оттолкнув Гарника. Всю свою силу, всю жажду свободы вложил он в яростные удары. Он даже не почувствовал боли, поранив руку о проволоку. Стальная колючка впилась ему́ в большой палец и, видимо, глубоко, потому что между пальцами сразу потекла горячая кровь. Но не обращая на это внимание, он продолжал наносить бешеные, исступленные удары. И вот, когда он положил гвоздь, чтобы выбросить из ямы землю, его руки вышли из-под последнего ряда колючей проволоки. Сердце его едва не остановилось от волнения. Немножко — совсем чуточку — расширить еще отверстие, чтобы можно было протиснуть плечо…

Бурная радость подняла силы, заставила Ивана забыть обо всем. Гвоздь в его руке входил в землю по самую головку. Одной рукой Великанов копал, другой — отбрасывал землю.

Еще! Еще удар!.. Еще десяток ударов — и он больше не будет рабом, — родные леса укроют его, он найдет дорогу к своим…

Гарник снова застучал зубами. А Оник не переставал спрашивать:

— Ну, как? Скоро? Чего молчишь?

От подошв Великанова до макушки было сто семьдесят пять сантиметров. Оник знал это точно, однажды они говорили об этом. Но сейчас Онику казалось, что Великанов вытянулся чуть ли не на версту. Поэтому, дергая за ноги Ивана (где-то далеко-далеко были заняты работой его руки), Оник тоскливо спрашивал:

— Ну?.. Ну?..

И вдруг, как в волшебной сказке, это чудо свершилось необычайно просто, — послышался тихий ответ:

— Готово!

Вслед за этим ноги Великанова стали уходить из-под рук Оника.

2

Они ползли и после того, как выбрались из-под проволоки. Ползли не так, как их учили в армии, а кто как мог. Они ползли к пшеничному полю, которое было неподалеку.

Добраться до этого поля — значило спастись.

Условились сделать остановку только в пшенице.

Днем, из-за проволоки, поле казалось совсем близким, в каких-нибудь сорока-пятидесяти шагах от лагеря.

На деле это оказалось гораздо дальше. Сделав полпути, Великанов обернулся, чтобы убедиться, следуют ли за ним товарищи. А Оник оглянулся назад, ползет ли следом Гарник. Гарник не отставал.

Так они добрались до поля и скрылись в пшенице.

— Немножко передохнем, — предложил Великанов.

Гарник тяжело дышал:

— Дай глоток воды!..

Великанов машинально опустил руку на ремень.

— О черт!.. Забыл флягу!..

— Плохо, — сказал Оник как-то по-детски. — Как же мы будем без воды?

— Я схожу, возьму, — заявил Гарник.

— С ума спятил?

— Успею, не бойся.

В самом деле, только что человек выбивал зубами барабанную дробь и вдруг — «пойду»…

Но Гарник не дал товарищам даже подумать, — он быстро скрылся в темных ворохах пшеницы. Какое-то время слышны еще были шорохи. Затем все смолкло.

— Вдруг заметят!.. — растерянно проговорил Великанов.

Оник молчал. Он поднял голову над колосьями, стараясь разглядеть что-нибудь там, где среди океана мрака светлым островом вставал озаренный прожекторами лагерь. Все было тихо. Прошли, казалось, долгие часы.

— Так я и знал! Ведь говорил — не ходи, так нет, не послушал! — зло бормотал Великанов, хотя ничего подобного он не говорил.

— А зачем ты флягу оставил за проволокой? — откликнулся на его ворчанье Оник.

— Так ведь работать мешала — положил рядом…

В лагере прогремело несколько выстрелов.

— В него!? — Великанов схватился за голову.

Оник молчал.

— Эх, не надо было. Погубит он и себя и нас…

— Идет! — сказал Оник. — Это он, я слышу.

И в самом деле, опять послышался шелест колосьев. Тяжело дыша, показался Гарник. Свалившись на землю, он первым делом открыл принесенную флягу и сделал несколько жадных глотков. Потом выпили и Великанов с Оником.

Никто не проронил ни слова. Всем казалось, что они уже отдохнули и могут двинуться в путь. Но когда поднялись, оказалось — ноги едва держали.

Чтоб не упасть, взялись друг за друга. Шли шатаясь, словно пьяные. Но они радовались свободе, добытой сверхчеловеческими усилиями. Свобода стоила им слишком дорого и висела еще на волоске. Ничтожная ошибка, один неосторожный шаг — и потеряно все.

Они продвигались вперед осторожно и медленно. В посевах идти было трудно, под ногами путалась пшеница.

Скоро все опять захотели пить. О еде не думали.

В лагере они представляли, что достаточно выбраться за колючую проволоку, и все будет решено. Оказалось, — далеко не так.

Мало было бежать. Нужно было избегнуть поимки. Нужно уметь прятаться. Солдатская одежда могла выдать их на каждом шагу. Она была грязная и висела лохмотьями.

Между тем рассветало. Мутный свет пробился на землю сквозь глухую толщу облаков.

Оник вдруг остановился.

— Стойте! Слышите? Петух кричит. Близко село!..

Сразу было трудно сказать: хорошо это или плохо? На что решиться? Войти в село? Там могли оказаться немцы. Обойти стороной? Но беглецы были голодны. А ведь в каждом селе всегда найдутся добрые люди, которые не откажут в куске хлеба.

Только как бы не поплатиться за кусок хлеба жизнью.

Оник предложил сначала произвести разведку. Двинулись вперед с еще большими предосторожностями. Пшеничное поле оборвалось. За ним шли луга, заросшие кустарником. В утреннем тумане смутно вырисовывалась в кустах хата. Беглецы присели за куст и стали издали наблюдать за белой, под соломенной крышей, мазанкой.

Двор около хаты был пуст и тих.

— Рано, еще спят, — сказал Гарник.

Наверное, так оно и было. Восток едва побледнел, заря не успела еще разгореться.

Молодые яблоньки, росшие в сторонке, были похожи на людей, затаившихся и ожидающих кого-то, — кого? Ну, конечно, их! Ведь они вражеские солдаты, бежавшие из лагеря!..

Беглецы боялись всего, — даже этой избушки, такой тихой и мирной. Спит себе хозяин в тепле, в уюте и думать не думает, что трое несчастных надеются на его помощь, а вместе и страшатся встречи с ним.

— А что, если мы подойдем и заглянем в окно? — не выдержал Великанов.

— Нет, — предостерег Оник, — проснутся, примут нас за воров. Вы посидите тут, я сейчас…

Оник, сгорбившись, пробрался поближе к хате и внимательно осмотрел двор. В первую очередь надо установить, нет ли в доме солдат. Над тыном торчал журавель колодца. Ведро — Оник заметил это сквозь плетень — было брошено на землю. Онику это не понравилось: настоящий хозяин не бросит так ведро. Вокруг ведра земля была мокрой: очевидно воду пролили. Чтобы проверить следы вокруг ведра, — следы солдатских ботинок легко отличить от всяких других, — нужно было подойти еще ближе. Но Оник не отважился.

Направо от мазанки шли картофельные гряды, часть кустов была вырыта, по-видимому, вечером. Это тоже заставило Оника призадуматься. Гости были? Или хозяин начал копать картофель, но бросил работу на половине? Копал не один — это было видно по следам, оставшимся в черноземе и заметным издали.

Внимание Оника привлекло еще одно обстоятельство. В углу двора темнела небольшая копна. Это было прошлогоднее сено, уложенное умелой рукой. Но копна была почата, и как видно, брал неопытный или, возможно, нерадивый человек. Он прошел через двор, оставив за собой длинную полосу рассыпанного сена.

Сделав эти расследования, Оник хотел зайти во двор, как вдруг дверь мазанки скрипнула, и на пороге появилась старуха, повязывавшая на ходу платком голову. Она прошла к курятнику и выпустила кур. Петух с красным гребнем крикнул хозяйке что-то обидное, словно упрекал ее за то, что она встала так поздно. От курятника старуха направилась к колодцу и подняла ведро.

Оник решил, что более подходящего момента для знакомства не выбрать, и вышел из-за плетня.

— Бабушка, можно попросить воды? — облизывая пересохшие Тубы, сказал он.

Старуха оторопела и чуть не уронила ведро.

— Господи, кто это?

— Прохожий, я, бабуся, — вздохнул Оник. — Попить бы…

Старуха поставила ведро и подошла к плетню.

— Ну чего стоишь там, заходи!..

— Ничего, бабушка! Ваши, я думаю, еще не проснулись, стоит ли их будить?

Старуха оглядела его с головы до ног и насупилась. Изучал ее и Оник. Что могла подумать о нем эта старая женщина, увидев ранним утром у своего дома чужака — изможденного, обросшего, страшного? Онику хотелось знать именно это. Лицо старухи было морщинистым, сухим. В глазах трудно было не заметить плохо скрытое недовольство. Скажи она одно злое слово — и Оник, повернувшись, ушел бы от нее. Но старуха, пожевав бесцветными губами, снова пригласила Оника зайти:

— Дома никого нет, заходи.

— Я не один, бабушка, со мной еще двое.

— Еще двое?.. Что ж, зови… Места всем хватит.

Оник подал рукою знак товарищам.

Великанов и Гарник тут же явились. Старуха повела их в хату, усадила, а сама, скрестив руки, остановилась у двери.

— Мы хотим пить, бабушка, — снова начал Оник.

Старуха вышла в сени, позвенела там посудой и принесла каждому по стакану молока и три небольших куска хлеба. Беглецы переглянулись: «поскупилась бабка»! а та, точно угадав их мысли, заметила:

— Сейчас вам опасно много есть, — вижу — изголодались. Я нарочно дала поменьше.

Эта забота тронула и ободрила друзей. Выпив молоко, Великанов спросил:

— Разреши, хозяйка, переспать у тебя сегодня днем. Только днем. А к ночи мы уйдем.

— Что ты! Что ты! — испуганно замахала та. — Я живу одна. Не могу вас у себя оставить… Нет, лучше уж ступайте с богом, не возьму греха на душу.

— В селе есть немцы? — спросил Гарник.

— Всяко может быть… Теперь они повсюду…

Этот неопределенный ответ и то, что женщина отказалась приютить их, заставило беглецов призадуматься.

— Пойду попрошу у соседей какой-нибудь старой одежонки для вас, — сказала между тем старуха.

Она ушла. На мгновение в хате воцарилось тяжелое молчание.

— Выдаст, ребята! Бежим, а? — вскочил Гарник.

— Не болтай зря, — рассердился Великанов, кивнув головой на висевшие в углу иконы. — Бабка верующая!..

— Э-э! — протянул Оник. — «Не возьму греха на душу»… А бывает, говорят и так: «Не согрешишь — не покаешься». Да. Разбирайся тут! Но мы и так должны сказать спасибо — дала хлеба, молока… Эх, если приведет немцев!..

— Я встану в сенях, — сказал Гарник. — Если войдут немцы, ударю первого же чем-нибудь по голове, отберу оружие.

— А что ж, — согласился Оник, — с автоматом мы многое сделаем. Впрочем, мне не верится, что эта старая женщина может предать нас. Просто боится. Чем она виновата! С ней надо было полегче поговорить, а то Иван сразу — бух… «бабка, подержи нас у себя до вечера»… А кто ты таков, чтоб укрывать тебя до вечера?

— Она, по-моему, сразу догадалась, кто мы такие, — сказал Великанов.

— Не так-то легко разгадать человека, Иван! Вы, русские, говорите: для этого надо с ним пуд соли съесть… Мы, вот даже не поздоровались с ней, не спросили, кто она, — и вдруг: «бабка, подержи нас до вечера»… Нет, Иван, по-русски ты говоришь лучше меня, но позволь иметь в таких случаях дело с людьми мне. Сердце каждого человека — сложный механизм. Новый человек — новый замок и ключ нужен к нему новый. Однако что-то задержалась наша бабка…

Гарник поднялся:

— Я пойду посмотрю. Если будет опасность, крикну.

Он ушел, закрыв за собой дверь.

— Вот тебе и Гарник! — усмехнулся Великанов. — Герой! Ночью я, по правде говоря, даже не верил, что он вернется с флягой — и теперь еще вспомнить жутко. Я бы, наверное, не пошел. А помнишь, как он все плакал после смерти брата? Я подумал тогда даже: плакса, хуже бабы!..

Оба покосились на окна.

— Как бы старушка в самом деле не подвела нас под петлю, — сказал Иван. — Давай выйдем. Если покажутся солдаты, успеем сообразить что-нибудь.

Они направились было к дверям, но заметили через окно хозяйку, возвращавшуюся с узелком в руках.

— Зря подозревали, — покаялся Великанов, — честная бабка.

— Конечно, честная! — подтвердил Оник. — Если бы она была не такой — я бы и минуты тут не сидел.

Вслед за старухой в хату вошел и Гарник.

Хозяйка заговорила еще с порога:

— Для всех-то одежды не нашлось. Кое-что собрала у соседей… Одно спрашивали: какого вы роста?

Она обернулась к рослому Великанову.

— Вот тебе рубаха и штаны. Носил их здоровенный, вроде тебя, парень — сейчас он в армии… А, может, также вот, как вы, скитается где-нибудь. Иваном зовут. Мать даже всплакнула, когда достала вещи.

— Я ведь тоже Иван! — проговорил Великанов. — Ну, бабка, кланяюсь тебе низко. А уж ты поклонись матери того Ивана от меня… Не забуду вашей доброты до гроба!..

— А это тебе, — повернулась хозяйка к Онику. — Не обессудь, — старая одежонка. Да придется обойтись, покуда лучше не достанешь.

Оник тут же переодел рубаху. Брюки оказались ветхими — вот-вот готовы расползтись. Старуха, увидав, что он не решается их одеть, посоветовала:

— Ты их сверху одевай, сынок. Твои-то крепкие… А ты, — она посмотрела на Гарника, — ты уж возьми одежонку моего старика.

Из сундука явились на свет много раз латанные штаны и вышитая украинская рубашка.

— Старик на работу ходил в этом. Возьми.

Великанов и Гарник вышли переодеться в сени и вернулись неузнаваемыми. Солдатскую одежду старуха собрала в корыто и вынесла.

— Большое за все спасибо, мать! — сказал Оник. — Кто знает: может, когда-нибудь встретимся, — будут же лучшие времена?.. Тогда и отблагодарим как следует… Да, только не мешало бы снять и бороды. Не к лицу нам они. Дала бы, мать, ножницы, что ли?

— От старика бритва осталась, — неуверенно сказала хозяйка. Заржавела, должно быть, — сумеете ли побриться?

— А где же он, ваш старик? — спросил Оник и, услышав тяжелый вздох — «помер», — произнес торжественно: — Да возрадуется его душа в раю!..

Смахнув концом платка мутные капли, покатившиеся по щекам, старуха достала из комода коробку с бритвой.

— И кисточка тут! Еще кусочек мыла, и мы в пять минут помолодеем, — весело воскликнул Великанов.

Побрившись, Оник ощупал лицо:

— Одни кости!..

Даже старуха, хлопотавшая по хозяйству, увидев всех троих без бород, заохала:

— Ни кровиночки на лице-то. Ну и времечко!.. И много вас там, в лагере?

— Если хоть половина выживет, мать, и то много, — ответил Оник. — А нашу одежду сожги, в лагере тиф. В день по тридцать-сорок покойников выносят.

— Господи, да вы совсем молодые!.. И кто придумал эту войну проклятущую? Плохо ли, хорошо ли — жили люди, никого не трогали. Безбожников стало много, вот и пришел, по грехам нашим, конец света…

— Не конец света, а Гитлер пришел! — поправил Оник. — Влезли фашисты в наш дом, хозяйничают, как у себя. А нас — за колючую проволоку. Только нет! Не быть по-ихнему.

— Уж очень, говорят, силен. До Москвы дошел, толкуют…

— Ну и что же? Москва не так далеко, дойти до Москвы нетрудно. Посмотрим, как уходить будет… А теперь, мать, разреши поблагодарить тебя еще раз. В другом месте, может, где отдохнем.

— Я бы оставила вас у себя, сыночки, — оправдывалась старуха, — но не могу. Господь с вами!.. Вот возьмите хлебца на дорогу…

Парни попрощались и вышли.

3

Немцев в селе не оказалось.

Но старуха была права: нужно было как можно скорее уходить отсюда. Лагерь был всего в пяти-шести километрах. Как бы не пустились на поиски. Нет, дальше, дальше!.. И чем дальше, тем лучше…

— Если нас задержат, ребята, будем говорить: идем из Львова в Тернополь, ищем работу, — придумал Великанов.

— В Чертков, — поправил Оник. — Мы и в самом деле туда пойдем. Были там у меня до войны знакомые. Может, разыщем, сможем малость передохнуть.

— Ты на украинца похож, тебе поверят.

— А я? — спросил Гарник.

— Ты тоже скажи, что украинец, — ответил вместо Великанова Оник. — Скажи: родом из Крыма, дед по матери был армянином из Трапезунда. Вот и все.

Шли с оглядкой. Садились отдохнуть в укромных местах, потом вновь продолжали путь и радовались, что по дороге не встречаются люди.

На одном из привалов Великанов, лежа в траве и глядя на плывущие в вышине облака, проговорил восторженно:

— Все-таки, ребята, хорошо чувствовать себя на свободе. Даже не верится, честное слово! Хорошо вот так на матушке-земле поваляться. Захочу — встану, захочу — снова лягу. Захочу песни буду петь.

Оник невесело улыбнулся.

— Пожалуй, все это ты и в лагере мог делать. К примеру, лежать тебе никто не запрещал. Целыми днями на матушке-земле валялись.

— Так ведь за колючей проволокой.

— Мы и теперь еще за колючей проволокой. Вот если ты такой разговор заведешь, когда мы перейдем линию фронта, я отвечу: да, Иван, правильно — свобода!..

Гарник редко принимал участие в спорах и разговорах Великанова с Оником.

— Эй, Гарник! — толкнул его в бок Иван. — Я вижу, и тебе свобода вроде не особенно нравится?

— Мне? — очнулся тот. — Что ж, Оник правду говорит: мы еще не совсем на свободе. Эх, ребята! — продолжал он. — Вот я думаю о том, как было бы здорово, ее-ли б мы смогли вывести с собой человек тридцать… Достали б где-нибудь оружие и к своим перешли бы не как несчастные беглецы, а как солдаты.

— Что поделаешь? Много чего можно было бы, а случилось вот так, — Оник поднялся. — Ну, что ж, пошли!.. Доберемся до следующего села — поищем там приюта.

К вечеру они пришли в это самое следующее село.

На этот раз беглецы смелее ступили на сельскую улицу. Но вскоре же поняли, что им следовало быть гораздо осторожнее.

На площади, у церкви, толпились люди. Беглецы остановились в нерешительности. Но их уже заметили.

— Эй!.. — крикнул кто-то. — А ну, ступайте сюда!

Это был первый случай, когда их останавливали. Но почему? Кому какое дело до трех людей, скитающихся по дорогам войны?

С плохим предчувствием Оник вышел вперед.

— Здравствуйте, братцы! — сказал он, пытаясь улыбнуться непринужденнее.

Из толпы только один, круглолицый, откликнулся на приветствие:

— Здоровеньки булы!

Все другие молча рассматривали пришельца. Оник про себя решал, что это были за люди и как с ними следовало держаться. Были тут и парни, явно призывного возраста, — почему они не в армии, а здесь, в тылу врага? Это сразу заставило насторожиться.

— Кто вы такие? — спросил круглолицый человек, подозрительно оглядывая Оника и его товарищей.

— Прохожие, — коротко ответил тот.

— А, прохожие! И куда же вы путь держите?.. — Круглолицый говорил по-украински. Последние его слова Оник не понял и бросил на Великанова взгляд, прося подмоги.

— Мы из Львова, — выступил Великанов вперед. — Идем в Тернополь.

Мужчина по-верблюжьи оттопырил нижнюю губу.

— А!.. Значит, из Львова?.. Чуешь, Андрей? — обратился он к одному из парней. — Позови-ка сюда старосту!

Оник почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Дело оборачивалось худо. Их свобода могла оказаться недолгой. Мечтали перейти фронт, присоединиться к своим, тешили себя радужными надеждами — и вдруг во втором же селе…

— Что ж, зовите хоть самого черта! — грубо крикнул Великанов и махнул рукой, — мол, теперь пиши пропало!..

— Э, приятель, погоди-ка! — крикнул Оник вслед неторопливо удалявшемуся Андрею и повернулся к круглолицему:

— Зачем зря беспокоить вашего старосту? У человека, должно быть, есть дела поважнее. Мы тоже спешим. Не задерживайте нас. Если в каждом селе будут звать старосту, допрашивать, кто мы и откуда, — когда мы дойдем до места? Вы, я вижу, неглупые люди… и так поймете меня. Что вам нужно?

Но увертки Оника не помогли, — круглолицый был непоколебим.

— Ступай, ступай! — прикрикнул он на Андрея.

Оник с отчаянием оглянулся на своих товарищей, хотел еще что-то сказать, но закусил губу и, сделав несколько шагов в сторону, сел на скамью около хаты. За ним последовали Великанов и Гарник.

— Попались! — процедил сквозь зубы Великанов.

— Пусть хоть повесят, — шепотом отозвался Оник, — мы из Львова, идем в Тернополь. Понятно?..

Они замолчали. Перешептывание могло возбудить подозрение. Люди из толпы наблюдали за ними и о чем-то негромко переговаривались.

Из хаты напротив вышла девушка с ведрами, направилась к колодцу. Мальчуган загонял хворостиной во двор гусей, — гусак шипел на него и, выгнув шею, кривил голову, грозя клюнуть. Из-за плетня, как братья, выглядывали на улицу круглые спелые подсолнухи.

Где-то люди воевали, проливали кровь, мучались в лагерях, а здесь все было, как раньше, до войны: жили, работали, развлекались по-своему… Странная штука жизнь, — пойми вот ее! — раздумывал Оник. Вот и у них в селе, в Армении, тоже, наверное, ничего не изменилось. Такая же деревенская жизнь. Стадо коров возвращается с пастбища, следом за ним пылит отара овец. Пастух, дед Амбо, въезжая на осле в село, — смешно торчат его длинные худые ноги, — говорит встречным: «Здравствуйте, колхозники!» Так приветствует он односельчан со дня основания колхоза, переняв манеру городского инструктора. Дед Амбо был в селе живой памятью об этом смешном инструкторе, который даже не знал, когда начинают ломку табачного листа. Односельчане отвечали пастуху, смеясь, а на лице деда Амбо, огрубевшем от ветра, солнца и времени, — как бы вытесанном из камня, — не появлялось даже подобия улыбки. И вслед седобородому старику доносился дружный, беззлобный хохот. Дед проезжал, на улицах села появлялись молодые невестки и парни, — кто загоняет во двор скотину, кто идет по воду, кто несет к роднику мыть посуду, кто с узелком в руках спешит узнать, когда уходит машина в город…

Нить этих невольно возникших воспоминаний Оника оборвал какой-то парнишка. Запыхавшись, он подбежал к круглолицему, сказал ему что-то, а тот передал окружающим. Все поспешно зашагали в ту сторону, куда ушел Андрей.

Круглолицый подождал, когда все скрылись за углом, и повернулся к беглецам:

— Пошли!

— А староста не придет? — спросил Оник словно бы невзначай.

— Не ваше дело! Идите за мной!

Они молча повиновались.

В конце улицы круглолицый остановился и сказал Онику:

— Ты зайди в этот двор, подожди меня. Сейчас я устрою твоих товарищей и вернусь.

Тон его речи был уже совсем другой — мягче, спокойнее. Не находя объяснений этому, Оник тем не менее решил подчиниться круглолицему.

— А товарищи мои где будут? — спросил он.

— Недалеко. Не бойся!

Оник вошел в указанный двор, — там никого не было, — и сквозь щель в изгороди стал наблюдать, куда поведут Гарника и Великанова. Те свернули за угол в соседнюю улицу. Онику уже ясно было, что их прячут, но он никак не мог понять, почему этот человек только что собирался передать их в руки старосты. Что за загадка?

Во двор вошла женщина. Увидев Оника, она чуть попятилась:

— Кто вы такой?

— Прохожий, тетушка. Шли своей дорогой, но какой-то человек задержал тут нас, велел… пригласил меня зайти сюда, сказал, что скоро придет сам.

— А! То мой муж, Петро! Ну, заходьте до хаты!

— Ваш муж? Такое круглое лицо, да? Полный…

— Да, да. Заходьте! А и худой же вы!.. Видно, что заботились там о вас неплохо… Да что они, проклятые, — матерей, сестер, жен не имеют? Детей не имеют?

Странно было слышать такие речи от незнакомой женщины. Откуда ей знать, кто перед нею, откуда идет. Уж не провокация ли?

— Ничего не знаю, тетя, — сказал Оник, идя за нею в дом.

— Я просто прохожий. Говорю же: шел мимо, а ваш муж вот задержал…

Женщина удивилась.

— Задержал! Да что он, сошел с ума!? Неделю назад тут схватили двоих парней, вроде вас, повесили и три дня не разрешали снимать трупы. Староста едва выпросил у коменданта разрешение похоронить их — по селу невозможно было пройти, они уже стали разлагаться…

Глаза у Оника чуть не вылезли из орбит. Только сейчас он понял, в какое они попали село, и проклинал себя за неосмотрительность. Он хотел было подробней расспросить женщину о немцах, о повешенных ребятах, но пришел хозяин хаты. Увидев, что жена собирает на стол, он предупредил ее:

— Стакан молока и кусочек хлеба, — больше ничего ему не давай. Долго голодал?

Оник молча кивнул.

— Оно и видно. Стакан молока да кусок хлеба! Надо окрепнуть, мясо потом будешь есть. И вот что, парень: в хате я держать тебя не могу, — нельзя. У нас в хлеву две двери. Одна открывается во двор, другая в поле. Будешь жить в хлеву. Сунутся немцы — выскакивай, как удобней будет. Там и сено есть… Ладно, пока ешь.

Оник отпил несколько глотков молока, потом маленький кусок хлеба накрошил в стакан.

— Крестьянин? — спросил хозяин.

— Когда-то был им, — на всякий случай уклонился от прямого ответа Оник.

— Говоришь, в Тернополь идете?. Пробираетесь к нашим?

Оник отодвинул недопитый стакан:

— Кто такие «наши?» Сказано: идем в Тернополь и все тут!..

— Ладно. Допивай молоко, допивай!

Трудно было Онику под любопытными взглядами двух незнакомых людей, когда не знаешь, что думают они о тебе, что намерены делать. Сначала круглолицый явно хотел арестовать их. Теперь держится как заботливый друг, подает советы. На чьей стороне этот человек? Оник не мог ничего понять. Во всяком случае, он не до конца доверял человеку, у которого сидел. Жаль, быстро он подоспел: если бы хоть малость задержался, от его словоохотливой жены можно было узнать, кто он такой, кем был раньше, что делает сейчас.

Оник допил стакан и поставил на стол. Оглянулся на дверь.

Хозяин больше ни о чем не допытывался.

— Идем! — поднялся он.

Они вошли в хлев. В одном углу его было сложено сено, в другом привязаны две коровы и теленок.

— Вот, переспишь там, — указал на сено хозяин. — Только не выходи отсюда, пока я не приду… Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, большое спасибо! — почти машинально ответил Оник, направляясь в угол.

Он быстро приготовил себе место для сна. Прекрасная постель: мягкая, удобная, полная ароматов полевых трав! Не беда, что примешивался запах навоза. Сколько раз Онику приходилось ночевать в колхозном хлеву, где стоял тот же крепкий, с детства знакомый запах.

Только не было тогда этих мучительных дум — о войне, о лагерях, о повешенных на сельской площади беглецах. Вот тебе и «все, как раньше». Как страшно успела измениться жизнь: приходится умолять какого-то откормленного фашиста, чтобы тот позволил снять с виселицы разлагающиеся трупы. Ужасно!..

Ах, как славно пахнет сухое сено! Хоть бы сразу заснуть… крепко, без сновидений… забыться, забыться!.. Но как уснешь, если каждую минуту может случиться нивесть-что. Что за человек этот Петр? Если он решил спасти их, то зачем было нужно разлучать? В этом хлеву, на сене могло бы улечься человек десять. Нет, тут что-то кроется, это сделано неспроста. Не сбежать ли ночью? Но нельзя оставить товарищей, — это было бы нечестно. Великанов — очень хороший парень: честный, преданный, самоотверженный… правда, плохой дипломат. То же и Гарник. У парня львиное сердце, но никакой выдержки, весь — как на ладони. Их могут схватить, повести на допрос. Если его, Оника, с ними не будет, оба запутаются. Кто знает, может быть, завтра понадобится спасать от петли и себя, и друзей… Отвратительна смерть на виселице. От пули умереть легче. Но немцы любят вешать. Вероятно, хотят всех запугать. Но весь народ не перевешаешь — веревок не хватит!.. Вообще-то, конечно, смерть есть смерть. И, все-таки, петли надо избежать. Глупо было бы в чужой неведомой деревне, по одному лишь подозрению, закачаться пугалом в воздухе…

Куда же, однако, увели Великанова и Гарника? Наверное, тоже спят где-нибудь в хлеву. Не надо было расставаться: ум хорошо, два — лучше, как говорится. Поразмыслили бы вместе над тем, как выйти из этого неопределенного положения, придумали бы что-нибудь сообща.

Эти спутанные мысли не давали Онику уснуть. К тому же где-то вдалеке слышался нарастающий шум, И вдруг стены хлева резко выступили из мрака, как под прожекторами. Прокатился оглушительный грохот, будто рвались бомбы. Это была гроза, — по крыше сарая застучали крупные, тяжелые капли. Запах навоза уступил место влажному озонированному потоку воздуха, проникавшему во все щели.

Хлев снова ярко осветился, и тьма после вспышек молнии показалась Онику еще черней. В короткое мгновение он успел разглядеть коров, лежавших в стойле: одна дремала, другая спокойно жевала жвачку, глядя умными, добрыми глазами на прижавшегося к ней теленка.

Эта мирная картина снова перенесла мысли Оника в далекую Армению. Однажды была такая же гроза, — они сидели на колхозной ферме и пастух рассказывал что-то о змеях.

Дядюшка Саго, закурив цигарку из газетной бумаги, потянул себя за длинный ус и презрительно сплюнул: «Э, что это за змеи! Вот я вам расскажу случай… Я еще молод был тогда. Приходит к нам садовый сторож — звали его Арутом, — весь трясется от страха. «Заползла, говорит, в сад змея. Голова, говорит, как у теленка, а туловище — во-о-о! — какой толщины!» — и дядюшка Саго, соединив концы пальцев обеих рук, показал, какой толщины была змея. — «Да, говорит, боимся, в сад ходить. Даже заявили властям: такое и такое дело, появилась в саду змея, убейте. Власти отвечают: убивать змей — это не наше дело. Стал Арут думать, как же быть? — ничего не придумает. А был у нас один крестьянин, Мамо. Встретил Арута, смеется: «Давай пять золотых — убью твою змею». Арут согласен и десять заплатить. Ладно. В условленный день явился Мамо в сад со своим младшим братишкой — ростом с вершок. Взял топор, а брату дал хворостинку и говорит: «Я буду дразнить змею, а ты в это время сколько есть силы бей ее по хвосту». Крестьяне собрались, смотрят. Вот засвистел Мамо — начал змею зазывать. Видят — ползет. Длинный такой, страшный гад!.. Мамо стал на дороге и кричит брату: «Не бойся, малыш, у головы я, а ты бей по хвосту, бей!». А тот испугался — словно окоченел, даже глаза закрыл. Мамо снова: «Бей, малыш!» Братишка опомнился, подбежал к хвосту и ударил. Змея сразу повернулась к нему, а тут Мамо как взмахнет топором, — да раз, другой!.. Змея взвилась, покрутилась, и — конец. Вот так и человек не должен закрывать глаза на опасность. Может быть, через миг ты умрешь, но в этот миг никогда не теряй головы: если надо бить — бей, бежать — беги.

Однообразный стук дождя по крыше убаюкивал, одурманивали запахи сена, влажное тепло разморило тело… И нити мысли рвались одна за другой, усталый мозг погружался в мир небытия…

За стеной лил дождь. За стеной клубился мрак, за стеной начиналась бесконечность. А здесь, в хлеву, где мерно пожевывали свою жвачку коровы, засыпал измученный беглец, советский солдат. И даже во сне сердце его тосковало по семье, по горам родной Армении, по свободе.

4

Проснулся Оник поздно. Лучи солнца вливались через открытую дверь, ложась на полу хлева большим светлым квадратом. Несколько ос, как маленькие истребители, жужжали над лежавшей у порога в полосе света головкой подсолнуха. Коровы стояли около кормушки. Видно было, что хозяйка уже подоила их. Но его, Оника, не разбудила. Который теперь час? Пять, семь, одиннадцать?

В открытой двери хлева был виден колодец. Около него прыгали воробьи. Они ожесточенно спорили из-за чего-то, даже затеяли драку и вдруг улетели — их спугнули человеческие шаги.

Вошел вчерашний круглолицый человек с тарелкой в руках.

— Проснулся? — спросил он. — Утро доброе.

— Здравствуйте, — ответил Оник. — Долго же я спал, как видно. А где же мои товарищи?

— Товарищи у себя, — неопределенно сказал хозяин. — Принес тебе завтрак. Ешь, после поговорим. А я сейчас…

Он ушел, не договорив.

Неожиданность появления и эта неразговорчивость хозяина снова показались Онику подозрительными. Не теряя времени, он быстренько съел хлеб, яйцо, выпил горячее молоко и подошел к двери, чтобы понаблюдать, что творится снаружи.

Хозяин вскоре возвратился, размахивая соломенной шляпой. Через руку его был перекинут пиджак.

— Ты, парень, видно, долго еще будешь идти. Без шапки солнце напечет голову. А по ночам будешь зябнуть: осень на носу. Вот эту шляпу надень, а пиджак возьми с собой. Правда, он поношен и половины рукава недостает, но ничего, сгодится. И еще дам я тебе совет: не называйся украинцем! Какой ты национальности, я не знаю, но то, что ты не здешний — сразу видно.

Нельзя было дальше подозревать этого человека. Вскинув голову, Оник посмотрел прямо в глаза хозяина.

— Я — армянин, — признался Оник. — С Кавказа.

— А, армянин!.. Ну так слушай. Покуда вы в наших местах, — ты и твои товарищи, как можно меньше говорите по-русски. Не мешало бы десяток наших слов запомнить, без которых не обойтись: нет — нема, откуда — видкиля… Ну да как-нибудь обойдется!.. Твои товарищи ждут тебя на дороге — пойдем. Я укажу где.

На пороге хаты стояла хозяйка, скрестив руки на груди. Она грустно покачивала головой.

— Отдохнуть бы тебе надо. Мы и не против, да Петро говорит нельзя. Немцы… Идите, добрые Люди, с богом!..

— Большое тебе спасибо, сестра, за все! — горячо сказал Оник. — Да будет счастлив ваш дом. Большое, большое спасибо!

Неподалеку за хлевом начиналось поле, засеянное подсолнухом — через поле шла проселочная дорога.

В чаще подсолнухов спрятались Гарник и Великанов. Увидев Оника, они вскочили, Великанов схватил его за плечи, радостно потряс:

— Жив-здоров?

— Еще как! Спасибо вот ему — хозяину. Ты замечательный человек, Петро. Сказать тебе правду, — ведь я до конца не верил, что ты нам хочешь добра. Есть у нас такая пословица: ужаленный змеей и веревки боится… Только одного не пойму: зачем ты вчера звал старосту?

— Звал, чтобы он увел вас к себе — он наш человек. Тогда никто не стал бы приставать к вам. Ну, ребята, счастливого пути!..

Петро пожал всем руки и торопливо ушел.

Беглецы молча проводили его благодарными взглядами. Всего лишь день прошел, как они бежали из лагеря, но они отдохнули и окрепли для дальнейшего похода.

Когда они уже шагали по дороге, Великанов сказал:

— Верно говорится: мир не без добрых людей. Попался бы кто-нибудь другой — пожалуй, выдал бы нас немцам. Этого человека оставили, наверное, наши…

— И ту старуху? — усмехнулся Оник. — Нет, на свете действительно немало добрых людей. Зря я своего хозяина подозревал. Золотой человек! И жена тоже. А вы у кого спали, ребята?

— Мы оба у одной старухи, — ответил Гарник.

— В хлеву?

— Почему в хлеву? Старуха приготовила нам постели дома.

— Вы спали, когда началась гроза? Неужели спали? А я не мог, — все время думал о вас.

— Я тоже долго не мог заснуть, — признался Великанов. — Толкаю Гарника: а не увели нашего Оника к старосте? Тут, говорят, два дня назад повесили двух проходящих, немцы их задержали.

— Об этом и я вчера слышал.

Оник вдруг остановился и закинул руку на шею:

— Что там?

Парни в недоумении оглянулись.

— Да куда вы смотрите? На вороте! Клоп?

Гарник внимательно оглядел воротник и спину Оника и вдруг сдернул с его головы соломенную шляпу:

— Вот оно, целое гнездо этих вампиров!..

Осмотрев шляпу, Оник решил сорвать с нее подозрительную черную ленту. Затем начал энергично бить шляпой о землю.

Пользуясь этой маленькой остановкой, Великанов с Гарником легли под куст и начали подшучивать над злосчастным владельцем шляпы.

— Не следовало тебе наряжаться под барина, — посмеивался Гарник. — Притом же и шляпа-то наследство от прадеда твоего хозяина. После смерти оставил ее, а в ней и клопов… Так и дошли они из семнадцатого в наш двадцатый век.

Гарник еще не докончил своей шутки, когда Оник предостерегающе кашлянул и неестественно спокойным голосом сказал:

— Немец! Он вас не видел, спрячьтесь в кустах. Меня зовет…

За поворотом дороги, на катушке проволоки — неизменной принадлежности связиста — сидел немецкий офицер. Он пальцем поманил Оника:

— Ком, ком!..

Откуда он появился? Бежать поздно. Эх, будь, что будет!.. Оник испуганно поплелся вперед, тут же решив про себя сказаться глухонемым.

Подойдя к офицеру, он попытался изобразить на лице улыбку, но вместо этого получилась неловкая гримаса.

Офицер что-то спросил у него.

«Куда идешь?» — перевел про себя Оник. — «Наверное, это. О чем еще он может спрашивать?».

Оник потряс рукой около уха, как бы желая сказать: ничего не слышу! Затем сделал еще несколько телодвижений, смысл которых был приблизительно таков: «Иду в соседнее село, хлеба достать… Неужели не видишь, — хлеба нет, хлеба хочу, кушать надо!..» Оник несколько раз подносил пальцы ко рту, придав лицу плаксивый вид, что, впрочем, было даже лишним. Офицер понял. Он отвернулся и махнул рукой:

— Иди!

Оник, положив руку на сердце, поклонился в пояс.

Шагая по дороге, он заметил, что метрах в ста от него связисты тянут телефонную линию. Значит, и офицер был с ними — он только недавно вышел на дорогу. Ноги Оника подкосились: «Не дай бог, чтобы товарищей увидели». Собравшись с духом, он оглянулся на офицера. Тот все еще сидел в позе человека, погруженного в раздумье.

Великанова и Гарника не оказалось на том месте, где их оставил Оник.

Дорога шла по склону невысокого холма к вершине и там терялась.

Оник решил подняться на этот холм и осмотреться оттуда, — может, заметит друзей, или они его увидят. С вершины холма он долго и внимательно разглядывал окрестность. Неподалеку начинался лес, тянувшийся до самого горизонта. Ребята, наверно, укрылись где-нибудь на опушке. Чтобы выйти на дорогу, им придется сделать довольно большой круг. Иначе они неминуемо наткнутся на связистов. Чем грозит беглецам встреча с солдатами — предугадать было нетрудно. А вдруг он потерял товарищей и придется идти дальше одному?

Нет, это невозможно! Он не может идти без них: надо подождать, пока друзья дадут о себе как-то знать.

Оник лег на холме, высунув как наблюдатель голову из травы, — смотрел в сторону леса и на дорогу, по которой они шли. Куда могли деться ребята?

И Оник принялся бранить себя за то, что напугал их. «Немец, немец»!.. Ведь они не на фронте! На них гражданская одежда, и на немцев они будут натыкаться на каждом шагу. Встреченный офицер не походил на лагерных надзирателей. Эсесовцем он наверняка не был тоже. Ведь не все же немцы одинаковы. Среди них есть и добрые люди. Этот офицер даже не счел нужным проверить, в самом ли деле он, Оник, глух и нем. Эх, ты, немец, немец: знать бы мне твой язык — поговорил бы с тобой «глухонемой» Оник! Может быть, хороший получился разговор. Верно говорил когда-то учитель Асатрян: «Учите, дети, иностранный язык, может случиться — попадете в такой тупик, что только язык вас и выручит, тогда вот вспомните мои слова». А мы, глупые, посмеивались. Вот Гарник — тот молодчина, и по-немецки знает, а заговорит по-русски, не отличишь от русского… Куда же, однако, делись эти черти?

Оник ждал довольно долго. Перевалило за полдень. А вдруг ребята, надеясь встретить его на дороге, сделали круг и уже ждут его в ближайшей деревне? Он поднялся и, чуть не плача от досады, шел до позднего вечера, пока на закате не пришел в село, названия которого не знал, да и знать не хотел. Он хотел было постучать в дверь первой хаты и попросить воды, но затем решил, не задерживаясь, пройти к центру села, где, возможно, его дожидались Гарник и Великанов.

Так он вышел на неширокую площадь, посредине которой стоял круглый колодец. Оник заглянул — колодец был неглубок, вода темнела совсем близко. Он зачерпнул ее в горсть, утолил жажду, а затем уселся на камень, лежавший около.

В конце улицы показался обоз. Часть телег была с грузом, остальные пустые, — с грохотом подпрыгивали они на рытвинах.

На первом возу сидел немецкий обер-ефрейтор.

Оник спохватился только тогда, когда немец, завидев его, ткнул возницу в спину. Лошадь остановилась.

— Фуру маешь? — обратился к Онику возница.

«Подвода есть?» — как сквозь сон, дошел до Оника смысл вопроса.

Оник тут же вспомнил совет Петро, у которого ночевал накануне, и смело ответил:

— Нема!..

Он думал, что на этом разговор кончится. Но возница начал расспрашивать еще о чем-то. Однако на этом «нема» запас украинских слов Оника кончился, он ничего не понял и, наконец, сказал:

— Я не здешний, братец!..

Возница взглянул на обер-ефрейтора:

— Дас ист рус.

— Вас? Рус? — обер-ефрейтор спрыгнул с повозки и быстро подошел к Онику, что-то сердито крича. Оник понял только одно слово: «Коммунист?» — когда обер-ефрейтор ткнул ему пальцем в грудь.

Оник отрицательно помотал головой. Обер-ефрейтор сразу сдернул с него шляпу. Приказал поднять руки, потом задрал рубаху. К счастью, на теле Оника не было ни рубцов, ни синяков, по которым сразу узнали бы лагерника. Между тем действия немца привлекли внимание остальных возниц, они окружили Оника.

Не добившись от обыска никакого результата, фашист с пеной на губах снова повернулся к вознице, выполнявшему роль переводчика.

— Обер-ефрейтор, — сказал возница, — спрашивает, откуда ты?

— Прохожий я, — ответил Оник как можно спокойнее. — Иду из Львова в Чертков.

— Какой национальности?

— Украинец.

Переводчик, усмехнувшись в редкие усы, сказал обер-ефрейтору:

— Русский!

Глаза немца заблестели — Оник и тут не удержался от сравнения, — как вынутая из воды желтая алыча. Фашист сбегал к подводе, схватил свой автомат и направил на Оника. Все, кто стоял поблизости, шарахнулись в сторону.

Оник побледнел. Неужели это конец? «Юрко-о!» — звал кого-то детский голос… Необычайная жажда жизни охватила Оника, с ужасом смотревшего в черный глазок наведенного на него автомата.

Один из возниц осторожно тронул обер-ефрейтора за рукав. Он указывал на окна домов, на женщин и детей, смотревших издали. Было ясно, о чем он говорил: здесь неудобно расстреливать человека. И немец, видимо, согласился. Прижав к боку автомат, он дулом ткнул Оника: ступай вперед!

Вся жизнь промелькнула перед Оником, как сон, который вот-вот должен был оборваться.

Он вспомнил слова дядюшки Саго: встречай опасность с открытыми глазами. Нет, он не закрыл глаза, не растерялся, даже шагая к месту расстрела. Он видел немца, решившего убить его, видел двигавшихся по бокам парней, их напряженные лица. Все-таки непростое это дело — прикончить человека. Даже коренастый, большеголовый, с круглыми, как алыча, глазами обер-ефрейтор, видимо, чувствовал это. Он ругался, брызгая слюной: «Коммунист»! «Большевик»!.. — а толстые, покрытые рыжими волосами пальцы его дрожали. Ну что ж — подрожат, а потом указательный палец все-таки нажмет на курок, выбросится перед глазами пламя — и… тьма, вечная тьма… Нет, нет!.. Оник повернулся к парню-возчику, который отговорил расстреливать его там, у колодца.

— Переведите ему: я… я украинец!.. Почему он хочет меня убить? Я молод, как и вы, я хочу жить!.. Какую пользу принесет моя смерть? Почему не заступитесь за меня, вы, украинцы? Я тоже… переведите…

Двое парней, перебивая один другого, заговорили с переводчиком:

— Послушай, — скажи, что он украинец. К чему зря проливать кровь? Скажи ефрейтору, ну!..

— Какой он к бесу украинец? Не знает по-нашему ни слова.

Оник заторопился:

— Я долгое время жил в России, понимаете? Родной язык уже забыл, понимаете?..

Парни понимали, что Оник врет. Украинца, сколько бы времени он ни был оторван от родины, всегда узнаешь по акценту. Тем не менее оба возчика еще решительнее нажали на переводчика:

— Слышишь! Скажи — украинец.

Кажется, в их голосе прозвучала какая-то угроза.

И возница-переводчик был вынужден уступить. Он завел длинный разговор с немцем, закончившийся тем, что обер-ефрейтор вскинул автомат на плечо и с ног до головы оглядел Оника:

— Украин?..

Было видно, что ему не особенно хочется расстреливать человека.

Оник с усилием припоминал забытые со школьных времен немецкие слова и, ужасно коверкая их, забормотал:

— Я, я, герр!.. Их… э-э… бин украин…

Обер-ефрейтор ухмыльнулся, ударил Оника по плечу и, повернувшись, зашагал назад, на площадь.

Один из возчиков, выручивших Оника, тихо проговорил на ходу:

— Если хочешь, парень, чтоб голова на плечах осталась, шляхом не иди. Полями иди!..

Да, голова еще нужна была Онику. Потерять ее было очень легко в лагере военнопленных. И он бежал оттуда совсем не для того, чтобы не дорожить ею.

Оник зашагал по дороге, думая о том, какие испытания готовит еще ему неверная судьба. Шагал один, — грустный, подавленный, но пока живой.

«Не иди шляхом»! — Шлях это дорога. Ему дружески посоветовали не ходить по дорогам. Все люди на земле, когда им нужно, пользуются дорогами. Сосед идет в гости к соседу по тропинке. Крестьянин едет из одного села в другое по вытоптанному тысячами копыт пути. Города связаны друг с другом шоссе. Из страны в страну ведут железные дороги. Люди с древних времен убедились, что ходить по дорогам легче, удобнее, приятнее. Множество поколений прошли по дорогам из дома в дом, из села в село, из города в город. В течение веков протаптывали, расширяли, благоустраивали и завещали эти дороги следующим поколениям, всем, всем людям. Только он, Оник, не имеет права ходить по дорогам!..

Что поделать? Он готов идти полями, оврагами, лесами, лишь бы не попасть в лапы таких людей, как сегодняшний ефрейтор, только бы добраться до своих.

Выйдя за околицу, — хаты, освещенные закатом, провожали его глазами окон, горевшими каким-то хищным огнем, — Оник оказался среди огородов. Когда последний огненный глаз, следивший сзади за ним, потух, он сел, Учащенно колотилось сердце, в ногах еще не прошла дрожь.

— А все-таки живем! Фриц готов был всю обойму на меня потратить. Тоже храбрец! Осел!.. Встретиться бы один на один, — я бы показал тебе дорогу к дедушке… Ну, да ладно: что было, то прошло. Надо обдумать, как быть дальше.

Оник сидел в поблекшей траве и опустив голову, — раздумывал. Возвращаться в село у него не было никакого желания. Однако… гм… далеко ли следующее село, неизвестно. Вдруг придется шагать целый день? Оник уже давно чувствовал голод. Не помогали травы, которые собирал по дороге, — они опротивели ему еще в лагере. Хорошо бы стакан кипяченого молока и кусок теплого пшеничного хлеба!..

После долгих колебаний он решил подойти огородами к крайней хате и попросить хлеба.

Две хаты стояли рядом. Одна была под крашеной железной крышей, с расписными ставнями. Другая, старая и ветхая, напоминала копну сена, долго пролежавшую под дождями.

Он подошел к первой хате, решив попросить только воды. Просить хлеба он не мог. Для него было оскорбительно попрошайничество. Даже в лагере, где они умирали с голоду, он не позволил себе выпросить сухарь у Бориса Тонояна, которому перевязывал рану.

Постучав в дверь, он услышал натужный мужской кашель.

— Ых-гы!.. Ых-гы!.. Кто там?

— Прохожий. Разрешите, пожалуйста, напиться.

На пороге появился пожилой мужчина в черной широкополой шляпе с морщинистым лицом. Из-под густых бровей зло смотрели желтоватые глаза.

— Кто? Что нужно? — спросил он, откинув голову назад.

— Я прохожий, — повторил Оник. — Попить бы…

— А, из большевичков!.. Вот как вас припекло! Шатаются тут: попить, поесть им… Ха!

Человек говорил это хриплым, очень громким голосом. Оник, испугавшись, что услышат соседи, проговорил:

— Ладно, ладно!.. Я ничего не хочу от вас. Извините.

Оник повернул и поспешно зашагал обратно. И вдруг услышал вдогонку торопливый женский голос:

— Сынок, вернись! И воды дам и хлеба… Не слушай его, вернись!

Рядом со стариком стояла сгорбленная женщина. Оник тихо отозвался: «Спасибо, не надо!..» Он не мог вернуться. Хлеб этого человека застрял бы у него в горле. Кроме того, он боялся, как бы крикливый старик не привлек внимания немцев, находящихся в селе. Оник торопливо свернул в поле, стараясь идти все время на восток — навстречу ночи.

Да, прав был Великанов: есть на свете хорошие люди. Но рядом с ними живут и такие, как этот старик, как обер-ефрейтор. От таких надо бежать. Бежать, пока можешь еще различить в сумерках лес, поляны, болото. Придется сегодня заночевать голодным в незнакомых местах. Интересно, есть тут какие-нибудь звери? Разве волки… но они летом, кажется, не нападают на человека.

Страшнее всего голод. От него никуда не денешься. Вдруг поблизости нет никаких деревень? Если бы деревья фруктовые встретить! Как в Кафанском лесу… Тетка Оника жила в Кафане, он бывал у нее в гостях. Дядя как-то взял его с собой на охоту, это было в конце августа. Какие только фрукты не росли в том лесу: дикая груша и яблоки, и ежевика, и кизил, и орех, и фундук. Там человек мог хоть неделю продержаться на одних фруктах. А здесь все было бесплодно: черный граб, ясень, ель.

На одном из кустов Оник увидел мелкие красные ягодки. Он сорвал несколько штук, положил в рот и тут же выплюнул — ягоды оказались горькими. Нет, придется пока кормиться травами. Большой ошибкой было с его стороны не попросить соли в том доме, где ночевал накануне.

Оник съел несколько сочных стеблей и, почувствовав бурчание в желудке, попытался успокоить его шутливыми увещеваниями. «Не доволен? Кипяченое молоко вспомнил?.. Где я возьму для тебя молока? Конечно, неплохо бы встретить стадо… Сказал бы пастуху: «Умираю с голоду, братец, сделай что-нибудь». Но откуда быть тут стаду? Вчера женщина сказала: всех коров из совхоза увезли в Германию. Подлец обер-ефрейтор, видите ли, не трогает украинцев. А тем временем грабят страну, — коров угоняют. Завоеватели!»

Уже начало темнеть. Деревья и кусты сливались в одну бесформенную массу. Не только избушки, даже шалаша нигде не видать. Что делать? Так вот и идти сквозь ночь? Или лечь спать? Если он и добредет до села, все равно не посмеет постучать. Кому понравится, когда ночью в такое тревожное время попросится ночевать чужой, не знающий языка, плохо одетый человек?..

Однако мало приятного было и в ночевке под открытым небом. Зарыться бы в стог соломы или сена. Но стогов по дороге не попадалось. Незнакомая пустынная местность и глухая тишина угнетали Оника.

Он заставлял себя шагать: немножко… еще немножко!.. Может быть, вот там, за тем перелеском, мелькнут огоньки деревни. Но перелесок оставался позади, а огней не было.

Ноги тяжелели, глаза заволакивал туман, слабело сердце. Надо бы сесть, отдохнуть, но он все подгонял себя: иди, иди, иди!..

Нет, больше уже было невозможно идти. Силы иссякали. Оник почти упал под каким-то деревом. Он привалился спиной к стволу и с отчаянием всматривался в тьму. Слышались какие-то неясные шорохи и ничего больше. Были бы здесь Гарник и Великанов, — они прислонились бы спинами друг к другу, как в лагере, согрелись бы, заснули. Плохо одному! Не должен человек оставаться один на земле.

Заснуть, заснуть, чтобы скоротать ночь… Но не спалось. Какой-то шум послышался в кустах — Оник долго вглядывался в этом направлении. Но шорох не повторился.

Оник запрокинул голову. В черном небе среди разорванных облаков сверкали звезды. Далекие, недоступные. В детстве он любил спать на плоской кровле своего дома. Бесконечное звездное небо опрокидывалось на него. С кавказских гор дул прохладный ветер, рядом весело налаживали постели братья и сестры. Потом каждый выбирал себе звезду: «Вот моя звезда!.. А эта — моя». Звезда Оника всегда мерцала по соседству с звездой брата Гайка.

В последнем письме Гайк писал, что после окончания десятилетки собирается поехать в Ереван, в сельскохозяйственный институт. Поступил ли? Тоже, наверное, воюет. Какое ученье во время войны!..

Заложив руки за голову, Оник вытянулся на земле, но скоро снова сел: земля была сырой и холод тотчас же пронизывал все тело. Воздух тоже похолодел. Все-таки осень. Нетрудно заболеть после одной такой ночки.

Голова Оника, словно тяжелая гиря, клонилась к земле. Не в силах справиться с собой, он положил ее на колени. Так было удобней и теплее. Он бранил себя за то, что пришлось спать под открытым небом, — не поискал для ночлега места получше. Раем показался ему теплый хлев, где он ночевал вчера. Предусмотрительным оказался Петро: если бы не было этого пиджака, Оник не смог бы оставаться так под открытым небом, к утру обязательно заболел бы. Теперь же, может, все обойдется благополучно.

Но напрасно он утешал себя. Холод пронизывал до самых костей. Как ни съеживался Оник, ничего не помогало. С холодом шутки плохи. Нет, надо двигаться, иначе застынешь совсем.

Приняв это решение, Оник встал, прошелся, разминая ноги, и наугад двинулся в темноте. Всякий раз ему казалось, что, опуская ногу, он попадет в яму. Сырые ветви холодили лицо, царапали, мешая идти. Прошел он совсем немного, пока с размаху не наткнулся на какое-то препятствие. Во мраке ему показалось, что это дерево. Он ощупал рукой его гладкий ствол и понял, что перед ним столб с квадратной фанерной доской. Такие столбы ставятся обычно на развилках дорог. Но под ногами не было никакой дороги. Странно! Что это значит? Несомненно, на фанере что-то написано: название какого-нибудь села, обозначено направление.

В кармане пиджака хранилась спичечная коробка. В ней было всего несколько спичек. Еще сидя под деревом, Оник мечтал развести огонь, но это значило с головой выдать себя: издали увидели бы красноватое пятно костра и каждый подумал бы: смотрите, там — чужой человек. Черкнуть разве спичкой, спрятать огонек в ладонях и прочесть, что написано на фанере?

Оник так и сделал.

Взглянув на доску, он окаменел. Там стояло только одно слово: «Заминировано»?

Спичка обожгла пальцы и погасла. Надпись пропала, но Оник не смог отвести взгляда от невидимой доски. Вот так попал! Надо было немедленно убираться отсюда. Но с какой же стороны он подошел к этому столбу? Держась за столб рукой, он пытался нащупать глазами хоть какой-нибудь ориентир. Но ничего нельзя было разглядеть в этой тьме, даже рядом. А мины, наверное, закопаны кругом. Может быть, даже около самого столба.

«Вот это да! Вот теперь и двигайся дальше!» — подумал Оник, не решаясь сделать даже шагу от столба. Он даже и сесть боялся. Ощущение было такое же, как тогда, когда обер-ефрейтор направил ему в глаза дуло автомата.

Долго он ощупывал землю под собой и наконец решился со всеми предосторожностями сесть. Подтянув к самому подбородку колени, он тяжело вздохнул и стал ждать рассвета.

Глава четвертая

1

Великанов продолжал ползти в кустах.

— Подожди, Ваня! — окликнул его Гарник. — Посмотрим, что там с Оником. Может, ему нужна наша помощь. Офицер, кажется, был один?

Великанов остановился. Сквозь ветки он старался разглядеть, что происходит на дороге.

— Один, говоришь? Вряд лиг Офицер не может быть один. Тут, наверное, воинская часть.

— Сейчас узнаю!

Гарник пополз вперед и выглянул на дорогу. Великанов был прав: неподалеку от офицера суетилось трое солдат. Автоматы их висели на дереве, а сами они, упираясь в ствол, тянули телефонную линию. В стороне Гарник увидел еще двух солдат, тянувших провод.

Линия шла через дорогу. Солдаты, работающие на линии, перекрывали им путь. Чтобы обойти их, нужно было сделать большой круг лесом. Или идти вслед за Оником, прямо на немцев.

Оник остановился перед офицером. Друзья видели, как он валял перед ним дурака, разыгрывая глухонемого. В эту минуту один из солдат, отделившись от своих, двинулся прямо по направлению к тем кустам, за которыми прятались Великанов и Гарник.

Пришлось отползти в чашу. Так они и не узнали, чем закончился разговор Оника с офицером.

Они зашли в лес довольно далеко. Надо искать Оника. Может, пойти в село, где они были утром? Вряд ли он там. Как бы ни было, придется сделать большой круг, — надо двигаться вперед. Если Оника не арестовали, они догонят его на дороге — далеко он не успеет уйти. Да и подождет где-нибудь.

Они долго продвигались лесом, осторожно озираясь вокруг.

Наконец Великанов предложил:

— Теперь свернем. Здесь их уже не будет.

Гарник молча последовал за ним. Через некоторое время они наткнулись на толстый телеграфный кабель, тянувшийся по земле.

— Эх, Ваня, жаль, нет щипцов! Метров пятьдесят с удовольствием срезал бы. Слушай, а камнями мы не можем перебить?

— Ты, Гарник, я смотрю, спятил. Они же работают на линии! Соскучился по «хэндэ хох»?

— Эх, щипцы бы, а?..

Сомкнув указательный палец с большим, Гарник подмигнул:

— Сжал бы вот так — и все!

Великанов потянул его за рукав:

— Не говори глупостей. Пошли!

Злобно плюнув на кабель, Гарник двинулся за Великановым.

Долго шагали молча. Впереди мелькнул просвет, лес кончился, и беглецы снова вышли на дорогу. Это была узкая, грязная дорога, пересекавшая гнилую топь.

— Кажется, Ваня, — нерешительно заговорил Гарник, — это не та дорога.

— Вижу!.. Но куда же мы вышли в таком случае?

Гарник пожал плечами. Оба растерянно смотрели друг на друга.

— Ну что будет, то и будет! — махнул рукой Великанов. — Дорога куда-нибудь выведет, а вот Оника мы потеряли. Жаль!..

— Не случилось бы с ним беды!

— Ну, он такой парень… вывернется.

Дорога становилась все уже, а потом и совсем потерялась в лесу.

— Это не та дорога, Ваня, мы неправильно идем.

— Чтобы идти правильно, нужен компас. Но все равно надо двигаться. В лесу, по крайней мере, нас никто не увидит.

— Так мы и будем крутиться вокруг одного места, пока с голоду подохнем… К деревне нужно пробираться!

Лесная дорога разветвилась на три тропинки. Они, как нитки, отделившиеся от бечевки, убегали в разные стороны вглубь леса. Беглецы снова остановились. Какую тропинку избрать?

— Пойдем вправо, — сказал Гарник. — По-моему, дорога осталась там. Пока пойдем параллельно, потом где-нибудь свернем. Оник, наверное, сидит, ждет нас… Глупая получилась штука, — как только мы упустили его из виду?

— А что было делать, Гарник? — проговорил Великанов. — Мы что, нарочно его потеряли? Он сам сказал: «Прячьтесь!» У офицера появление всех троих сразу могло вызвать подозрение. — Идет война, а тут в тылу, спокойно себе гуляют трое парней!.. Одного подозрения Достаточно, чтобы вздернуть нас на первом суку.

Великанов, собственно, убеждал самого себя. Без Оника и ему было грустно. Кажется, только теперь они поняли, каким славным товарищем был их Оник. Горько было думать, что с ним могло что-то стрястись.

Они молча шагали по тропинке, погрузившись в мрачные размышления. Не хватало сил, чтобы продолжать разговор. Лес угнетал их. Куда ведет эта тропинка? Что искали люди, проложившие ее в глухом лесу? Ходили рубить дрова? Или на охоту? А, может, скитались по ней такие же заблудившиеся, голодные беглецы? Или выходили разбойники, скрывавшиеся в этих глухих дебрях, куда не проникали солнечные лучи, где обвалившиеся толстые стволы деревьев, заросшие мохом, напоминали древние могильные камни. В сыром воздухе стояли смешанные запахи плесени, грибов, смолы.

Трудно было сказать, куда их выведет узенькая тропинка, затерявшаяся в дремучей гуще леса. Может быть, и никуда не выведет, и они будут блуждать до тех пор, пока, обессиленные, не упадут, как упали вот эти две могучих ели. Сколько лет стояли они рядом, — эти сказочные красавицы? По утрам верхушки их приветствовали зарю, а по вечерам шептались с далекими звездами. Но пришел день — и они упали, обнявшись, как две сестры, сцепившись сучьями, вытянувшись во весь свой рост на земле. И теперь ни солнце, ни звезды не видят, куда пропали эти величавые ели.

Змейкой вилась тропинка в этом таинственном лесу. Вместе с нею все дальше углублялись в чащу Великанов с Гарником, подавленные, онемевшие. Лесную тишь нарушали только птицы. То дятел долбил где-то ствол старого дуплистого дерева, то посвистывали невидимые синицы.

Молча шагают два беглеца, и каждый новый звук заставляет их останавливаться. Прислушавшись, они снова волочат по тропе усталые ноги…

— Стой! — вдруг сказал негромко Великанов.

Гарник, шедший сзади и от неожиданности налетевший на него, устремил вперед настороженный взгляд.

Перед ними открывалась большая поляна с бревенчатой избушкой посередине, которую осеняли два вековых дуба. Вокруг росли яблони и груши, отяжеленные плодами. Позади шли ряды высоких вишен, тянувшиеся через всю поляну.

Великанов хмурил брови, соображая.

— Что это за дом? — недоумевал Гарник.

— По-моему, дом лесника. Или деревушка начинается, — было видно, что Великанов и обрадован, и обеспокоен.

— Никого, кажется, нет, — проговорил Гарник.

Вокруг царило спокойствие. Отягощенные плодами деревья свидетельствовали о хозяйской заботливой руке. Возможно, брошена избушка, — кому теперь нужен лесник? Сейчас война, люди остерегаются ходить далеко. И немцы вряд ли могли забраться сюда.

Гарник изложил это свое мнение Великанову.

— Ну, нет! — возразил тот. — Надо сначала посмотреть, потом будем говорить. Я бы подошел к окну, но собаки боюсь. Собака сразу всех поставит на ноги. А вдруг, все-таки немцы? Давай-ка подождем, понаблюдаем отсюда. Если кто-то в доме есть, не будет же он все время там сидеть.

Легли за стволом ближнего дуба. Откуда-то прилетела сорока — села на ветку у самого окна, покачалась, пострекотала, и словно не сумев найти равновесия, вспорхнула и исчезла в вишеннике. Издали подала голос иволга. В ее крике беглецам чудилось тревожное предупреждение. Что-то белое шевельнулось в траве около дома. Острый глаз Гарника тотчас обратил на это внимание.

— Посмотри-ка, Ваня. Вон там, у стенки… — Гарник указал пальцем. — Наверное, коза, а может, собака?

Великанов приподнялся, прищурился:

— Все тебе мерещатся собаки. Это кролик!.. Значит, в избушке живут.

— Наверное, дома нет.

Подождали еще немного.

Гарника разбирало нетерпение. Он ерзал на месте, вздыхал, недовольно бормотал.

— Надо посмотреть, есть кто в доме или нет? С такого расстояния только луну изучают! Давай я с тыла подойду, ладно?

И Гарник, сгорбившись, пробежал к избушке, спрятался за яблонями. Как раз в этот момент с противоположной стороны к дому подошел пожилой мужчина. Уже поднявшись на крыльцо, он неожиданно выпрямился, снял с плеча охотничье ружье и стал осматриваться.

Тут Гарник решил покинуть свое укрытие.

— Здравствуй, отец! — сказал он. — Мы заблудились. Куда ведет эта тропинка?

Перед ним стоял старый, но еще крепкий человек. Он был невысок, коренаст, с широким лбом и глубоко сидящими глазами. Лицо его обрамляли густые седые волосы. Волосы торчали даже из ушей и ноздрей.

Казалось, появление Гарника нисколько не удивило старика. Окинув парня беглым проницательным взглядом, он пробурчал:

— Куда ведет? Хм!.. Каждая тропинка куда-нибудь да ведет. Тебе куда надо?

— Я не один, отец. С товарищем.

И Гарник помахал рукой Великанову.

Тот подошел и почтительно поздоровался со стариком. В ответ послышалось невнятное бормотанье.

— Ждать вас не ждал и звать не звал… Но коли уж пришли, так будьте гостями! — старик открыл скрипучую дверь.

Через небольшие сени он провел гостей в комнату. Посередине ее стоял стол, у стены — большая деревянная кровать. Из угла, с потемневшей от времени иконы, сурово смотрел Христос. Рядом висели фотографии, среди них выделялся увеличенный портрет пожилого человека с длинными усами. В углу стояла запыленная швейная машина. На кирпичной печке собрана немытая посуда.

Старик повесил ружье над кроватью и кивнул головой на скамью:

— Садитесь! Вижу — устали…

Он говорил по-украински, они отвечали по-русски. Над этим не задумывались, — и той, и другой стороне скорей хотелось понять, с кем они имеют дело.

— Издалека? — спросил после короткого молчания хозяин.

— Издалека, — ответил Великанов. — В Тернополь пробираемся. Дорогу потеряли…

— Дорогу найти не трудно, она на своем месте, — философским тоном промолвил старик. — Откуда идете?

— Из Львова, — сказал Гарник, видя, что старик упорно смотрит на него и как бы от него ждет ответа.

— Ты — какой же нации, ежели не секрет?

Гарник решил солгать:

— Не разбери-поймешь, я и сам толком не знаю!.. Дед был из львовских армян, бабушка — болгарка, отец женился на русской. В паспорте я русским писался.

— Так!..

— А женат на украинке, — продолжал Гарник, одушевленный удачно складывающейся ложью. — Сын родится — кем его назовешь? Армянином?..

— Бывает, бывает! — согласился старик. — Вот и во мне, к примеру, тоже разная кровь течет. Прадед был из молдаван, — убил человека, убежал в эти края, а здесь на украинке женился. От них наш род и начинается…

Пока старик рассказывал об этом, облик его странно менялся — исчезли морщины на лице, глаза смотрели ласково, даже голос звучал мягче. Но, умолкнув, хозяин снова насупил густые брови и снова посуровел. Казалось, жили в нем два разных человека. Заметивший это, Великанов напряженно прислушивался к звукам, доносившимся из-за двери. Ему показалось, что старик занимает их разговорами, покуда не придут люди.

— Ты один тут живешь? — как бы невзначай спросил он.

— Почему один? — усмехнулся старик. — С деревьями живу. Тридцать шесть лет уже ухаживаю за ними… Была у меня старуха, да пошла в деревню поглядеть убитого брата, а вернулась, не прожила и десяти дней.

— Кто же убил ее брата? — поинтересовался Гарник.

— Ну, кто! Он был старшим в селе… как это? — председателем сельсовета. С приходом немцев не убежал. А человек в должности всегда врагов имеет, донесли на него, вот и… Война! Виноватых-невиноватых — всех уничтожают… Тут, километрах в трех, у меня целую семью елок скосили. А в чем они провинились? Перед кем?..

— Как это скосили? — удивился Великанов.

— Снарядами! Как еще? Сейчас иду в ту сторону, как на кладбище — сердце разрывается.

О старухе, о ее брате и о своих елках старик говорил, казалось, с одинаковой болью. Но в его голосе прорывались уже и гневные нотки.

Вдруг он встал и круто оборвал себя:

— Болтаю тут, а у вас, небось, животы подвело с голодухи?..

— Ах, мы и не спросили, как вас звать? — благодарно отозвался Великанов.

— Данилой меня зовут, Данилой Молдаванином. А батьку Владимиром величали.

Он нацедил в кружки молока.

— Пейте, пока есть. Было у меня две коровы — одну немцы увели, а второй на ухо клеймо наложили с номером и записали. Не спрячешь!..

— А немцы к вам сюда приходят? — спросил Гарник.

— Приходили. Пейте! Сейчас я меду принесу.

Он вышел в сени и вернулся с большой миской меда. Сказал, что раньше ульев было много, а сейчас осталось всего десятка два. В окно виднелись ульи, стоявшие под яблонями. Крыши их были покрыты оцинкованным железом, и казалось, что под окнами лежит большая шахматная доска.

— Урожай меда в этом году неплохой, да горький, — хмуро сказал Данило Владимирович, нарезая хлеб. — Дурной выпал год!.. А ведь я вас, ребята, издали заметил. Вижу, — прячутся какие-то…

И Великанов откровенно рассказал, как они издали пытались разгадать, — живет ли кто в избушке.

— Видим, что-то белеет. Думали — коза, а оказался кролик.

— Коза! — сердито проворчал старый лесник. — Разве можно держать тут козу? Знаешь ли ты, что такое коза? Коза — самый большой враг леса. Если я пущу в лес коз, они не оставят ни одного молодого деревца. Подсаживай, не подсаживай — не поможет. А ведь лес не только для нас с тобой. Мы умрем — придут другие пожить в этом мире. Да… Ну теперь расскажите-ка мне, что нового во Львове?

Великанов, макая куском хлеба в молоко, посмотрел на хозяина. Ему хотелось полностью открыться — сказать все, — кто они такие и куда идут. Но в прищуренном испытующем взгляде старика ничего разгадать было нельзя, и Великанов опустил глаза.

— Во Львове? Да как сказать?.. Много всего… Впрочем, мы многого не видели, оба в больнице лежали. Вышли оттуда — голодать пришлось. Тут я и вспомнил, что в Тернополе у меня тетушка живет…

— А похоже, ребята, что вы не из больницы, а из могилы сбежали…

Друзья мгновенно исподлобья глянули друг на друга. Слова «беглец», «бежать» настораживали их так же, как вора шаги хозяина.

Гарник торопливо переменил тему разговора:

— Много у вас тут зверя, охотиться можно? — спросил он.

— Охота? Раньше была охота. И птица водилась, и живность всякая. Война спугнула!..

В голосе старика опять прозвучала горечь.

Великанову захотелось как-то утешить его.

— Ничего, отец! Вернутся снова птицы.

Старика словно взорвало:

— Вернутся!.. Кому приносили вред бессловесные твари? Я своими глазами видел, как шальной пулей убило сороку-мать, а птенцы, едва покрытые пухом, пищали на земле… А однажды для чего-то бросили на лес бомбу. Я пошел туда, смотрю — в земле воронка, а около нее лиса со своими детенышами: выползли, нору у них разрушило. В другое время один человеческий запах прогнал бы зверя, а тут даже не шевельнулась, не захотела оставлять детенышей: сидит, смотрит на меня и словно все понимает. Иду я назад и думаю: за что же страдают бессловесные-то?

— А люди за что? — не удержался Гарник.

— Людям поделом! — строго взглянул на него лесник. — Они сами во всем виноваты. Они кровожаднее любого зверя. Сытно едят, в тепле живут, а зарятся на чужое добро. Раньше вот с луками да стрелами шли друг на друга, а теперь выдумали танки, орудия, бомбы. Довыдумывают до того, что и земля взорвется!.. Бог дал человеку разум и направил этот разум против него самого. Ну, и пусть уничтожают друг друга — чем меньше останется, тем лучше.

Не в состоянии понять смысл этой путаной философии, Гарник только пожал плечами. Ему не хотелось раздражать хозяина. Человек приютил их и накормил — это было для беглецов дороже всего. И подходящий ли сейчас момент доказывать старику, что войну начинают не все люди, а только те, которые хотят жить за счет чужого пота, чужой крови?..

Уже спускались сумерки. Беглецам хотелось посоветоваться потихоньку, как быть. Гарник считал, что оставаться у этого старика, с его странными взглядами на жизнь, на людей, на войну — дело рискованное. Сколько они беседовали за столом, а уяснить, на чьей же стороне старый лесник, так и не удалось.

Кажется, он не должен бы быть на стороне оккупантов: они убили шурина; жена тоже не вынесла смерти брата… Но что-то не заметно, чтобы старик был горячим защитником советской власти.

Надо было обо всем потолковать с Великановым.

Видя, что гости уже насытились, старик стал убирать со стола посуду.

— Рассказывают, — продолжал он все в том же духе философствовать, — рассказывают, что в прежнее время чума или, скажем, холера, уничтожали целые страны. Но болезнь косила людей, щадя природу. А теперь и люди гибнут и природа — вот как! Какое право имеет человек уничтожать то, чего не может создать?

— Человек теперь все может создать, — осторожно вставил Великанов.

Хозяин негодующе засмеялся, словно его душил кашель.

— А ну, попробуй!.. Попробуй! Создай муравья какого-нибудь или букашку. Вранье: человек может изобрести резиновую подошву, всякую там химию… машины… А на большее не способен, богом не дано!..

Старик раскашлялся и, кашляя, вышел на двор.

— Надо сматывать удочки, Ваня!

— Да… непонятный старик, — задумчиво сказал Великанов.

— Надо уходить! — твердил Гарник, косясь на дверь.

— Куда мы пойдем? Темно на дворе. Подожди…

Через некоторое время хозяин вернулся.

— Запер корову, — объяснил он.

— Волков боитесь? — спросил Гарник.

— Известно, — коровий ум. Пойдет дура да прямо в пасть…

И было непонятно, на чей ум намекает старик, чью пасть имеет в виду. Эти загадки стали раздражать Гарника. Он грубовато спросил:

— Сколько тут до ближайшей деревни?

— Больше десяти, если в сторону Тернополя пойдете. Да зачем спрашивать об этом? Я ведь не гоню — оставайтесь! Место, слава богу, хоть на полу да есть. А ночью все равно не выберетесь из лесу — проплутаете до утра.

В окна уже смотрелась ночь. Старик приготовил для беглецов постель: бросил на пол медвежью шкуру и старый тулуп.

Прежде чем лечь, он долго шептал перед иконой молитвы, потом пожелав ребятам доброй ночи, грузно опустился на заскрипевшую кровать.

В семье Гарника не было верующих, у Великанова тоже. Молитва старика произвела на них странное впечатление: чем-то древним, таинственным, темным повеяло в их души.

Оба долго не могли уснуть, хотя очень устали. Необычайная тишина царила в избе и за ее стенами; казалось, нигде во всем мире не могло быть такой мертвой тишины…

2

Гарник проснулся и первым делом посмотрел на кровать. Она была пуста. Куда хозяин мог пойти так рано? Видимо, выбрался из дома очень осторожно, чтобы не разбудить их. На всякий случай Гарник спал одетым. Поднявшись, он вышел во двор.

Старика не было и там. Маленький хлев был заперт. Гарник заметил журавель колодца за домом, обошел вокруг избушки: никого! И поспешно вернулся в комнату — разбудить Великанова.

— Вставай, Ваня! — испуганно тормошил он его. — Хозяина-то нет!..

Великанов сел, как пьяный.

— Бежать? Куда бежать? — пробормотал он.

— Хозяина, говорю, нет! Обошел кругом — нигде не видно.

Они вышли на крыльцо.

— Куда же он мог уйти? — ежась от утренней сырости, недоумевал и Великанов. — В лес? Что ему там делать?

— Идем, идем! — торопил Гарник. — Не нравится мне все это. Идем!..

— Нет, давай понаблюдаем издали, как вчера. В лесу нас не схватят. Если старик приведет кого, сразу же скроемся.

Но не успели они сделать несколько шагов, как услышали за спиной:

— Эй, куда же вы?

Это был старик, — он шел к ним с убитым зайцем в руках.

— Вот на ваше счастье!.. Тут на полянке я посеял немного капусты и свеклы. Дурачок повадился лазить в капусту — вот и попал в ловушку. Посмотрите, какой сытый!

Великанов взял зайца, подержал на весу и удивился:

— Да, тяжелая штука!..

Гарник смотрел в землю. Вот и понимай людей: вчера только старик ополчался против всего рода человеческого за то, что распугали «бессловесных», а сегодня сам ликует, что удалось поймать зайца.

— Как же ты не отпустил его, отец? — не удержался он. — Насколько я тебя вчера понял, зверь для тебя дороже человека.

— Во-первых, одного зверя подстрелить не грех. Это — моя доля. Ты, брат, молод еще, потом сам разберешься во всем этом. А во-вторых, заяц в лесу хорош, но и на столе, ежели с умением взяться за дело, не подведет. Пособите-ка мне!

Все занялись зайцем. Гарник помог старику ободрать шкурку, принес воды. Великанов затопил печку, перемыл посуду.

За работой старик заметно оживился.

— Глупая тварь заяц! — толковал он. — Или мало ему еды в лесу, что он на мою капусту позарился? На краденом свадьбу, как говорят, не сыграешь. Вот и пропал. Да… Вот так, ребята: когда бог посылает нам горе, чтобы мы не отчаялись, он же дает и маленькую радость. Разве этот заяц для вас, голодных, не божья милость?

Потом все сели за стол. Заяц был зажарен отлично, ели его с удовольствием. После завтрака старик предложил ребятам отдохнуть.

— А я пойду сено перетаскаю — накосил немного.

— Мы тебе поможем, — предложил Гарник. — А потом — дальше двинемся.

— Куда? Поживите у меня, успеете еще нашататься. Ваша дорога длинная, и поплутать еще придется, и поголодать тоже. Верно? Оставайтесь!.. Насчет помощи не возражаю, пойдем, помогите.

Втроем они отправились на лесную обширную полянку. На полянке сохла скошенная трава. Великанов и Гарник стали сгребать ее в копны, а старик связывал сено травяными жгутами.

Навалив на плечи по копешке, они потащили сено к домику. Около хлева Гарник заметил моток телефонного провода. И тут же вспомнил, как они вчера стояли возле немецкого телефонного кабеля.

— А это годится вместо веревки!

Сделав несколько «рейсов» от поляны к избушке, Гарник с Великановым предложили старику не трудиться — они вдвоем справятся. Старик остался на поляне.

— Ну как, Гарник? Не убежать ли нам сейчас? — благодушно посмеивался Великанов, согнувшись под тяжелой ношей. — Какой же ты паникер! Человек решил угостить нас, а ты — бежать! Или заячье мясо, поджаренное на топленом масле, нам вредит? Если вредит, то действительно, надо спасаться — ведь там еще половина осталась.

Гарник оправдывался:

— Но в самом деле, вчера старик показался мне очень странным человеком!..

Неудобно из-под обвисшей копешки смотреть на товарища. Великанов встряхнулся, пытаясь на ходу поправить ношу, но не получилось, — и продолжал идти бочком, чтобы видеть Гарника:

— А сегодня утром ты сам выглядел довольно странно. Нет, старик хоть и угрюм, но замечательный человек. По-моему, украинцы все таковы. Сначала кажутся замкнутыми, недоступными, зато как узнаешь — душу отдашь за них!.. Слышал, он сам предлагает остаться на несколько дней? Давай останемся, наберемся на дорогу сил. Еда у него есть, воздух тут целебный. Я буквально пьянею от этого воздуха…

Гарник был непрочь передохнуть в избушке старого лесника. Не прошло суток, как они обосновались здесь, а уже чувствовали себя поправившимися, окрепшими и с удовольствием теперь таскали душистое сено.

На следующий день они решили открыться старику, а тот, в свою очередь, откровенно заговорил с ними.

— Гитлер, ребята, сейчас охмелен своими успехами. Шутка ли, — почти вся Европа у него под каблуком. Но для России, пожалуй, его каблук окажется слишком мал. Фюрер шагает как герой, даже не смотрит себе под ноги. Потом, глядишь — бух! завязнет в болоте, а тут ему крышка!..

Впервые за эти дни старик обнажил желтоватые, как орех, зубы в ясной, молодой улыбке.

— Да! — вновь посерьезнев, добавил он. — Эта земля — наша, наши деды жили здесь. Хозяин здесь я, нет в этом лесу другого хозяина! И другим хозяевам не бывать!..

В этот день к леснику неожиданно зашел бродячий торговец-перекупщик за медом. Он принес соль, порох, мыло, нитки, иголки, пуговицы и разную галантерейную мелочь. Старик выменял у него ножик, ремень и коробку пороху. Торговец подозрительно посмотрел на сидевших за столом беглецов. Старый лесник представил их как своих знакомых.

— Идут в Тернополь, завернули ко мне. Ну и уговорил их помочь мне с сеном…

Купец ушел. Никто не придал значение этому посещению.

К ночи они вышли из дому. Старый Данило взял свою охотничью одностволку, опоясался патронташем, сунул за ремень топор. Каждый из них понимал, что дело, которое они затеяли, опасное и старались говорить о чем угодно, только не об этом.

Лесник занимал спутников всякими историями. Тут он когда-то видел медведицу с медвежатами, здесь встретил недавно лису, там согнал ворона, сидевшего на дохлом барсуке.

Он шел все время впереди, изредка останавливаясь, чтобы обратить внимание спутников на какую-нибудь лесную достопримечательность. Было уже совсем темно, когда они пришли к тому месту, где, по рассказам беглецов, немецкие солдаты тянули кабель. Вокруг стоял густой мрак, только на фоне усыпанного звездами неба вырисовывались острые вершины старых елей. Старику не надо было подсказывать. По самым приблизительным намекам он безошибочно определил направление. И вот все трое вышли на опушку леса, к линии. Данила похлопал ладонью по новенькому телефонному столбу.

— Вот он, голубчик! — посмеялся лесник. — Надо бы пилку, а то ведь, пожалуй, услышат нашу работу. Ну, да вряд ли посмеют они сунуться ночью в лес. Они днем только вояки.

Достав топор, старик нанес первый удар. Как струна загудел провод.

В темноте ночи, в лесной настороженной тишине, звон топора был слышен далеко. Эхо повторяло эти звуки.

— Вот, пусть знают! — приговаривал, учащая удары, старый Данила. Смутно белея в темноте, отваливалась щепа.

Он мстил. Мстил убийцам, мстил за шурина, за свою старуху, мстил тем, кто превратил его любимый лес в черное кладбище.

— Вот вам! Вот!..

Его хриплый голос, его гневная решительность ободряли Гарника и Великанова. Вдвоем они вряд ли решились бы нарушить ударами топора безмятежный сон ночного леса. Но старик был хозяином этих мест.

Через какое-то время он остановился, чтобы перевести дух. Подозрительный шорох раздался над самыми головами.

— Что это? — вздрогнул Гарник.

— Не бойся: это летучая мышь. Берите!

Топор перешел к Великанову. Затем к Гарнику. Наконец столб затрещал и медленно, будто нехотя повалился на землю. Провод оборвался. Все трое отправились к следующему столбу.

Опять топор переходил из рук в руки.

Когда и этот столб свалился, лесник вытер в темноте пот и сказал:

— Хватит двух. Смотаем провод — и айда!..

Они взяли моток и скрылись в лесной чащобе.

Лесник был радостно возбужден.

— Представляете, ребятки? — громко рассуждал он на весь лес. — Сидит сейчас Гитлер или другой какой фюрер за столом. Вылупил на трубку глаза, кричит, орет — все без толку… В чем дело? А это мы… Ха-ха!.

— Наверное, связисты уже вышли искать повреждение, — обронил Великанов.

— И пусть ищут! — довольно подхватил Гарник. — Если к каждой телефонной линии немцам придется ставить охрану, у них не хватит армии, чтоб воевать…

Спрятав в яме и завалив сучьем проволоку, они продолжали свой путь к избушке лесника.

А когда пришли, все трое были так утомлены, что сразу легли спать, пожелав друг другу спокойной ночи.

Ночь была спокойной. Спокойно прошел и следующий день. А утром третьего дня…

3

С той поры, как умерла жена, старый лесник плохо спал по ночам. Тяжелые мысли, чувство одиночества мучили его. Часто, проснувшись ни свет ни заря, он больше уже не мог заснуть — одевался, шел бродить по лесу или копался на огороде, а то и просто сидел без всякого дела на крыльце.

И в это роковое утро он проснулся рано, вышел из дома и, умывшись около колодца, пошел осматривать капканы.

Великанова и Гарника он не стал будить, решив приготовить им на дорогу какой-нибудь дичи.

Ночью выпала сильная роса. Внимание лесника привлек след зверя. На траве, омытой росой, трудно было определить, какой прошел зверь. Старик свернул с тропинки, надеясь найти отпечатки следов на земле.

Но там, где густые кроны деревьев не пропускали света, на земле, устланной хвоей, след совсем потерялся. Лесник присел на круглый пень, потом, отдохнув и покурив, снова зашагал к оставленной тропе.

Выйдя к большой поляне, старик издали заметил четырех человек. Они, без сомнения, пробирались к его дому. Трое были немцы, вооруженные автоматами, четвертый без оружия и в штатском — видимо, проводник.

Старик мгновенно оценил опасность. Но самообладание не покинуло его. Враги не могли его заметить: там, где он стоял, деревья росли густо. За их толстыми стволами он осторожно крался вперед, чтобы опередить немцев, потом побежал. Трудно было это ему: старческие ноги слушались плохо, дыхание спирало. Но он бежал, — бежал напролом, не обращая внимания на сучья, цеплявшиеся за одежду, на ветки, хлеставшие по глазам.

Задыхаясь, он подбежал к избушке и еще с крыльца выкрикнул:

— Ребятки, уходите!

Рванул дверь:

— Уходите скорей, ребята, — немцы!..

Гарник и Великанов, услышав слово «немцы», разом вскочили и, глянув на старика, сразу все поняли. Лицо его было бледно, грудь ходила ходуном, в седых волосах запутались листья. Было понятно, что ни одной минуты, даже секунды терять нельзя.

Старик распахнул окошко:

— Давайте сюда!

Гарник замедлил. Он подхватил было ружье старика и спросил:

— Сколько их?

— Брось ты! — скрипнул зубами тот. — Уходи, говорю, пока не поздно!..

Невозможно было не подчиниться его властному голосу.

Гарник бросил ружье на кровать и вслед за Великановым выпрыгнул в окно.

Старик невольно прикрыл глаза, ожидая услышать автоматную очередь. В окно он наблюдал за парнями.

Великанов перебегал от ствола к стволу, останавливался, оглядывался и бежал снова. Гарник не отставал от него. Наконец, беглецы скрылись в лесу. Старик обернулся, облегченно переведя дух, и увидев на кровати свое охотничье ружье, взял его и хотел повесить и тут услышал торопливые шаги:

— Хальт! Руки вверх!..

Стараясь казаться спокойным, он повернулся лицом к двери. На пороге стояли два человека: немец, направивший на старика дуло автомата, и другой — с острой, как у суслика, мордочкой, с усиками и длинным носом, — из местных жителей. Солдат крикнул по-немецки, а человек в гражданской одежде перевел:

— Подними руки, не то будет стрелять!..

Лесник медленно, с какой-то величавой торжественностью поднял свой широкие, огрубевшие от работы, узловатые руки.

— Выходи из хаты! — был следующий приказ.

Старик подчинился. За могучими стволами его старых друзей-дубов прятались два других автоматчика, державших избушку под прицелом. Солдаты о чем-то переговаривались между собой. Затем один из них подошел к леснику и, скрутив его руки за спину, связал их.

— Где советские солдаты?

— Какие солдаты? Я живу один, — ответил лесник, радуясь про себя, что парням удалось бежать.

— Врешь! У тебя были два партизана.

— Какие два партизана? — пожал плечами старик.

И тут он вспомнил подозрительный взгляд торговца. Вот в чем дело!..

— Не видел я никаких партизан, — насупил он брови. — У меня были двое, шли из Тернополя во Львов. Переночевали и отправились своей дорогой…

Немец обернулся к солдатам, отдал какое-то распоряжение.

Солдаты вошли в дом лесника. Вскоре оттуда послышался звон падающей посуды и стук передвигаемой мебели.

Вместе с солдатами ушел и переводчик. Оставшийся около старика немец, делая согнутым указательным пальцем характерное движение вверх, сказал:

— Ты есть партизан? Так? Так… капут!

Лесник с ненавистью посмотрел на него:

— Гад!

Солдат и переводчик с торжеством вынесли из дому две пары башмаков — Великанова и Гарника.

— Вот же их чоботы! Что ж ты врешь, дед, будто никого у тебя не было?

— Я не говорил, что не было. Да, были! Были и ушли.

— Убежали? — поправил переводчик.

— Ушли!

— А кто оборвал кабель?.

— Что такое кабель?

— Не прикидывайся дураком, дед!..

— Я живу в лесу. Какое мне дело до ваших кабелей? Плевать я хотел на твой кабель!..

Каждое его слово — старик говорил медленно — тотчас переводилось на немецкий. Солдаты злобно разглядывали лесника, перебрасываясь ехидными замечаниями.

Солдат, державший в руках башмаки, подошел ближе.

— Говори, где они?

— Иди ты!.. Ушли, говорю, вот и все!

Солдат размахнулся и ударил башмаками по лицу старика. Каблук рассек ему губу.

Лесник попытался что-то сказать и не смог — рот был полон крови. Едва ворочая языком, старик сплюнул и вместе с кровью выплюнул выбитый зуб.

— Где солдаты? — допытывался переводчик. Но немец махнул рукой:

— Повесить его!..

Он, по-видимому, торопился.

Один из солдат заметил у стены кусок провода, которым Великанов и Гарник пользовались вместо веревки при перетаскивании сена.

— Очень хорошо, — по-немецки сказал он. — Теперь будешь знать, что такое кабель!

Ухмыляясь, немец на глазах старого лесника сделал из проволоки петлю, решив что удобней будет завязать ее прямо на его шее. Накинув петлю, солдат деловито обошел его, чтобы сделать сзади узел.

Они стояли под дубом. Толстая ветвь горизонтально тянулась прямо к домику. Солдат перекинул через нее провод, ловко поймал его и оглянулся на старшего, ожидая знака.

Старый лесник стоял недвижимо, как этот дуб. Казалось, он относился ко всему, что собирались с ним сделать, с полным безразличием. Он молчал. Но в его голубых, глубоко запавших глазах пылала ненависть. Перед ними был его дом, в котором он прожил десятки лет, слушая по ночам, как шумит лес. Заботе о лесе он отдал всю свою жизнь, охраняя этот лес, который украшает его Украину, как цветник украшает двор дома. Никогда не мог предположить он, что откуда-то придут сюда вооруженные люди и его самого поставят под виселицу. Нет, такое даже не снилось ему… Но кольцо проволоки касалось горла, и холод железа свидетельствовал о том, что это не бред, не ночной кошмар, что вокруг него не какие-то чудовища с неопределенными очертаниями, а люди. Они разговаривали с ним, входили в его дом, выходили, потом обмотали вокруг шеи какую-то проволоку… Шутят они, что ли?..

— Говори, говори, говори!..

Что ему говорить?

— Сейчас ты будешь повешен. За тобой — последнее слово. Ну?

Лает на него этот человек с лицом суслика, а старик не может понять его. Он мысленно прощается со своим домом, с лесом… И в этот последний миг очень знакомый, родной теплый звук возвращает его к жизни.

В хлеву мычит корова. Это его корова. Как случилось, что он забыл выпустить ее на пастбище?

— Сознавайся, старый хрыч! — продолжает орать человек с мордой суслика. — Слышишь, последнее даем слово!..

И тут старик полностью очнулся. Все теперь понимает он, все!

— Последнее слово? — спрашивает он задумчиво. — Корову выпустить бы надо… голодная…

Немец смотрит на переводчика. Тот переводит последние слова старика. Немец взвизгивает. Этот старикашка еще осмеливается смеяться над ними? Вешайте!..

Проволока врезалась в горло. Ноги старика оторвались от земли, мучительно изогнулось крепкое, кряжистое тело, вздрогнуло раз, другой… Старый лесник висел с упавшей на грудь головой и глаза его продолжали смотреть на палачей с немым укором и немой просьбой: — выпустить его корову…

А потом убийцы вынесли из его дома все, что имело хоть какую-нибудь ценность, и бросили под дубом. Старший ударом каблука разбил хлебное блюдо, красиво вырезанное из бука, и на одном из обломков химическим карандашом вывел: «Partisan». То же самое по-русски написал переводчик и эту надпись прикрепили на груди повешенного. Затем солдаты вывели из хлева корову с теленком. На теленка сразу набросились и, прижав к земле, ножом отрезали голову и начали свежевать. В завершение своих подвигов немцы принесли к порогу несколько охапок сена, подпалив его зажигалкой. Сено задымилось. Мелькнуло пламя. Огненные языки лизнули косяк, взметнулись по нему вверх, поползли к крыше. Через некоторое время пылал весь дом.

Дом пылал, а его хозяин, старый украинец, молча покачивался на суку с застывшим на лице выражением безмерного изумления.

…Поздно вечером два человека осторожно вышли из леса. Они часто останавливались, прислушивались и снова пробирались вперед по опушке.

— Слушай, Ваня, тебе не кажется, что мы опять заблудились?

— Нет, не кажется, — сказал Великанов, опершись о ствол согнутой сосны. — Дорогу я запомнил. Тут недалеко. Только вот засады боюсь. Подстрелят еще сволочи…

— Давай подождем, пока стемнеет. Ночью в лесу нас не возьмешь. Сядем!

Сели.

— Должно быть, они подожгли дом старика, — снова заговорил Гарник. — Большой дым валил.

— Кто знает… А может, лес где-нибудь горел?

— И старика, наверное, увели…

— Кто знает!..

— У тебя ноги не мерзнут? Надо было хоть ботинки взять.

— Да… И хлеба не захватили… Одним словом, влипли мы с тобой, Гарник. Глупая штука получилась. А ведь можно было бы предугадать — выдал нас, конечно, тот торгаш. Я по глазам почуял — предатель. Пойдем, что ли?

— Ну, не спеши, Иван, еще светло.

— Если совсем стемнеет, заблудимся в лесу. Вставай-ка!..

Они двинулись дальше по краю глухой дубовой рощи, куда и днем едва проникал свет. Как и раньше, Великанов впереди, а Гарник, опираясь на дубинку, — следом.

И вдруг прямо перед ними два испуганных голоса заорали враз:

— Хальт, хальт!..

Брызнула автоматная очередь. Пули просвистели совсем близко. При вспышках огня, вылетающего из дула, Гарник разглядел близко от себя человека.

Повинуясь инстинктивному чувству самозащиты, он, не долго думая, прыгнул вперед и палкой изо всех сил ударил его по голове. И в следующий миг, схватив за горло, крикнул:

— Души их, Ваня!

Великанов бросился на соседнего автоматчика.

В стороне, в каких-нибудь пятидесяти шагах от них, трещали выстрелы.

— Вз! Вз! Вз! — впивались в стволы пули над самыми головами беглецов.

Гарнику удалось вырвать автомат у солдата, на которого он насел. Последний удар он нанес врагу прикладом. Отскочив за дерево, он нашарил спусковой крючок, нажал. Пули попали в ствол дерева напротив: полетели щепки.

— Души, Ваня! — в самозабвении кричал Гарник, выпуская короткие очереди.

Великанов обеими руками держался за автомат немца, пытаясь вырвать оружие. Немец боролся со всем остервенением. Они сплелись в один клубок, катавшийся на земле прямо под ногами Гарника. Немец брал верх, — Гарник увидел Великанова, опрокинутого навзничь.

Гарник приставил дуло автомата к плечу немца и выстрелил. Солдат, охнув, осел и выпустил из рук автомат.

Выстрелы с той стороны поляны не прекращались. Пули летели высоко, срубая сучья, автоматчики стреляли наугад.

Великанов с Гарником отползли назад, в чащу.

Вдвоем они открыли ответный огонь.

Выстрелы слышались все дальше. Видимо, враг отходил, выпуская для храбрости диск за диском в лесную тьму. Решив поберечь заряды, беглецы перестали стрелять.

Великанов обыскал убитого немца. Вытащил из карманов фонарик, часы, два кольца, завернутых в бумагу, финский нож, письма, коробку сигарет, деньги. Решили обшарить и другого мертвеца. У него Великанов обнаружил тот самый нож с перламутровой рукояткой, который лесник выменял у торговца.

— Надо снять с них башмаки, — сказал Великанов.

Он снял ботинки с убитого врага и примерил:

— Ничего, сойдет!.. Вот тебе другая пара…

— Кажется я ранен, Ваня! — вдруг проговорил Гарник.

— Как?! И только сейчас заметил?

— Да. Пощупай-ка руку.

Великанов коснулся руки товарища — она была в крови.

— Надо, брат, перевязать.

Он снял рубаху и отрезал ножом лоскут.

— Рана сквозная. Кость не задета?

— Не знаю. Больно.

Усевшись на корточки, Великанов перевязал руку Гарника, помог надеть пиджак.

— Кость цела, Гарник, — утешил он, — иначе сразу почувствовал бы. Знаешь, у старика на полке была аптечка, я видел. Думаю, что нам надо дойти туда. Сейчас у нас есть оружие, можем обороняться, не так страшно.

Они повернули назад и пошли украдкой, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Когда подошли к знакомой полянке, пахнуло гарью. Там, где стоял дом старого лесника, смутно белела во тьме одна печь. На пепелище кой-где вспыхивали искры, курились столбики дыма.

— Сожгли!.. — мрачно проговорил Великанов.

Гарник огляделся:

— Колодец-то уцелел, Ваня. Ужасно хочется пить! Они подошли к колодцу, нашли ведро, достали воды. Было ясно, что людей поблизости нет. Никто не стрелял, никто не окликнул беглецов.

— А что это на дереве? — в испуге отшатнулся вдруг Гарник. — Смотри, Ваня!

Великанов подошел, вгляделся:

— Это он, наш старик. Ах, негодяи!..

— Изверги! Будьте вы прокляты!

Молча постояли они перед черным силуэтом висевшего тела.

— Я сниму старика, — сказал Великанов. — Надо будет похоронить его. Как ты думаешь, Гарник?

— Не успеем, пора уходить: скоро начнет светать. Давай снимем.

Великанов подошел к повешенному, нащупал узел петли и развязал его. Тело старика грузно опустилось на землю.

— Придется оставить так. Придут люди, захоронят…

Не оглядываясь, они скрылись в лесу.

Глава пятая

1

Трудно себе представить самочувствие Оника, до утра просидевшего чуть ли не на мине. Неосторожно двинешь ногой, и тут же взлетишь на воздух! Да хорошо еще, если сразу конец. Может случиться так, что действительно — и кусков не соберешь. А вдруг оторвет руку или ногу, станешь инвалидом на всю жизнь?..

Однажды председатель соседнего колхоза приехал в гости к отцу Оника. Они были старые друзья и при встрече не упускали возможности кутнуть, вспомнить прошлое, похвалиться успехами, посоветоваться друг с другом о делах. Оник, тогда еще подросток, выскочив во двор, залюбовался скакуном дядюшки Зулумата. Это был местный, молодой, резвый скакун шоколадной масти. В любое мгновение, казалось, он готов был сорваться с места и без отдыха скакать по горам.

И Оник не устоял перед соблазном. Отвязав коня, он прыгнул в седло, но конь рванулся и он оказался на крупе. Держась одной рукой за поводья, другой за седло, Оник пытался задержать коня. Но на крупе мчавшегося скакуна невозможно было удержаться долго… Люди кричали вслед ему: «Поводья, поводья натягивай»! Он натягивал узду изо всех сил, и наконец, рванул ее так, что конь, дернувшись вбок, сразу остановился.

Оник не мог удержаться. Хорошо, что он не ударился о камни головой. Но резкая боль сразу же пронзила левую руку.

На следующий день он не в силах был пошевелить даже пальцем. Сельский фельдшер ничего не смог сделать. Тогда решили обратиться к дядюшке Мисаку, прославленному на всю округу костоправу, который лечил и людей и скотину.

Дядюшка Мисак с полчаса мучал Оника, поднимая и опуская больную руку, потом так дернул ее, что у пациента из глаз посыпались искры. После этого левая рука не действовала около месяца…

Да, Оник теперь понимал, что значит остаться без руки или без ноги. Потому он остерегался пошевелиться: сидел скорчившись под столбом, на котором висело зловещее предупреждение.

Хоть бы скорей рассветало. Тогда будет яснее, что надо предпринимать. Чтобы скоротать время, Оник пытался задремать. Но задремать на земле, начиненной минами, — это тебе не на перине заснуть. А глаза так и слипаются! Голова тотчас начинает клониться вниз — вот-вот свалишься, и кто поручится, что не на мину?..

Да, надо набраться терпения. И Оник ждал до тех пор, пока горизонт не начал медленно светлеть, а ужасное и таинственное, что окружало, не превратилось в самую обыкновенную поляну. Метрах в ста налево торчал второй столб, на котором тоже была приклеена маленькая дощечка. Надпись издали Оник разглядеть не мог, Оставалось одно: пройти по поляне, по невидимым минам, как по канату над пропастью. На всякий случай Оник разулся и, изучая взглядом каждый сантиметр земли в том месте, куда собирался поставить ногу, двинулся на цыпочках вперед.

Столб уже остался далеко позади. Вряд ли кому было нужно заминировать такое пространство. Правда, Оник продвигался вперед очень медленно. И неудивительно, что до перелеска он пробирался целых два часа. Вдруг, когда юн уже считал себя вне опасности, что-то болезненно кольнуло ногу. «Вот оно! — пронеслось в голове, — сейчас…» Казалось, через мгновение должен был грохнуть взрыв. Скованный страхом, Оник стоял на одной ноге.

Взрыва не случилось, да и быть не могло, потому что наш герой наступил не на мину, а на обыкновенную дикую пчелу. Сообразив это и не сразу придя в себя, он сел и стал осматривать ужаленное место. Жало вытащить не удалось, и нога стала опухать. Ботинок, оказалось, невозможно надеть. Оник продолжал идти босиком. Вдруг послышался собачий лай, и три здоровенных пса выскочили навстречу ему из-за деревьев. Он тотчас же сел, зная, что сидящего человека собаки не трогают.

На собачий лай вышли две женщины. Одна из них — молодая, с длинными черными косами — отогнала псов.

— Стукнули бы их палкой, что ж вы сидите?.. Здравствуйте!..

— Здравствуйте, сестричка, — обрадовался Оник. — Я не думал, что тут люди живут. Ночью шел и заблудился.

— Ой, да где тут заблудиться-то? Шли бы до нас — дорога прямая.

— Я не знал дороги.

— Да тут рядом, идемте!

Они свернули в лес, и Оник увидел неподалеку от опушки несколько хат. Пока они шли, женщина все время отгоняла собак, готовых наброситься на Оника. Навстречу вышли еще три женщины.

— Что ж вы, — чоботы через плечо, а ходите босый? — певуче спросила одна из них.

— Пчела ужалила ногу…

Он пошевелил распухшими пальцами. Женщины весело засмеялись. Молодая с косами пригласила его в свою хату, накормила. За столом Оник едва сидел, глаза так и закатывались. Хозяйка заметила это и предложила ему прилечь на тахту. После треволнений минувшей ночи теплая украинская хата казалась раем. И как добра хозяйка! Словно родного сына приняла. Да, много хороших людей на свете, много! Он даже не сказал хозяйке, кто он и откуда. Она все поняла сама:

— Проклятые, как там мучают вас! — сочувственно произнесла женщина. — Ну, я пойду, а ты спи!

Она вернулась к полудню. Вместе с нею в хату вошли несколько односельчанок. Началась простая беседа по душам. Женщины расспрашивали о жизни пленных в лагере.

Оник рассказывал, ничего не скрывая, и видел, как улыбки на лицах слушательниц сменились выражением настоящего ужаса.

Между тем надо было готовиться в путь. Близился вечер. Оник снова мог заблудиться и попасть в переплет не лучше вчерашнего.

— Ничего, мы вас проводим, — успокоила одна из слушательниц. Четверо женщин вышли вместе с ним за околицу и провожали километра три.

— Кончится война — заходьте до нас, будем рады!.. Оник поблагодарил женщин, низко поклонился всем и зашагал по дороге. На повороте он оглянулся. Четыре украинки стояли на месте и смотрели ему вслед.

После этого судьба еще раз улыбнулась Онику.

В Тернополе у него не было знакомых, поэтому он не задерживался в городе. Еще засветло он вышел за город, чтобы поискать ночлега в одном из ближайших сел. В деревне он чувствовал себя спокойнее, чем в городе: там сразу увидишь, есть ли немцы и как живется людям. Городского жителя не так-то легко раскусить. Иной в приличном костюме, в шляпе и с галстуком, а за душой ни гроша. Вот и проси у такого помощи. Крестьянин — другое дело: как бы трудно ни было, у него найдется кусок хлеба и картошка. А хотя бы одна картофелина и то спасение для голодающего человека.

Нет, лучше уйти из города! Вон идет патруль. Он может остановить, потребовать документы. Ну, предположим, сказать, что пришел из деревни, пропуска не имеет. Но ведь так не отпустят — пойдут расспросы: почему не знаешь украинского, какой национальности и тому подобное.

Задумчивый и озабоченный, Оник шагал по дороге, не зная куда она приведет его. Навстречу попался худощавый, лет шестидесяти человек. Оник пригляделся к нему и осторожно спросил:

— Куда ведет эта дорога?

— А тебе куда надо?

— В Чертково.

— Так это совсем в другую сторону! Ты, видимо, не здешний, друг?

— Да… я из-под Харькова. Перед самой войной поехал во Львов, там заболел и застрял. Эх, черт побери! Значит, я возвращаюсь туда, откуда только что вырвался. В Черткове у меня живет тетушка, хочу повидать ее. Зашел в город… купить что-нибудь, да ничего не нашел…

— Я вижу, — очень устал?

— Д-да…

— Эх, парень!.. Пойдем-ка ко мне, отдохнешь немного. Дом — вон он, отсюда видно.

Этот разговор со случайным встречным как-то сразу произвел хорошее впечатление. Оник, не колеблясь, последовал за ним. Около дома их встретила жена старика. Они жили вдвоем.

— Ты, парень, как вижу, идешь из плена? — прямо спросил хозяин, усадив Оника и пристально глядя ему в глаза.

Тон, которым был задан вопрос, и умный, проницательный взгляд заставили Оника быть откровенным.

— Бежал из плена, — признался он.

— Не армянин ли, случайно?

— Да, родом из Армении.

— Был у меня знакомый армянин, портной во Львове. Золотой человек, душа-парень!..

Старик задумался, потом сказал жене:

— Угости нас чем-нибудь. Да на дорогу яиц свари.

Скоро на столе шипела яичница.

Жена тут же завернула в тряпочку два десятка яиц, положила туда сухарей и пакетик с солью.

— Дорога, парень, долгая, пока доберешься до тетки, наголодаешься. Бери!

Трогательная забота этих чужих людей чуть не до слез взволновала Оника. Он переводил благодарный взгляд с хозяина на его жену и только смог сказать:

— Как же мне вас отблагодарить?!

Сунув узелок ему в руки, хозяин проговорил:

— Если в Черткове задержишься, сообщи о себе. Да, вот еще что… Сейчас здесь преследуют евреев, убивают. А ты немного похож на еврея. Возьми-ка этот образок богоматери, мало ли что — при случае покажи да поцелуй: я, мол, православный…

— Поможет ли? Ну, да все равно, дайте. Большое вам спасибо!

— Фамилию мою возьми — Глущенко. Тоже на всякий случай. А если будет в чем нужда, пиши, не стесняйся. Кто знает, — быть может, смогу помочь.

— И без того не знаю, как вас благодарить…

— Ну, зачем много говорить о том! Ты не виноват, что люди дошли до этого. Коли можем помочь — почему не помочь?..

Горячо попрощавшись с добрыми стариками, Оник продолжал свой путь. Шел, повторяя про себя: «Вот это люди! Да, вот это люди!..»

По дороге он догнал молодую женщину. Она шла, согнувшись под тяжестью мешков и узлов, и даже не могла вытереть пот, струившийся по ее лицу из-под светлых растрепанных волос.

— Куда идете, сестрица? — осведомился общительный Оник.

— В Яблоневку, — тяжело дыша от напряжения, ответила женщина.

— Это вот та — ближняя деревня?

— Нет, следующая.

— Издалека, должно быть?

— Издалека, из Львова. До Тернополя ехали на машине, а тут — никакого транспорта. Приходится на себе тащить.

— Можно я вам помогу?.. Дайте вот тот узел, побольше.

— Вот спасибо! — обрадовалась женщина. — Возьмите, — тут одеяло, оно не тяжелое, только нести неудобно.

Оник взвалил узел на плечо, и они вместе вошли в село.

Около крайней избы стояли две женщины. Видимо, они стучались в закрытые ворота. У каждой в руках было по свертку.

В воротах появился офицер. Оглядев женщин, он разрешил им войти во двор. Но заметив Оника, закричал:

— Эй, эй! Ком хер!..

Оник передал узел женщине:

— Ну, счастливо тебе, сестрица! А меня немец требует…

— Ой, мама! Да за что же это?..

Оник подошел к офицеру, тот указал рукою на ворота. Зашли в хату. Офицер спросил о чем-то по-немецки.

— Не бачу, — пожал плечами Оник.

Немец выхватил из его рук узелок, подошел к окну, развязал:

— О, яйки!

Он бережно выложил на стол два десятка яиц, а соль и сухари снова завязал в узелок и сунул в руки Онику. Должно быть, в уплату за яйца вручил несколько сигарет и сказал:

— Форт!

Это означало: можешь идти!

На земле бывают большие и маленькие несчастья; теперь для Оника самой большой бедой было бы, если фашист не сказал ему это «форт». Конечно, гитлеровец мог, оставив узелок в покое, вежливо предложить: «Посиди-ка здесь, мне необходимо поговорить с тобой». Э, ясно, какой разговор мог быть между ними!..

Хорошо, что пришлось отделаться только испугом. Все-таки после этого случая Онику не захотелось оставаться в селе. Опыт показывал, что там, где стояли немцы, лучше не задерживаться: жители боялись принимать незнакомых людей, над головой у всех постоянно раскачивалась петля. Нужно идти. Сухари есть, соль есть.

Когда он шел с узлом женщины на плече, был расчет, что его примут или за брата или за мужа ее и не остановят. Женщина была украинкой. Если бы и задержали, она заговорила бы на своем языке, выручила бы. Но офицер подозвал почему-то именно его.

Стараясь держаться как можно незаметнее, Оник вышел из села. И вдруг снова увидел эту женщину. Как бы ожидая его, она сидела на обочине дороги перед открытой корзиной и подкреплялась. Заметив Оника, радостно замахала рукой:

— Выпустили? Ох, как я напугалась за вас! Уж очень злым показался он.

— Доводилось видеть более злых, чем этот, — усмехнулся Оник, усаживаясь рядом с женщиной. — Кое-что да оставил мне.

Он развязал платок, где были сухари и соль.

— А что у вас было?

— Два десятка яиц.

— Ну, не огорчайтесь — яички я запасла. Возьмите, очень прошу! Ведь скоро буду дома. Эти консервы тоже берите…

Женщина радушно угощала всем, что у нее было. И среди разговора вдруг протянула Онику руку:

— Давайте познакомимся: меня зовут Галина.

— А меня — Оник.

— Оник? Запомню. Я хорошо запоминаю имена. Когда учительницей работала во Львове, так в своем классе не только всех учеников, но и родителей знала по именам. А класс не маленький был. Что теперь? Закрыли школу, здание забрали под казарму. Когда встречала кого-нибудь из своих ребят на улице, готова была расплакаться. И они плачут… А что я могла поделать? Дрожала всякий день: вот придут, вот схватят… Муж мой в армию ушел, могли узнать. Ну, я и решила уехать к матери. Там мне никто ничего не скажет.

— А я был в вашей Яблоневке. До войны…

— Правда? В таком случае вам надо снова побывать там, погостить у нас.

— С удовольствием! Только долго оставаться не могу: у меня назначена встреча с товарищами в другом месте.

— Ну, хоть отдохните с дороги денек-другой.

Была уже ночь, когда они добрались до железнодорожного полустанка. В темноте белело что-то похожее на торговую палатку. Постучали в дверь. Женский голос испуганно спросил изнутри:

— Кто там?

Они переглянулись, и по безмолвному уговору, ответила Галина:

— Двое прохожих! Не пустите ли переночевать?..

Женщина забормотала что-то про себя, потом сказала:

— Не знаю, — что вы за люди?

Но поговорив с Галиной, она в конце концов смягчилась. Однако в дом впустила только учительницу:

— Ах, с вами мужчина? Нельзя! Пускай переспит на дворе.

Галина попробовала уговорить ее:

— Ведь холодно на дворе, замерзнет.

Женщина не слушала.

— Ну, — мужчина не замерзнет!..

Галина отдала Онику узел с одеялом:

— Что делать? Как-нибудь переспите тут…

— Ничего, — отозвался Оник. — Я ее понимаю: сейчас война, любому встречному нельзя доверять. Пересплю и на дворе — это не так плохо, бывало хуже. Я тут под окнами устроюсь.

Оник улегся на завалинке, накрылся одеялом и вскоре заснул.

Рано утром они снова пустились в дорогу и к полудню пришли в Яблоневку.

Вероятно, Онику жилось бы неплохо у матери Галины, но он вскоре понял, что ему небезопасно оставаться в деревне. Его тут многие знали. До войны, когда их воинская часть стояла неподалеку, Оник частенько бывал по делам в Яблоневке и сдружился со многими ребятишками. Иногда, на досуге, он выстраивал их в шеренгу и проводил «учения»: «Ha-лево! На-пра-во! Шагом марш!..» — Ребятишки в селе хорошо знали «дядю Оника». Всякий раз, когда он появлялся, молодые его друзья кричали еще издалека: «Дядя командир, дядя Оник пришел!..» Напрасно рассчитывал Оник, что его — заросшего бородой и в штатском платье — не узнают. Его узнали сразу.

Когда он шел с Галиной по улице, один из ребятишек, вглядевшись, радостно заорал:

— Дядя командир, дядя Оник!..

Ноги Оника приросли к земле. Он похолодел: на середине улицы в толпе женщин стоял немецкий солдат, Услышал или нет? Видимо, услышал: повернулся, взглянул на Оника и — продолжал разговор с женщинами.

Галина шепотом спросила:

— Разве вы командир?

Не успел он ответить, как другой мальчишка завопил еще громче:

— Дядя командир!..

Казалось, для детей ничего не изменилось в этом мире.

— Надо уходить, Галя, — сказал Оник. — Перейдем на другую улицу.

Прямо от ее родных он отправился в Чертково. Он шел и думал, что и там ему будет, пожалуй, не лучше. Здесь на каждом шагу его подстерегают всякие беды, гонения и преследования. Кусок хлеба он, без сомнения, получит везде, но съесть его, не оглядываясь, — вряд ли сможет.

2

Михаил Вербицкий — украинец с польской фамилией до войны работал слесарем в небольшой местной мастерской. Заболев грудной жабой, он оставил работу и жил в Черткове полусельской, полугородской жизнью. У него были две коровы, свинья, куры и приусадебный участок, который обрабатывали они вдвоем с женой.

До войны Оник часто бывал в доме этого человека, сблизился с его семьей.

Война грянула, как гром среди ясного неба. Полк, стоявший в Черткове, получил приказ и той же ночью отправился на фронт. Вместе с полком ушел и Оник.

Вербицкий с женой не раз вспоминали своего армянского приятеля: где-то он, что с ним? И вот, однажды вечером, когда они сидели за ужином, в окно постучали. Вербицкий, открыв дверь, остолбенел:

— Каким чудом, Оник?.. Добро пожаловать, заходи!

Оник подробно рассказал друзьям обо всем, что с ним приключилось.

— Ну, что ж, — заканчивая разговор, сказал Вербицкий, — живи у нас, покуда придут твои товарищи, там подумаем.

Два дня Оник никуда не выходил. Он пытался заняться работой по дому, но все-таки время ползло необычайно медленно. Видя, что Вербицкий сам пасет на выгоне своих коров, Оник решил заменить его в этом деле. Вербицкий не возражал.

На следующий день, рано утром, Оник с пастушьей палкой в руке погнал коров в поле. «Стадо» было невелико; пасти двух медлительных, послушных коров не представляло трудностей. Оник больше лежал в траве, глядя в небо и предаваясь воспоминаниям.

Их полк квартировал в Черткове довольно долгое время. Много раз они участвовали в маневрах на этих полях. Почти с каждым кусточком, с каждым камнем тут у Оника были связаны воспоминания. Не здесь ли вот он садился, когда слышалось:

— Закуривай!

Сколько бывало шуток, смеха, веселья в живописных солдатских группах! После занятий они с песнями возвращались в город. Навстречу выбегали мальчишки и девчонки, семенили рядом, махая руками.

Шагал в строю со всеми боец Оник Джирагян, армянин. Он был счастлив. В превосходную часть попал! Сколько замечательных друзей приобрел! Частенько во время занятий по физкультуре или стрельбе товарищи подзадоривали его:

— Ну, Армения, покажи себя! Ты у нас одна, брат!..

Оник старался быть передовым солдатом. Его фотография вместе со снимками лучших бойцов части висела в «Красном уголке». Оника любили все — и солдаты и начальство. Уже через год он был командиром отделения. Находясь в плену, Оник никому не говорил о своем звании. Но было время, когда он с начищенными до блеска сапогами в залихватски посаженной пилотке, с сержантскими нашивками на плечах, расхаживал по этому городу, довольный собою, своим званием и внимательно лукавыми взглядами девушек…

За несколько дней до рокового воскресения они еще были на маневрах: отмахав тридцать-сорок километров, рыли окопы, нападали на «врага» или оборонялись от него.

В маневрах участвовали все виды войск — артиллерия, воздушные и танковые силы, кавалерия и пехота. Земля содрогалась от залпов гаубиц, противотанковых и зенитных орудий, от грохота тяжелых моторов и лязганья гусениц. Бойцы, скрываясь в чаще леса, с интересом следили за картинами воздушного боя, «Вражеские» бомбардировщики пытались «бомбить» наши позиции. По ним ожесточенно палили зенитные батареи. Снаряды рвались вокруг бомбардировщиков. Дым висел в небе, как голубые парашюты. В бой вступили истребители. Они делали в воздухе самые сложные фигуры, кувыркались, ложились то на правое, то на левое крыло, или Как соколы, завидевшие дичь, стремительно скользили вниз.

Все это была лишь безопасная игра. Но наблюдатели и участники ясно представляли, какой ужасной должна оказаться война в действительности.

Двадцать второго июня, когда Оник сидел в лесу с товарищами, на высоте пролетел самолет, непохожий на наши.

— Ребята, взгляните, это не наш. Куда, интересно, летит? Не начинается ли в самом деле война?

Слова Оника услышал командир батальона.

— Ну что ты, в самом деле, Джирагян! Войну без нас не начнут!

А через несколько часов в небе снова показались такие же самолеты. Навстречу им поднялись наши советские истребители. Маневры перешли в настоящую войну — сначала в воздухе, потом и на земле. Дивизия заняла боевые позиции. Командиры инструктировали своих солдат, проверяли количество боеприпасов, состояние укреплений.

Всем прочли приказ Верховного командования о вероломном нападении врага. Задача была ясна: защищать каждую пядь родной земли.

Первый бой произошел на этих позициях. Враг бросил на дивизию громадные силы. Танки сплошной стальной лавиной двигались на советские окопы, стремясь прорвать линию обороны, но встретили упорное сопротивление. Бойцы стояли насмерть. Приказ об отходе пришел только через два дня.

Тяжелое было времячко. Из одного места солдат перебрасывали в другое и, не дав даже отдохнуть, направляли дальше. У какой-то речушки они опять рыли окопы и противотанковые рвы, снова закрепились. В первом бою погибло много людей. Рядом с Оником был убит Иванов, комвзвода. Он успел сказать». «Мне худо, ребята, командиром взвода назначаю старшего сержанта Джирагяна»… Это были его последние слова.

После боя Оник собрал взвод. Пятнадцать человек выбыло. Среди оставшихся в строю были и легко раненные.

Вторая встреча с врагом была еще ужасней и кровопролитней. Они напрасно ждали врага на тех позициях, которые укрепляли. Немцы атаковали линию обороны соседней части, углубились в тыл и отрезали дивизию. Выход был один — прорваться.

Командование дивизии всячески старалось нащупать слабые звенья в железной цепи, сомкнувшейся вокруг нее. Но это не удавалось. Опьяненный первыми победами, противник не хотел задерживать свои штурмовые отряды на уничтожении отдельных группировок Советской Армии. Штурмовщики рвались вперед, рассчитывая окончательно отрезать окруженные дивизии, лишить их возможности снабжения. Часто бывало так, что на оккупированной противником территории в одном и том же направлении двигались и фашистские войска и наши уцелевшие части, которым приходилось все время держать в боевой готовности и фланги и тыл.

Однажды разведка обнаружила, что параллельно с дивизией продвигается взвод вражеской моторизованной пехоты. Оник решился на смелую операцию.

— Уничтожим фашистов, ребята, — предложил он товарищам.

— Нас мало, — возразил кто-то из бойцов. — Надо попросить помощи, а тогда уж и…

— Какой еще помощи? — отрезал Оник. — Тут все решает внезапность. Оседлаем дорогу и забросаем их гранатами. Я пошел вперед, ты, Мухин, ударь с хвоста, а вы бейте по центру колонны. Поняли?

Запасшись связками гранат, они залегли по обе стороны дороги, на которой вот-вот должны были показаться вражеские мотоциклисты. Через несколько мгновений огненный удар опрокинул первые мотоциклы. В ту же минуту прогремел взрыв за поворотом, в хвосте колонны. На дороге поднялась паника. Мотоциклисты, налетая друг на друга, валились в кучу, рычали невыключенные моторы. Немцы истошно кричали, а со стороны не смолкали выстрелы: хладнокровно, на выбор целились разведчики Джирагяна. Некоторые из вражеских солдат залегли и начали отстреливаться наудачу, не видя противника.

Лесная дорога была узкой. Опомнившись, часть мотоциклистов попыталась прорваться назад, — машины сгрудились на обочине. Один из бойцов бросил туда противотанковую гранату. Уцелевшие фашисты, оставив машины, бросились в лес. Пятеро из них тут же свалились под пулями. Двоих в этом бою прикончил Оник. Он впервые ударил штыком человека и долго потом не мог избавиться от неприятного, тяжелого ощущения.

На выстрелы подоспело еще одно подразделение, после этого бой не продолжался и десяти минут. Тридцать два трупа остались на дороге. Сдались четверо раненых, среди них был младший лейтенант. Он осознал свое положение только тогда, когда машинально протянул Онику парабеллум. Его привели в штаб.

Ночью пришел приказ: атаковать позиции противника между двумя населенными пунктами, создать Прорыв и выйти из окружения.

Начались яростные бои. Враг ввел в действие минометы, артиллерию, танки. Командование дивизии поставило на карту все. Однако уже оставалось мало боеприпасов, поэтому стремились завязать штыковые бои. Командиры батарей получили распоряжение: бить по танкам и по артиллерийским точкам, представляющим особую опасность, только прямой наводкой. Минометчики должны были прикрывать пехоту, врывающуюся во вражеские ряды.

Бой шел по трем направлениям: с фронта и на обоих флангах.

Оник со своим взводом был по-прежнему на левом фланге. Враг уже дважды атаковал этот фланг. Пехота, следовавшая за танками, подошла к нашим позициям, но, не выдержав штыкового боя, отступила.

Во время вторичной атаки Оник почувствовал тупой удар в спину. Он хотел повернуться, но в глазах у него потемнело, он зашатался, попятился и вниз головой рухнул в глубокую воронку.

Трудно было сказать, сколько времени лежал он без сознания. В себя Оник пришел только на рассвете и почувствовал, что придавлен чем-то тяжелым. На нем лежали два сцепившихся трупа. Вылезая из-под мертвецов, Оник узнал в одном из них Мухина, бойца из его взвода, хорошего своего друга. В остекленевших глазах Мухина застыло страдание. Другой был в немецкой форме.

Оник выполз из воронки и его тут же заметили немецкие солдаты, обходившие поле боя.

— А, рус! Хэндэ хох! — раздался лающий окрик.

Невдалеке стояла кучка пленных. Оника, грубо подталкивая, повели и присоединили к ним…

Так начались кошмарные дни его плена.

Сейчас, лежа среди хорошо знакомого поля, Оник невольно перебирал в памяти все эти события. Кто из товарищей остался в живых, кто погиб? Обо всем этом можно будет узнать только тогда, когда Оник перейдет через фронт и разыщет свою дивизию.

Но почему не появляются Великанов и Гарник? Неужели они пойманы и снова отправлены в концлагерь? Или расстреляны?.. Хорошо, если бы они благополучно добрались. Ведь можно при желании найти здесь какую-нибудь работу, которая помогла бы им подкрепиться, встать на ноги, чтобы затем тронуться дальше.

Впрочем, вскоре Оник убедился, что его пастушеские занятия не сулят ему покоя. Его опять опознали ребятишки.

Каждый вечер, когда он гнал коров домой, они гурьбой бежали за ним и кричали:

— Дядя Оник стал пастухом!..

— Дядя Оник, ты изменщик, да?

В городе были немцы. Рано или поздно они обязательно заинтересуются им. Пожалуй, нужно искать другую работу.

— Плохи дела мои, Михаил Павлович, — признался он Вербицкому. — Опять не дают покою чертенята: бегают за мной, кричат. Боюсь, как бы не попасть из-за них в руки немцам.

Вербицкий погладил лысину. Потом махнул рукой:

— Оставайся дома — другую работу подыщем. Здесь, в городе, немцы организовали нечто вроде городской управы, Там работает одна дама, Наталья Леухавецкая, жена бывшего белогвардейского офицера. Когда-то ее называли «мадам Пилсудская»» уж больно она расхваливала его. А сейчас стала рьяной помощницей фюрера, — «новый порядок» пропагандирует. Занимается же она так называемой «помощью бедным и несчастным», устраивает на работу. Обратись-ка к ней!..

— А она не начнет допытываться, кто я да что я?

В голубых глазах Вербицкого засветилась презрительная усмешка.

— Скажу тебе, дорогой, — она пуста, как гнилой орех. У нее ума не хватит заинтересоваться твоим прошлым по-настоящему. Это не ее дело. Ну, а если спросит — наплети с три короба: то-се, пятое-десятое… Потерял семью, остался совсем один. К одиноким мужчинам она, Говорят, питает особую симпатию, в особенности, если они молоды и симпатичны, — вроде тебя…

Оник чертил пальцем по столу, обдумывая, не опасно ли это предложение. Поразмыслив, он вскинул голову:

— Эх, будь что будет. Пойду!

3

На следующий день Оник встал немного позже обыкновенного, побрился, позавтракал и вышел из дому. Ему было нетрудно отыскать то здание, где помещалась городская управа. Гораздо трудней оказалось войти в него.

В жизни Оник имел дело только с советскими учреждениями. В своем сельсовете он бывал на собраниях, случалось, играл там с товарищами в домино или шахматы, запросто беседовал с председателем Сааком Манвеляном. Саак не очень был перегружен, зачастую ему было даже нечего делать. Заходил Оник по разным делам в учреждения Ленинакана и Еревана, зная чем каждое из них занимается, кто руководитель, выбран он или назначен.

Учреждение, куда он должен был попасть теперь, ему было совершенно не знакомо. Что это такое «городская управа?». Сидящие там люди, в том числе и «мадам фюрерша», назначены врагом. Враг не назначил бы их без особого отбора. Несомненно, выбрали и назначили туда только предателей.

Он, боец Советской Армии Джирагян, идет просить помощи у врагов!.. Не смахивает ли это на предательство? Зачем он торчит здесь, почему не шагает к линии фронта, которая удаляется все дальше?..

Вербицкий все его отговаривал: «Эй, пропадешь ни за что! Поживи, наберись сил, а там и товарищи подойдут. Один, — как ты дойдешь до фронта? На каждом шагу будешь натыкаться на немцев. Схватят тебя, будут докрашивать, потребуют документы… А документов нет! Становись к стенке!..»

Свою задержку здесь Оник оправдывал именно этим. Да, надо подождать ребят. Вербицкий добрый человек, помог ему на первых порах. Он вовсе не обязан был это делать, да и возможности у него не велики. У него тоже не было хлеба, оба с женой жили на молочных продуктах, на картошке. Долго ли может Оник сидеть у него на шее? А если найдет работу и будет иметь свой кусок, перестанет чувствовать себя обузой. Ведь не заставит же «мадам фюрерша» стать предателем. Сам фюрер не сумел бы добиться этого. Предателем не мог стать ленинаканец Оник!..

Тем не менее, отыскав здание управы, Оник долгое время колебался, — войти или нет? Загадочными казались и окна этого здания и люди, подходившие к двери.

Чтобы не обратить на себя внимания, он все-таки вошел.

Поднялся на второй этаж, где по обе стороны длинного коридора желтели закрытые двери.

Посетителей было мало. Рыжая с бледным лицом женщина в широкополой шляпе, стуча палкой, шла навстречу Онику, сопровождаемая каким-то стариком.

— …Они должны возвратить! — кричала она. — Это мое имение было! Мое! У меня сохранились бумаги, заверенные нотариусом…

Другая женщина, чуть не плача, подбежала к этому старику:

— Меня гонят с квартиры — за что? Двадцать лет была уборщицей в этой школе, никто ничего не говорил. А тут пришли солдаты, и меня выселяют.

Старик терпеливо выслушал ее и кончиком трости показал на одну из дверей.

— Идите вот туда.

Выслушав Оника, он показал на другую дверь.

Оник постучал.

— Пожалуйста, — послышался женский голос.

В просторном кабинете сидели две женщины. Одна из них — пышнотелая, лет пятидесяти, розоволицая — напоминала квашню с хорошо подошедшим тестом. На шее висело литовское ожерелье из янтарных бус. Под батистовой кофточкой просвечивала белая, словно напудренная, грудь. Голые мясистые руки, полное лицо с обвисшим подбородком, крупные губы и мочки ушей, на которых висели серьги, похожие на церковные колокола. В грубом, сытом взгляде дамы сквозило самодовольное выражение попранной и теперь («Ах, я в это верила, я всегда верила!»), наконец, восстановленной гордости.

Оник слышал, как она говорила женщине, стоявшей около стола:

— Что ж, принеси, принеси! Вечером я буду дома, принеси туда…

По всему было видно, что сидящая за столом и есть та самая «мадам Пилсудская», или, как ее теперь называли, «мадам фюрерша».

— Слушаю, пан!.. — сказала она, отпустив посетительницу.

Оник не знал, как обратиться к ней. Из головы вдруг вылетели имя и фамилия этой женщины. В памяти стояло только: «мадам фюрерша»… Поэтому он был вынужден начать разговор, никак не называя ее.

— Я прошу вас помочь мне, — выговорил он не без усилий. — Здесь, в Черткове, у меня была любимая девушка. Я хотел жениться на ней и остаться тут навсегда. Люди здешние мне нравились: добрые, веселые, в беде друг другу помогают. Ну, вот, — пришел. А невесты-то и нет. Убежала моя бесценная с советскими войсками!.. Ну, да жив буду — найду другую. Девушек на наш век хватит.

Тут «мадам фюрерша» так улыбнулась, словно сама была девушкой и сразу взяла наставительный тон.

— Вы правы! Но надо иметь терпение. Сразу нельзя. Надо посмотреть, выбрать…

— Да, да, — соглашался Оник. — Но вся беда в том, что я оказался здесь один-одинешенек — без друзей, без родных, крова нет, работы не имею. Не скрою от вас — я привык хорошо жить. Отец мой был ювелиром. Ну, и сами понимаете… Не подыщете ли вы мне работу, чтобы, по крайней мере, хоть не умереть с голоду?

— А на какую работу вы хотели бы поступить?

— На какую придется.

— Мы открываем столовую для бедных. Там нужен повар. Как вы на это дело смотрите?

— Согласен! — поспешно отозвался Оник. — В армии я был поваром…

— Чудесно. Завтра же явитесь по этому адресу и приступите к работе, — «мадам фюрерша» черкнула на клочке бумаги несколько слов и протянула Онику, Потом добавила: — Приступайте! Надеюсь, мы еще увидимся. Я время от времени буду заходить в столовую.

— Премного вам благодарен!

Оник закрыл за собой дверь и торопливо вышел на улицу. Он был и доволен и недоволен. По старой привычке он тотчас начал разговор с собой: «Ну, что ж мы, так сказать, теперь имеем? Все шло, как по маслу. Она, видимо, во всем мне поверила. «Любимая девушка»!.. Она могла бы спросить: кто эта любимая девушка? Так нет! В бабушки мне годится, а тоже глазки строит!.. «Нам нужен повар». — «Согласен». А ты знаешь, как готовят хотя бы суп из чечевицы, приятель? Завтра перед тобой выложат крупу, свеклу, картофель, репу, еще что-нибудь. Это, конечно, неплохо: ешь сколько душа пожелает. Но ведь нужно знать, сколько кладут в суп крупы, соли, перцу, луку, гороха. Ведь это, как-никак, столовая: первое, второе, третье. Конечно, хороший повар из сухарей котлеты приготовить сумеет. А что ты будешь делать, приятель? Ты же понимаешь, что с этим делом тебе не справиться? Попросил бы другую работу. «Мадам фюрерша», как видно, была в добром настроении, придумала бы что-нибудь. Тьфу, сам на свою голову накликал беду!..»

Придя домой, Оник поделился своими опасениями с Вербицким.

— Ничего, — подбодрил тот, — выучишься! Суп сварить не велика мудрость. Ну, не выйдет сначала, так ведь и у настоящего повара раз на раз не приходится. Да это не ресторан первого разряда, пятнадцать-двадцать блюд готовить не придется. «Мадам фюрерша» сколько бы не пускала пыль в глаза, а будет выдавать голодным по тарелке борща, — вот и все. Но работать в столовой хорошо: на кухне немногие тебя будут видеть и голодным сидеть не придется. Клава, объясни-ка ему, как готовить борщ.

В этот вечер Оник впервые прошел необходимые уроки поварской грамоты.

4

Рано на следующий день Оник явился по данному адресу. Его встретила заспанная уборщица:

— И что тебе ночью не спится? Обеды не скоро будут давать. У нас к тому же повара еще нет.

— Я и есть повар, тетушка, — представился Оник.

— Ах, вы повар! Ну, тогда проходите, — уборщица сразу сменила тон. — А я-то думала… Тут, знаете, уже Приходят разные голодные: спрашивают, когда начнут давать обеды. А откуда мне знать? Сама сижу голодом. Что дают по карточке? Кошке брось — и та обидится. А ведь у меня четверо ребят, все есть просят.

И хоть в помещении никого не было, Оник снизил голос до шепота:

— Ничего, начнем с вами работать — будет легче. Станете мне помогать. Я буду готовить, а вы мне подскажите, как нужно, как тут у вас любят. Я вам буду очень признателен.

— С удовольствием! В свое время я замечательные варила обеды… Бывало, на праздник, такое сготовлю — даже муж ахал: «Ну, Поля!»… И гости сидят за столом, не нахвалятся: «Ну, Поля!»… Во всем свои секреты есть. Вы, как повар, сами знаете.

— Ну, да, — важно кивнул головой Оник. — Знающий повар из проса сделает плов.

— А что такое плов?

— Э, — загадочно вздохнул Оник. — Плов! Это отличное блюдо. Подают его только в ресторанах первого разряда. А кюфта-бозбаш, люля-кебаб, хаш?

— Не знаю, не едала таких кушаний, — призналась женщина.

— А ведь это не все. Есть еще сациви, хариса, танов…

Оник перечислил названия известных ему армянских, азербайджанских, грузинских блюд. И спросил:

— А что готовят в ваших местах? Очевидно, котлеты, антрекот, бифштекс, лангет?..

Уборщица почтительно слушала его. Кажется, она решила, что этот молодой повар один из самых понимающих и самых лучших поваров на свете. И ей, конечно, Льстило, что повар, знающий столько редких блюд, обращается к ней за помощью в деле приготовления простого борща.

Вскоре в столовую пришли еще две женщины. Одна из них — пожилая, бледная, понурая. Другая помоложе — высокого роста, красивая, с добрым улыбающимся лицом. Оник подумал, что это заведующая столовой, однако оказалось, что она (звали ее Марией Андреевной) будет его помощницей-поварихой.

На всякий случай он решил раскрыться перед этой симпатичной женщиной: «не сегодня-завтра она все равно поймет, какой я повар. Лучше, если я предупрежу ее».

Улучив удобную минутку, он изложил Марье Андреевне ту же самую историю насчет «любимой девушки», что рассказывал и «мадам фюрерше», а затем добавил:

— Я соврал ей: я никогда не был поваром. Но мне нужно жить. Что бы я стал делать, отказавшись от этой работы? Так что на работе не вы будете моим помощником, а я вашим… Что скажете, то и буду делать.

Марья Андреевна сочувственно выслушала его рассказ и успокоила:

— Ничего, как-нибудь устроимся. Готовить я умею. А коли вам жить негде — могу уступить вам одну из своих комнат. Мы живем вдвоем — я и дочь, — места хватит.

Это было как нельзя более кстати. На улице, где жил Вербицкий, Оника уже опознали многие. А Марья Андреевна жила в том конце города, где он не бывал и не имел знакомых. Все складывалось очень удачно.

Жаль, что фронт отходил от Черткова все дальше. По городу был пущен слух, будто уже захвачена Москва. На юге вражеские войска тоже будто бы продвигались вперед — к Кавказу. Хоть бы появились Великанов и Гарник, было бы с кем посоветоваться. А вдруг они совсем не придут? Неужели ему сидеть тут, в Черткове, и ждать, когда кончится война? Оник верил, что рано или поздно она окончится победой Советского Союза. Вернется он домой, там его спросят: «Где был и что ты делал в эти годы, Оник?..» «Ничего не делал, сидел в Черткове…» «Так не лучше ли было тебе надеть юбку и сидеть дома?..» Как можно после этого смотреть в глаза землякам? Нет, надо собраться с силами и продвигаться Вперед, поближе к фронту!..

Это было его заветным желанием. Но, увы! Будущее готовило ему совсем иной путь. Тяжкий путь!..

Но лучше не забегать вперед.

А пока Оник нашел такое место, где он действительно мог поправиться.

В тот же день он перебрался к Марье Андреевне. Та познакомила его с двадцатилетней дочкой — Стефой, очень похожей на мать.

Стефа работала в городской типографии, где в это время, кроме приказов немецкого коменданта и хлебных карточек, ничего не печатали.

Вечером, закончив разговор с квартирантом, Стефа взялась за учебник немецкого языка.

— Пойду, позаймусь немного…

— Можно и мне с вами, Стефа? Я когда-то изучал этот язык в школе, да все позабыл: не думал, что пригодится. Вот уже несколько раз сталкивался с немцами, а сказать ничего не могу.

— Хорошо, — согласилась Стефа, — вдвоем будет легче заниматься.

Так вокруг Оника создалась совершенно новая атмосфера. Он с интересом относился к любой работе, — что бы ему ни поручали, делал хорошо. И скоро выяснилось, что варить обед вовсе не такое уж сложное дело. Через несколько дней какая-то старуха, получавшая обед по списку, сказала уборщице:

— Вчера обед был очень вкусный.

— А как же! — похвалилась та. — У нас повар опытный: такие блюда умеет готовить, о каких я в жизни не слыхала.

Оник слышал этот разговор.

В тот день, раздавая обед, он налил в котелок уборщицы целых семь порций супа.

— Пусть детишки поправляются, — пошутил он.

— Дай тебе бог здоровья!..

Оник выглянул в окошечко, через которое отпускал обед, и вздохнул: «Как она обрадовалась! До чего же изголодался народ!»…

Работая целыми днями на кухне, Оник был связан с миром только этим маленьким окошечком, через которое ему были видны одни руки подходивших людей. Скоро, однако, Оник убедился, что и это окошечко не столь невелико, чтобы можно было отгородиться от людей.

Прошла примерно неделя после того, как он устроился на кухне. И вдруг однажды незнакомый парень вызвал его на двор. Без всяких предисловий и предосторожностей он заявил:

— Слушай… я голоден! Обеды выдают по списку, а я не могу… нельзя мне в него записываться. Я слышал, что ты парень свой. Помоги! Жена лежит больная, голодная… Оник ни о чем не спросил его.

— Приходи через час, — сказал он. — Котелок захвати.

Через час, наливая ему обед, Оник заметил, как жадно глаза парня провожали поварешку, нырявшую в котел. Парень убежал, даже забыв поблагодарить. На следующий день он опять подошел к окошечку.

— Спасибо, друг, выручил нас. Четыре дня во рту крошки не было, а суп у тебя — прямо-таки волшебный: жена сегодня встала, повеселела сразу…

— Почему вы не работаете?

— Это легко сказать… Ты кто по национальности?

— Армянин.

— Из наших?

— Да.

— Так и думал. Видишь ли, я живу здесь нелегально, поэтому боюсь проситься на работу.

— Живешь нелегально, а мне — первому встречному — доверяешь сказать об этом? — заметил Оник.

— Человека видно сразу. К тому же я навел справки: мне одна женщина говорила, что ты служил в дивизии, которая здесь стояла, сержантом был. Наверное, тоже из плена бежал? Молчу, молчу!.. Я пробирался к нашим, да голод остановил. А потом жена отыскалась — не могу бросить ее одну. Помоги, друг, встану на ноги — постараюсь тебя отблагодарить.

— Приходи каждый день за обедом. Только не очень о себе и обо мне рассказывай. Вот тебе — подкрепись, потом обо всем поговорим. Как тебя звать-то?

— Дмитрием. Спасибо, друг!

А через три дня Дмитрий, просунув голову в оконце, прошептал:

— Тут ожидает тебя твой товарищ.

Оник опустил поварешку в котел. Он не верил своим глазам: перед ним стоял Великанов.

— Это ты, Иван?

— Я, как видишь!

Оник выбежал во двор и друзья до хруста в костях стиснули друг друга в объятьях.

— Если б ты знал, как я ждал вас! А где Гарник, где Гарник?

— Гарник здесь. С ним кое-что приключилось… Рука ранена.

— Э! Где? Когда? Как?

— Подрались с немцами.

Великанов с улыбкой поглядывал на передник и на белый колпак Оника.

— А тебя и не узнаешь.

— Еще бы! Шеф-повар. По старой дружбе, так и быть, налью тарелку хорошего борща… Да, а где же все-таки Гарник?

— Гарник у нас, — вмешался Дмитрий. — Я его не взял: рука на повязке, в городе могут обратить внимание.

— В таком случае, Дмитрий, прежде всего отнеси ему поесть.

Дмитрий ушел. А Оник провел Великанова в соседнюю с кухней комнату, где работала Марья Андреевна.

— Познакомьтесь, Марья Андреевна, — мой товарищ, почти брат. В лагере каждым сухарем делились. Дайте-ка нам по тарелке борща — я поем за компанию, чтобы ему веселей было.

— Сию минутку, — с готовностью отозвалась Марья Андреевна. — Она пошла на кухню и вернулась с двумя тарелками борща.

— Кушайте на здоровье. Сейчас принесу хлеба.

— Как вижу, тебе тут неплохо живется, Оник. И как ты сумел устроиться — не пойму.

— А почему я вас звал сюда? Говорил же: знакомых имею. Не имей сто рублей, имей сто друзей — знаешь?.. Ты ешь, ведь рассказывать много придется. Как вы нашли этого Дмитрия?

— Это он нас нашел. Подошел, говорит: «Вижу, нездешние, ребята, не могу ли чем помочь?»… И мы видим, парень неплохой, разговорились с ним. Так и узнали о тебе.

— Эх, Иван, я голову потерял от радости. Поверишь ли, первый раз с аппетитом ем. А до этого поднесу, бывало, кусок ко рту — не идет, сразу о вас вспомню: где-то они, бедняги? Сыты ли?

Марья Андреевна, выглянув из-за перегородки, спросила:

— Может быть, соус подать, Оник?

— А как же, Марья Андреевна! В порядочных столовых всегда за первым идет второе (и, конечно, под соусом), потом третье, четвертое. Но, учитывая военные условия, отложим это до какого-нибудь… э-э… другого раза. И… вот еще что, Марья Андреевна: товарищ мой не один, есть еще парень… Мы сможем разместить их у соседей?

— Почему бы нет? Мои соседки примут твоих друзей. Вечером я подыщу для них квартиры.

— Слышишь, Иван? А пока Гарника приведешь к нам. Дмитрий знает наш дом.

Марья Андреевна ушла.

— Рана тяжелая? — спросил Оник.

— Видимо, да. В лесу мы схватились с немцами.

— Здесь у меня есть знакомый врач, покажем ему. Ничего! Какое-то время поживем здесь как… как в санатории. И благодарите господа бога, что Оник, как говорят, был в армии поваром…

5

Марья Андреевна ушла домой пораньше.

Около типографии она встретила дочь. Стефа спросила тревожно:

— А где Оник?

— Оник? Где же ему быть? На работе!.. А зачем он тебе?

Девушка не ответила. Мать остановилась.

— Посмотри-ка мне в глаза. Вот так! Ты от меня что-то скрываешь?

Стефа опустила голову.

— Ну, говори!

— Мама… — волнуясь и краснея, начала Стефа. Осеклась, помолчала и вдруг выпалила: просто, мама, мне нравится Оник!

— Вот как!.. Сегодня же предложу ему уйти из нашего дома.

Стефа явно испугалась.

— Нет, нет, не делай этого! — воскликнула она. — Он ведь ничего не знает, ничего!..

Стефа чуть не заплакала.

И мать сдалась.

— Ну, ладно, доченька. Я пошутила. Оник и мне нравится. Он славный парень, но… Но сейчас война. Никто не знает, что случится с нами завтра. Если бы он встретился тебе в мирное время…

— Ой, мама, да при чем тут война? Ведь он уже отвоевал свое.

— Ну, не знаю, не знаю!.. А в общем, конечно… да… Сейчас я тебя познакомлю с его товарищами. Они у нас.

— А где же он?

— Не беспокойся, скоро придет: меню составляет на завтра.

До самого дома они не обмолвились больше ни словом, — дочь была занята своими мыслями, мать своими.

Великанов и Гарник сидели за столом. Завидев хозяйку, Великанов поднялся.

— Явились незваные гости… Уж извините!

Марья Андреевна спрятала в шкаф принесенный с собой сверток и сказала многозначительно:

— Незваные гости и у нас, и у вас одни… А вы свой! Моя дочь, познакомьтесь!

Стефа пожала гостям руку.

— Что у вас? — удивленно посмотрела она на перевязанную руку Гарника. — Вы ранены?

— Нет! Нарыв. — Гарник криво усмехнулся.

Разговор налаживался не сразу.

Но вот через некоторое время с шумом заявился Оник. Первым делом обнял Гарника:

— Родной! Дружище! Наконец-то!..

— Тише ты, — упирался здоровой рукой Гарник. — Нарыв у меня…

— Нарыв?

Великанов усиленно подмигивал ему:

— Ну да, чирей. По-научному — карбункул…

— Хватит валять дурака, ребята. От кого таитесь? Марья Андреевна мне все равно, что мать, а Стефа… — он хотел сказать — сестра, но осекся, — Стефа тихонько потянула его за рукав: мол, не надо, не говори об этом.

Должно быть, все поняли их смущение и замолчали. Стефа густо покраснела и, пробормотав что-то, выбежала из комнаты.

— А где Дмитрий? — торопливо меняя тему разговора, спросил Оник.

— Говорит, кто-то обещал устроить его на водочный завод, — пошел за результатами.

— Ждал я вас, хлопцы, ох как ждал!.. А линия фронта уходит все дальше и дальше. Здесь уже распространяют слухи, будто Москву скоро возьмут. Ликуют, мерзавцы. Я все думаю, какую бы им свинью подложить…

Оник помолчал.

— Вот Стефа работает в типографии. Связаться бы через нее с рабочими да листовку отпечатать. Так надо написать, чтоб народ хоть приободрить, что ли. Да и партизаны тут есть, только бы связаться с ними. Вот, два дня назад на окраине города подорвался на мине грузовик, — девять фашистов отправились в рай. В одном доме, где фрицы живут, вдруг вспыхнул пожар, — причину так и не могли выяснить. А около вокзала какой-то неизвестный выстрелил в офицера, уложил на месте. Ясно, что это действуют партизаны.

Пришла Марья Андреевна.

— А я уже нашла вам квартиры. Очень хорошие люди, примут вас как родных.

— Видите? — восторженно вскочил Оник. — Я же говорил — будете жить, как в санатории. Прекрасные тут в Черткове люди! Начнем хотя бы с нашей Марьи Андреевны. Пусть все женщины в мире будут такими, как она, — умирать не захочется.

— Ах, Оник, — вздохнула Марья Андреевна, — женщины все одинаковы. Женщины — это сестры, жены, матери. Если б послушали женщин, не было бы таких войн, как эта. Никакая мать не согласится потерять своих детей — ни немка, ни русская, ни украинка…

Когда прозвучало это священное слово «мать», исхудалые, огрубевшие от лишений лица парней посветлели. Может быть, в эту минуту каждый из них вспомнил свою — далекую, далекую мать, ее тихий голос, теплые, ласковые руки и глаза — разные в горе, в радости, в гневе — но все же одинаково родные, самые дорогие глаза. Нечаянно Марья Андреевна разбудила в этих юношах потускневшие на трудных дорогах, казалось даже умершие чувства. И они как бы возвращались к жизни, эти беглецы. После всех перенесенных ими смертельных опасностей, лишений и тревог судьба привела их под этот кров, где можно было поправиться, отдохнуть, набраться сил.

Никто из них не забывал, что они в тылу врага. Они готовы были смело смотреть в лицо опасностям, которые подкарауливали их впереди, по пути к фронту. Никто из троих не замышлял отступить. Лишь там, за этой огненной чертой, была настоящая жизнь — так они считали. Здесь, в немецком тылу, она теряла для них свой смысл.

Оник поднялся с места.

— Что ж, пойдем, Гарник! Надо показать тебя врачу.

Когда они вышли, Оник рассказал, как познакомился с доктором Харченко.

— Странный человек! Перед домом у него такой цветник, где найдешь любые цветы. Он выписывает семена из Америки и Европы… Говорят, перед приходом немцев ему предложили эвакуироваться, так нет — отказался; «Цветы не могу оставить без присмотру». Каков? И остался. Как-то у меня начались боли в желудке, — посоветовали пойти к нему на дом. Я и начал расхваливать его цветник. А Харченко посмотрел на меня и спрашивает: «Ты армянин?» «Да, — говорю, — только как вы это узнали, ведь я не похож на армянина». А он: есть у вас очень известный профессор Мелик-Шахназарьян, — я учился с ним. У него был такой же акцент. Как-то он прислал мне семена ваших цветов — я посадил, но они не взошли». Конечно, я ему тут же пообещал, как только кончится война, прислать семена самых лучших наших цветов. Обрадовался старик!..

Оник замедлил шаг. По другой стороне улицы шел гитлеровский офицер, ведя на поводу овчарку. На плечах его сверкали капитанские погоны. Офицер был высокого роста, широкоплечий, — на его одутловатой физиономии Застыло высокомерие. Такой же высокомерной казалась и его собака, похожая на волка. Высунув красный язык, она вышагивала, презрительно поглядывая по сторонам.

Чтобы не столкнуться с этой чисто немецкой парой на перекрестке, Гарник и Оник остановились. В это время Через улицу переходил юноша — бледный, с красивыми чертами лица, с черной копной волос. На рукаве у него была повязка, которую были обязаны носить все проживающие в городе евреи.

Юноша поднял на собаку и на ее хозяина печальный робкий взгляд. Фашист поймал этот взгляд, остановился и поманил юношу. Пальцем он показал на сверток у него под мышкой.

Тот что-то пробормотал. Офицер, видимо, не удовлетворился ответом. Он потребовал раскрыть сверток. Молодой еврей еще крепче прижал к себе сверток, с ужасом поглядывая на собаку и ее хозяина.

Капитан нагнулся, неторопливо отстегнул ошейник и тут же пустил собаку на еврея. Овчарка молча метнулась на парня. Послышались отчаянные крики. Сквозь вопли можно было разобрать:

— Это мой хлеб, это мой хлеб!..

Несчастный на вытянутых руках поднял сверток над головой, думая, что собака хочет отнять хлеб. Овчарка вцепилась клыками в плечо юноши, рвала на нем пиджак и рубашку.

Две женщины, шедшие следом за парнем, шарахнулись назад. Остановились и другие прохожие, издали страшливо наблюдая за происходящим.

От боли в плече парень опустил руку, а другой продолжал поддерживать сверток. Собака вцепилась ему в локоть, и сверток упал. Овчарка ухватила парня за ворот. Еврей, продолжая кричать на всю улицу, пытался взять собаку за глотку, но пальцы скользнули по гладкой, холеной шерсти и сорвались. Овчарка сделала круг и одним прыжком опрокинула парня: клыки вонзились ему в шею.

Юноша скрючился, но овчарка бросалась на него, кусала подбородок, щеки.

Кровь текла по лицу, по шее, по спине и даже, казалось, лилась из глаз.

— Ведь загрызет! — сквозь зубы процедил Гарник.

Была минута, когда он, казалось, готов был кинуться на помощь парню, но Оник ухватил его за рукав:

— Рехнулся, что ли? И на тебя натравит.

Пожилая женщина издали начала кричать:

— Господин офицер, пожалейте его! Пожалейте, господин офицер!..

Фашист словно оглох. Лицо его побагровело, он возбужденно дышал и все время подбадривал своего взбесившегося пса. Поединок между жалким, хилым юношей и раскормленным, с тугими мышцами зверем продолжался. Но исход был уже ясен. Юноша не мог долго выдержать. Еще прыжок — и, потеряв равновесие, еврей упал на мостовую, обхватив руками окровавленную голову.

А собака все еще продолжала терзать его. Она рвала в лоскуты его брюки, — обнажились голые ноги.

Шум на перекрестке усилился, из толпы слышались возмущенные возгласы, всхлипывания.

Зрелище ужасало, оно вызывало яростный гнев. Под клыками разъяренной собаки погибал человек, на котором не было никакой вины, который не сделал и не думал сделать немцу ничего плохого. Он нес драгоценный кусок хлеба, он защищал его, как мог, — до последней минуты не выпуская свертка из рук. Он был так тщедушен, так бледен… Надо было помочь ему, спасти его. Но это значило заранее быть готовым выдержать такую же схватку с овчаркой к удовольствию фашиста. Оник сказал:

— Пойдем, Гарник!..

— Подожди… Ах, подлец, негодяй! Ах, мерзавец!..

Лежавшему в луже крови парню теперь было все безразлично: он потерял сознание.

Тогда офицер свистнул собаку, повязал ошейник и неторопливо удалился, даже не оглянувшись на затравленную жертву.

Когда он скрылся за углом, люди со всех сторон бросились к распростертому телу.

— За что? — спрашивали все друг друга, спрашивали очнувшегося парня.

Тот сидел с окровавленным лицом и озирался вокруг, не отвечая на вопросы. Говорить он не мог.

— Пойдем, Гарник!..

Они продолжали свой путь. Оба молчали, потрясенные разыгравшимся на их глазах зрелищем.

— Одного не пойму, — сказал наконец Гарник. — Неужели этому типу доставляет удовольствие мучить человека?

— Видимо, так, — хмуро ответил Оник. — В древнем Риме — помнишь историю? — рабов выгоняли на арену и заставляли вступать в схватку со львами или бешеными быками. Гитлер возрождает эти нравы. Подлые люди!..

— Ох, и поплатятся они за все это! Такое не забывают!

Вскоре они постучались в дверь Харченко. Им открыла девушка.

— Передайте доктору, что его хочет видеть парень из Армении, — сказал Оник.

Девушка вернулась и провела их в приемную.

— Подождите тут, он скоро придет.

Но ждать пришлось довольно долго.

Наконец Харченко явился. Поглядывая поверх очков на Оника и Гарника, он спросил сухо:

— Чем могу служить?

Но его прервал шум, послышавшийся на улице. Доктор, беспокойно насторожившись, бросился к окну. В дверь заглянула все та же девушка.

— Там, доктор, привели еврея. Собака его искусала. Говорят, немец натравил.

— Как? Что? — вдруг рассвирепел Харченко. — Нет, нет! В городе есть врачи-евреи, пусть ведут к ним.

— Парень весь в крови…

— Я сказал — пусть ведут к ним! — резко возвысил голос доктор. И повернулся к сидевшим в приемной армянам: — Да, так какое же у вас дело?

— Никакого! — поднялся Гарник. Он гневно смотрел на врача.

— В таком случае… э-э… мне непонятна цель вашего посещения…

— Видите ли… мы пришли… — заговорил Оник.

Но Гарник тут же оборвал его:

— Мы пришли взглянуть на вас. Понятно?.

Доктор невольно попятился к двери.

— Надя, почему вы впустили этих молодых людей?

— Она тут не при чем, — продолжал сердито Гарник. — И нечего вам поднимать хвост!..

Ошарашенный Харченко пошарил позади себя рукой, разыскивая кресло, и сел, вернее упал в него.

Увидев, что дело принимает неприятный оборот, Оник напустился на друга:

— Веди же себя как следует! — Доктор, он немножко… нервы у него… того..

Покрутив пальцем около виска, Оник дал понять, что с пациента много спрашивать нельзя. Видимо, и сам Харченко сообразил это.

Но Гарник заговорил уже в другом тоне:

— Как вам не стыдно отказать в помощи истерзанному, окровавленному человеку? Вы врач!

— Да, да, да! — испуганно лепетал Харченко. — Но в Черткове достаточно врачей. Есть и другие, пусть идет к своим. Я не вмешиваюсь в политические дела. Вот пришли вы… я вижу, у вас рука забинтована. Это другое дело, я обязан помочь…

— Вы отказались принять потому, что он еврей. Но какое это имеет значение для врача. А вдруг я тоже еврей?

— Да-да… Хорошо!.. Но вы… вы, скажите, что вам нужно?..

— Ничего не нужно! Вы — трус! Я не могу принять от вас никакой помощи. И забудьте о том, что я к вам приходил. Понятно? Прощайте!

Они ушли. На улице Оник выругался:

— Дурак же ты, Гарник!..

— Почему?

— Ясно, что теперь мы здесь оставаться не можем.

— Пусть только он попробует слово кому-нибудь сказать!..

— Боюсь, что будет поздно…

— Не осмелится. А выругать его следовало!

— Так он и испугался тебя…

Друзья вернулись домой нахмуренные и молчаливые.

6

Марья Андреевна сразу почувствовала, что произошла неприятность.

— Ну, что сказал Харченко? Не застали дома?

Оник промолчал: пусть Гарник сам покается.

— Что случилось? — снова спросила Марья Андреевна.

— Пусть Гарник расскажет, — отвернулся Оник.

— Нечего рассказывать. Я отказался лечиться у… у этого… как его. Вот и все!

Оник вмешался:

— Нет, ты расскажи все по порядку.

Гарник отмалчивался. По его мнению, он поступил совершенно правильно. С этим лжеврачом надо было еще не так разговаривать.

— Ну, ладно, если ты не хочешь, буду рассказывать я…

Оник изложил все как было и обернулся к Стефе:

— Ну, скажите: не дурень ли наш Гарник?

— Зачем такое слово: дурень! — вступилась Стефа. — Этому старому хрычу Харченко так и надо.

— Безусловно! Но разве можно так рисковать в нашем положении?..

— Оник правильно рассуждает, — высказался Великанов. — Обо всем этом следует напомнить доктору в будущем… когда будет удобно… а не сейчас.

— Нет, нет! — не соглашалась Стефа. — Я бы тоже так сделала.

— Все зависит от того, как поведет себя Харченко, — сказала Марья Андреевна. — Если он заявит куда следует…

— Но я же предупредил его! — оправдывался Гарник. — Старик, наверно, до сих пор трясется от страха.

Великанов прошелся по комнате и остановился возле товарища.

— Чудак ты, Гарник!

Он был года на два старше Гарника и иногда читал ему нотации.

— Ты, может быть, хотел перевоспитать его? Так нет, — горбатого одна могила исправит!.. Как бы то ни было, а нам, по-моему, оставаться здесь нельзя.

Разговор оборвался. Стефа с недоумением поглядывала то на мать, то на Оника. Ей казалась невероятной мысль, что вот теперь, может быть, очень скоро придется расстаться с Оником. Она уже привыкла к нему, ей казалось, что Оник никуда не уйдет из их дома, что ему не грозит никакая опасность. За это время Оник стал как бы членом их семьи. Около дома был небольшой сад. После смерти отца ни Стефа, ни ее мать им не занимались. Оник быстро привел сад в порядок, обрезал сухие ветки вишен и яблонь, вскопал грядки, поправил изгородь, разыскал на чердаке ящик стекла и отремонтировал веранду. Осиротелый дом как бы воспрянул и ожил. И вдруг… вдруг всему этому приходит конец. Оник должен уйти, уйти неизвестно куда…

Стефа была целиком на стороне Гарника. Без сомнения, он поступил с подлецом Харченко так, как тот Заслужил. С такими негодяями нельзя по-другому разговаривать. Была у Стефы подруга — еврейка Софа. До войны даже вопрос не возникал, какой она национальности. А теперь еврейский квартал, где живет Софа, окружили проволокой и оставили всего один проход, как будто его обитатели больны чумой и могут заразить других. Нет, правильно поступил Гарник! Но неужели из-за этого Оник должен будет покинуть их дом? Что же делать?

Во взгляде Стефы, обращенном к матери, была мольба. И Марья Андреевна поняла дочь.

— Харченко знает, где ты живешь? — спросила она Оника.

— Нет, я ему не говорил.

— А место работы?

— Знает.

— Взять тебя там — ничего не стоит! — заметил Великанов.

Марья Андреевна задумалась.

— Придется тебе дня на два заболеть — я обойдусь в столовой одна. Если полиция будет разыскивать тебя, — придут туда. На всякий случай ты можешь на это время перебраться к моей приятельнице. Кстати, она когда-то была медсестрой, полечит руку вашего друга.

Все приняли это решение без споров.

Вечером, в сумерки, Марья Андреевна отвела Гарника и Великанова к соседям. Дома остались Стефа и Оник.

— Как хорошо, что так получилось, Оник! — воскликнула девушка.

— То есть, как получилось?

В чистых, живых глазах Стефы светилась радость.

— Ты остался!..

— Да… сегодня остался — завтра, может, придется уйти. Откуда знать, что будет дальше? Война все смешала. Я совсем недавно, кажется, был уверен, что буду жить всю жизнь в наших горах, с палкой в руках ходить за отарой… А видишь, куда попал!.. Конечно, я не жалею, что попал сюда… к тебе. Но завтра… что будет завтра?.. — и грустная улыбка скривила его губы.

Стефа взялась руками за уголки его воротника и притянула к себе.

— Не говори так, Оник!

— Хорошая ты, Стефа! — обнял девушку Оник.

Стефа прижалась щекой к его щеке.

— Теперь я не могу без тебя жить… Если придется уйти — возьми с собой и меня.

Оник мягко отстранил от себя Стефу и сказал:

— Давай подумаем, как нам дальше быть.

7

Здоровье Гарника было неважным. Первую ночь он спал под открытым окном и простыл. Болела раненая рука, а тут прибавился еще грипп.

Хозяйка дома и ее две дочки заботливо за ним ухаживали.

Навещал Оник. Прошло несколько дней, он успокоился и стал выходить на работу. Видимо, Харченко, не посмел донести на них.

Каждый день Оник приносил Гарнику обед. И вскоре заметил, что в доме голодал не один Гарник.

— Я буду приносить тебе двойную порцию, — предложил Оник.

— У них нет хлеба.

— Сказал бы раньше. Стефа раздобудет карточку. Их ведь в типографии печатают. Стефа все сделает, стоит только лишь намекнуть. Славная она девушка, Гарник!..

Оник улыбнулся и понизил голос:

— Скажу по секрету: она влюблена…

— В кого же?

— Туговат ты, братец, на соображение!

— А ты как? Ты ее любишь? — Гарник испытующе посмотрел в лицо товарища.

— Представь себе, — да. С первого дня она на меня смотрела как-то особенно. Я тогда же себе сказал: тут что-то есть, Оник. Но сделал вид, что ничего не замечаю. Думаю: не поддамся! Мать узнает — ну, беда!.. «Бессовестный, скажет, человек! Тебе моего крова мало — ты еще к моей дочке руки тянешь!». И чем больше я сдерживал себя, чтобы не давать ей повода, тем больше девушка влюблялась. А в тот день, когда вы ушли сюда, Стефа меня поцеловала!

— Тебя?

— Ага! А чему ты удивляешься? Будто я так нехорош, что меня и поцеловать нельзя? Вид у нас, конечно, не очень парадный. Но ведь из плена идем. Видел бы ты меня до войны: даже начальник Ленинаканского вокзала не умел так одеться, как я!..

— Я ничего про это не говорю, Оник. Только спрашиваю: она тебя поцеловала?

— Немножко она, немножко я, — подумав ответил Оник.

Гарник засмеялся, показав красивые белые зубы и стал еще красивее и симпатичнее от этого. Всегдашняя хмурость сошла с его лица.

— Дело твое табак, братец! — усмехнулся Гарник.

— И не говори! Если бы не война — женился бы сразу. Где я найду себе такую девушку, как Стефа?

Их разговор был прерван — пришел наведаться Дмитрий.

Настроение у него было приподнятое, — он уже несколько дней работал на водочном заводе и, как видно, устроился там неплохо. Язык у него заплетался.

— Ребята, и что за человек Великанов! Я приглашаю его работать к нам: пей, Ваня, сколько хочешь, и закусить чем найдется. Так нет, не идет! А вина там целые бочки…

Гарник возмущенно сел на постели. Одеяло сползло с его худых плеч, обнажив волосатую грудь.

— Ты что же, Дмитрий, всю войну думаешь просидеть на этих бочках?

— Что ты за человек! — развел руками пьяный гость. — Будь мудрецом, как я: сегодня, к примеру, я сижу на водочной бочке; завтра, возможно, буду сидеть на пороховой. Фашисты — это сволочи, подлецы. Они ни мне, ни тебе не дадут жить. Эх, об одном мечтаю — хоть разок увидеть бы ихнего Адольфа!..

— Тише, ты! Разошелся! Соседи могут услышать.

— Плевать! Я не боюсь, пусть все слышат. Они-то сами разве не понимают, что Гитлер — зверь, кровопийца?..

Оник поднялся.

— Давай-ка лучше по домам. Гарнику нужен покой. Завтра я к тебе приду, Гарник. И Стефу приведу.

— Как там, на работе, все тихо? — спросил, прощаясь, Гарник.

— Все в порядке.

— Вот видишь: говорил я тебе, что старик струсил.

Однако ближайшие дни показали, как жестоко ошибся Гарник.

Однажды утром, не успел Оник надеть свой фартук и колпак, на кухне появились трое полицейских. Один из них говорил по-русски. Вскинув револьвер, он крикнул:

— Руки вверх!

Оторопевшие Оник и Марья Андреевна подняли руки. Над котлами клубился густой пар. Третья повариха, пожилая женщина, наклонившись над плитой, старалась разглядеть пришельцев. Полицейский рявкнул на нее:

— Стрелять буду! Руки вверх!

Руки у нее были в тесте. Они тряслись, и мука сыпалась с них.

— Ты повар-армянин?

— Я, господин начальник, — ответил Оник, начиная понимать, в чем дело.

— Взять его. Обыскать!

Второй полицейский обшарил карманы Оника — они были пусты.

— Где оружие? — последовал вопрос.

— Вот оно! — Оник показал на черпак.

— Молчать!.. Связать его!

Онику скрутили за спиной руки.

Потом начали обыскивать кухню. Обшарили все углы, высыпали из мешков на пол картошку, горох, лук, муку. Ничего не нашли, но тем не менее Оника увели.

Марья Андреевна не знала, что предпринять. Она сразу догадалась о причине ареста. Ясно, что это работа Харченко. Но ведь, значит, полиция разыскивает и Гарника?! «Схватят, непременно схватят! — подумала она. — Надо сейчас же предупредить его и Великанова».

Но если она выйдет сразу — это обязательно вызовет подозрение. А дожидаться конца рабочего дня было невозможно. Она суетилась по кухне и все падало у нее из рук.

Пожилая повариха все тараторила:

— Сердце-то у меня так и зашлось, так и зашлось!.. Смотрю — в меня сейчас стрельнет. Ой, батюшки! А наверное, что-то есть, зря руки вязать не станут…

— Ничего нет! — прикрикнула Марья Андреевна. — Оник очень хороший парень.

— С виду бывает и разбойник иной хорош. Как его узнаешь, чем дышит человек?..

Уборщица убивалась больше всех.

— О, господи! Ну, что он сделал худого? Работал себе и работал. Сразу видать, добрый, честный человек. А этот… закричал: кто повар-армянин? Обозвал его, что ли? Что за слово такое — армянин?

— Эх ты! Нация есть такая, — пояснила пожилая повариха.

— Нация? Да какой же он армянин: я у него иконку видела, богородицу. Надо, видно, подвести человека, вот и выдумали: «армянин».

Марья Андреевна едва-едва дождалась конца работы.

Первый вопрос дочери:

— Где он?

Не было смысла скрывать от нее случившееся. Стефа слушала рассказ матери, широко открыв глаза, — в них застыл ужас. Плечи ее затряслись, она упала лицом в подушки.

— Стефа, Стефа! — успокаивала мать. — Ты же не ребенок!..

— Он не виноват! Он ни в чем не виноват! — рыдая, кричала девушка. — Все этот старый филин, Харченко…

— Успокойся, успокойся, доченька!

Сама Марья Андреевна еле сдерживалась, чтобы не заплакать. Она знала о любви Оника и Стефы и не раз про себя радовалась, представляя их будущую жизнь. Стефа, без сомнения, будет с ним счастлива. Он умен, умеет жить. У него чудесные руки, он все умеет делать. Да, многие девушки мечтали бы о таком женихе. И как не пожалеть ей Стефу, которая становилась несчастной на заре своей первой любви?.. Он ни в чем не виноват? Но ведь и невинных людей сейчас расстреливают и вешают. Плачь-не плачь, проси-не проси — пощады не будет. Понимая эту страшную правду, Марья Андреевна сказала дочери:

— Слезами делу не поможешь. Надо теперь о его друзьях подумать. Пора увести Гарника и Великанова в какое-то другое место. Ты посиди дома, я скоро вернусь.

— Нет! Я не могу оставаться тут… я с ума сойду…

Она не замечала слез, катившихся по ее щекам.

Мать подошла, погладила ее по голове.

— Глупенькая ты моя! Надо держать себя в руках.

— Я пойду вместе с тобой.

— Хорошо. Только когда перестанешь плакать.

— Я уже не плачу.

Вытирая обеими руками слезы на лице, Стефа даже попыталась улыбнуться. Мать вздохнула.

— Что ж, пойдем вместе!..

Они отправились к Гарнику. Всю дорогу Марья Андреевна осторожно оглядывалась, опасаясь, что кто-нибудь следит за ними. Но прохожих в эту пору было мало — при немцах жизнь в городе словно замерла. Люди ходили молчаливые, невеселые, придавленные тяжелым грузом горя и забот. Как будто даже остерегались попадаться на глаза друг другу: с опущенными головами проходили мимо по своим делам.

Марья Андреевна постучала в дверь.

Гарник сидел за столом и читал какую-то потрепанную книжку. В доме никого не было. Марья Андреевна в нескольких словах рассказала о том, что произошло.

— Я не могла сообщить сразу. Но теперь вам необходимо уходить.

Пришли Великанов с Дмитрием. Все были подавлены полученным известием.

— Понял? — повернулся к Гарнику Великанов.

В его вопросе прозвучал укор.

— Ведь это твой старик выдал!..

Гарник не поднял головы: чем мог он оправдаться?. Да, это из-за него арестовали Оника.

Великанов продолжал в том же суровом тоне:

— Кто говорил — не осмелится? Ты? Что теперь скажешь?

Гарник угрюмо отвернулся в угол. Ему было трудно смотреть в глаза товарищам.

— Да, я во всем виноват, — сказал он наконец.

— Надо подумать о вас, — вмешалась в разговор Марья Андреевна, невольно сочувствуя ему. — По правде говоря, не знаю, куда вас устроить. Хотя, кроме Оника, никто не знает, где вы…

— Оник не выдаст! — уверенно сказал Гарник.

— Но его могут заставить. Они мучают людей.

— Нет, он ничего не скажет, — подтвердил и Великанов. — Не таков парень!

— Надо выручать его, ребята! — сказал Дмитрий. — Неужели мы не сумеем спасти его?

Великанов бросил на него иронический взгляд.

— Ну, ну?..

— Надо сделать нападение на тюрьму.

— Видать, у тебя вчерашний хмель не выветрился. Хотел бы я посмотреть, как ты нападешь на тюрьму с дедушкиной клюкой!..

— Подожди, Ваня! — не обижаясь на Великанова, продолжал Тот. — Давай все-таки подумаем. Надо что-то предпринять. Слушай… Может, заставить нам этого самого Харченко заступиться за Оника?.

В глазах Гарника зажглась злоба:

— Ну… он нам заплатит за Оника!..

— Погодите, ребята! — вмешалась Марья Адреевна. — Так можно все испортить. Если вы тронете Харченко, Оника немедленно повесят.

— Безусловно! — поддержал ее Великанов. — Марья Андреевна верно говорит: мы погубим парня. Словно дети рассуждаете! Если доктор заявит в полицию, что ему кто-то угрожает, у Оника потребуют выдать имена сообщников, начнут пытать. Как вы не понимаете!

— Надо Харченко припугнуть как следует! — стоял на своем Гарник.

— Однажды ты его уже напугал «как следует».

Долго они еще обсуждали вопрос о том, как помочь Онику, но так и не пришли ни к какому решению.

8

Капитан Пауль Пельман рассматривал кольцо с бриллиантом. Он низко наклонился над столом, вставив в глаз лупу ювелира. Потом стал примерять кольцо. Ни на один из его пальцев кольцо не подошло.

Из маленького кармашка брюк, где обычно держат часы, капитан вытащил перстень с огромным агатом. Долго сравнивал кольца и любовался ими.

Напротив сидела овчарка. Она как бы повторяла движения хозяина, поворачивая голову то вправо, то влево и вопросительно поглядывая на хозяина.

Это занятие доставляло Паулю Пельману немалое удовольствие. Кольца отобрали у старика-еврея на рынке, — он хотел продать их. Его задержали и привели в полицию.

Пауль Пельман решил сам допросить старика. Рассматривая в лупу грани камней, он думал: «Не последние, ясно! Сдеру с него шкуру, если не отдаст спрятанные».

— Эй, Герберт! Приведи сюда того еврея.

В комнату ввели старика.

Перешагнув порог, он уставился на собаку, сидевшую на полу, и лицо его внезапно побелело, как известь. Он поднял глаза на капитана.

Пельман велел ему подойти ближе. В переводчике не было нужды: старик хорошо говорил по-немецки.

— Говори, Фридман, где спрятаны драгоценные камни вашей мастерской?

Фридман часто заморгал, протер очки:

— Камни мастерской? В нашей мастерской не было своих камней, господин начальник. Мы только выполняли заказы. Когда началась война, заказчики забрали все назад.

— Забрали?

Капитан Пельман взял со стола перстни.

— А это что такое?

— Это? Это кольца моей жены. Одно из них я купил в Варшаве к свадьбе, другое — лет двадцать тому назад, во Львове…

— Смотрю я на вас, Фридман… Вы уже старый человек, а врете, как школьник. Кого хотите обмануть? Впрочем, я не удивляюсь: обман был вашей специальностью. Небось, золотили медь, а продавали за золото? А бутылочное стекло выдавали за бриллианты? Разве не так?

— Я не обманул за всю свою жизнь ни одного человека, господин начальник. Тридцать лет живу в этом городе, — тут все меня знают…

— Меня не интересует, сколько лет вы портили воздух в этом городе. Меня интересует одно: где драгоценности вашей мастерской? У нас есть достоверные сведения, что в первый день войны вы унесли камни домой.

— Я? Домой? Нет, господин начальник! Вас ввели в заблуждение. Я ведь не заведовал мастерской, а работал рядовым мастером.

Пельман вытащил из железного ящика, стоявшего рядом, золотое колье.

— Подойдите сюда. Это подарил мне один из моих друзей. Оцените, — настоящее ли золото?

Фридман нерешительно подошел к столу, нагнулся, подняв очки на лоб, и сразу выпрямился.

— Да, это настоящее золото. Это колье моей невестки… Я продал его доктору Харченко.

— В таком случае, где кольца, браслеты, ожерелья ваших дочерей и невесток? Скажите, пусть принесут, — проверим, действительно они ваши, или вы взяли из мастерской?

Фридман умоляюще прижал руки к впалой груди:

— Поверьте мне, господин начальник, в нашем доме нет золота. Эти перстни были последним нашим богатством. Я клянусь в этом своей жизнью, даю честное слово. Напрасно вы меня привели сюда. Разрешите мне уйти… Два дня в доме нет крошки хлеба. Меня там ждут… Поверьте, — нет, ничего нет!..

— Фридман, вам будет очень плохо! Вы присвоили ценности, принадлежавшие советскому государству. Все, что принадлежало советскому государству, теперь стало нашей собственностью. Таким образом, вы присвоили достояние германской империи. Это золото и драгоценные камни мы должны сдать в имперский банк. Вы понимаете, какое тягчайшее преступление вы совершили?

Нет, Фридман не понимал этого. Он не совершал преступления ни перед советским государством, ни перед германской империей. Виновен он только в том, что понес продавать свои собственные кольца. Попасть за это в тюрьму? Фридман одинаково страшился и офицера, разговаривавшего с ним, и собаки, сидевшей на полу. Он знал, что этот офицер натравил свою собаку на юношу-еврея. Каждую минуту он со страхом ожидал такой же участи и в разговоре использовал всю свою изворотливость, чтобы не рассердить капитана каким-нибудь неосторожным словом.

От напряжения старик вспотел, седые волосы слиплись на его висках, желтые, как воск, пальцы дрожали. Он смотрел на капитана умоляющими глазами, но выслушав предъявленное ему обвинение, не выдержал и ответил тоже вопросом:

— Неужели вы думаете, что я способен совершить такое преступление?..

— Не думаю, а уверен в том, что вы его совершили. Третий раз спрашиваю: где драгоценные камни мастерской?

Фридман снова не выдержал:

— Спросите лучше, где управляющий советского банка нашего города?

Пельман молча ударил кулаком по лицу старика. Поднялась и зарычала овчарка. Капитан цыкнул на пса и, выйдя из-за стола, ударил старика еще раз.

— Не убивайте, прошу вас, не убивайте! — закричал Фридман.

— Где камни и золото?

— Умоляю, не убивайте! Не знаю… не убивайте!..

От нового удара старик растянулся на полу. Пельман пинал его в грудь и бока тяжелыми сапогами. Чем громче кричал старик, тем сильнее сыпались на него пинки.

— Скажешь?

— Не убивайте… скажу, скажу!..

— Герберт, подними его!

Из носа, рта и ушей старика текла кровь. Капитан, с отвращением взглянув на него, снова сел за стол.

— Говори! — прищурился он.

— Скажу… дайте вздохнуть!.. Не убивайте меня, дайте вздохнуть!.. У нас в доме камней…

Старик вытер рукой окровавленные губы и вдруг закричал:

— Нет!

Пошатнувшись от нового удара, он упал.

— Герберт, уведи его. Мы заставим тебя говорить! Я уверен, камней у него не один килограмм.

После старика пришла очередь Оника. Он был бледен, но старался сохранить на лице любезную улыбку.

Занимаясь немецким языком со Стефой, он восстановил в памяти много немецких слов, — теперь это пригодилось.

— Здравствуйте, господин капитан, — проговорил он таким тоном, словно с этим капитаном был давно знаком.

Пауль Пельман за время службы в полиции имел дело с испуганными людьми и ему странно было видеть перед собой человека, который смотрит на него с веселым видом.

— Ого! — воскликнул он, — ты говоришь по-немецки?

— Очень мало, господин капитан, очень плохо… Я учил, но — голова, плохая голова…

Позвали переводчика. Оник попросил передать капитану:

— Немецкий язык у нас изучают в школах. Но я крестьянский парень, мне больше приходилось думать об овцах, чем об изучении языков. Слова кой-какие помню, а вот грамматика — это прямо ужас.

Капитан Пельман смотрел на Оника, прищурив один глаз и ухмыляясь. Шумно выпустив воздух через широкие ноздри, он проговорил:

— А ты, видно, веселый парень.

— Веселый? Да, конечно. На свадьбах в нашем селе я был первым плясуном. Только наши танцы не похожи на здешние. Кавказские танцы: лезгинка, шалахо…

— Лез-гин-ка? — переспросил Пельман. — Я что-то слышал об этом. Говорят, красивая штука.

Любопытство капитана ободрило Оника. Он решил, что избранная им на сей раз роль — роль шута — как раз то, что нужно.

— Жаль, нет музыки… Но ничего, если желаете, я покажу.

Пельман кивнул головой и стал закуривать. Оник встал, но тут же сел.

— Извините, я забыл, что у меня руки связаны.

— Попробуй танцевать со связанными руками, — ухмыльнувшись, сказал капитан.

— Лезгинку? Но это все равно, что бежать со связанными ногами, господин капитан.

— Герберт, развяжи этого дурака.

Вытянув онемевшие руки, Оник отвесил по глубокому поклону капитану, переводчику и Герберту. Потом положил одну руку на плечо, а другую вытянул вперед и лихо крикнул:

— Начали!..

Напевая мелодию лезгинки, он сделал несколько плавных движений и вдруг прыгнул в сторону через всю, довольно обширную комнату, — овчарка вскочила и приготовилась наброситься на него. Оник остановился перед ней, отвесил поклон и продолжал танец. Это вызвало веселый хохот зрителей.

— Хватит! — неожиданно оборвал капитан. — А теперь окажи мне, где твой товарищ, с которым ты был у доктора Харченко?

Оник не растерялся. Сохраняя веселый и беззаботный вид, он сказал:

— Какой он мне товарищ! Какой-то болван!.. Я, как вы, конечно, знаете, повар. Ко мне приходят получать обед всякие люди. Однажды явился этот… говорит: «Я твой земляк, иду во Львов, умираю с голоду, — дай что-нибудь поесть». Из остатков я налил ему миску. А у него рука перевязана — собака укусила. Почему бы, думаю, не помочь человеку, к тому же земляку? Я был знаком с доктором Харченко: однажды у меня сильно болел живот, пришлось пойти к нему… В общем, я решил сделать земляку добро, повел его к Харченко. А у парня, как говорится, не все дома, — я это только тут понял. Так я и сказал об этом доктору: не верите мне — спросите. Доктор человек хороший, неправды не окажет.

Пельман закурил новую сигарету и бросил зажигалку на стол. Брови его сдвинулись. Он поднялся. Это должно было означать, что шутки кончились и начинается серьезный разговор. Подойдя к Онику, капитан пристально оглядел его с головы до ног и залепил звонкую оплеуху.

— У вас таких умников много?

Улыбка пропала с лица Оника. Держась рукой за щеку, он обернулся к переводчику:

— Капитан шутит, я думаю?

— Пусть скажет: кто из двух глупее — сам он или тот земляк, с которым он ходил к Харченко? — ехидно спросил Пельман.

— Сказать по правде, — ответил Оник, — он совсем дурак. Если бы я был столь же глуп, я не сказал бы это сразу. Но вы меня хорошо приняли и я даже рад с вами познакомиться. Добрые люди всюду имеются, я подумал, что и вы добрый… Разве это глупость?

— Брось брехать! — пригрозил Пельман. — Теперь расскажи-ка, где твои друзья партизаны?..

У Оника сразу пересохло во рту. Он только тут понял, какое обвинение ему предъявляют. За связи с партизанами немцы вешают, это он знал очень хорошо. Правда, он знал и то, что никаких доказательств его принадлежности к партизанам у фашиста нет. Но кого призовешь в свидетели? Помощи ждать неоткуда. Смерть — та самая, от которой он до сих пор уходил, — снова стояла перед ним и смеялась в лицо. Нет выхода!.. Незадолго перед этим ему навстречу попался старик, которого вывели отсюда с окровавленным лицом. Его ждет та же участь. Потом расстреляют. Собрав все силы, Оник решил защищаться.

— Господин капитан, выслушайте меня… В Черткове у меня нет никаких друзей. Я работал на кухне, там и спал. Всегда был один. Этот Харченко, видно, бесчестный человек. Кто меня взял бы в партизаны, раз я дезертир? В самом начале войны я убежал из армии.

— Почему убежал?

— Все имеет свои причины. До того, как меня мобилизовали, я был дважды арестован, — на ходу придумывал Оник.

Немец заинтересовался: за что?

— Первый раз я избил председателя нашего сельсовета… Клуб в селе должен был открыться в шесть часов, а председатель распорядился не открывать раньше восьми. Я был подвыпивши, устроил драку. За это мне дали восемь лет. Но я сократил срок заключения, работал на новых стройках. Выпустили меня через год три месяца. В другой раз меня заподозрили в воровстве, но не смогли ничего доказать, держали только три месяца.

— А ты крал? — поинтересовался Пельман.

На лице Оника сразу возникла улыбка.

— Случалось!.. Например, виноград из колхозного сада, — придумал он (в их селе не было ни одного виноградного куста).

Пельман медленно стряхивал пепел сигаретки. Он думал о чем-то.

В этот момент распахнулась дверь, вошел офицер. Он был похож на Пельмана, — такой же толстенный, широкоплечий, с большим носом и толстыми губами.

Пельман вскочил.

— Густав!..

Вошедший обнял Пельмана, потом отодвинул его, снова прижал к груди:

— Хо-хо-хо!.. Жив, дружище? Вижу — посиживаешь тут спокойно. А я-то, чорт побери, думал, что ты в самом пекле где-нибудь. Хо-хо-хо!..

Пельман был явно обрадован.

— Ага! И тебя отправили месить грязь? Ты, кажется, крепко сидел в Берлине, мы завидовали тебе. Ну, рассказывай, что и как!..

— Кончай дела! Пойдем ко мне — я уже нашел квартиру. Кстати, я привез превосходный французский коньяк.

И Пельман распорядился увести арестованного.

В закрытой машине Оника отвезли в городскую тюрьму и бросили в темную сырую камеру.

Оставшись наедине, он начал изучать свое новое жилище. Пока глаза не привыкли к темноте, он наощупь прошел вдоль стены по камере.

Стены были цементные, гладкие, влажные. Пол тоже зацементирован. Оник заметил слабый луч света, проникавший сквозь маленькое отверстие над дверью.

Хуже всего было то, что он оказался один.

— Эй, кто-нибудь есть там? — закричал он.

Никто не откликнулся. «Могила!» — мелькнуло у него в голове.

Оник сел около двери, обхватил руками колени. Не было больше надежды на спасение.

9

Ночью по темным, пустынным улицам Черткова шла девушка. Ее тоненькая фигурка казалась незаметной на фоне неосвещенных стен и заборов.

Но вот она остановилась, оглянулась. В ее руке мелькнул листок бумаги. Сломалась кнопка — девушка торопливо достала другую. И снова продолжала свой путь. Бумажка осталась на заборе. Так девушка дошла до конца улицы и повернула в проулок. Вдруг она замерла. В темноте навстречу шли трое людей. Она повернула назад и пустилась бежать. Вслед ей загремели выстрелы — один, другой, третий…

Девушка перебегала от дерева к дереву. Словно призрак, скользила она во мраке. Потом ее поглотали чьи-то ворота.

Один из преследователей был уже близко. Остановившись перед воротами, все трое начали стрельбу. Улица замерла, — черны, безжизненны окна домов. Полицейские осторожно приблизились к воротам, намереваясь войти. В ту же минуту из-за забора к их ногам упала граната. Вспышка взрыва, и один из полицейских, скорчившись, рухнул на землю. Двое других с руганью отбежали и подняли отчаянную пальбу из автоматов.

В пустынной улице резко завыла сирена. На выстрелы подоспела полицейская машина. Из нее выпрыгнуло восемь человек. Укрывшись за толстыми стволами тополей, они несколько минут обстреливали дом автоматными очередями. В доме, затаившемся в глубине сада, по-прежнему царила тишина.

Двое полицейских, согнувшись, побежали вдоль забора, чтобы обойти дом со стороны.

Через изгородь полетели гранаты. Одна взорвалась перед самой калиткой, ворота упали. За слепящей вспышкой открылась черная тьма двора. Пронизывая ее пулями, полицейские по одному вбежали в сад, окружили дом, освещая его карманными фонариками. В окнах — никаких признаков жизни.

Дверь была открыта настежь. Непрерывно стреляя (где-то со звоном посыпались стекла), первый смельчак проскочил в комнату, следом вбежали и другие. В доме никого не оказалось.

Только в спальне они вытащили из-под кровати двух человек, обезумевших от страха старика и старуху. Старик с растрепанными волосами дико смотрел на ворвавшихся в комнату полицейских. Один из них ткнул его в бок прикладом:

— Попался, собака!..

В дверях вырос капитан Пельман.

Направив свет электрического фонаря прямо в лицо старика, он удивленно воскликнул:

— Так вот вы кто, доктор Харченко!

Харченко испуганно лепетал:

— Я… я ничего не понимаю!.. Кто тут стрелял?..

— Молчать!

Пельман с размаху ударил его. Потом распорядился:

— Обыщите дом!

— Кто бросил гранату? — повернулся Пельман к жене Харченко.

Старуха была в полуобморочном состоянии. Вытаращив глаза, она молча смотрела на вооруженных людей.

— Мы ничего не знаем!.. — бормотал старик. — Был взрыв. Мы решили, что началась бомбежка, кинулись под кровать…

Пельман кивнул:

— Взять их!

Стариков выволокли на улицу. Начался обыск дома. Осмотрели все шкафы, переворошили постели, перевернули мебель. Один из полицейских нечаянно опрокинул большую вазу — ваза разбилась.

Пельман рассердился:

— Руки у тебя или крючья? Осторожнее! Ничего не трогать!

В комнатах ничего подозрительного не обнаружили. В полуподвале громоздился всякий хлам: рассохшиеся бочки, пустые рамки с остатками сот, старая посуда, сломанные шкафы, стулья, жестяной фонарь, какие-то доски.

Пока перебирали этот пыльный хлам, прошло около часа. Затем занялись осмотром кухни, коридора, сараев.

У стен сарая были набросаны в кучу наколотые дрова. Пельман распорядился разобрать их. Под дровами оказалось старое разбитое кресло. В сиденье, между ржавых пружин и клочьев ваты, нашли четыре пистолета, восемь гранат и патроны. Кроме того, в сарае обнаружили корзину с отпечатанными листовками.

Пельман по одному пересмотрел пистолеты немецкого «Вальтера», пересчитал гранаты, прочел заглавие одной из листовок и приказал отнести все в машину.

Оставив в доме Харченко часового, он сразу отправился в комендатуру, чтобы позвонить о происшествии в вышестоящие инстанции.

На следующий день в городе начались повальные обыски и аресты. Людей хватали по малейшему подозрению.

Тюрьма была забита. В каждую камеру заталкивали по семь-восемь человек.

Наконец-то Оник дождался собеседников. Первым был поляк, но по-русски он знал мало и был к тому же молчалив. Оник пытался расспросить, за что его арестовали, но ничего не добился: поляк мрачно сидел у стены и только вздыхал.

К вечеру в камеру втолкнули еще двоих. Оба были украинцы, один худой, средних лет, второй помоложе, оказавшийся очень общительным. Оник быстро с ним разговорился и с изумлением выслушал рассказ о ночной осаде дома Харченко и об аресте самого доктора.

Все это казалось очень странным. Ведь его, Оника, обвиняли в попытке нападения на Харченко. Значит, теперь у него было за что уцепиться, чтобы отвести от себя обвинение. Но кто же тогда этот Харченко? Неужели не тот, за кого его принимали, неужели он маскировавшийся партизан? Могло быть и так!.. Оник представил себя старику как дезертира из советской армии. Почему Харченко должен был пожалеть его? Но ведь вместе с ним был и Гарник, который держался, как настоящий советский человек. И почему доктор отказался помочь еврею-юноше? Кто бы его стал обвинять, если бы он оказал ему врачебную помощь?

Сколько ни раздумывал над этим Оник, ничего не мог понять. Какая-то темная загадка!..

Мрачный поляк неожиданно спросил у Оника:

— Ты русский?

— Нет, армянин.

— Армянин? До сих пор я у нас ни одного армянина не встречал. Как ты тут оказался?

— Как видишь, нашли и привели сюда, чтобы не потерялся.

— А за что привели? — спросил пожилой украинец.

— Откуда мне знать? Сказали, будто мой друг — хотел бы я увидеть этого «друга»! — собирался… как это?.. совершить террористический акт против врача Харченко.

— Этого Харченко сегодня ночью забрали…

— Да, слышал. А за что?

— Не знаю.

Помолчав, Оник начал напевать под нос себе грустную песенку.

— Это ваша песня? — снова заговорил поляк.

— Угу!..

— Хорошая песня! — вздохнул он.

Воодушевленный похвалой, Оник спел «Дни неудач». У него был высокий, приятный голос, он любил петь.

В замочной скважине щелкнул ключ, дверь открылась. В камеру заглянул солдат.

— Кто пел?

Поляк, знавший по-немецки, перевел вопрос.

— Это я, — сказал Оник. — А что, разве нельзя? Меня не предупредили об этом.

Часовой улыбнулся:

— Можно… Еще песни знаешь?

— Много знаю.

— Пой!..

Оник запел. Перебрав немало армянских песен, он перешел на русские. Его голос был слышен, по-видимому, в других камерах. Из глубины коридора подошли еще двое часовых, стали около двери и, улыбаясь, слушали распевшегося заключенного. Но когда Оник затянул «Широка страна моя родная», ему неожиданно начал вторить в какой-то из камер срывающийся женский голос. Немцы сунули Онику сигаретку и захлопнули дверь. Очевидно, петь больше не следовало.

Оник никогда не курил. Но он не мог отказать часовому, когда тот поднес зажигалку, и первый раз в жизни вдохнул горький, опьяняющий дым. Голова у Оника закружилась. Кто-то выпросил у него окурок. Оник лег на бок и задремал.

Наутро увели на допрос пожилого украинца. Когда он вернулся в камеру, его трудно было узнать: человеку выбили несколько зубов, под глазами багровели синяки, по щеке бежала кровь.

Его втолкнули в камеру, он свалился, ударившись головой о цементный пол, и застонал.

— Сволочи, что делают! — выругался молодой украинец, наклонившись над избитым. — За что тебя тиранили?..

Старик только стонал, говорить он не мог.

На другой день рано утром из камеры вызвали Оника. «Кончено! — подумал он, — должно быть, поведут на расстрел…» Он посмотрел на людей, сидевших с ним, хотел сказать что-нибудь на прощанье, но не сумел и вышел, только слабо махнув рукой.

По узкому коридору его вывели на тюремный двор. Оник невольно зажмурился: он отвык от солнечного света. Оглядевшись, он увидел, что двор весь завален строительным мусором. Оказывается, во время одной из бомбежек часть тюремного здания была разрушена. Возле забора громоздились груды кирпича, щебня, штукатурки, неубранных балок и досок, — все, что осталось от разбитого крыла тюрьмы.

Часовой присоединил Оника к толпе других заключенных и повел к развалинам. Их поставили на разборку кирпича.

В толпе Оник заметил и молчаливого поляка из своей камеры. Оник показал ему глазами на носилки — тот без слов понял. Вдвоем они таскали кирпич и складывали его в грузовую машину, стоявшую во дворе.

Поляк был очень медлительным. Без объяснений можно было понять, что его переполняет ненависть к людям, которые прохаживались по двору с автоматами на груди.

На исковерканном русском языке он все время твердил:

— Нас мало. Еще должны взять… работать…

Оник работал за двоих. Так прошло несколько дней.

На четвертый день поляк попросил Оника грузить носилки одному, а сам сел и стиснул ладонями виски.

— Я больной… плохо!.. — тяжело дыша, сказал он.

Оник выбирал кирпичи из-под стены. И вдруг, нагнувшись, заметил, что под стеной светлеет проход. С оглядкой он вытащил несколько кирпичей, лег на землю, выглянул, и сердце бешено заколотилось в груди. Это неширокое отверстие как бы приглашало немедленно уходить из тюрьмы, где его ожидали допросы, пытки, а может быть, и смерть…

Поляк, скрючившись, сидел над нагруженными носилками. Глаза его были закрыты.

Часовой, стоявший на вышке, не мог видеть Оника. Заключенные, работавшие во дворе, видели его только тогда, когда он выпрямлялся. Нагибаясь взять кирпич, он исчезал с их глаз за грудой мусора.

«Если заметят, сразу расстреляют», — пронеслось в лове. Высунувшись в отверстие, он посмотрел налево, направо. Никого на улице не было. Оник выполз наружу и тихонько двинулся вдоль стены. Он едва удерживал себя, чтобы не бежать, — казалось, что ноги сами несут его прочь. Он миновал часть стены и круто взял наискось к ближайшему перекрестку.

От перекрестка он повернул в сторону ближнего рынка, где виднелись люди. Только бы смешаться с ними, а там будет нетрудно замести следы.

Когда он уже подходил к рынку, случилось неожиданное. Навстречу ему с криком и шумом бросились десятки женщин и мужчин с мешками, со свертками и ведрами в руках. На мостовую покатилась рассыпанная картошка, яблоки, свекла, кочаны капусты.

Какая-то женщина бежала прямо на Оника. В одной руке она держала корзину с яйцами, в другой ведро, полное яблок. Яблоки сыпались из ведра, но женщина бежала не оглядываясь и только на каждом шагу вскрикивала:

— Ой-ой!.. Ой-ой!..

Оник сразу понял, в чем дело. Люди спасают свое добро: от немцев всего можно ждать. Очевидно, на рынке облава. Не раздумывая долго, он шагнул навстречу женщине:

— Тетушка, давайте вам помогу! Дайте корзину!..

— Возьми, сынок, подсоби! — задыхаясь, сказала она, оглядев его и сразу поняв, что перед нею не вор.

Оник подхватил корзину:

— Бежим!..

Переполох на базаре разрастался. Люди толпами валили на улицу, как пчелы из потревоженного улья.

Оник бежал не останавливаясь и только бормотал на ходу:

— Скорей, тетушка, скорей!

— Дай немного вздохнуть, сынок, постой!

— Провожу вас до дому, там и вздохнете!..

Нельзя стоять — догонят!

Так они оказались на самой окраине города. Оник сообразил, что здесь его искать уже не будут. Но беглецу всегда кажется, что преследователь идет где-то близко, за спиной. Поэтому Оник успокоился лишь тогда, когда следом за женщиной повернул в ворота.

— А что там случилось, тетушка? — спросил он, вытирая пот.

— Да разве ты не был на рынке?

— Я только шел туда…

— Что было? Пришли пьяные солдаты и начали подряд все бить, колотить, разбрасывать, топтать… «Дорого, кричат, продаете! Спекулянты!» кричат. Одна молодуха стала ругать их, так схватили вчетвером, раскачали и бросили с размаху… Сколько там добра пропало! «Спекулянты»! Как будто жизнь теперь такая дешевая. Да будь прокляты они, эти звери!.. Спасибо, сынок, что помог. Вот и наш дом, — зайди, отдохнешь хоть!

Во дворе стоял на костылях седой человек с болезненным, давно не бритым лицом. Он стоял возле клетки с курами и чинил сетку, которой затянуты дверцы.

Увидев жену и с ней незнакомого парня, он бросил работу.

— Что, без толку? — кивнул он на корзину и ведро.

Женщина, скрашивая рассказ мелкими подробностями, доложила мужу о случившемся на базаре происшествии.

— Спасибо вот ему, — добавила она, — кабы не он, не знаю, как и дошла бы до дома.

Человек выслушал ее рассказ и покачал головой:

— Ну и порядочки же пошли!..

Тут же, словно спохватившись, он протянул Онику руку:

— Что ж, будем знакомы! Пожалуйте в дом, а я сейчас…

Надо было что-то сказать этому человеку о себе. Он выглядел не слишком доверчивым.

— А вы тоже были на рынке? — спросил он.

— Нет, — сказал Оник. — Я здесь случайно, иду из Львова… Проголодался, решил — дай-ка зайду на рынок, может что куплю, да не успел: вижу, тетушка бежит… Часто случаются в вашем городе подобные вещи?

— Какой город? Разве это город? Город — это закон. А где тут закон? Порядочки пошли! И ночью-то нет покоя — стреляют, пугают добрых людей.

— Кто? — прикинулся непонимающим Оник.

— Известно, кто! — У кого ружья нет, тот не выстрелит. А у кого оно? У немцев!..

Поговорив о том, о сем, Оник сказал:

— Устал я с дороги, дядюшка! Если бы вы позволили мне переночевать у себя, был бы вам очень благодарен.

Хозяин был захвачен врасплох и не решился отказать. Впрочем, Оник ему понравился. Когда старик собрался чистить хлев, Оник молча забрал у него лопату и быстро выбросил навоз на огород. Рукоятка лопаты была сломана, — он заодно сделал новую. Старику было приятно видеть лопату с новым черенком. Оник все больше ему нравился. Было ясно — этот простой, славный парень любит крестьянскую работу.

На другой день Оник встал на рассвете и, чтобы не сидеть без дела, аккуратно сложил разбросанный по двору кирпич, натаскал воды, расколол дрова.

За завтраком хозяин предложил ему погостить у них.

— Раньше, — жаловался он гостю, — мы выпускали кур на улицу, там свободно они бродили. Сейчас нельзя. Любой немецкий солдат вправе схватить твоего петуха, свернет шею, а ты и слова не можешь сказать. Держим в клетке… Надо бы сделать загородку в хлеву — скоро зима.

Оник тут же взялся помочь:

— Мне спешить некуда… Если вам нужно, я с удовольствием останусь, помогу вам все сделать.

Он хотел выиграть время. Несомненно, полиция уже вела поиски беглеца. Но у немцев хлопот не мало. Он рассчитывал, что его будут выслеживать первые дни, потом займутся другими делами и о нем вовсе забудут.

Хорошо, что подвернулся этот Полищук со своим хлевом. Это давало возможность не показываться на глаза людям. Оник остался. Два дня перегораживал он хлев, не выходя оттуда. Он виделся только с хозяевами. Но его не оставляла мысль как-нибудь связаться с товарищами. Как? Выйти на улицу — значило подвергнуть себя опасности, быть схваченным на первом же перекрестке. Хотя бы Переменить одежду. Но заговорить об этом с хозяевами Оник боялся. Они могли бы встревожиться и попросить из дома.

Связаться бы с Марьей Андреевной!.. В этом-то, вероятно, хозяйка не откажется ему помочь.

Вечером он закончил строительство в хлеву. И когда старуха стала благодарить его, Оник сказал:

— Да бросьте, тетушка! Я вам больше обязан: вы позволили мне передохнуть у вас. Но… вот… просьба у меня есть. Здесь, в Черткове, живет одна женщина, я не могу к ней зайти сам — соседи у нее нехорошие. Не скажите ли вы ей потихоньку, что я здесь?

— Это можно, сынок, — подумав, согласилась хозяйка. — Ты только скажи, какая она из себя, эта женщина. Я возьму бутылку молока и отнесу ей. Никто из соседей и не догадается, зачем я приходила.

Она отправилась в этот же вечер. С бьющимся сердцем ждал Оник ее возвращения. Старуха вернулась не скоро.

— Лежит больная, — сообщила она. — Сказала, что пошлет дочку.

— Что с нею? Не спросили?

— Не знаю, сынок. На сердце жаловалась.

— Обрадовалась?

— Еще как! Слава тебе, говорит, господи!

Через час, когда спустились сумерки, — Оник обнял Стефу. Она, заплакала, как ребенок на его груди:

— Ой, как же я рада, Оник!..

Хозяева с любопытством смотрели на них. Затем старик деликатно кивнул жене на дверь и, стуча костылями, первый вышел в сени. Молодые люди остались в комнате вдвоем.

— Знаешь что, Стефа… — начал Оник, но тут же осекся. — Ребята где? Где ребята?

— Здесь они, только на новой квартире. Сколько тревог было за тебя!.. — Стефа оглянулась на дверь и шепотом закончила: Харченко арестовали!..

— Это я знаю. Больше, Стефа, я не могу тут оставаться. Принеси мне какую-нибудь одежду. И еще раздобудь очки. Надо полностью преобразиться.

— Да-да, я уже подумала об этом! Ты можешь переночевать здесь? Завтра я принесу все.

— Могу, буду ждать.

Они бросились друг другу в объятья, губы слились в поцелуе. Но хозяин уже покашливал на крыльце, и Оник разжал руки:

— Иди, Стефа… пора!

Она посмотрела ему в глаза долгим взглядом, коротко поцеловала и выбежала, крикнув с порога:

— Значит, до завтра!..

— Ах, спасибо вам, тетушка! — воскликнул Оник, от избытка чувств обнимая старуху.

— Невеста, что ли? — полюбопытствовала та.

— Невеста, тетушка! Только вот война мешает, пожениться не можем. А кончится война — справим Такую свадьбу!.. И вас приглашу! Знаете, из Львова молодых парней угоняют в Германию, а мне что-то не хочется туда… В Харькове, наверное, легче найти работу. Если удастся — заработаю денег на свадьбу.

— Дай бог, дай бог!.. Дивчина, видать, хорошая, да и ты неплох — парочка складная! Ох, бедные вы, бедные!.. Едва и глаза-то открыли, а тут война. Вот и здесь тоже начали хватать, облавы устраивать. Не приведи господь, попадешь им в недобрый час на глаза.

— Завтра я уйду, тетушка.

На следующий день Стефа принесла в корзине отцовскую одежду, кепку и очки.

Оник переоделся и тепло попрощался с хозяевами:

— Не забуду никогда вашей доброты! Последняя просьба к вам только: не говорите никому, что у вас жил незнакомый человек. Беспокоить будут, да и арестовать могут. А война кончится, я обязательно приеду к вам и тогда кое-что расскажу. Будьте здоровы, не поминайте лихом!

— Ну, кому говорить и зачем говорить? Мы вам тоже благодарны — помогли нам по хозяйству, — сказала старуха.

— Благодарствуем!.. Доброго пути, сынок! — напутствовал старик.

Стефа проводила Оника до новой квартиры, где укрывались Гарник с Великановым. Те не были предупреждены и меньше всего ожидали приятеля. Увидев его, переодетого и в очках, оба вскочили. Изумлению их не было конца. Великанов, сжимая друга в своих лапищах, кричал:

— Ты, Оник, просто оборотень какой-то!.. Как тебе удалось вырваться? Мы уж и могилу-то твою не надеялись найти. Черт-те побери, живой! Живой, живой!..

— Ух! — облегченно выдохнул Гарник. — А я думал, что всю мою жизнь буду мучиться за тебя. Ну, сто пудов с плеч свалилось!.. Да, кстати, слышал ли ты, что твоего приятеля Харченко немцы арестовали? Говорят, был партизаном… Что скажешь?

— Погоди! — остановил товарища Великанов. — Дай ему сперва рассказать, как удалось уйти.

Оник таинственно подмигнул:

— А вы еще не убедились, что для Оника нет ничего невозможного? Ну, убежал. Вернее — выполз. Как кошка. Как тогда, в лагере…

— Погоди, не торопись! Давай сначала.

— Когда меня схватили в столовой… — И Оник поведал им со всеми подробностями о своих злоключениях.

Его слушали затаив дух. Стефа то вскрикивала, то бледнела, то вытирала слезы, комкая в руке платочек. Она гордилась своим Оником. Нет, не зря она полюбила его. Оник — герой! Не у всякого хватило бы мужества уйти из тюрьмы, зная, что часовой на вышке может каждую минуту обернуться и всадить в спину пулю. Да, Стефа гордилась Оником. Ведь он даже ни разу не укорил Гарника за все перенесенные мучения и страхи.

Великанов восхищенный стиснул локоть друга:

— Ну и везет же тебе, сатана!

— Мне, братец, — самодовольно сказал Оник, — на роду написано это везение. Когда я родился, в тот же день ощенилась наша сука. Бабушка моя тогда же сказала: к счастью! — если парня даже собачья жизнь ожидает — не пропадет. Так оно и сбывается.

— Да, хорошо, что все кончилось! — вздохнула Стефа.

Оник переглянулся с товарищами.

— Кончилось ли? А вдруг идет сейчас по этой улице герр Пельман, заглянет в окно и пригласит нас всех в гости? Шучу, шучу! — засмеялся он и погладил руку вздрогнувшей Стефы. — Мы не пойдем к нему в гости. Нас другая ждет дорога. Впрочем, теперь, после ареста партизана Харченко, Пельман, вероятно, думает обо мне лучше.

— Вовсе он не партизан! — сказала Стефа. — У них была работница, — Надей звать. В тот самый день она скрылась. Говорят, эта Надя действительно была связана с партизанами…

— Вот это здорово! — задумался Оник. — Тогда вся картина меняется. А впрочем… давайте, друзья, готовиться в поход.

— Куда готовиться? — испуганно спросила Стефа.

— Стефа, — ты должна понять — оставаться дольше в Черткове нам невозможно. Надо уходить.

Оник исподлобья посмотрел на Стефу, понимая, что ее мучало.

— Мы же не на век уходим, вернемся, — тихо сказал он. — Я обязательно вернусь, Стефа!.. Куда бы ни занесла меня судьба, что бы со мной ни случилось — все равно вернусь к тебе.

Это было и клятвой и прощанием. Стефа поняла. Едва она удерживала готовые брызнуть слезы.

Гарник и Великанов покосились друг на друга, точно чувствуя себя в чем-то виноватыми. Наступило тяжелое молчание, которое нарушил Оник:

— Мы бы взяли тебя с собой, Стефа, но… Да что говорить! Не всякий мужчина выдержит тягости предстоящего пути. Далека дорога! Да и Марья Андреевна больна, нельзя ее тебе оставлять. Если будешь меня ждать, то я… а теперь пойдем, я провожу тебя до ворот!

Оник пришел назад удрученный и грустный.

— Эх, жалко мне ее, ребята! Чудесная девушка!..

— Да, славная, — вздохнул Великанов. — Но…

— Знаю! Но сердце, — трудно выговорил Оник, благодаря чему эта несколько торжественная фраза прозвучала просто и убедительно, — но сердце мое оставляю здесь. И рано или поздно я возвращусь за ним.

— Будем надеяться, — сказал серьезно Гарник, что оно пребудет в полной сохранности… А теперь давайте-ка подумаем о нашем дальнейшем путешествии.

10

День был хмурый. Опавшие листья цветным ковром покрывали тротуары. Съежившиеся на мокрых деревьях воробьи, словно предчувствуя наступление холодов, уныло чирикали. Блестели капельки росы на маргаритках и астрах, вянувших на клумбах среди двора. Краснело несколько яблок, оставшихся на верхушке голой яблони, Плющ, обвивавший столбики веранды в соседнем доме, недоуменными глазками розовых и голубых цветов смотрел на мир, предчувствуя скорую смерть.

Грустна была природа, печальны были Оник и его товарищи.

Оник стоял у окна.

— Глядите-ка, ребята! — позвал он Гарника и Великанова внезапно дрогнувшим голосом.

Высоко в небе с нежным курлыканьем тянул на юг косяк журавлей.

— Что ты? Расчувствовался, никак? — спросил Великанов.

Оник украдкой вытер глаза.

— Вспомнил дом… Ах, если бы можно было отправить с этими птицами весточку! Они ведь через Армению летят! Мать, наверное, стоит на крыльце. Поднимет глаза — и тихонько спросит, — я знаю ее, обязательно спросит: журавли, нет ли весточки от сына моего?

Он вполголоса запел «Крунк», — Гарник стал тихонько подтягивать.

Время тянулось необычайно медленно. Стрелки дешевеньких часов, висевших на стене, казалось, застыли на месте и передвигались нехотя под тяжестью устремленных на них взглядов. Беглецы ждали Стефу и хозяйскую дочку, — с ними вместе они должны были выйти за околицу. Что ж, полицейские тоже, наверное, влюбляются! Авось, немцы не обратят внимания на прогуливающиеся парочки.

Наконец, пришла дочь хозяйки, а за нею и запыхавшаяся Стефа с корзинкой в руках.

— В городе спокойно? — спросил Великанов.

— Да, немцев сегодня не видно почему-то.

Стефа, смущенно улыбаясь, достала из бумажного свертка шерстяной свитер и протянула Онику.

— Мама послала. Возьми, чтоб не мерзнуть в дороге…

Оник посмотрел в глаза Стефы и вдруг яснее, чем когда-либо до этого, почувствовал, как близка ему эта девушка, как трудно ему будет без нее. Он незаметно пожал ее пальцы и вздохнул.

Затем надел свитер и повернулся к товарищам:

— Ну, не будем времени терять!..

Им нужно было пересечь город, по мосту перейти реку и двигаться к селу Вигнанька, от которого лежала прямая дорога на восток.

С осторожной оглядкой шли они по улицам города. Вдруг на одном из поворотов навстречу им попался какой-то парень. Он метнулся из-за угла и тут же свернул в первые попавшиеся ворота. Другой юркнул вслед за ним, едва успев крикнуть:

— Спасайтесь, облава!..

Великанов, не долго думая, бросился за парнями. За ним побежали Оник и Гарник. Они не успели скрыться, — полицейский, выскочивший из-за угла, уже заметил их и махнул кому-то рукой. К нему тотчас присоединились еще двое полицейских.

Встревоженные девушки оглядывались по сторонам, не понимая, что происходит.

Вскоре полицейские, нырнувшие во двор, вывели оттуда всех пятерых и, направив на них пистолеты, с руганью погнали к перекрестку.

Девушки двинулись следом.

Когда они вышли на перекресток, глазам их представилось странное шествие: длинная колонна молодых парней, окруженная солдатами, двигалась по улице в сторону вокзала. Голова колонны уже достигла следующего перекрестка, хвост подтягивался. Стоявшие на тротуаре зеваки рассказали девушкам, что двое парней сбежали, что их сразу поймали, а заодно прихватили еще трех попавшихся на глаза.

Этих трех — Оника, Гарника и Ивана — немцы без разговоров присоединили к колонне.

Великанов спросил шагавшего впереди парня:

— Куда вас ведут, браток?

— Туда же, куда и тебя! — язвительно бросил тот. — Будто не знаешь? В Германию?

— В Германию?! — переспросил Гарник. — Нам же в другую сторону нужно!

— Пойди, скажи немцам об этом…

— А девушки наши где? — спохватился Великанов.

— Сбоку идут, — Оник оглянулся, увидел плачущую Стефу и улыбнулся ей виновато.

— Зря идут! — проворчал Великанов. — Их могут тоже схватить… Слушай, — снова толкнул он в спину идущего впереди, — где они набрали столько парней? Вот удивительно!

— А ты не знал? — оглянулся парень. — Да ведь они целую неделю ведут облавы. И в городе и по селам. Заперли нас в бывшей школе, — задыхались мы там, рады, что хоть вывели оттуда.

Великанов грубо выругался.

— И надо же было, как нарочно, выйти в такое время! Что теперь будет с нами? Ах, божже-ж ты мой!..

На вокзале немцы усилили охрану колонны и выгнали посторонних с платформы. Товарный состав уже стоял наготове. Полиция начала группами загонять арестованных в вагоны. Никому не разрешали даже проститься с родными. Крики, плач, проклятия висели в воздухе. Оник, уцепившись за поручни, искал глазами Стефу, но рыжий охранник толкнул его в спину, и он очутился в вагоне. Там невозможно было даже повернуться. Он попытался пробиться к окошку. Вслед ему сыпались ругательства, кто-то ударил локтем, но он не обращал на это внимания — и все же сумел уцепиться за край окошка руками.

— Влезай на спину! — пробасил голос Великанова. Оник увидел близко бородатое его лицо и, охватив его плечи, поднялся на цыпочки.

Он разглядел в толпе Стефу. С корзинкой в руках девушка стояла за цепью солдат, преграждавших доступ на перрон, и поминутно вытирала слезы. Она не могла найти его.

А паровоз тяжко отдувался, уже готовый тронуться с места и увезти тысячи людей в чужую, недобрую страну.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

1

Вторую неделю тащился поезд на запад.

— Что-то чересчур велика Германия, — говорил Оник. — Помню, у нас дома была старая карта Европы. Как-то мать ставит на стол горшок с маслом, завязанный бумагой. Смотрю, — это обрывок карты и как раз с этой Германией. Так вся Германия даже не закрыла горловину горшка…

— Ну, то карта!..

— А что? На карте Советского Союза можно пшеницу молотить.

— Что ж, по-твоему, нас в Африку везут?

— Откуда знать? Тринадцатый день едем!..

В этот день поезд остановился в немецком городе Нойен-Кирхен.

Новую партию рабов немецкого рейха выпустили из вагонов, выстроили и повели на угольные шахты, находившиеся в четырех километрах от города. Их привезли в лагерь «Анна» около шахты «Гольдвальд».

В деревянных бараках были выстроены двухэтажные нары. Оник, Великанов и Гарник устроились по соседству. Как ни устали в дороге невольные гости немецкой земли, Оник решил, что надо немедленно изучить «обстановку». Он вышел из барака, сделал круг по лагерю и, возвратившись, доложил:

— В общем, ничего. Вода для питья есть, уборная тоже, — жить можно. Только вот никак не могу сообразить, где находится этот Нойен-Кирхен.

Гарник невесело пошутил:

— От вашего Ленинакана к северо-западу!

Гарник еще в вагоне не раз заговаривал о том, чтобы изменить «маршрут путешествия», то есть о побеге. Друзья говорили, конечно, намеками — в окружении незнакомых людей открыто толковать об этом было опасно.

А теперь начал разговор Оник.

— Ребята, знаете ли вы о том, что земля круглая?..

Поясняя свое «открытие», Оник превратил собственную голову в глобус и обвел вокруг него пальцем.

— Вот Чертково, — ткнул он себя в переносицу. — Здесь Германия. Дальше, дальше — пожалуйста вам — Россия!.. А, ребята? Ей-богу, я гениальный человек!..

В общем, «гениальный человек» предлагал бежать не назад, не на восток, а перейти границу Германии с запада.

— Вы что думаете, зря я завел этот разговор? Нет, я кое-что все-таки разведал: город находится в районе Саара. А земля, надеюсь, по-прежнему круглая. Не вешай носа, Гарник! По географии я недаром получал пятерки. Если память не изменяет мне, здесь рядом — Франция. Из Франции можно перебраться в Англию, явиться в наше консульство, а они уж там придумают, как отправить нас.

— Как же ты, подумай, попадешь в Англию? — спрашивал Гарник. — Франция, Голландия, Дания, Норвегия оккупированы. Может, через Испанию? Она союзница Гитлера… Ну, предположим, добрались мы до Англии. — Это не зная языков! А оттуда? Во Владивосток? Кругосветное путешествие, так сказать? А там японцы закрыли дорогу.

— Выходит, тупик, что ли? — задумался Великанов. — Он тоже не мог себе представить, каким образом можно использовать «открытие» Оника насчет того, что земля круглая.

— Земной шар не имеет тупиков, — философствовал Оник. — Надо только как следует подумать. Эх, если б знать, что я когда-нибудь попаду в этот Нойен-Кирхен, на карте обвел бы его красным кружком!..

— Верно говорят: знал бы, где упасть, соломку бы подостлал! — усмехнулся Великанов.

— И это верно, — согласился Оник, — а все-таки, ребята, хочешь, не хочешь — мы снова должны теперь заняться географией. Может быть, и карту сумеем достать… А теперь давайте-ка спать, утро вечера мудренее.

Друзья легли, но уснуть никак не удавалось.

Мучила неизвестность. Они даже не знали, далеко ли продвинулись в глубину России вражеские войска, какие новые города и села заняли, где проходит фронт. Что враг рано или поздно будет остановлен, в этом они не сомневались.

Но как убежишь отсюда? Ведь у немца помощи не попросишь!.. Была бы какая другая страна, занятая Гитлером, — можно было бы снова рискнуть, обратиться к людям за помощью…

Упорно размышлял над этим Гарник. Он без конца ворочался под старым колючим одеялом и, отбросив насмешливое отношение к проекту Оника, обдумывал его со всех сторон.

А барачная действительность производила тяжелое впечатление. Пахло плесенью, смешанной с отвратительными испарениями потных человеческих тел. Измученные в пути люди беспокойно ворочались на двухэтажных нарах, стонали, вздыхали, разговаривали во сне. У одного из соседей Гарника, видимо, был понос, он то и дело бегал на двор, бормоча что-то на непонятном языке. Другой выставил из-под одеяла израненные, почернелые ноги и, не переставая, тер ими друг о друга. У стены кто-то неистово храпел, наполняя барак хлюпающими звуками, точно утопающий. Напротив, прямо в глаза Гарнику, светила шахтерская лампочка, висевшая на стене.

Еще будучи школьником, Гарник привык относиться к Германии, как к богатой и культурной стране. Но теперь вся Германия представлялась ему подобием этого мрачного барака, где изможденные, усталые люди, дыша гнилым воздухом, мучились в кошмарных снах, а кто не спал — мысленно посылали тысячи проклятий тем, кто поселил их здесь.

Значит, верно говорили, что Гитлер возрождает рабовладельческий строй. Вот его рабы — эти поляки, украинцы, русские, голландцы, — все они должны работать на своих новых патрициев, на людей высшей расы. Вместе с ними должен работать и он, Гарник Адоян. Работать на тех, кто убил его брата?.. Нет, никогда! Он не сможет спокойно жить на земле, пока месть не зарубцует эту кровоточащую рану в его сердце. Где? Как? Пока Гарник этого не знал…

Наконец, сонливость стала одолевать и его. Он заснул, обхватив голову руками. Казалось, и во сне он напряженно продолжал думать о том, как отомстить врагам за брата.

2

Наутро их подняли чуть свет.

— Ну, друг, как спалось? — спросил Гарника Оник. — Не знаю отчего, но всю ночь мне чудился запах дохлой собаки… Черт побери, еще солнце не взошло, а они уже будят! Иван, ты жив?..

Заспанный Великанов молча свесил с верхних нар ноги.

— А? Жив!

Надзиратель громко пролаял что-то.

«Выходить во двор!» — послышались голоса, переводившие приказ на добрый десяток языков.

Выстроив всю партию, надзиратель скомандовал идти в столовую.

Люди по очереди подходили к узенькому окошечку кухни, держа в руках жестяные миски, и получали по половнику супа на каждого.

Стоя в очереди, Оник строил планы:

— Вот увидите, я попытаюсь сейчас разговориться с поваром: как знать, может, что и выйдет?..

Молодой поляк, приехавший с ними, получив свою порцию, проходил мимо.

— Эй, пан! Разреши-ка взглянуть, что на завтрак?

Поболтав и понюхав варево в миске, Оник высоко поднял плечи:

— Не знаю, что за бурда! В кухонных делах теперь разбираюсь, но, честное слово, такого блюда и определить не сумею. Мать нашей собаке давала еду куда лучше этой… Эх, если бы меня назначили хоть посудником каким-нибудь на эту кухню, я бы знал, что делать!..

Оник уже подошел к окошку и протянул миску, но его неожиданно заткнули белой тряпкой.

— Закрыли?

Оказывается, толстяк-повар, разговаривая с кем-то на кухне, повернулся спиной и заслонил окошечко. Когда оно снова открылось, на Оника равнодушно, по-бычьи уставились оттуда глаза повара. В разбухших, как бревна, руках его половник казался детской игрушкой.

Оник сделал приятное лицо и заглянул в окошечко:

— Доброе утро, господин шеф-повар!..

Но на повара, кажется, это произвело неблагоприятное впечатление. Один из мясистых наростов, заменявших надбровья, лениво поднялся и в выпученном глазу сверкнула злоба. Одновременно с толстых губ сорвалось какое-то едва ли не бранное слово.

Оник больше не осмелился продолжать беседу. Он молча подвинул миску и, получив свою порцию, пошел к столу. Подсели к нему и друзья, насмешливо переглядываясь.

— Ну, Оник, расскажи, чем кончилось твое знакомство с поваром. Мы с Ваней с нетерпением ждали, не перепадет ли нам чего-нибудь.

— Со слоном легче разговориться, чем с этой жирной тушей!

— Он, кажется, даже не ответил тебе? — продолжал подтрунивать Гарник. — Вот так нашел общий язык!

— Терпение, друзья! Сегодня, возможно, он еще не успел отправить домой половину продуктов, выданных на кухню, оттого и настроение у него неважное. Подождем обеда — к тому времени он, вероятно, отошлет — и сразу подобреет. У немецких поваров тоже свои заботы. Что ты думаешь! Не видал, как крокодил смотрит на человека? Вот он на меня точь-в-точь так глянул… Тьфу! Да что такое мы едим, братцы? Это же картофельная шелуха. Ну, конечно! А я думаю, почему в глотку не лезет? Тьфу, тьфу!

— А воду-то из помойки, что ли, они берут? — поморщился от отвращения Великанов.

Как они ни были голодны, — никто из них не съел своей доли.

На дворе надзиратели уже выстраивали в ряды выходивших из столовой. Через некоторое время сюда явилось двое штатских. Один был высокого роста, в шляпе, с широким и грубым, словно из цемента вылепленным лицом. Другой — пониже, с фигурой боксера. Оба разглядывали стоявших перед ними пленников глазами покупателей.

— Есть среди вас шахтеры? — спросил высокий. И каждому, на ком останавливался его тяжелый взгляд, казалось: сейчас он заподозрит во мне углекопа и тут же набросится на меня…

Ряды ответили молчанием.

— Нет? В таком случае мы сами выберем, — и они начали свой несколько странный отбор.

Высокий немец медленно шел вдоль строя, время от времени задерживаясь и тыча пальцем в чью-нибудь грудь:

— Этот годится, — сквозь зубы цедил он надзирателю, шагавшему следом. — А этого — сюда…

«Шахтера» присоединяли к той или иной из двух образовавшихся групп.

Выяснилось, что происходит набор в две смены для работы в шахте.

Оник, Великанов и Гарник решили не разлучаться.

— Скажем ему, что мы из одного города и хотим быть вместе.

Когда очередь дошла до них, Оника и Гарника отвели в сторону, а Великанова почему-то забраковали.

— Господин инженер, — обратился Оник к высокому немцу, — можно нам вместе? Мы — три… э-э… товарища… один город…

Дерзость Оника не понравилась отбирающему.

— Молчать! — рявкнул он. — Отбор произвожу я, а не ты.

Шагая за Гарником, Оник вполголоса поносил «господина инженера» на чем свет стоит:

— Не баранов выбираешь, осел ты эдакий! Чтоб твоего прародителя черти в аду припекли!..

Группу, в которую попали Оник и Гарник, повели за ворота, к высокому башнеобразному зданию.

— Эх, Ваня остался! Куда-то его отправят? — грустно сказал Гарник.

— Не тужи! О Балка Айрапете не слыхал, случаем?

— Что за Балка Айрапет?

— О нем мне в Кафане рассказывали. Был такой крестьянин, — что бы с ним ни случилось, приговаривал: «Может, это к лучшему?..» Однажды сельчане поехали менять пшеницу на орехи. Ночью укладываются все спать в лесу. Один из товарищей Айрапета берет и прячет в чаще его коня, — хотел посмотреть, что на этот раз Айрапет скажет. Утром Айрапет встает, бросается туда-сюда — нет коня! Все остальные навьючили коней и ушли. Остался Айрапет один со своими мешками. «Может, это к лучшему?» Тут откуда ни возьмись — его конь, отыскал хозяина. Айрапет нагрузил его и стал догонять сельчан. Навстречу путник. Айрапет и спрашивает: «Таких-то и таких-то не встретил?» «Как не встретил! — отвечает путник. — Все на дороге мертвые лежат. Напали разбойники, все отобрали, лошадей увели, самих убили…» Так и тут, друг: «Может, к лучшему это?» Если мы пропадем — Иван уцелеет: один из троих — и то хорошо!..

Около башни новоприбывших ждали люди в шахтерской одежде. Здесь в руки каждому дали по тяжелому фонарю. Гарник прикинул:

— Килограммов пять-шесть будет!.. Смотри, в колодец нас бросают. Вон лифт уже увез вниз поляков.

— Лифт?

Оник в жизни не видел лифта. Он подошел ближе и с любопытством заглянул в темную яму, куда провалилась железная клетка с людьми.

— Это и есть шахта?

Один из пленных шел сюда, еле волоча ноги. У него было желтое, как у больного малярией, лицо. Войдя в здание, он тут же сел на землю. Ему велели встать. Немец в одежде шахтера даже толкнул его. Но больной бессильно распластался на земле.

Тут лифт снова оказался на поверхности, в клетку впихнули десять человек и захлопнули дверь. Оник с Гарником пошли под землю.

— Обращаются, как с заключенными! — начал было Оник, но лифт стал падать, он инстинктивно уцепился за руку Гарника.

— Ого! Я думал, что все внутренности мои оторвались!

— Глубоко, — сказал Гарник. — Могила!..

— И они с нами в эту могилу? — кивнул Оник на немцев. — Пожалуй, тут до центра земли недалеко. А что, если вся эта земля рухнет на нас?..

Гарник заметил не без усмешки:

— Не беда: она ведь рухнет и на них!.. Да, отсюда не вырвешься… Стоп, остановились!

Они вышли из лифта и оказались в просторном, с сырыми стенами и сводом проходе, похожем на железнодорожный тоннель. Подземная улица уходила куда-то вбок, в черную тьму.

— Уши словно ватой заложило, — сразу почувствовал Оник. — Чем-то пахнет, газ какой-то…

— Да, отсюда не убежишь. Попали в дыру!..

— Ну, человек не глупей лисы, — загадочно сказал Оник.

— При чем тут лиса?

— Ты никогда не охотился за лисой? Юркнет в нору. Сидишь, караулишь. Потом копать начинаешь… А она уже, оказывается, нашла выход с другой стороны и давным-давно убежала. Так-то вот…

Они дошли до площадки, где тоннель раздваивался.

— Куда же ведут нас? — забеспокоился Оник.

— Иди, иди!

Налево от них, в обратном направлении ползла широкая бесконечная резиновая лента, нагруженная углем. Идя вдоль этой непрерывно скользящей ленты, под шум работавших где-то машин, Оник и Гарник по временам замедляли шаг. Сопровождавшему их немцу это не нравилось.

— Шнеллер! — прикрикнул он. — Скорей!

Оник кое-как дал понять немцу, что они очень заинтересованы шахтой. Он взял с ленты кусок угля и притворно восхищался:

— Гут, гут, зер гут!..

Немец кивнул:

— О, йа! Гут!

Гарник перевел конец фразы:

— Он говорит: уголь хорош, но вас привели сюда не на экскурсию!

— Да, да… мы работать… хорошо работать! — сказал немцу Оник, с воодушевлением размахивая руками.

И снова повернулся к Гарнику:

— Это, должно быть, инженер. Если мы не сговорились с шеф-быком на кухне, то, может, с ним удастся?..

Но инженер, оказавшийся не очень словоохотливым, молча показывал тростью в глубину штольни. Это значило: иди, иди, не болтай!

Группа будущих шахтеров постепенно таяла. Немец оставлял по одному человеку в каждом забое.

Вот он указал место и Гарнику. А Оника повел дальше, в самый дальний штрек, где шахтер вгрызался в пласт гремящим отбойным молотком.

— Хельмут, — поставил перед ним Оника инженер, — вот вам помощник. Из дикарей. Надо учить.

Но Онику показалось, что его отрекомендовали неплохо, он вежливо поклонился инженеру и сказал:

— Данке шен!..

Хельмут расхохотался, на минуту прекратил работу и с любопытством оглядел новичка.

— Он вас благодарит за что-то.

— Видимо, воспитанный!.. Забавно было смотреть, как он тут озирался по сторонам.

— Спасибо, — снова проговорил Оник, уже начиная догадываться кое о чем, но продолжая играть свою роль.

На этот раз и инженер не мог удержаться от смеха.

— Одним словом, дрессируйте!

И ушел.

Хельмут показал Онику, как надо нагружать вырубленный уголь на ленту транспортера и продолжал свою работу.

Долгое время оба молчали.

— Черт, — сам с собой начал разговаривать Оник, — разбросали нас по разным местам. Как я дотяну тут до вечера? Этот даже не посмотрит в мою сторону. Впрочем, зачем ему смотреть на меня? Ты для них не человек, а машина, грузи уголь — и все.

Услышав его бормотанье, Хельмут отложил молоток, повернулся к Онику и указал на себя:

— Ихь бин Хельмут. Хельмут… ферштейт?

Затем черный, исковерканный палец уперся в грудь Оника. Вопрос угадать было нетрудно.

— Ованес, Ованес!..

Хельмут приставил к уху ладонь, вслушиваясь, — видимо, не сразу мог понять, но догадался:

— А, Иоганн, Иоганн! Гут!.. — И заговорил, подкрепляя слова усиленными жестами: — Туда не ходи. Пойдешь — капут!

Оник чутко вслушивался. Хотя слов он не понимал, но догадался в чем дело. Там, куда указывал Хельмут, чернел провал забоя, свод которого согнул крепления, как спички. Оник внимательно вглядывался в покрытое угольной пылью с широкими скулами и большим носом лицо Хельмута. Когда тот говорил, почти одинаково поблескивали его глаза и вставные зубы. Этот рабочий, показавшийся ему вначале равнодушным и даже злым, теперь предостерегал его от опасности. Оник невольно почувствовал благодарность к нему.

А Хельмут, видя, что Оник не успевает справляться с погрузкой угля, сам взялся за лопату и начал помогать.

Пришло время обеденного перерыва. Хельмут достал бумажный сверток с едой.

Оник не хотел торчать у него на глазах, отошел на несколько шагов и сел в стороне. Он устал и был голоден. Мысленно он подсчитывал, сколько времени еще придется пробыть в этом мрачном, угнетавшем подземелье. Хорошо было бы, пока Хельмут обедает, навестить Гарника, но Оник боялся заблудиться в бесчисленных коридорах шахты. И неизвестно, сколько продлится перерыв. Об этом надо было спросить у Хельмута. Оник попытался вспомнить необходимые для фразы слова и вдруг услышал:

— Эй, Иоганн, битте!..

Оказывается, Хельмут разделил свою еду — несколько картофелин, две котлеты, два яблока, соленый огурец, хлеб, даже бумагу, в которой все это было завернуто — на две части.

Оник отказывался верить глазам. Может, какой-нибудь подвох? Злая штука? Но нет: человек на самом деле отдает ему половину своего обеда!

Оник не отказался, подошел и взял еду.

— Спасибо, спасибо!.. Ты хорош человек, очень хорош человек. Зер гут менш!..

Хельмут только улыбнулся:

— Ешь, ешь!..

Котлета показалась необычайно вкусной. Оник, пользуясь теми немногими словами, какие знал, постарался сказать это. Хельмут понял и начал хвалить свою жену.

— Ева умеет стряпать, о да! Моя жена, Ева, — понял? Но сейчас нет продуктов, мяса нет, муки нет, масла нет, риса нет. Понял? Ничего нет? Карточки дают, карточки, вот такие карточки… Это карточка, видишь?

Да, Оник видел и даже очень хорошо понимал Хельмута. О значении слов он догадывался, тем более, что Хельмут великолепно владел языком мимики.

— Война, всему виной война, люди убивают друг друга. Германия, Советский Союз — бах, бах!.. Война, понимаешь? Очень плохо. Солдат берут, рабочих нет. Понимаешь, — рабочих? Я рабочий, ты рабочий… Да, да, рабочих нет. У вас нет, у нас нет. Очень плохо!..

Долго объяснялись они таким образом. Хельмут наглядно разъяснял Онику непонятные слова, выглядя очень общительным и даже веселым. Казалось, он тоже соскучился по собеседнику.

— Советский Союз — колоссаль! — говорил он. — Войне не будет конца, понял? Если отсюда идти вон туда, — тоннелю конец. Россию так не пройдешь…

«Испытывает он меня, что ли? — думал Оник. — Все немцы вопят о скором поражении Советского Союза, а этот, широко раскинув руки, показывает ему необъятность России. Нет, тут что-то кроется, надо быть поосторожней».

Тем не менее Оник не мог не согласиться с Хельмутом, который говорил правду. Конечно, Советский Союз необъятен. Чтобы показать его размеры, Хельмут только раз раскинул руки, а Оник, считая это недостаточным, сделал то же самое три раза. Он снова вспомнил про обрывок карты Германии, едва прикрывавшей горшок с маслом. Рассказать бы эту историю Хельмуту!.. Но слов нехватало, а передать все движениями рук было невозможно. Поэтому Оник ограничился только тем, что начертил перед собой два круга — один маленький, другой очень большой, и пояснил:

— Вот Германия. А вот Советский Союз…

— Да, да, — согласился Хельмут. — Война — плохо… Ну, вставай, пора за дело.

Оник аккуратно сложил обрывок газеты, который дал ему Хельмут вместе с едой, спрятал в карман и взялся за лопату.

Он нетерпеливо ждал конца дня, чтобы рассказать товарищам свои впечатления.

3

Оник встретил Гарника у лифта, обнял его:

— Кажется, целый год не виделись! Ну как, заработал трудодень?

— У тебя, я вижу, отличное настроение. Видно, понравилась шахта? — сумрачно отозвался тот.

— Ну, конечно, всю жизнь мечтал работать у них на шахте!.. По тринадцать часов в день под землей! На сеялке за весь сезон не наглотаешься столько пыли, сколько тут за смену. Ты ел?

— Конечно! — еще более мрачно и раздраженно ответил Гарник. — Съел из облюбованного тобой угля несколько кусков. Кто тут приготовил для меня обед?

— А я к хорошему, кажется, человеку попал. По-братски разделил со мной еду, принесенную из дому. Подозреваю даже, что он не немец, а смесь какая-нибудь. Представь себе противник войны, наши говорит, зря ее затеяли. Россия, говорит, «колоссаль», победить ее невозможно. Разве настоящий немец скажет так?

— Настоящий-то и скажет!..

Он потянул Оника за рукав:

— Гляди: никого из наших не берут, сначала сами отправляются. Со мной работал вон тот сом — видишь, вошел в кабину, — показал Гарник. — Даже словом не обмолвился! Для него что я, что эта стена. Я смотрел на него и думал: наверное, тетка умерла, а наследство другому завещала. Когда ел, все на меня косился, как зверь.

— Да, не повезло тебе, — согласился Оник. — Со мною работает такой — чтобы губы раздвинуть, кажется, лом нужен. Но только на вид: оказался очень разговорчивым. Как знать, может, и твой напарник вроде него? Есть люди, которые не сразу раскрываются.

— Нет, Оник, как бы то ни было, а я здесь долго не выдержу, — заявил Гарник.

— Ладно, пошли к лифту, наша очередь. Хочешь, не хочешь, а пока придется примириться с положением.

Люди в толпе вокруг говорили на многих языках, и никто этим не интересовался. Но один из группы чехов, навострив уши, все прислушивался к разговору Оника с Гарником, затем подошел.

— Извините, — обратился он по-немецки. — Вы на греки?

— Нет, не греки, — ответил Гарник, подозрительно оглядывая его.

— Очень хотелось бы познакомиться с греками.

— Нет, мы не греки.

— Очень жаль.

— Что он хочет, Гарник? Кого потерял?

Гарник сказал.

— Ну, пусть поищет — найдет. Тут любую нацию встретишь. Новый Вавилон!

Когда лифт вынес их наверх, Оник даже зажмурился:

— Нет, все-таки на земле лучше, чем под землей… Что они нас задерживают? Опять в строй?.. Это хороший признак, друг: боятся, что убежим. Значит, бежать можно, — понял?

В лагере Великанов уже ждал друзей.

— С голоду умираю, ребята, но одному не хотелось идти в столовую. Поздно же вас выводят из шахты!..

— А ты разве не в шахте, Иван? — удивился Оник.

— Куда тебя засунули? — одновременно спросил и Гарник.

— У меня, братцы, работа чистая, — важно сказал Великанов.

Гарник насмешливо окинул взглядом его почерневшую от угля одежду:

— Это и видно.

— Что тебе видно? Я нагружаю вагоны, отправляю составы. Я — железнодорожник, братцы!

— Опять не повезло, Иван! Под землей нам дают двадцать семь граммов масла, полтораста граммов дополнительного хлеба и пятнадцать граммов сахара. Немного, но все-таки лучше, чем ничего, — с серьезным видом врал Оник.

— Это хорошо, — в тон ему ответил сразу догадавшийся Великанов. — Значит, того, что вы будете получать там, вам и хватит. А здесь, поскольку у тебя налаживается общий язык с этим поваром, ты меня, надеюсь, не забудешь?..

Пошутив так, он таинственно добавил:

— Не мог выяснить, куда идут эти поезда с углем.

Усталые глаза Гарника вдруг заблестели:

— А это можно узнать, Ваня?

— Пока еще не нашел человека, у которого можно спросить. Со мною работает один чех, Иво по имени — то есть тоже Иван. Хороший парень, мы сразу подружились. Но и он не знает. У него горе. Еще не прошло и двух месяцев, как женился, а его с женой пригнали сюда. Только в разные лагеря. Наш лагерь, оказывается, был построен для чехов, а нас впихнули на подкрепление.

— Да-а!.. Однако, друзья, шеф-бык, наверное, уже поджидает нас. Пойдем посмотрим, чем он угостит на ужин. О делах поговорим после.

Оник не хотел терять времени на пустые разговоры. Ведь они всего лишь первый день в предместье этого чужого города. Лагерь окружен колючей проволокой. У главного входа стоит часовой. На работу и с работы их водят надзиратели. Правда, охрана здесь слабей, чем во львовском лагере. Но что там, за заграждением? Прежде чем думать о побеге, надо составить точное представление о внешнем мире. К этому выводу они пришли еще вчера вечером и, следовательно, не было нужды повторять все это.

Лучшего невозможно было придумать, что Великанова назначили на погрузку вагонов. Надо полагать, уголь грузят не для одного завода. Сколь бы ни был велик завод, каждый день по эшелону для него не станут отправлять. Конечно, уголь везут в какие-то другие города. Но в какие?

— Насколько я разбираюсь в экономической географии, — рассуждал по дороге в столовую Оник, — промышленные города не бывают обособлены. Без сомнения, и Нойен-Кирхен не является каким-то островом. А через Ивана мы уже имеем связь с железной дорогой. Значит, сейчас у нас на повестке дня вопрос: куда эта железная дорога ведет? Опять же все упирается в географию. Мой знакомый Хельмут, надеюсь, не откажет мне в удовлетворении невинного и праздного любопытства. Может быть, даже карту через него раздобудем.

Они пришли в столовую. Оник сделал еще одну попытку завязать отношения с поваром. Изобразив на лице улыбку, он проговорил в окошечко:

— Добрый вечер, господин шеф-повар!

Повар и на этот раз удостоил его таким взглядом, который мог приблизительно обозначать: «А я вот стукну тебя по башке половником!». Но Оник как будто не заметил этого и, получив свою порцию, деликатно откланялся.

За столом Великанов не удержался от подшучиваний над приятелем.

— Знает ли шеф-повар, что человек, раскланивающийся с ним, тоже повар? Ты дал бы ему понять. А то «доброе утро», «добрый вечер?». С ним разговаривает настоящий кашевар, а он даже ответом не удостаивает.

— Плюнул бы в эту раскормленную морду, а не здоровался? Но ведь он меня теперь запомнил. Придется здороваться каждый день.

— Все-таки я надеюсь на успех, — посмеивался и Гарник. — Когда железо шлифуют на станке, его предварительно поливают мыльной водой. Авось твои «приветствия» смягчат, наконец, шеф-быка!..

Товарищам доставляло удовольствие благодушно подшучивать над Оником, а он не обижался.

4

Каждый раз, направляясь в столовую, Гарник с Великановым посмеивались над Оником, который вынужден был улыбаться безмолвному чурбану в кухонном окошке.

Но однажды в воскресенье, после обычного приветствия Оника «гутен морген, герр шеф-повар», толстые носорожьи губы повара ощерились, обнажив ряд почернелых зубов.

— Эй! — гулко, как из бочки, крикнул он. — Поешь — не уходи.

Это было так неожиданно, что Оник уставился на шеф-повара, ничего не понимая.

Повар повторил свои слова, объясняя их жестами.

— Понял! — сказал Оник. — Покушать и ждать? Хорошо, хорошо!..

— Достукался! — мрачно сказал Великанов.

— А что такое? Я ведь ничего худого не сделал этому человеку. Я только здоровался с ним. За приветствия не наказывают. Верно, Гарник?

— Сегодня ты опять ему улыбнулся?

— Улыбнулся.

— Мы же советовали тебе не улыбаться? Ваня верно говорит: улыбка у тебя двусмысленная.

— Гляди! — неожиданно посерьезнел Гарник. — Шеф-бык вызвал полицейского. Неужели задумал что-нибудь плохое?

Великанов смотрел в сторону кухни:

— Да, они что-то замышляют. Отвернись, повар пальцем указывает на тебя. Вдруг они пронюхали о твоем побеге из чертковской тюрьмы?

— Или о твоем побеге из львовского лагеря? — усмехнулся Оник.

— Не шути! Оник, он тебя зовет…

Но повар звал не одного Оника. Скрюченным пальцем он манил к себе их всех.

Друзья подошли. Но повар, выпятив обвислый живот, продолжал оглядываться. Он поманил еще нескольких пленных и крикнул полицейскому:

— Веди!

— Куда вы нас посылаете? — встревожился Гарник.

— Не на расстрел! — прогудел шеф-повар. — Куда ведут, туда и идите.

Полицейский вывел всю группу из лагеря.

— Брат, — спросил Оник шагавшего рядом поляка Лещинского, с которым недавно познакомился, — может, ты что-нибудь знаешь?..

Лещинский пожал плечами:

— Воскресенье — может, на прогулку ведут? — предположил он.

На прогулку! Нет, вероятнее всего придумали какую-нибудь работу, хоть и воскресенье сегодня. С раннего утра до позднего вечера гнут пленные спину в шахте. Рабы!.. Бесстыдно «процветающая» Германия расхваливала свое благополучие — и вот оно, это благополучие: облавы в городах и селах захваченных стран, — тысячи, десятки, а, может, и сотни тысяч людей обращены в рабов.

— Они смотрят на нас, как на скотину. Но ведь и скотина отдыхает раз в неделю. Это и есть их «новый порядок». Будь он проклят, этот порядок! У нас на шахтах работают по семь часов, да и то считается много.

— У нас, у нас!.. Здесь мы крепостные, приятель, и дело наше помалкивать. По крайней мере, хоть город увидим.

Улица шла от окраины города. По обе стороны тянулись одноэтажные и двухэтажные дома, у каждого зеленел садик.

Указав пальцем на ворота, полицейский привел всю группу на просторный огороженный двор. Недалеко от дома возвышалось здание, около которого были нагромождены кучи песка, кирпича, черепицы. Старик-немец, нагнувшись, вытаскивал из старых досок гвозди. Увидев вошедших, он оставил работу, некоторое время смотрел на них, шевеля губами, и недовольно обернулся к полицейскому:

— Почему восемь? Я просил десять.

— Не знаю. Сколько дали, столько и привел, — оправдался тот.

— Гм… Ну, ладно! По-немецки понимаете? — обратился старик к пленным. Правая щека его дергалась.

Все молчали.

— Я спрашиваю, есть среди вас кто-нибудь знающий по-немецки?

Взгляд старика скользнул по лицам. Неизвестно почему из всех восьми человек он выбрал одного.

— Какой национальности?

— Я? Чех.

— Значит, понимаешь! Почему не отвечал на мой вопрос?

Чех, пойманный с поличным, чуть покраснев, оглянулся на товарищей:

— Я не знал, зачем вы спрашиваете.

— Сейчас объясню. Возьмите лопаты. Вот отсюда до тех колышков… видишь? — надо вырыть яму для фундамента глубиною в метр. Понятно?

Чех замялся:

— Как я могу объяснить им, они не чехи.

— Начинай работать, поймут!..

Люди приступили к работе с неохотой. Да и кому понравится после целой недели изнурительного труда снова браться за лопаты? Тем более каждый понимал, что на этот раз приходится работать на ненавистного повара. Это он отобрал и послал их сюда.

Великанов, взявшись за лопату, искоса глянул на Оника.

— «Доброе утро!». Ничего не скажешь — доброе.

Оник прошел к дверям соседнего помещения, заглянул внутрь и сообщил:

— Расширяют свинарник! Там восемь свиней и каждая похожа на повара. Не верите?

Парни верили, но тем не менее отправились поглядеть на свиней.

— Вот куда уходят наши обеды, — сказал Гарник, ковыряясь в земле лопатой. — Расширим хлев — еще хуже для нас будет. Тогда и вовсе останемся без еды.

Старик-немец ушел в дом.

Парни, воспользовавшись отсутствием надзирающего глаза, прекратили работу. Бросив для виду несколько лопаток земли, они переговаривались и с любопытством наблюдали за балконом дома, где время от времени появлялась красивая полная девушка. Однажды на балкон вышла пышная немка, — ее толстые белые руки были обнажены до плеч, но она, казалось, не чувствовала холода. От мокрых рук ее поднимался пар, на лице играл румянец.

Вслед за нею появилась черная остроухая овчарка и начала лаять на копавшихся во дворе пленных.

Женщина, едва посмотрев на них, повесила несколько полотенец на веревку, протянутую от столба к столбу, и, раскачивая полным телом, удалилась.

Было видно, что в этой немецкой семье царит благополучие и достаток. Жирными были свиньи, жирной была овчарка, ожиревшими были хозяйка и ее дочь.

Около полудня в воротах показался повар лагеря. Он подошел к работавшим на дворе, проверил работу и взбесился:

— Что вы тут делали столько времени? Даже кубометра не выкопали, скоты! Кого обманываете? Я вас проучу! Мерзавцы, привыкли даром жрать хлеб!.. Я вас накормлю!

Заплывшая жиром шея его побагровела. Погрозив тяжелым кулаком, он повернулся к дому и окликнул жену.

На балконе снова появилась полногрудая женщина с голыми руками.

— Где отец? — заорал повар. — Почему эти скоты оставлены без присмотра?

— Отец за масляной краской ушел.

— За краской? Ха! Разве он не знает, что эти дикари умеют работать только из-под палки? День идет к концу, а они еще ничего не сделали. Должны были всю яму под фундамент вырыть! Мерзавцы, негодяи!..

Повар охотно прибег бы к кулачной расправе, но избить восемь человек было даже ему не по силам. Да и опасно, хотя у ворот сидел кто-то из лагерной охраны.

Никто не ответил повару, никто не смотрел в его глаза, налитые лютой злобой. Он все еще продолжал ругаться, когда ворота со скрипом раскрылись. На улице стоял грузовик. Шофер, открывший ворота, сел в кабину и въехал во двор.

Кузов машины заполняли большие бидоны и мокрые мешки. Не трудно было заметить, что они с картофелем, свеклой и капустой.

В бидонах, должно быть, был обед.

Свиньи, почуяв запахи еды, подняли в помещении визг. Все еще ругаясь и угрожая, повар сел в машину и укатил.

Уже давно прошло обеденное время. Пленные были голодны, устали; холодный ветер, подувший с полдня, заставлял их то и дело ежиться. Но никто не говорил им; бросайте лопаты, идите есть.

— Он, боров этакий, — не выдержал Гарник, — наверное, уж раз десять пожрал, а нас заставляет голодными строить свой свинарник. К черту, не буду больше работать! Конец!

Он бросил лопату. Другие парни тоже приостановились и переглянулись.

Через полчаса они возвращались в лагерь.

По дороге Гарник все время ворчал. Бежать! Бежать как можно скорей. Смерть? Ну что же! Здесь они умирают тоже — медленно, но верно. Они больше не спорили с Оником. Великанов тоже был на стороне Гарника.

5

Оник все больше сближался с Хельмутом. Тот продолжал с немецкой щепетильностью делить свой обед на две равные части. Онику трудно было отказаться. Как-то он попытался не взять свою долю, но заметил, что Хельмута это обидело. Ему оставалось только благодарить своего напарника.

— Господин Хельмут, вы немец? — спросил он однажды.

Хельмут внимательно посмотрел на него и рассмеялся.

— Я? Да, конечно. Ты что — не веришь? Вот смотри!

Хельмут вытащил из внутреннего кармана фотографию. Он и жена сидели с двумя детьми — девочкой лет двенадцати и десятилетним мальчиком. На карточке Хельмут и жена были хорошо одеты и улыбались той сдержанной улыбкой, какой улыбаются по-настоящему счастливые, довольные жизнью люди.

— Вот это мои дети, моя жена. Да, мы немцы.

Однажды, когда Хельмут развернул газету, в которой был завтрак, Оник увидел на смятой полосе знакомое лицо. Он не поверил своим глазам:

— Энгельс?

— Да. И это напечатала нацистская газета. Они ведь демагоги! Они говорят: Энгельс — хороший, Маркс — плохой, а Ленина боятся упоминать. Они держат в тюрьме Тельмана. Коммунистов убивают. Понимаешь?

После таких разговоров Онику становилось все яснее, с каким человеком он имеет дело. И он с доверием раскрывался перед ним. Чтобы лучше овладеть языком, он попросил однажды Хельмута принести учебник. Хельмут вместе с учебником принес ему небольшой справочник, в котором была даже карта Германии. Как-то Оник осторожно поинтересовался: куда идут составы, груженные здешним углем? Хельмут не знал, но обещал спросить у знакомых железнодорожников.

Все это внушало надежду парням. По вечерам свободное время они посвящали усиленному изучению языка. И дело, надо сказать, продвигалось успешно.

Гарник выполнял роль учителя. Все старались больше практиковаться, разговаривая с немцами на работе.

Работая на погрузке вагонов, Иван встречался с проводниками. Зачастую целый товарный состав обслуживали два-три проводника, которых Великанов видел только издали во время прибытия и после погрузки. На погрузке работал только машинист. Когда вагон оказывался полным, машинист подкатывал к транспортеру следующий. Великанов и чех Иво наблюдали, чтобы уголь сыпался ровно, и рукой подавали знак машинисту, когда надо было подвигать состав.

Однажды Великанов попытался заговорить с машинистом, но тот отмолчался.

— Не унывай, дружище, — утешал Оник. — Мой Хельмут все сделает. Среди проводников у него наверняка есть друзья. Это свой парень. Вчера хлопнул рукой по угольному пласту и говорит: «Вот так наши под Москвой стоят. Вперед продвинуться — ваши не пускают, назад — фюрер не велит. Разобьет, говорит, себе Гитлер о Москву голову»! А сам смеется…

Твердо решив бежать, друзья становились все сосредоточеннее, тщательно обдумывали разные мелочи, которые могли подвести в дороге.

Разве могли они предвидеть, что новые несчастья обрушатся на их голову?

Началось с того, что неожиданно исчез Хельмут. Исчез человек, с которым так много надежд связывали три товарища. Однажды в штреке Оник вместо него с удивлением увидел худого, с кислой физиономией немца, который даже не поздоровался с ним.

— А где господин Хельмут? — удивленно спросил Оник.

Немец посмотрел на него так, словно только что проглотил стакан желчи. Посмотрел — и не ответил. Взяв отбойный молоток, он хотел было начать работу, но вдруг повернулся к Онику и грозно спросил:

— Почему опоздал? Что же, по-твоему, немцы должны раньше тебя приступать к работе?

Голос у него был хриплый. Когда он говорил, тонкая шея его кривилась, как у обозленного гуся. Глаза тоже были гусиные — круглые, маленькие, темные.

Оник оробел:

— Я, я… ничего! Я только хотел узнать о Хельмуте…

— Хельмут?.. — усмехнулся новый шахтер. — А ну-ка, давай работай!

Штольня была мрачной. Трудно было дышать спертым, пропитанным газом воздухом. С самого первого дня все это производило удручающее впечатление, и только подружившись с Хельмутом, Оник примирился со своей подземной темницей. Теперь же мрак вокруг сгустился снова: свод штольни давил еще сильней, а однообразные движения, которые приходилось делать, заполняя углем ленту транспортера, превратились в тяжелое наказание.

Вскоре появился один из техников шахты и крикнул шахтеру, заменившему Хельмута:

— Эй, Франц, ну как идет дело?.

Франц показал мелкие зубы:

— Не успевает этот русский.

Техник повернулся к Онику.

— Э-э!.. Обленился? Быстрей надо!

Надо было бы оказать этому человеку, что я не машина. Стоило даже обругать его как следует на ленинаканском диалекте, упомянув всех его родных. Но Оник промолчал. Вместо этого он утвердительно кивнул головой, которая ему самому вдруг показалась чьей-то чужой.

Техник, обменявшись с Францем несколькими фразами, ушел. Стук его палки долго еще отдавался эхом в разных концах штольни.

Во время перерыва Франц уселся в нескольких шагах от Оника, достал свой завтрак, поел, а остатки, завернув в бумагу, бросил в ту часть штольни, где не было подпорок и пласты породы в любую минуту могли обвалиться.

«Скотина! — стиснул зубы Оник. — Нарочно швырнул туда, чтобы я не достал». Отныне было ясно, что здесь, в этом сыром забое, будут работать два человека, одинаково ненавистные друг другу. Но куда делся Хельмут, что с ним случилось? Может, пошел в отпуск или переведен в другую шахту? Как узнать об этом? Зря он не попытался спросить у техника. А может, и не стоило. Если этот желчный Франц не говорит, почему должен сказать тот? Оба из одного теста, пословица не зря говорит: кума вороне сорока. Друзья, должно быть… Пока Оник размышлял об этом, Франц вдруг зашипел:

— Эй, рус! Ты чего торчишь? Шевелись, завалю углем! А Хельмута своего больше не увидишь, хе-хе! Ушел, хе-хе!..

Он поднял молоток, и молоток разразился настоящей автоматной очередью. В этот миг Оник понял: Хельмута арестовали, и если еще не расстреляли, то расстреляют… Но допытываться об этом было бесполезно и даже опасно, и Оник решил показать, что ему совершенно безразличен как Хельмут, так и все другие немцы.

Он замолчал до окончания работы. Только в лагере он дал волю своим чувствам. Пусть маленькой, ничтожной была та надежда, которую они связывали с Хельмутом. Но человеку, который находится в подобном положении, самая небольшая надежда уже крепкая поддержка. Хельмут достал для них учебник немецкого языка, карту Германии. Чтобы передвигаться по Германии, они должны были ознакомиться с правилами передвижения, с обычаями населения. Во всем этом Хельмут им немало помогал своими рассказами, не догадываясь о намерениях Оника. А, может быть, он и догадывался, только делал вид, что ничего не понимает?..

Тяжело было терять такого человека, но им оставалось одно — молча примириться с этой потерей.

Хороший был человек, возможно даже коммунист. Как они могли оставить его на свободе? Гитлер боится коммунистов, наверное, больше, чем внешних врагов. Бедный Хельмут сейчас томится в гестапо!..

В довершение несчастья у Оника заболели глаза: они покраснели, гноились, солнечный свет вызывал невыносимую резь.

Во время работы Оник тряпочкой, заменявшей платок, то и дело протирал их.

Однажды в обеденный перерыв, когда Франц уселся за завтрак, Оник достал свою тряпочку и стал вытирать глаза.

Франц неожиданно взбесился. Вскочив с места, он подбежал к Онику с угрожающе сжатыми кулаками:

— Спрашиваю, — почему сидишь? Почему не работаешь? Говорят тебе — вставай!

— А почему не работаешь ты? — заговорил Оник глухим от ненависти голосом. — Ты сидишь, а я должен стоять?

— Что? Ах ты скотина! Ты смеешь делать мне замечания? Получай!..

Он замахнулся, но ударить не успел: Оник опередил его. Он сделал выпад, вложив в толчок всю силу, которая оставалась.

Франц качнулся, попятился, взмахнул руками и, не сдержав равновесия, свалился на ленту транспортера. Боясь удариться головой о какой-нибудь выступ, он сразу скорчился, и транспортер, равнодушно поскрипывая, понес его в удушливую, сырую тьму.

Оник, словно удивленный собственным поступком, минуту растерянно смотрел на удалявшегося Франца, потом — и это также удивило его — подхватил шахтерский фонарь своего напарника и отправил на ленте следом за ним. Со стороны показалось бы, что парень или свихнулся, или разыгрывает какую-то шутку. Но Оник не думал шутить. Вся его природа протестовала в этот миг против того, чтобы хоть что-то напоминало ему о ненавистном человеке. Бросив его на транспортер, он был исполнен нелепой уверенности, что навсегда освобождается от него. Грубое русское ругательство сорвалось с побелевших губ, Оник не помнил себя от гнева и не давал себе отчета в том, что делает. Только тогда, когда фонарь Франца падающей звездой мелькнул на повороте и скрылся за ним, он ужаснулся. Он, какой-то «цивильный» (так называли их здесь), осмелился поднять руку на немца! На представителя высшей расы! Голову, что ли, он потерял? Забыл, где находится? Случись это в другом месте, он сейчас же убежал бы, — но куда бежать здесь? Из любой тюрьмы легче совершить побег, чем из этой шахты. Разве уйдешь из-под земли? Из могилы?..

«А что, если он по дороге получит какие-нибудь увечья или потеряет сознание, и лента сбросит его в вагон, ожидающий угля на перекрестке?»

Страх Оника удвоился.

Вдруг в дальнем конце штольни одновременно сверкнуло несколько огней. Словно стая волков, поблескивая голодными глазами, подвигалась она к Онику. Он подсчитал фонари:

— Раз, два, три… пять… — восемь человек!

Он начал быстро грузить уголь, исподлобья поглядывая на приближавшихся людей. Расстояние между ними и Оником сокращалось. Вот осталось несколько шагов. Уже было нетрудно разглядеть и лица. Некоторые были знакомы ему. Это были инженеры, техники, сменные мастера шахты. Каждый из них держал в руках палку, которой проверяется крепость сводов. Немцы со всех сторон окружили Оника. Свет восьми фонарей упал на него. Каждый из подошедших старался получше разглядеть этого «русского», который набрался смелости поднять руку на арийца.

Широколицый, с большой головой инженер первым нарушил молчание:

— Грязная свинья! Как ты осмелился?..

Он схватил Оника за ворот, рванул к себе и отбросил. Оник упал на груду угля. Кто-то кончиком палки сбил шапку с его головы. Затем мертвый свет фонарей, как нож, полоснул по воспаленным глазам; вскрикнув от боли, он закрыл руками лицо.

— Говори, как осмелился? — На голову Оника обрушился удар палки.

— Я работал… Я ничего не сделал! — на ломаном немецком языке выкрикнул он, и тут же почувствовал второй удар.

— Ничего не сделал? Ха!..

Каждый из стоявших над ним здоровых, упитанных людей, выкрикивая ругательства, сопровождал их ударами палки.

— Я не виноват! Он хотел меня ударить!..

Немцы продолжали бить — били только по голове. И вот, когда уже казалось, что спасения нет, в глубине штольни, как искры, снова засверкали огни. В забой шли рабочие — русские, украинцы, белоруссы, поляки. Во главе них был Гарник. Это он успел сообщить всем, что восемь немцев, вооружившись дубинами, направились к Онику. Он видел Франца, проехавшего мимо него на ленте.

— Что случилось? — спросил он громко. — Столько вас тут собралось, чтобы расправиться с одним!..

— Молчать! — гаркнул один из немцев.

— Почему молчать? За что вы его бьете?

Немецкий инженер, видимо, чтобы предотвратить назревавший «бунт», крикнул:

— Разойтись по своим местам! Никто не хочет его убивать. Он толкнул на транспортер шахтера. Мы пришли, чтобы выяснить причину. Давайте расходись! За работу, ну!..

Он бросил на Гарника взгляд, смысл которого было понять нетрудно: я тебе покажу!..

Оставив в забое другого шахтера, инженер приказал Онику подняться и следовать за ним.

Однако, когда они поднялись наверх, немец отпустил его. Очевидно, он решил, что парень достаточно наказан.

Глава вторая

1

Худой пожилой железнодорожник с двумя чемоданами в руках шагал вдоль железной дороги. Чемоданы, как видно, были тяжелые. Через каждые двадцать-тридцать шагов железнодорожник опускал их на землю и отдыхал. Поднимая чемоданы, он покряхтывал и от напряжения высовывал кончик языка.

Проходя мимо Великанова, он приостановился:

— Парень, помоги-ка дотащить до шоссе!

Великанов взял чемоданы.

— Вы с поезда? — спросил он.

— Да, — ответил железнодорожник, тяжело отдуваясь.

— Камни, что ли, у вас там?..

— Какие камни? Продукты! В Швейцарии всего полно.

— В Швейцарии? Так вы туда возите уголь?

— И туда возим и в другие места…

Замолчали. Великанов был доволен, что понял в этом разговоре все. Он поставил чемоданы на землю, передохнул и внимательно посмотрел на железнодорожника.

Давно он искал знакомства с таким человеком, который мог бы объяснить, куда отправляются составы с углем. Если бы проводник был посмекалистей, он не мог бы не заметить довольной улыбки на лице своего носильщика.

— Есть у меня один знакомый в Швейцарии, — помолчав заговорил Великанов. — Два раза он посылал нам посылки — золотые часы и колье для матери, браслет для сестры.

— Значит, богач? — поинтересовался проводник.

— Еще бы? В следующий раз, когда поедете туда, скажите, пожалуйста, мне, пошлю с вами письмо. Я работаю на станции. Гружу вагоны — у транспортера стою.

— В следующую субботу, наверное, снова поедем. Я скажу, непременно скажу. Как тебя зовут?

— Иваном. Иван, понимаете?

— Ага, Иоганн, очень хорошо. А я Клаус. Понял? — Клаус! В следующую субботу, если поедем, обязательно скажу, передашь письмо, — повторил еще раз проводник. — Не беспокойся, доставлю в сохранности.

Они добрались до шоссе. Клаус поблагодарил Великанова и еще раз заверил, что когда поедет в Швейцарию, непременно его разыщет.

Великанов быстрыми шагами возвращался к месту работы. У него было прекрасное настроение.

— Видно, он хорошо тебе заплатил? — спросил чех Иво с улыбкой в глазах.

— Неплохо!.. — Великанов весело потирал руки. — Ты. Иво, очень хороший парень, — знаешь? Вообще, вы чехи, славный народ, верно?

Иво, бросив лопату, подошел к Великанову:

— Послушай, чего это ты вдруг так воодушевился? Сколько он тебе дал?

— Что дал? Ничего! Но он мне сообщил важную новость, Иво! Оказывается, составы идут отсюда в Швейцарию, понимаешь? Эти чемоданы он привез из Швейцарии, — с продовольствием. Я сказал ему, что у меня там богатый родственник и, если он узнает, что я здесь, пришлет много денег.

— Это верно?

— У тебя в Африке есть родные?

— Нет, к сожалению.

— К сожалению, и у меня в Швейцарии их нет.

Иво весело расхохотался.

— А вдруг в следующую субботу он придет за письмом?

— Скажу, что потерял адрес… Ты в детстве, случайно, не был беспризорником?

— Нет.

— И я не был. Но читал в одной книге, что беспризорники ездили в каком-то ящике под вагонами. Почему бы нам не последовать их примеру? — Великанов, нагнувшись, заглянул под вагон. А когда выпрямился, на лице его было полное разочарование. — Никакого ящика, понимаешь?..

Иво уже знал о том, что его русский товарищ собирается при первой возможности бежать и сочувствовал ему, но мало верил в эту затею.

— Под вагоном ты никуда не уедешь, — сказал он. — А вагон уже полон, давай-ка заровняем уголь.

Они поднялись в вагон. Работая лопатой, Великанов обдумывал план дальнейших действий.

Вечером в лагере он рассказал друзьям о разговоре с Клаусом:

— Швейцария — нейтральная страна, ребята. Она не вмешивается в войну. Только бы перейти границу, а там считай себя на свободе…

— Этот Клаус может еще оказаться Кляузом — надо и такую возможность учитывать, — предупредил Оник.

Великанов призадумался.

— Ну и пусть. Что он может сделать? Нам ведь только бы узнать, когда уходит поезд в Швейцарию. А там… я уже кое-что придумал, ребята.

Великанов ненадолго умолк, глаза его таинственно заблестели.

— Там на станции валяется огромный ящик. Не знаю, что привезли в нем, но теперь он пуст и никому не нужен. Можно поставить в вагон…

— Ну и что? — нетерпеливо вскинулся Гарник.

— А затем уголь можно сыпать на ящик. А мы в это время будем сидеть в ящике.

Трудную загадку загадал он друзьям.

— Как же мы залезем в него? — прикрыв рукой больные глаза и болезненно морщась, спросил Оник. — И как выйдем из этой угольной могилы?

— Чудак ты, Оник! Что за «могила»? Ну, полежим в ящике до ночи, предположим. А ночью выйдем. Крышка ведь открывается! Я скажу Иво, чтобы он поменьше угля насыпал.

— Иво? — переспросил Гарник. — А он не выдаст?

— Что ты говоришь! Иво — свой парень!..

Но сколько времени им придется пробыть в ящике, хватит ли воздуха, поместятся ли они втроем, как быть с едой, как вести себя, если их обнаружат… Кроме того, перед ними стоял очень важный вопрос: как их примут швейцарцы?

— Насколько я знаю, — сказал Оник, — швейцарцы порядочные люди, они всем разрешают въезд в свою страну.

— Ленин долго жил в Швейцарии, — добавил Гарник.

— Словом, — сказал Великанов, хлопнув рукой по колену, — решено! С завтрашнего дня я буду налаживать ящик. Обычно поезда отправляются вечером. А если этот пойдет днем, вам под каким-нибудь предлогом надо не выйти на работу. Тебе, Оник, например, необходимо лечить глаза. Иди к доктору.

Но Оник уже был у него однажды. Этот доктор вместо того, чтобы лечить, начал кричать на него: ты, мол, нарочно это сделал, чтобы не работать, ты растравил глаза табачной водой!..

А глаза болели, надо было хоть на несколько дней освободиться от работы. Но Оник даже не пытался просить об этом, зная, что потребуют бумажку от врача. А врач даже не хотел разговаривать с ним.

В этот день его поставили на другую работу — велели очистить площадку возле машины, которая приводила в движение транспортер. Вокруг машины было рассыпано много угля. Оник работал не торопясь. Отбросив в сторону несколько лопат, он останавливался и вытирал слезившиеся глаза. Здесь никто его не подгонял. Неподалеку работал и Гарник: он отталкивал в конца ленты транспортера нагруженные вагонетки и подкатывал порожние.

До полудня он несколько раз навещал Оника.

— Как дела, брат? — спрашивал он.

И пошутил:

— Знаешь, я долго думал, отчего заболели твои глаза. Наконец догадался!

Оник, насторожившись, глянул на товарища.

— Ты в тот день посмотрел на дочку шеф-быка!..

Гарнику хотелось поднять настроение друга.

Но Оник не откликнулся на шутку.

— Плохо дело мое! Если захочешь недругу зла, пожелай ему мою боль. Прямо ножом режет. А эта мерзкая махина столько пыли поднимает…

Гарник посмотрел на машину.

— Знаешь, мы ведь можем ликвидировать эту пыль.

— Как?!

Гарник не отрывал взгляда от шумно работавшей машины. Вращались зубчатые колеса, вращались маленькие и большие стержни, дробно стучали, приводя в движение прорезиненную ленту с углем. Этот уголь шел на сталелитейные заводы, где враг ковал оружие против Советской Армии, производил танки, пушки и самолеты. А излишки угля отдавал Швейцарии или какой-нибудь’ другой «нейтральной» стране, получая в обмен масло и сыр, чтобы фашистская армия была сыта и еще больше разрушала городов и убивала людей. Они убили его брата… А он и Оник, и все остальные… ведь они помогают врагу творить подлые дела. Враг доверил им эту машину, и они покорно выполняют его волю. А ведь долго ли вывести агрегат из строя — бросить небольшой кусок железа между зубцами и утихнет этот шум, остановятся беспрерывно ползущие ленты, замрет работа шахты.

— Найти бы кусок железа… Небольшой кусок железа!..

Оник понял его. Поморгав больными глазами, произнес медленно:

— Виселица, приятель!

Оба помолчали.

Тяжелой была эта минута. Это была минута, когда в человеке борются две силы, две противостоящие идеи и рождается чистое, светлое пламя подвига.

Да, Гарник предложил крайне опасное дело. Специалисты шахты, без сомнения, будут доискиваться причин аварии, и если догадаются… Как всегда, столкнувшись с какой-нибудь трудной проблемой, Оник прикрывался маской беззаботного балагура.

— Хорошо, если за ноги повесят. Конечно, это будет не легче, чем выдержать восемь палок, бьющих о твою голову. Немецкая палка, приятель, тяжелая! Сукины дети, так били по голове, что она трещала, как барабан.

Оник отошел в сторону и вернулся с куском железа:

— Годится?

— А говоришь, виселица…

— Ну, конечно: за такие штучки непоздоровится. Уходи-ка на свое место. Лучше, чтоб тебя тут никто не видел. Э! А что, если я брошу железо между вон теми зубчатыми колесами?

— Туда и надо бросать.

— Да? Ну, ступай! Что ты тянешь, убирайся-ка!..

Но Гарник медлил: хорошо ли оставлять товарища одного?

Едва заставил он себя уйти к своим вагонеткам. Одна мысль неотступно точила его, приказывала: вернись, вернись, возьми у него железку, брось сам!..

Гарник приступил к работе. Все еще грохотала машина; колеса продолжали бойко крутиться, и не было, казалось, силы, которая смогла бы оборвать это железное, ритмическое дыхание. Но что это? Звук изменился?.. Нет, почудилось… Все, как было, — должно быть, это были звуки ударов собственного сердца: тинг-тинг, тинг-тинг… Сердце стучало с силой, и этот стук отзывался в барабанных перепонках, заглушая все:

— Тинг-тинг, тинг-тинг…

Почему запаздывает Оник? Может быть, он изменил решение, испугался, оставшись один?..

Ровно шумела машина, скрипела лента, а в груди больно колотилось сердце:

— Тинг-тинг, тинг-тинг… — Гарник уже чуть было не побежал к Онику, чтобы узнать, в чем дело. И вдруг ритмичный стук машины оборвался, превратился в какой-то тоскливый скрежет. Транспортер остановился.

Тут он услышал крик Оника:

— Горит! Господин инженер, машина горит!..

С шахтерским фонарем в руке, он как слепой, делая зигзаги, бежал по штреку, без конца повторяя:

— Господин инженер! Господин инженер!..

Он пробежал мимо Гарника. Немец-шахтер, выглянув из забоя, крикнул Гарнику:

— Эй! Что там случилось?

Гарник собрался с духом и притворился безразличным.

— Не знаю, транспортер почему-то остановился…

А Оник продолжал бежать по шахте с тревожным криком:

— Горит!

Его голос разносился в темных закоулках шахты, под сводами вторило эхо. И в этом слове «Горит!» только Гарник мог уловить необычное торжество.

На перекрестке навстречу Онику вышел один из техников, который вместе с другими бил его палкой по голове.

— Куда бежишь? Стой! Что там?

Оник притворился, что не видит. Он повел взглядом по сторонам и, задыхаясь, снова выкрикнул:

— Горит!

Техник побежал к машине. Вскоре появились другие мастера.

Пламя фонарей трепетно мигало, как свет маяка, предостерегающий моряков в ночной мгле о близости рифов.

Немцы окружили машину, осветив ее фонарями. Слышалось: «М-м-да!.. Хм!.. Тц-дц-тц!..» Машина распалась на части, вокруг валялись железные обломки.

Оник подошел к машине медленно, наощупь, как слепой. Немцы строили предположения, а он, стоя в стороне, рассказывал:

— Я здесь стой, вдруг огонь… Конец! — и, указывая место, где он стоял, Оник, продолжая разыгрывать слепого, нелепо водил рукой по воздуху.

Высокий подтянутый инженер смерил его холодным презрительным взглядом, потом начал изучать сломанные части машины.

Это была одна из самых мучительных минут в жизни Оника.

Инженер медленно брал разбитые части машины и, поднося к большому носу, долго и внимательно рассматривал. Вот он бросил один кусок. Взял другой, — поворачивая в руках, осмотрел со всех сторон, кончиками пальцев коснулся сломанного места и отбросил. Взял третий…

Никто из присутствующих не следил с таким интересом за движениями инженера, как Оник. На лбу его выступил холодный пот. Неужели инженер по одному переберет все эти обломки? Да, может случиться. Это в немецком духе. Вот сейчас он найдет тот маленький кусочек железа, который застрял между колес, и глаза его вылезут из орбит: «А это откуда взялось?.. Кто стоял у машины?..»

У Оника пересохло в горле. Хоть он и притворялся незрячим, но лучше всех видел ненавистные, уверенные, холеные руки инженера…

В лице Оника не было ни кровинки. В локтях и коленях он чувствовал ломоту, словно пробежал километров десять. В лихорадочно работавшем мозгу уже созрел ответ: «Я ничего не знаю, я слепой, что хотите делайте. Хоть вешайте».

Где же этот кусок железа? Оник так и не нашел его. Не обнаружил и ученый инженер. Он завершил свое исследование таким выводом:

— Сломался один из зубцов колеса. Он сломал и остальные. Вот причина аварии. Нужных частей у нас нет, придется посылать за ними в Берлин. Машина будет готова через десять дней.

Выслушав авторитетное заключение, немцы ушли.

Оник сел там же, где стоял. В этот миг кто-то тронул его за плечо. Перед ним стоял Гарник.

— Что сказали?

Оник передернул плечами:

— Дай передохнуть, приятель!.. У-уф! — в его больных глазах мелькнула довольная улыбка. Шахта на десять дней прекращает работу. Каково?

2

Людей из-за аварии транспортера отпустили из шахты раньше срока. У лифта образовалась большая очередь. Разноязычная толпа смешалась здесь, — всё интересовались тем, что случилось. Подневольные шахтеры несомненно были рады происшествию: ведь, говорят, несколько дней не придется работать… Люди радовались, и никто не подозревал, что этим они обязаны тому истощенному парню с больными глазами, который, стоя в толпе, то и дело вытирает тряпкой гноящиеся веки.

Наперед поднимались немцы. Так было заведено здесь: утром они последними спускались в шахту, вечером первыми выходили на поверхность.

Гарник видел, что Онику трудно ждать, что ему стоит больших усилий оставаться спокойным.

Взяв его под руку, он стал проталкиваться к лифту.

— Пойдем! Будь они прокляты, чем мы хуже них?

Дверь лифта была открыта, немцы входили по одному.

Гарник протолкнул Оника в кабину. Тотчас кто-то из немцев схватил его за ворот и вытолкнул обратно.

— Порядка не знаешь?

— Зачем толкать? — вступился Гарник. — Он болен, ничего не видит!..

Немец толкнул и его. Гарник, замахнувшись тяжелым фонарем, готов был ответить шахтеру.

Но один из русских отобрал у него фонарь:

— Спятил, что ли, браток? — Они нас всех тут прикончат.

Поднялся шум.

Некоторые из немцев окружили «обиженного» шахтера и требовали расправы с Гарником. Другие, наоборот, укоряли своих земляков за грубое обращение. Гарник радовался: нет, не все немцы одинаковые, есть и среди них хорошие Люди!

— Не надо шуметь! — обратился седой мастер к своим землякам. — Ничего особенного не случилось… В самом деле, человек болен — не видите, глаза опухли?

Он мирно похлопал по плечу Гарника:

— Иди, парень, жди своей очереди. Драться не надо, — все будем наверху, тут никто не останется… Погорячился и довольно! Стоит ли делать из мухи Слона?

— Правильно! — присоединились к нему другие немцы. — Оставь их, Фридрих!..

Оник был встревожен и счел нужным сказать товарищу:

— Глупо делаешь, приятель!.. Зачем было размахивать фонарем? Смотри, как бы не схватили тебя!

— Пусть делают, что хотят, — упорствовал Гарник. — Мы тоже люди — пусть они почувствуют.

— Кому ты это доказываешь?

Оник оказался прав.

Как только лифт поднялся, сторож ухватил за руку Гарника: «К начальнику шахты!»

Начальник шахты, Киргельштейн — маленький, кругленький, румяный (русские звали его Круглоштейн), был в скверном настроении по поводу неожиданной аварии. Как только Гарника привели, он вскочил и заорал, брызгая слюной ему в лицо:

— Почему нарушаешь правила, собака?

Фридрих — тот самый шахтер, с которым Гарник сцепился у лифта, сидел в кабинете.

— Это дикарь, господин начальник! Посмотрите на него: честное слово, зверь!..

— Вот как! — Начальник подошел к Гарнику, — в руках у него была логарифмическая линейка. Раз! — и на щеке Гарника выступила багровая полоса.

— Ты забыл, где находишься? Не забывай! Не забывай! — сыпались новые удары.

— Этого дикаря, господин начальник, опасно держать на шахте.

С затаенным гневом Гарник молча смотрел на мясистую физиономию Киргельштейна, на его бритую голову.

В комнате было пять человек — он и четыре немца.

Начальник, кажется, ждал, что парень заплачет, упадет в ноги, будет умолять о пощаде. Ничего такого не случилось: Гарник казался невозмутимым.

— Извините, — сказал он, — я не виноват, господин нач… но тут выпал один из зубов и помешал Гарнику продолжать, — он выплюнул и зажал его в горсти. — Товарищ мой очень болен, он не мог ждать…

Ошарашенный Киргельштейн сделал шаг назад. Удивительно! Почему этот русский не плачет? Ведь он ударил его единственно для того, чтобы удостовериться, человек он или черствое, бесчувственное животное?

Вмешался один из присутствующих.

— Довольно, он свое получил! Уведите его. Иди, эй ты…

Гарник, опустив голову, вышел во двор. Там он раскрыл ладонь и посмотрел на окровавленный зуб, не зная, что с ним делать.

В далеком детстве, когда у него выпадал зуб, он относил его матери. «Вот, дорогой, — радовалась мать, — еще один! Скоро сменишь все зубы — станешь большим». Однажды он спросил: «Больше не будут выпадать?» — Мать с нежностью обняла и поцеловала его: «Нет, дорогой, до ста лет можешь жить спокойно. Видишь, какие крепкие зубы у твоего отца, — любой орех разгрызет. И у тебя такие же»…

Гнев, которым был охвачен Гарник, не помешал ему вспомнить все это. Перед глазами все еще мелькала логарифмическая линейка начальника. В ушах стояло злобное шипение Фридриха: «Он зверь»… И это говорили про него?..

Оник ждал Гарника у входа в лагерь: шагал взад и вперед. Не отправят его в тюрьму?

«Очень уж горяч! Ах, Гарник, Гарник! Ты один — их тысячи. Фонарем замахнулся!.. Да тут и гранаты мало, землетрясение нужно»…

На улице было холодно, люди спешили в бараки.

Придет ли Гарник?

И Гарник пришел…

Оник, спотыкаясь, побежал ему навстречу.

Шагали молча. Оник с первого взгляда заметил окровавленные губы друга, его исполосованные щеки. Он не стал расспрашивать. И без расспросов все было ясно.

Великанов, встретивший их, спрашивал обоих о чем-то, но ответа не получил. Заметив кровь на губах Гарника, он налил воды и подал, чтобы прополоскать рот.

— Сколько выбили?

Гарник молча раскрыл ладонь.

— Один? А все по твоей глупости. Зачем фонарями замахиваешься? — снова попрекнул Оник товарища.

Друзья рассказали Ивану о том, как они вывели из строя транспортер на шахте.

— Это наш прощальный «привет» немцам! — довольно сказал Оник.

Но голубые глаза Великанова смотрели с явным упреком.

— Значит, это вы сделали? Зачем? Ведь если не будет угля, не будет и поездов! Понимаете? А я уже все подготовил…

— Поездов не будет? — упавшим голосом переспросил Гарник, растерянно оглядываясь на Оника.

Оник быстро нашелся:

— Что важнее — наш побег или то, что мы сделали? По крайней мере, за эти десять дней мы отдохнем как следует.

На следующий день немцы сократили наполовину паек для пленных, и без того жалкий. Люди запротестовали, вызвали начальника лагеря, подали жалобы. Начальник только усмехнулся.

— Это по советскому закону: кто не работает, тот не ест. Будьте благодарны и за то, что даем. Не хотите — жалуйтесь Сталину, пусть он вас кормит!

В этот день с Гарником приключилась новая беда.

Повар, взглянув на него через окошко, подержал черпак над его миской и опустил в котел, приказав зайти на кухню. Как только недоумевающий Гарник вошел, шеф-бык сразу запер дверь.

— Ты сегодня уже получил свою порцию! Зачем снова подходишь?

— Когда? — удивился Гарник. — Я, господин повар, ничего не получил. Вот свидетели, спросите…

— Врешь, мерзавец, получил!.. Еще смеешь обманывать?

С его мясистых губ сорвалась грубая ругань. Гарник никак не мог понять, что хочет от него бешеный «шеф-бык».

— Ложись на ящики животом вниз! — Повар взял в руки резиновую дубинку. — За обман получишь пятнадцать ударов.

Гарник попытался оправдаться:

— Говорю вам, — не брал я обеда!..

Но повар, не слушая, уже вскинул дубинку над его головой.

Гарник решил защищаться. Он отскочил, успев ухватиться за конец дубинки.

Это взбесило повара. Уверенный в своей силе, он рванул дубинку к себе, а с нею и Гарника. Но Гарник не выпустил дубинки. Так они крутились по кухне.

В глазах Гарника мелькали огромные котлы с клубящимся над ними паром, разъяренный повар, чьи-то лица в окошке. Но он цепко держался за дубинку.

Лицо повара заблестело от выступившего пота. Он уже устал, жирная грудь часто вздымалась. Наконец, обессилев, он остановился, чтобы перевести дух.

Воспользовавшись этим, Гарник резко рванул на себя, и дубинка оказалась в его руках. Он швырнул ее в дальний угол кухни.

Обезоруженный повар решил действовать кулаками. В ярости он, словно скала, двинулся на своего противника. Гарник попятился к столу и на мгновение оглянулся.

На столе, под его локтем, лежал большой хлебный нож. Взгляд Гарника упал на этот нож. В глазах его сверкнула дикая решимость.

И повар, видимо, понял, что дело зашло слишком далеко. Он круто повернулся, отпер дверь и, отступив на несколько шагов, крикнул:

— Пошел вон!

За дверью Гарника окружили люди:

— Что случилось? Что он хотел от тебя?

Гарник отмолчался.

3

Шахта не работала. Голодные люди с сожалением вспоминали те дни, когда они ходили на работу и когда их хоть и плохо, но все же кормили. Оник задумывался: правильно ли он сделал? Да, это верно, что в результате аварии враг лишился большого количества угля. Он не знал, сколько угля давала шахта, но видел, что немало. Возможно, где-нибудь из-за этого остановился завод, делающий оружие.

Все это так… но на его глазах по лагерю бродили голодные люди. Многие уже заболели, а один даже сошел с ума. Все это угнетало Оника, хотя он сам мучился не меньше других — от голода и от боли в глазах.

Однажды, проснувшись, он сел и, по обыкновению, обернулся в сторону нар, где спал Гарник. Было совсем темно, но странно: в стороне ходили и разговаривали люди… Почему же он никого не видит?

— Гарник, ты тут? — спросил он. — Что случилось, почему нет света?

— Как нет света? Уже утро.

— Утро? А я ничего не вижу…

— Ничего?

Гарник спрыгнул со своих нар, сел возле друга.

Великанов сел по другую сторону. Он был встревожен.

— Шутишь, что ли?

— Нет, Иван, не шучу: я ничего не вижу.

— И меня?

— Никого, — повторил Оник, чуть не плача.

— Ну-ка, вставай! — решительно сказал Великанов. — Выйдем на свежий воздух — там тебе будет лучше.

Друзья помогли Онику одеться и под руки вывели на двор.

Погода была холодной и сырой. Обитатели лагеря были плохо одеты, — они бежали кто к умывальнику, кто в столовую. Оник слышал близко шаги и голоса, силился рассмотреть хоть что-нибудь — напрасно. В глазах стояла темень.

Когда его снова привели в барак, он остановился, поднял отчаянный взгляд к потолку и безнадежно выдохнул:

— Я ослеп…

Растрепанные пряди упали ему на лоб, губы дрожали.

Гарника охватил ужас. Великанов пытался как-то успокоить товарища:

— Перестань, Оник, болтать глупости. Вылечишься!

Для чего-то сняв шапку, он взглянул на Гарника, — не подскажет ли тот, как быть в таком случае?.. Оба горько переживали трагедию своего друга.

Великанов предложил немедленно идти к врачу:

— Тогда ты еще видел, а сегодня — другое дело.

Друзья повели Оника в больницу.

Великанов остался подождать на улице, а Гарник с Оником прошли в комнату, где принимал врач. Это был франтоватый, с жидкими волосами и длинным лицом немец. В серых его губах дымилась сигара.

— Господин доктор, — начал Гарник, — я привел моего товарища, он ослеп.

— А, это тот симулянт!..

— Я ничего не вижу, доктор!

— Не ври, скотина! Опять табачная вода? Я вас насквозь вижу! Не хочешь работать на шахте? Для чего вас привезли в Германию, а? Что, Германия обязана вас даром кормить? Привыкли работать под плеткой, свиньи негодные!..

— Я под плеткой никогда не работал, — сказал Оник. — Я люблю работать…

Врач встал с места, сунул руки в карманы брюк, передвинул языком сигару в другой угол рта. Распахнув половинку окна, он крикнул человеку в военной форме, проходившему через двор:

— Эй, Альберт! Зайди-ка на минутку сюда!

Альберт был атлетически сложен, с лицом грубым и неподвижным, как камень.

— Здравствуй, — кивнул ему врач. — Взгляни-ка на этого типа — он «ослеп». Вы таких лечите лучше, чем я. Пусть немножко посидит у вас в подвале и соберется с мыслями. В другой раз не будет притворяться!

— Я не притворяюсь.

— Иди, иди! Там выяснят, притворяешься или нет…

— Он ничего не видит, доктор! — сказал Гарник, еле сдерживаясь.

— Хватит! — заорал доктор. — Альберт, я кончил прием, понимаешь?

Альберт поднялся:

— Ну, вставай! — угрюмо приказал он.

— Куда вы его? — решил выяснить Гарник.

— Вот что, — лениво оглядел его Альберт, — иди-ка ты по своим делам! Будет лучше.

— Он слепой, вы понимаете?

— Пошел, говорю! Ну?

Оник встал, повернулся туда, где, по его расчетам, была дверь и пошел, вытянув вперед руки, пока не натолкнулся на стену.

Альберт, схватив Оника за ворот, потащил к двери.

— Иди, в подвале у меня прозреешь!..

Великанов и Гарник стояли на улице. Когда Оник показался в дверях с беспомощно протянутыми вперед руками, Великанов подошел к нему, чтобы помочь.

— Прочь! — гаркнул Альберт. — Убирайся, а то пойдешь вместе с ним. А ты пошевеливайся, не шаркай ногами!..

Великанов и Гарник молча смотрели им вслед.

Оник с протянутыми навстречу окружающему ему мраку руками неуверенно шел по двору. Это был первый день его слепоты и у него еще не было сноровки человека, давно ослепшего, чтобы ступать более смело и как-то ориентироваться в хаосе звуков окружающего мира.

Альберт, — начальник лагерной охраны, — подозвал к себе одного из надзирателей и распорядился отвести Оника в подвал соседнего лагеря.

Новый сопровождающий был нетерпелив. Ему казалось, что Оник идет слишком медленно и он начал подбадривать его тычками.

— Веселей, веселей! Одиночная камера — хорошее средство от слепоты!..

— В таком случае буду очень благодарен ей, господин начальник, — найдя в себе силы, сказал Оник. — Не толкайте, я же не вижу ничего!..

Ему казалось, что он шагает по краю бездонной пропасти, что все это происходит в кошмарном сне. От знакомого мира остались только звуки. Вот он слышит автомобильный гудок, близкое фырканье мотора. Он отшатывается — в лицо ему летят комья грязи. Кажется, он попал в лужу: вода доходит уже до колен… Откуда тут лужа?

Часовой орет сзади:

— Скотина, куда ты лезешь?

— Ничего не вижу!..

— Шагай, шагай, грязный болван!

— Не толкайте меня! Я… иду…

Речь его оборвалась на полуслове. Споткнувшись о камень, Оник распластался на земле. Он слышал издевательский хохот немца.

— Хо-хо-хо!.. Хитер! Нарочно с дороги свернул…

При падении Оник больно ударился лицом обо что-то твердое. Поднявшись, он ощупал подбородок, и ладонь стала мокрой.

Через некоторое время сопровождавший его надзиратель повел с кем-то переговоры. Потом Оника втолкнули в подвал, пропахший плесенью и тухлой рыбой.

Со звоном повернулся в замочной скважине ключ.

— Зачем закрываете? — несколько раз выкрикнул Оник. Никто ему не ответил, немцы ушли. Он беспомощно опустился на пол.

Неизвестно, сколько прошло так времени.

Придя в себя, Оник нащупал стену и двинулся вдоль нее, проверяя каждый выступ. Пустая, холодная, сырая стена. Угол… другая стена, третья, четвертая…

4

Гарник и Великанов между тем обдумывали, чем помочь попавшему в беду товарищу. Они уже разведали местонахождение Оника. Один из пленных, недавно вернувшийся из подвала, рассказал, что там не дают никакой еды. Великанов решил вызвать чеха Иво — он жил во втором лагере — посоветоваться.

Иво подошел к воротам.

— С Оником нашим случилась беда. Он сидит у вас в подвале. Вот я принес несколько картофелин. Надо как-нибудь передать ему… Можешь помочь?

Великанов протянул сверток.

— Сделаю, Ваня.

— Ну, спасибо, брат! Я знал, что ты не откажешь.

Иво взял сверток и отправился к каменному сараю, находившемуся в их лагере. Верхний этаж его был завален мешками с цементом, старым железом, пустыми бочками, дровами. В подвале немцы устроили карцеры для лагерников. На уровне земли чернели маленькие окна.

Иво подошел к первому из них.

— Кто тут?

Ответа не последовало.

— Оник! — крикнул Иво громче, — ты здесь?

Оник сидел на полу. Услышав свое имя, он вздрогнул. Голос был ему незнаком.

— Оник, ты здесь? — снова раздалось сверху.

— Да! Кто это?

— Я принес картошки от Великанова. Соль в бумажке. Держи, бросаю!..

Оник различил стук упавшего бумажного свертка.

И снова вокруг — глухая тишина. Ему вдруг показалось, что он задремал и слышал этот голос во сне. Проверяя себя, Оник, как ребенок, пополз на четвереньках и начал обшаривать пол. Он ощупал кругом себя, но ничего не нашел и повернул в другую сторону. Камера была невелика, и он снова разочарованно подумал, что разговаривал с кем-то во сне. Но вот его рука наткнулась на что-то круглое. Картофелина, теплая!

Оник продолжал поиски. Он нашел еще несколько картошек, а рядом комок бумаги. В бумаге была соль. Он тут же с жадностью съел одну, затем вторую, остальное спрятал в кармане. Завтра могут ничего не дать, останешься голодным. Спасибо же вам, друзья!..

Наутро Оника вызвали к врачу. Выйдя из камеры, он почувствовал, как сильно забилось сердце. Что же, опять начнутся издевательства? Сколько еще можно унижать человека? Будь, что будет, — он покажет сегодня доктору, что пришел конец его терпению. А там пускай хоть смерть!..

Сопровождавший Оника надзиратель оказался более деликатным и даже предложил держаться за него, пока они шли в больницу.

Войдя в кабинет врача, надзиратель заявил:

— Совершенно слеп, доктор.

— Мало хорошего! Сейчас проверим. Подойди сюда…

Оник был обескуражен таким приемом. Трудно было поверить, что перед ним человек, бросивший его в карцер. Даже голос был неузнаваем.

Врач долго выворачивал ему веки и, по-видимому, внимательно разглядывал. Что с ним сталось? Может, в прошлый раз был пьян? Нет, должно быть — это другой врач. Оник хотел было завести с ним разговор, но в это время в кабинет вошли какие-то люди. Даже не видя их, можно было почувствовать, что это начальство. Врач заторопился.

— Хорошо! Вот возьми мазь, — два раза в день будешь смазывать веки. Потом явишься ко мне снова.

Оник взял баночку, и надзиратель вывел его на двор, предоставив самому добираться до места.

Боясь попасть в какую-нибудь яму, Оник продвигался осторожно и все прислушивался, не услышит ли русской или украинской речи. Вскоре он уперся в какую-то стену и остановился. Он помнил, что расстояние от больницы до ворот лагеря было не более трехсот шагов. Куда же идти?..

Какая-то немка, заметив беспомощного слепого у стены, остановилась.

— Куда вам? — спросила она.

— Где дорога? — с отчаянием повернулся на ее голос Оник.

— Здесь много дорог. Куда вам нужно?

— Я иду в лагерь, фрау. Из больницы.

— И как это пустили одного? Идемте, я отведу вас туда…

У ворот лагеря она даже попрекнула часового:

— Человек слепой — зачем вы отпускаете его одного? Он чуть в яму не попал.

— Рано или поздно будет в яме! — равнодушно отозвался тот. И окликнул кого-то: — Эй, отведи его в барак!

Оник поблагодарил добрую женщину.

Через несколько минут он уже был на своих нарах. Гарник сидел рядом, охватив рукой его худые плечи.

— А мы думали, что тебя там долго продержат. Рассказывай, как выпустили?

Оник коротко изложил все:

— Когда вызвали на прием, решил стукнуть этого доктора, думаю, все равно — могила! Да вот не получилось: другой врач оказался.

— Говорят, старого убрали, — сообщил кто-то. — Комиссия приехала, — смертность, мол, большая у нас.

— Ну, да! Без рабов-то они что будут делать?

Оник понял, что и на этот раз его спас случай.

— А глаза твои все так же? — спросил Гарник.

— По-прежнему! — Новый врач дал лекарство — не знаю, будет ли лучше.

Гарник помог ему намазать веки пахучей мазью. Оник улегся и тут же, после тревог бессонной ночи, крепко заснул.

Вечером пришел Великанов. Он радостно обнял Оника, выслушал его рассказ. Потом заговорил тревожным шепотом:

— Что же теперь делать, а?.. У меня все готово. Поезд сегодня уходит. В другой раз, может, и не удастся. Ты можешь с нами?

Трудную задачу приходилось решать друзьям. Гарник молча переводил глаза то на Оника, то на Великанова. С величайшим нетерпением он ждал этой минуты — когда Ваня придет и скажет: можно. Эта минута настала. Но как быть с Оником? Ведь они друзья, да и план побега они разрабатывали вместе. Взять его — слепого? Но… как знать, — что их ждет в дороге. Могут быть тысячи непредвиденных случайностей: понадобится убегать, — вдруг придется на ходу спрыгнуть с поезда?.. Что будет делать Оник? Ведь он беспомощен, его надо водить за руку. Когда они поведут его на станцию, одно это вызовет подозрение и сорвет побег. А с другой стороны, как же можно оставлять слепого товарища? В присутствии Оника они не могли высказать то, что каждый из них думал. Грузились последние вагоны состава. Надо было спешить. Великанов попросил Иво заменить его, чтобы вызвать Гарника. К побегу уже было все приготовлено: фляга с водой, сухари, коробка рыбных консервов. Надо было решать.

Это ясно понимал и Оник. С поникшей головой он выслушал соображения Великанова. Потом сказал:

— Идите, ребята. Не откладывайте. Если зрение восстановится, я буду вас разыскивать. Нет, Гарник, и не думайте задерживаться… Идите!

Тяжелой была эта минута. Великанов нагнулся, пошарил под нарами, что-то сунув в карман и… не сел, остался стоять.

— Ну, — посмотрел он на Гарника, — как решаем?

За Гарника ответил Оник:

— Решено, ребята, другого выхода нет. Уходите! Только…

Оник помолчал.

— Не забывайте меня!.. — прошептал он. — Может, доживу до победы… Если ты, Гарник, вернешься на родину, загляни в наше село, к моим. Ну, счастливого вам пути!..

— Сядем! — предложил в последнюю минуту Великанов, — по русскому обычаю, на прощанье полагается посидеть.

Молча сели возле Оника.

Великанов взял в свои ладони одну руку Оника, Гарник — другую. Великанов горячо прошептал:

— Мы будем помнить тебя, Оник! Слышишь? Никогда не забудем. Оставайся с… богом, как говорится. Выздоравливай.

Гарник сунул в карман Оника деньги.

— Пригодятся…

— Не забудешь о моей просьбе?

— До конца жизни не забуду, Оник джан!..

И, услышав, как хлопнула дверь, Оник посмотрел им вслед широко раскрытыми невидящими глазами.

5

Холод пронизывал до костей. Чтобы согреться, Иво попрыгивал на месте с ноги на ногу.

Из непроглядной мглы показался Великанов. Вдали фыркал мотор. Доносились тревожные гудки электропоезда. Эти звуки не беспокоили Великанова. Он боялся людских голосов. Но людей не было — немцы не любят холода.

Следом за ним вынырнул из мрака Гарник.

Они вдвоем перетащили ящик в открытый угольный вагон.

Вскоре вагон дрогнул, покатился вперед и встал под черную струю каменного угля. До этого Великанов никогда не обращал внимания, долго ли идет погрузка. Но на этот раз ему показалось, что вагон наполняется слишком медленно.

Тяжелая, черная масса угля обрушивалась сверху словно водопад, а ящик все еще был виден. Надо было как можно скорее засыпать его углем. С лопатой в руках Иван следил, чтобы уголь ровно закрывал ящик со всех сторон. Вот уже уголь подошел под самую крышку. Иво и Гарник стояли на страже, чтобы при первой опасности предупредить Великанова. В самую последнюю минуту мог объявиться кто-нибудь из немцев и испортить все дело.

Еще несколько минут работы — и ящик скрылся под углем. Великанов махнул рукой:

— Готово!

Товарищи подошли. Они втроем закончили погрузку остальных вагонов. Затем отыскали тот, в котором был спрятан ящик.

Поднялись в вагон. Открыв ящик, Великанов подтолкнул товарища:

— Лезь! Скорее!

В спешке Гарник даже забыл попрощаться с Иво.

Великанов обнял своего друга-чеха и не медля последовал за Гарником. Из ящика глухо послышался его голос:

— Завали углем, Иво!..

Некоторое время словно каменный град сыпался на крышку. Иво торопился засыпать ящик ровным слоем, его лопата со звоном подбирала крупные куски угля. Не доносятся ли эти звуки до паровоза, где собрались проводники?

Еще слышно тяжелое дыхание Иво. Звякнула брошенная лопата. Захрустел под ногами уголь. Что-то упало. Потом стало тихо.

— Слышите? Счастливого пути, я ухожу! — Иво выпрыгнул из вагона.

Жизнь как будто удалилась с его шагами. Оба почувствовали себя, как в настоящем гробу.

Теперь мысль их была занята только одним — скоро ли двинется поезд. Обычно он трогался сразу же после погрузки.

Вокруг ни звука. Великанов спросил шепотом:

— Удобно тебе?

В эту минуту вдали послышались резкие удары молотка по железу.

— Проверяют состав. Значит, скоро должны отправить.

Звонкие удары молотка раздались и под их вагоном. Рабочий, шаркая ногами, прошел дальше.

Великанов вытянул ноги:

— Давай спать. Утро вечера мудренее… Эх, жаль, нет у нас одеяла!

Снова замолчали. По их подсчетам прошло уже около часу, а поезд все стоял. От напряжения Гарник начал мелко дрожать.

— Что с тобой?

— Холодно!.. Кажется, сегодня не тронемся. Эх, как хочется поскорей выбраться из этого логова!

Наконец поезд двинулся.

Беглецы были уверены, что если не случится ничего, через два дня они будут в Швейцарии. На станциях услышат чьи-нибудь разговоры, из которых узнают, переехали границу или нет. До этого выбираться из ящика нельзя.

Но первые же часы пребывания в нем показали, что это будет нелегким испытанием. Сидеть было можно только скрючившись. Однако холод давал себя знать. Если бы подложить под себя какие-нибудь тряпки, можно бы спать «по-царски», как выразился Великанов. Но с собой ничего не было.

— Вот ведь глупость какую сделал, что не запасся… В следующий раз надо быть умнее!..

Можно было подумать, что он собирается всю жизнь путешествовать в ящике под слоем угля.

Они тесней прижимались друг к другу, чтобы не замерзнуть совсем, поминутно переворачивались с боку на бок.

Только ночью, когда поезд остановился на какой-то станции, они заснули.

Проснулись все из-за того же холода. Слабый свет проникал сквозь щель на дне ящика. Очевидно, было утро.

Поезд, свистя и пыхтя, снова двинулся вперед.

В щель была видна только быстро бегущая назад серая лента дороги.

На станциях они чутко ловили человеческие голоса.

— Холодно, Ганс? — услышали они однажды. — Трудная нынче будет зима.

Голос стал удаляться, долетел только обрывок фразы:

— Говорят, в Мюнхене много…

— О чем они говорили, я не понял, — спросил Великанов.

— В Мюнхене чего-то много, — шепотом ответил Гарник, — а чего много — я тоже не расслышал.

— Разве Мюнхен нам по пути?

— Мюнхен? Не знаю. Все в голове перепуталось. Почему ты не спросил у своего знакомого проводника, через какие города идет поезд?..

— Я смотрел по карте, — в Мюнхен мы не должны заходить.

— Ну, не знаю… Ох, бока у меня болят!

Так они провели в ящике день и еще одну ночь.

Утром поезд долго стоял на какой-то станции.

Чувствовалось, что это большая станция. Слева и справа громыхали поезда. Стоял только их состав.

Время шло, начинало темнеть, а они все стояли.

— Давай вылазить, Ваня! — предложил Гарник. — В какой-то тупик нас загнали. Все кости ноют, больше не могу лежать.

Великанов готов был согласиться. Но выйти из ящика можно было только, когда совсем стемнеет.

Один из башмаков Великанова был дырявый, он чувствовал, как замерзают пальцы ноги. Кроме того, кончилась вода во фляге. Но, может быть, и не стоило думать об этом? Может быть, они уже в Швейцарии? До этого поезд шел быстро, даже не останавливался на промежуточных станциях. А здесь стоит уже несколько часов. Так он может простоять не одни сутки.

Когда стемнело, Великанов уперся в крышку ящика и начал осторожно приподнимать ее.

Застучали куски падающего угля.

Великанов, словно из танка во время боя, осторожно высунул голову. В темноте ничего не было видно. Вдали пыхтел паровоз, свистнула электричка, стучали колеса проходящих поездов. Да, это была большая станция.

Осторожно выкарабкавшись из ящика, Великанов размялся и помог выбраться Гарнику.

— Что будем делать? — спросил он, озираясь в темноте.

— Спустимся!

— Но поезд может тронуться.

— С утра стоит! Узнаем хоть, куда мы приехали.

Они спрыгнули с подножки.

Рядом был другой товарный состав.

— Далеко не надо уходить, а то после не отыщем свой вагон. Давай вперед!..

Они пролезли под вагоном товарного состава, вышли на другую платформу и снова огляделись. Прошли еще одну линию и оказались около подножки вагона третьего товарника. Поднявшись по лестничке, хотели перейти на другую сторону, и вдруг совсем близко услышали разговор по-немецки.

Один из собеседников с фонарем в руках поднялся на подножку соседнего вагона.

— Привезу, привезу картошки, — говорил он кому-то. — Не тужи!

Чтобы не попасться ему на глаза, Великанов и Гарник легли в проходе.

Послышались голоса и сзади.

Вдруг поезд тихонько тронулся с места. Гарник дернул Великанова за пиджак, давая понять, что надо спрыгнуть. Великанов сжал его руку: не двигайся!

А поезд набирал ходу. По сторонам замелькали приглушенные огни.

Проводник, поднявшийся в тамбур соседнего вагона, громко вздохнув, закашлялся:

— Эх!.. Кха… кха…

Он был совсем близко от беглецов. Стоило ему пройти в соседний вагон, и он обнаружил бы их, лежавших под ногами. Но проводник, даже не глянув в их сторону, прошел в вагон.

Прыгать было уже поздно — поезд уже набрал большую скорость. Было темно, шел смешанный с дождем снег.

— Мы оказались в ловушке, — сказал Великанов. — Кто знает, куда мы катим?

— Сейчас я спрошу его.

— Спятил, что ли?

— А что? Он один. Что он может нам сделать?

— Может остановить поезд стопкраном.

Великанов был прав. Конечно, если проводник захочет, он найдет способ поднять тревогу. И все-таки надо было узнать, куда они едут. Проводник останавливает поезд только в самом крайнем случае. Это, может быть, даже на пользу, — воспользовавшись темнотой, они скроются.

Гарник стоял на своем: надо спросить проводника. Он поднялся.

— Ты подожди здесь.

Пройдя в тамбур следующего вагона, он постучал в дверь.

— Кто там? — окликнул проводник.

— Разрешите…

Проводник открыл дверь и надрывно закашлял.

— Я ужасно простужен… Кха, кха, кха… Пожалуйста, слушаю вас. Вы откуда? Что-то я не видел вас. Заходите, там ветер!

Едва мерцал синий свет фонаря, поставленного на пол. Видимо, по акценту Гарника проводник понял, что имеет дело не с немцем, и осветил фонарем его лицо.

— Вы негр? — удивленно спросил он.

— Нет, армянин.

— Ах, армянин! Но что-то уж очень черны. У нас тоже есть армяне… кха, кха, кха…

Гарник напряженно ждал, когда проводник перестанет кашлять, чтобы продолжить разговор.

— Вы сказали, у вас много армян?

— Да, конечно. Впрочем, немного. Я случайно узнал про них. Однажды одному из моих приятелей нужно было заказать пригласительные билеты. Сказали, в типографии Мхитарянов быстро отпечатают. Большая типография, в монастыре находится. Я был там.

— Мхитаряны? — переспросил Гарник.

О Мхитарянах он слыхал не раз. Дядя показывал ему словарь Айказьяна, изданный в 1749 году, — в старом кожаном переплете. Там была помещена карта. Гарник заинтересовался ею. Обнаружив в ней неточности, посмеялся над составителями. Но дядя его одернул: «Не смейся! Двести лет тому назад географы не могли сделать больше этого. Мало таких народов, у которых двести лет назад были такие словари. Мхитаряны в Венеции сделали большое дело…»

Венеция, как это знал Гарник, находится в Италии. А разговаривающий с ним проводник был немцем. Так скоро они не могли оказаться в Италии. Он спросил проводника:

— Вы о каких Мхитарянах говорите?

— О наших, венских, Мхитарянах. А разве есть другие?

Не дожидаясь, пока проводник начнет дальнейшие расспросы, Гарник решил пойти на откровенность:

— Нас тут двое. Мы сошли с другого поезда. Хотели пройти через ваш вагон. Но поезд тронулся, не успели. И вот не знаем, куда едем.

— Ах, вот что! — воскликнул немец. — Едем в Инсбрук. Утром будем там.

— А вы разве не в Вене живете?

— Жил в Вене, но год назад остался без работы и переехал к сестре в Инсбрук. Австрия — маленькая страна, а население большое, найти работу трудно.

Загадка прояснилась: вместо Швейцарии они едут в Австрию. Но ведь это та же Германия! Расширение своих границ Гитлер начал с Австрии. Он уничтожил ее самостоятельность, сделал страну областью немецкого райха. Гарник отлично знал это. Его охватило полное отчаяние. Напрасны были все их усилия. Что они будут делать в Австрии? Они попадут в совершенно незнакомую среду. С первого взгляда люди заинтересуются ими. Конечно, заинтересуется и полиция.

Проводник с интересом разглядывал ночного гостя. Потом спросил:

— А где товарищ? Ведь там холодно, пусть зайдет.

— Сейчас позову.

Гарник привел Великанова. Его лицо было таким же черным от угольной пыли.

— Он тоже армянин? — поинтересовался проводник.

— Да, армянин. Мы из Турции. — Чтобы это прозвучало достовернее, он добавил: — Все армяне, живущие в Европе, из Турции. Венские Мхитаряны тоже. Из вашего Инсбрука как к ним проехать?

— В Вену? На поезде можно, на автомобиле. А как жизнь в Турции? Продовольствие есть?

Гарник с детства не привык лгать, но здесь нельзя было иначе.

— Мы уже давно оттуда, — придумывал он. — Были в Греции, потом в Болгарии… Сейчас возвращаемся из Саара. Где дают работу, там и живем. Тут недалеко на станции разгружали уголь, вот и почернели — даже не было времени умыться.

Помолчали.

Проводник задумался. Ему, видимо, было трудно понять, почему люди, бежавшие из Турции, попали в Грецию, в Болгарию, в Саар. Наконец, заметив, что Великанов ощупывает свою ногу, спросил:

— Что с вами?

— Нога болит… большой палец…

— Отморозили? Очень плохо!..

Он повернул фонарь, и синий свет упал на дырявый башмак.

— Ой-ой-ой! — покачал головой немец. — В такой обуви, конечно, отморозишь. Надо перевязать. Вот у меня тут аптечка, возьмите, что надо… Прошлый раз трое таких же парней, как и вы, сели в открытый вагон, — один был болен, совсем замучился, пока добрались до места. Они бежали из лагеря. Двое были русские, другой такой же черный, как вы. Рассказывали, что находились в лагере, где делают опыты над людьми. Сделают укол, и здорового человека начинает лихорадить. Говорили, что многие не выдерживают, умирают. Одному из них сделали укол, его трясло всю дорогу. Я проводил их из Инсбрука.

— Куда же поехали они? — спросил Гарник.

— Не знаю. Отправил их в Вену, а оттуда они должны были идти на восток. Хорошие ребята!..

— Мы тоже вам заплатим, если вы поможете добраться до Вены.

— За деньги не помогают, молодой человек! Люди должны помогать друг другу. Сейчас добро отступило под натиском зла. Но оно должно победить и победит. Эта бойня кончится, и мир снова воцарится на земле. Что для этого нужно? А нужно, чтобы люди смирили зверя, который живет в каждом из нас. Только тогда наступит в мире гармония.

Беглецы молча выслушали эту проповедь. Видимо, проводник не остерегался их по той причине, что оба они были иностранцами.

А проводник, видя, что ему не возражают, продолжал с увлечением:

— Настоящие социалисты никогда не стояли за порабощение одного народа другим. Что отсюда получается? Снова неравенство, снова война. Так человеческое общество не создается. Надо помогать друг другу! Вот, к примеру, мой приятель, пенсионер, пожаловался: «Нечего есть! В следующий раз, Гюст, привези хоть свеклы». И я обещал… и сделаю это.

— Вы, видно, очень добрый человек, господин Гюст! — решил завоевать его сердце Гарник.

— А почему? Я прислушиваюсь к голосу собственной совести. Вот что!.. Человеку, если он в беде, надо помочь. Да…

— Вы правы. Вот у нас, армян, есть пословица: брось зерно добра хоть в воду, — господь отплатит тебе за него в другом месте.

— Мудро сказано! Господь, положим, может, и не увидит — я неверующий, человек увидит добро! И распространит его по всему свету… Плохо, что вам негде тут поспать. Придется лечь прямо на пол. Все же это лучше, чем спать в открытом вагоне. У меня есть старый мешок — вот он, — подстелите. Ложитесь рядом и спите.

— Нам было очень приятно беседовать с вами, господин Гюст. Разрешите поблагодарить…

Гюст прервал Гарника:

— Нога у вашего товарища распухла, надо было показать врачу.

— В Вене, у Мхитарянов, все сделаем. Если не ошибаюсь, у них работает мой дядя. Только, пожалуй, в таком виде неудобно будет показаться, господин Гюст. В Инсбруке мы не могли бы где-нибудь помыться?

— Почему же нет? Пойдемте ко мне, я живу у самой станции.

— О, и без того мы вам причинили столько беспокойства?.. Не знаю, как отплатить за вашу доброту…

— Непременно хотите отплатить? — улыбнулся Гюст. — Тогда рассказывайте повсюду, что в Австрии много добрых людей. Это будет лучшая плата!

— Если это удовлетворит вас, с большой радостью.

Проводник, ложась на свое место, проговорил:

— А для вас, может быть, будет лучше проехать в этом поезде до Леобена. Там живет моя другая сестра — Генриетта. Завтра я попрошу моего сменщика проводить вас к ней. А там Вена рядом.

— Да, это было бы хорошо, — сразу согласился Гарник.

Поезд шел быстро. Три человека дремали под крышей вагона. Один тяжело кашлял во сне, а двое других думали про себя, что же их ждет в этом путешествии по Европе.

Глава третья

1

Фрау Генриетта Шиндлер очень устала. Нелегко было перевозить семью из города в город. За короткое время большая ее семья должна была переменить местожительство уже второй раз.

Первый раз перебираясь из Граца в Леобен, они были вынуждены отказаться от многих необходимых вещей, — главным образом из мебели, перевозка которой стоила дорого.

На новом месте, в Леобене, Генриетта очень жалела об этом, но потерянное уже нельзя было вернуть.

Теперь, уезжая из Леобена в Цельтвиг, она старалась ничего не оставлять. И без того имущество было невелико: три кровати, посуда, кухонная утварь, одежда.

Часть вещей они уже переправили. Сейчас собирали и перевязывали остальное. Когда сложили все вместе, — получилась довольно большая пирамида. Между тем хозяйка торопила.

— Чтобы освободить квартиру, вы просили у меня три дня, Генриетта, — ворчала она, — а я жду уже неделю. Господин, который снимет эти комнаты, приходит каждый день и спрашивает, когда он сможет перебраться. Я уже и задаток истратила, понимаете? Завтра он может потребовать его назад…

И Генриетта дала слово съехать в тот же день.

Это было не так-то легко. Мелкие вещи она сложила в двух ящиках, одежду связала в узел. Веревка оказалась короткой.

Альфред — пятнадцатилетний сынишка — принес с улицы железную проволоку. Она была прочной, но плохо гнулась.

Фрау Генриетта пыталась стянуть концы проволоки. По-мужски поставив колено на узел, она стараясь завязать его по возможности крепче.

Жизненные заботы и невзгоды не успели стереть привлекательности на лице этой женщины. Красивы были голубые грустные глаза. Она была из тех женщин, к которым старость, казалось, не осмеливается приблизиться, несмотря на горе и нужду.

От напряжения губы Генриетты приоткрылись, обнажив крепкие зубы. На щеках выступил румянец, на высокий лоб упала прядка золотистых волос. Никто не поверил бы, что она мать шестерых детей.

Генриетта устала. Альфред сказал:

— Дай, мама, я…

— Ты не сможешь, сынок. Надо бы веревку. Ты не мог найти более мягкой проволоки?

— Не было. Я взял на крыше птичника.

— Где? А ты попросил разрешения у хозяйки?

Альфред пожал узкими плечами.

— Нет, — ведь она никому не нужна!

— Видишь, как плохо ты поступил. Теперь придется развязывать узел… Нельзя брать чужие вещи без разрешения!

Мать начала распутывать проволоку.

— Подожди, мама, я сейчас пойду спрошу…

— Да, и извинись.

Альфред ушел. А через некоторое время с балкона послышался ворчливый голос хозяйки:

— Ничего оставить нельзя во дворе. Уезжают, так я и проволоку должна давать. С какой стати?

Потом — повышенным голосом:

— Генриетта! Как вы воспитали своего сына? Он без разрешения взял мою вещь. Да еще приходит просить извинения. Что это такое? Уму непостижимо!

Тогда Генриетта вышла на балкон.

— Я сейчас верну вам проволоку…

Как раз в этот момент кто-то, просунув голову в калитку, спросил:

— Можно?

— Да, входите! — отозвалась хозяйка. Не обратив внимания на трех человек, вошедших во двор, — один из них был в форме железнодорожника, — она продолжала читать нотацию Генриетте.

— Вы хорошо знали, что для упаковки вещей вам понадобится веревка или проволока. Следовательно, надо было вовремя позаботиться об этом.

Генриетта, покраснев до корней волос, еще раз попросила извинения у хозяйки, затем поздоровалась с железнодорожником и пригласила гостей в комнату.

Железнодорожник представил стоявших за его спиной беглецов.

— Познакомьтесь, Генриетта: — господин Адоян и господин Великян. Ваш брат поручил мне привести их к вам. Но вы, как я вижу, опять уезжаете?

Генриетта, пожав по очереди гостям руки, сказала:

— Приходится, Макс. Иозефа опять сняли с работы. Ездили в Доновец, Мюрцюшлаг — нигде не принимают. Наконец, через знакомых он устроился кое-как в Цельтвиге, на заводе «Натрон». Не знаю, долго ли там продержится?.. Так вот и бродим из города в город. Плохо! Даже стула нет, чтобы предложить вам…

— Вижу! Нет даже простой проволоки, чтобы перевязать вещи.

Гарник и Великанов обменялись многозначительным взглядом.

Они надеялись отдохнуть в этом Леобене, — городе, названия которого до этого даже не слышали. Великанов к тому же захромал. Их единственной надеждой была Генриетта. Железнодорожник в тот же день возвращался в Инсбрук. Генриетта тоже собирает вещи. — перекочевывает в Цельтвиг. Вот неудача! Не зная, как им быть, они молча прислушивались к разговору.

— Да, и проволоки нет, Макс, — вздохнула Генриетта. — Альфред взял у хозяйки, так она устроила скандал.

Макс взял обрывок проволоки.

— Из-за этого? Стыдно! Я принесу ей целый вагон.

— Мне не нужен целый вагон! — послышался с балкона сухой голос хозяйки. — Принесите столько, сколько взяли!

Захлопнув дверь на балкон, Макс сказал сердито:

— Ну ее!.. Что же мы стоим? Давайте поможем!

Все трое принялись помогать Генриетте, и через несколько минут вещи были перевязаны.

— Берись! — скомандовал Макс. Он взял два тяжелых узла.

Нагруженные вещами, они спустились во двор.

Генриетта вежливо раскланялась с хозяйкой, а Макс крикнул:

— Я непременно возвращу вам проволоку, фрау!

На станции вещи погрузили в вагон. Макс попрощался с Генриеттой.

— Проводите ее до дому, — наказал он беглецам. — Это не так далеко — тридцать километров. Потом подумаем о вашей поездке в Вену.

— С удовольствием, — сказал Гарник. — Спасибо вам!

Макс ушел. Гарник начал по-хозяйски раскладывать вещи, чтобы не загромоздить проход. Все уселись.

Пассажиров было мало, — они проходили в переднюю часть вагона.

— Вы были в Инсбруке? — спросила Гарника фрау Генриетта.

— Нет, мы проехали мимо.

— Откуда же вы знаете моего брата?

— О, ваш брат очень приятный господин! Мы познакомились с ним по пути в Инсбрук.

Стараясь уклониться от дальнейших расспросов, Гарник отошел к окну. А Великанов прикинулся задремавшим.

Поезд шел вдоль какой-то речки. Она походила на Дебед, и Гарнику казалось, будто он возвращается из Тбилиси в Ереван. Местность была похожей. Только здесь не громоздились высокие, с резкими очертаниями горы — контуры холмов были мягки, округлы, а на склонах темнели густые леса. Бежавшая рядом с насыпью прозрачная речка словно шаловливо играла в прятки с поездом: то скрывалась за лесным холмом, то появлялась снова.

В дороге Макс рассказывал им, что вокруг Леобена размещены крупные промышленные предприятия Австрии, — каменноугольные, железные и магнезитовые рудники, а также несколько сталелитейных заводов, в том числе такой гигант, как «Альпине Монтан» в Донавице, входящий в концерн Круппа; на этом заводе до шести тысяч рабочих. Чудесные виды окружающей природы никак не связывались с представлениями о промышленном центре. Места казались курортными.

Впрочем, Гарника занимали совсем другие мысли. Он до сих пор не мог сообразить, куда им продвигаться. Названия множества незнакомых мест и городов путались и создавали в голове полный хаос. Кафенберг, Юденбург, Фолтсберг, Фонсберг, Книтенфельд, — похожие друг на друга, ничего не говорящие названия.

На карте Австрия представлялась ему маленькой страной, но вот они попали в такую сеть городов, что трудно себе представить, как можно выкарабкаться из нее. А нужно! Им нельзя ждать. Но куда идти? В Нойен-Кирхене у них была по крайней мере какая-то перспектива. Здесь они делали вид, что стремятся в Вену. Но что они будут делать в Вене? В какую сторону пойдут? Назад — в Швейцарию, или на восток, к линии фронта?

В Вене, куда они собираются ехать, никаких знакомых у них нет. Эти Мхитаряны, о которых Гарник услышал от Гюста, для него были такими же непонятными людьми, как и австрийцы, которые сидят тут в вагоне. Эти хоть не интересуются ими, а «земляки» заведут, пожалуй, целое следствие и, в конце концов, выяснят, с кем имеют дело. Дальше все ясно… Что же делать, куда податься? Неужели вот так, кружа по Германской империи, они не доберутся до цели, не присоединятся к Советской Армии?..

Хмурый он возвратился на свое место.

Фрау Генриетта, видимо, почувствовала, что эти молодые парни не расположены разговаривать с ней и тоже молчала до самого Цельтвига.

Только на вокзале беглецы оживились. Гарник энергично взялся за переноску вещей.

— Вы подождите здесь, фрау Генриетта, — предложил он. — Мы с вашим Альфредом отнесем часть вещей домой, потом вернемся и заберем остальное.

Но тут из толпы встречающих вынырнули две девушки, — старшей из них было лет семнадцать-восемнадцать, другой не больше двенадцати. Обе радостно бросились к госпоже Генриетте.

— Мама! — кричали они еще издали.

— Ах, Тереза, ты тут? — обняла их мать. — Грета, и ты?

— Папа еще не пришел с работы, вот мы и решили тебе помочь, — сказала старшая.

Гарник не сводил с девушки глаз, словно зачарованный.

Ему казалось, что к ним подошла сказочная красавица, вся сияющая, с голосом, звучавшим как нежная музыка.

— Вы только что пришли? — ласково спросила мать у старшей.

Голос прозвенел снова:

— Да, и как удачно! Правда, мама?

Тереза весело тряхнула головкой и локоны ее золотистых волос рассыпались. В ясных глазах девушки сияла улыбка.

Не по погоде Тереза была одета довольно легко. Из-под ее простенькой жакетки выглядывал воротничок голубой кофточки. Стройная, красивая, воздушная, — она, казалось, еще более похорошела, увидев мать.

Зачарованный Гарник даже опустил на землю узлы.

Тереза вопросительно оглядела молодых людей, стоящих с вещами около матери.

— От дяди Гюста приехали, — сказала мать, — познакомьтесь!.. Тереза, возьми этот узел! А ты, Грета, бери корзинку, — идите с ними. Я вас подожду здесь.

Тереза взялась за большой узел, но Гарник решительно перехватил:

— Нет, барышня, это понесу я!

— Ну, вот этот, не тяжелый, — Тереза взяла другой узел, — идем!..

Заметив, что Великанов прихрамывает, Тереза поинтересовалась, что с его ногой.

Великанов пустился в путаные объяснения: ночью остался на улице, была стужа, отморозил палец…

А Гарник все время посматривал на девушку, поразившую его с первого взгляда.

Они шли вдоль путей.

— Не устали? — спросил ее Гарник.

— О, нет!..

— Может быть, все-таки стоит отдохнуть?

— А мы уже дома, — ответила девушка. — Вот тут мы живем.

В тупике, недалеко от станции, стояли старые, полинявшие, отслужившие свой век вагоны.

Альфред, шедший впереди, остановился у одного из них, оглянулся и поднялся по деревянной лестнице в шесть ступенек.

— Здесь и живете? — удивился Гарник.

Тереза метнула на Гарника недоумевающий взгляд из-под длинных ресниц: «Что же тут удивительного?».

Молча вошли они в вагон, разделенный перегородкой на две половины. В передней половине за простым столом, даже не покрытым клеенкой, сидели трое ребят. Тут же стояла чугунная печка. За ней умывальник и шкаф с посудой.

Вторая половина вагона, как видно, служила спальней. Там виднелись три кровати.

Хозяйка, видимо, пыталась придать вагону жилой вид: повесила занавески на окна, стены украсила семейными фотографиями. Но от этого вагон не стал просторнее. Для семьи из восьми человек он был, конечно, очень тесен.

Когда принесли вещи, в «столовой» нельзя было пройти. Но это отнюдь не беспокоило Терезу. Она деловито подняла одного из малышей, сидевших за столом, и подала стул Великанову.

— Садитесь. А я пойду за мамой. Альфред, ты можешь не ходить, — по взрослому распорядилась Тереза. — Там немного осталось вещей.

— Я с вами!

Гарнику так хотелось заговорить с этой девушкой, идти с нею рядом, любоваться на ее золотистые волосы.

Они вышли из вагона и двинулись к станции, близко касаясь локтями и улыбаясь друг другу.

Чтобы как-то начать разговор, Гарник спросил:

— Почему вы живете в вагоне?

— Нет комнаты, — просто ответила Тереза. — Вернее, есть, но очень дороги. Этот вагон мы наняли через подругу мамы.

— А почему вы покинули Леобен?

— Папа остался без работы. Сказали — коммунист… уволили.

— Ваш отец коммунист?! — воскликнул пораженный Гарник.

— Да… Из-за этого мы и уехали из Граца. Там у нас была хорошая квартира. Но все знали, что отец и мать коммунисты.

— И ваша мама — тоже?! А здесь не знают об этом?

— Ну, этого не скроешь! Но мой папа ничего плохого не делает. Он хочет работать, как и все. Он один нас содержит. Недавно мать хотела устроить Альфреда на завод… Ей сказали: «Этого еще нехватало, чтобы сын коммуниста у нас работал. Когда волчонок вырастает, он становится волком»… Я тоже собираюсь поехать в Вену на работу, но мама не пускает.

— А где вы думаете устроиться?

— Одна из наших знакомых обещала устроить в ресторане.

— В ресторане?!

— Что вы так смотрите? Я бы справилась.

— Нет, Тереза, в ресторане плохо.

— Вы только матери этого не говорите. Она, может быть, еще согласится.

— Хорошо… я ничего не скажу вашей матери.

Они уже подходили к станции. Иззябшая на ветру госпожа Генриетта сидела на вещах. Забрав узлы, они двинулись назад.

— Не устали? Не тяжело? — спросила госпожа Генриетта.

— Какая вы заботливая, фрау Генриетта! — улыбнулся Гарник. — Напоминаете мне мою мать. Нет, не устал.

— А где живет ваша мать?

— О, далеко!.. Раз уж судьба привела нас к вам, я хочу кое-что сказать вам, фрау Генриетта. Тереза рассказала мне, почему вы переезжаете из одного города в другой. И я хотел бы доверить вам один секрет. Но только вам…

Тереза ускорила шаги. Мать и Гарник задержались у железнодорожной насыпи. Вокруг никого не было.

— Вы коммунистка?

Госпожа Генриетта внимательно посмотрела ему в лицо и утвердительно кивнула головой.

— Я хочу вам сказать… Мы, то есть я и мой товарищ, работали в Германии. Сейчас пробираемся домой, в Советский Союз.

— Вы пленные?

Нельзя было смотреть в голубые правдивые глаза этой женщины и лгать. Гарник понял: женщина с таким чистым и спокойным взглядом не выдаст. Потому он прямо сказал:

— Да, фрау Генриетта.

На глазах госпожи Генриетты навернулись слезы, Она долго молча смотрела на Гарника, и по щекам ее поползли крупные, светлые капли.

— Я слышала… Слышала, что в лагеря привезли пленных… что там ужасно с ними обращаются. Я никогда еще не видела советских людей… Мечтала хоть раз… И вот… А я-то думала — вы чужие, не наши!..

Тереза вернулась.

— Что случилось, мама? — тревожно спросила она.

Утирая слезы, мать ласково улыбнулась ей:

— Ничего особенного, Тереза! Ну, поплакала маленько.

— Но что такое?

Мать, не ответив, взялась за свой узел:

— Ну, пошли!

2

Тереза ничего не могла понять. Она до этого никогда не видела матери плачущей. Были тяжелые дни, были неудачи. Что сказал матери этот человек, какую печальную новость сообщил, если она так разволновалась, Даже заплакала? И почему ей не хотят сказать об этом?..

Тереза решила добиться разгадки окольным путем.

— Долго вы были в Инсбруке? — спросила она.

— Несколько часов.

— Так вы даже на Пачеркофель не поднимались? Его высота две тысячи метров, вы видели?

— Там кругом горы.

— Да, но из города поднимаются на вершину Пачеркофеля по воздушной дороге. Почему не попросили моего дядю, он бы вам показал.

Мать позвала Терезу:

— Давай-ка расставим эти вещи. Сейчас придет отец.

Расчистив проход, госпожа Генриетта принялась стряпать обед: почистила несколько картофелин, положила в большую кастрюлю и добавила к ним нарезанной колбасы, которую прислал Гюст.

Ребятишки столпились вокруг печки и нетерпеливо заглядывали в кастрюлю. Они очень хотели есть, — это было видно по их глазенкам. Даже Грета, и та жадно поглядывала издали на кастрюлю. И только старшие — Тереза и Альфред — с деланым равнодушием отворачивались от весело трещавшего в печке огня.

Гостям стало не по себе. Было жаль этих бледных ребятишек. Они ясно почувствовали, что голод в этом доме был не случайным явлением. Видно, большая эта семья живет плохо, — а тут они пришли непрошенными гостями.

От кастрюли шел соблазнительный аромат. Детишки ерзали от нетерпения. Но в семье было правило: не садиться за стол без отца.

Его появления ждали и гости. Фрау Генриетта тоже обдумывала разговор с мужем, — чем они могут помочь беглецам?

Добрая женщина, даже в самой крайней нужде она всегда заботилась о других. По ее понятиям, коммунист должен быть только таким.

Муж запаздывал. За окнами вагона сгустилась темнота — черная, как смола. Их закрыли синей бумагой, — на столе появилась керосиновая лампа.

В самом сердце Европы — керосиновая лампа! Проехав из Инсбрука значительную часть Австрии, беглецы любовались ее прекрасной природой, богатыми, городского типа селениями. Они знали, что здесь, в горах Штирии, работают предприятия, приносящие хозяевам огромные доходы. А вот семья австрийского рабочего живет в старом вагоне, с керосиновой лампой, а его дети нетерпеливо ждут своей доли жалкой похлебки!..

— А вдруг, фрау Генриетта, вашего мужа и здесь снимут с работы? Что тогда? — спросил Гарник.

— Я уже думала об этом, — ответила она. — Попросим, чтобы нас всех посадили в тюрьму. Не очень страшно: попасть из большой тюрьмы в маленькую.

— Почему в тюрьму? — запротестовала Тереза. — Я начну работать. И Альфред тоже. Школу можно закончить после войны.

— Нет, — возразила мать. — Как бы то ни было, а вы должны учиться!

Разговор оборвался — вошел отец. Ребятишки бросились ему навстречу.

Иозеф Шиндлер, вопреки обыкновению, сегодня не приласкал малышей. Он был хмур, с согнутой усталостью спиной.

— Познакомься — они приехали из Инсбрука, — представила гостей жена.

— А! Добрый вечер! — протягивая тяжелую руку, проговорил Иозеф Шиндлер. — Конечно, видели там Гюста?

— Да, — ответил Гарник, — он просил передать вам привет.

— Спасибо! Он что — все такой же? Все проповедует добро?

— Он очень добрый человек.

— Гм!.. Уж это мне непротивление злу…

Иозеф пошел к умывальнику, тщательно умылся, потом сел за стол.

Наконец, кастрюля открылась. Так как разместить всех за столом оказалось невозможным, фрау Генриетта устроила Терезу, Грету и двух малышей в другой половине вагона.

Десять человек хлебали жидкую похлебку в полном молчании. Лишь постукивали ложки. И самый маленький из ребят вдруг спросил:

— Мама, когда кончится война?

— Когда? Этого я не знаю. Кушай!

— Грета сказала, что когда кончится война, за обедом будет масло. Хоть бы скорей кончилась!..

Иозеф зло усмехнулся каким-то своим мыслям.

— Да… Молниеносная война. Весь мир за полгода! Ах, ах!. Гитлеру легко было присоединить Австрию к Германии. Зато русские устроили ему холодный душ. Может, протрезвится, придет в себя.

— Говорят, — добавила жена, — они отправляют на фронт все новые и новые войска.

— Все равно расчеты фюрера провалились. Война уже идет не по его планам. Советский Союз не поставишь на колени. Это все начинают понимать.

Великанов не участвовал в этом разговоре. Он плохо разбирал немецкую речь. Одна мысль занимала его: что же они будут делать дальше? Семья, в которую они вторглись, не могла обеспечить им кров. Было бы бессовестным рассчитывать на это. И без того вагон тесен. А потом можно ли подвергать риску этих добрых людей? Ведь если узнают, кого они приютили у себя, положение семьи будет ужасным. Надо выяснить, где можно переночевать.

Очевидно, эта мысль занимала и Гарника.

— Мы будем просить вас, — он перевел взгляд с фрау Генриетты на ее мужа, — чтобы вы указали место, где мы могли бы переночевать. У товарища болит нога, мы не можем идти далеко. Может быть, кто-нибудь из соседей согласится принять нас на одну ночь?

— Сегодня вы останетесь у нас, — твердо сказала фрау Генриетта, — а завтра подумаем. Пусть теснота вас не смущает.

Трудно было отказаться. Да и не было в этом городе никого другого, кому они могли бы довериться.

Уложив детей за перегородкой, супруги начали обдумывать, как устроить гостей.

— Что вы намерены делать в Вене? — вдруг спросил Иозеф.

— Сами не знаем, — откровенно признался Великанов. — Мы идем домой.

Гарник пояснил:

— Мы пробираемся на родину — в СССР. К вам мы попали благодаря господину Гюсту. Сказали ему, что мы верующие армяне и едем в Вену, в армянский монастырь Мхитарянов.

— Чтобы жить в Вене и выехать оттуда, нужны средства, — заметил Шиндлер.

— Может быть, они здесь временно поработают, Иозеф? — сказала фрау Генриетта. — Не найдется ли работы на железных рудниках?

— Найдется. Но там будут допытываться: кто они, откуда явились, почему и так далее. Спросят паспорта.

— Откуда у них паспорта?..

— И в Вене не примут, — продолжал супруг. — Даже не знаю, что делать! Подвернулась бы какая-нибудь случайная работа… Но где найти такую работу?..

Гарнику и Великанову становилось ясным, что они попали в глухой тупик. Что же делать? На работу устроиться невозможно, жить негде, в Вену ехать бессмысленно — даже на билет нет денег. Где выход?..

Было уже поздно. Разговор оборвался, у собеседников слипались глаза.

Фрау Генриетта постелила на полу пеструю дорожку, потом сделала из тряпья подушку и в завершение достала два стареньких одеяла.

— Спокойной ночи!

Великанов и Гарник легли тесно бок о бок, — как и в ящике, засыпанном углем.

— Попали в мышеловку, брат! — зашептал Великанов. — Как выкарабкаться из этого переплета?

— Мне сейчас как-то не хочется думать о себе… Какая славная семья! Вдруг полиция узнает, кто мы, — ведь они пропали!..

Мысленно он добавил: и Тереза тоже.

Когда она поднялась и, пожелав всем спокойной ночи, ушла за перегородку, Гарнику показалось, что на нем несколько задержался ее взгляд.

И Гарник размечтался. Эх, не будь этой проклятой войны!.. Он помог бы всей семье. Увез бы Терезу к себе домой, в Ереван. Ведь она чудесная девушка, это видно с первого взгляда. Нежная, добрая, воспитанная, как и ее мать. А как она заботлива к малышам!..

Увидели бы Терезу его знакомые, умерли от зависти… Впрочем, что за глупости лезут ему в голову! Великанов правильно говорит: они в мышеловке. Ах, кабы крылья, — подняться бы в небо и полететь в желанную сторону! Как-то Оник там, в Нойен-Кирхене? Бедный Оник! Трудно будет ему бороться за свое существование!.. Может быть, лучше было оставаться там, ждать конца войны?.. Тем более, что план их провалился. Швейцария осталась черт знает где, они не сумели выехать из Германии и неизвестно, что будет с ними дальше.

Видимо, было уже поздно. Сонные мысли путались в голове.

За ширмой сладко посапывали детишки. Где-то там спит и Тереза. Гарнику показалось, что он слышит тихое дыхание девушки. Нет, не надо думать об этом!..

В вагоне-квартире царила тишина, все давно спали. Неожиданно проснулась фрау Генриетта: кто-то громко бредил во сне.

Она поднялась с постели, взяла со стола фонарик. Кружок света упал на голову спавших на полу парней. Зашевелились губы Гарника:

— Тереза, Тереза!..

Фрау Генриетта, конечно, не понимала по-армянски. Но она ясно различила в этом сонном бормотании имя своей дочери.

На цыпочках вернулась она в свою постель, долго не могла заснуть. В ее сердце заговорила материнская нежность к этому парню. Видно, Тереза уже запала ему в сердце, даже во сне видит… Красивый парень, сейчас бы любить ему девушку, пока молод, а не скитаться по чужим, негостеприимным городам. Где-то далеко его мать; наверное, мучается сейчас, днем и ночью Думает о своем пропавшем без вести сыне. Какой ненавистью к преступникам, развязавшим войну, горят сердца всех матерей! Во всем мире слышен их голос: проклинаем!.. И нет страшней проклятья матери, — этого голоса не скроешь в могиле…

На улице стояла ночь. Весь земной шар, казалось, был окутан мраком. Сейчас это австрийская женщина почти физически почувствовала тяжесть постигшей людей катастрофы, олицетворяемой ночным мраком.

3

Великанов и Гарник проснулись вместе с детьми. Иозеф Шиндлер вскоре ушел на работу. Тереза, Грета и Альфред, выпив по чашке мутной водички, заменявшей кофе, отправились в школу.

Дома остались фрау Генриетта и малыши.

Часов в десять к Генриетте явилась Хильда — моложавая еще толстушка, очень разговорчивая.

Они расцеловались.

— Слышала, вы переехали, сразу решила навестить. — Гостья огляделась по сторонам. — Уж не знаю, может ли быть что-нибудь хуже этого мерзкого вагона…

Фрау Генриетта не ответила. Что верно — то верно. Да, они жили не во дворце, даже не в квартире.

Хильда была принаряжена. На пальцах сверкали кольца, ярко-желтые янтарные бусы огрузили шею.

Осмотрев жилище подруги, она остановила взгляд на парнях, сидевших у стола.

— А это кто такие?

— От Гюста! — кратко ответила Генриетта. — Приехали из Инсбрука.

Хильда кивнула обоим, прошла за перегородку, осмотрела все и вернулась.

— Ну, как ты будешь жить, Генриетта? Без ребятишек еще туда-сюда, но с такой оравой, как у тебя — извини! Зря ты не соглашаешься, чтобы я взяла с собой Терезу.

— Без Терезы мне будет еще труднее.

— Но почему же? Грета уже подросла… Впрочем, решай сама! Я здесь пробуду еще три дня, потом уеду на месяц в Зальцбург, жена брата родила.

— От Эдмонда есть какие нибудь вести, Хильда?

— У Эдмонда все в порядке. Этот гаупштурмфюрер Цьюр спас его, — сидят они в тылу, собирают какие-то важные документы и получают хорошие денежки.

— Какие документы? — с недоумением переспросила Генриетта. — Я думала он на фронте.

— Ну!.. Эдмонд пишет, что надеется отсидеться подальше от фронта. Они проводят все время в приятных путешествиях. Недавно вот приезжал на несколько дней из Варшавы, теперь опять укатил в Берлин. До этого они отправили туда документы из-под Москвы. Там есть какой-то Рославль, — так вот, в этом городе вызвал их к себе генерал Шенкендорф и говорит: «Москву в этом году не возьмем, это совершенно ясно, господа. Вам больше делать тут нечего: можете ехать, куда хотите!..» Эдмонд говорит, что, возможно, их пошлют в Африку, Взять архивы из Каира и Александрии.

Фрау Генриетта, как видно, не поняла Хильду.

— Что же это за документы? Почему за ними нужно посылать целые экспедиции?

— Это — государственные архивы! — объяснила Хильда. Из Ленинграда, например, они привезли много советских фильмов. В министерстве иностранных дел уже смотрели эти картины, присутствовал сам Риббентроп.

— Ленинград же не взят, Хильда! Как могли вывезти оттуда киноленты?

— Так загородные царские дворцы захватили, фильмы там хранились. Одним словом, Эдмонд живет неплохо!

Фрау Генриетта постукивала ногтями по чисто выскобленным доскам стола. По лицу ее видно было, что ее не радовало ни то, что из Ленинграда увезли в Берлин киноленты, ни то, что дела Эдмонда весьма хороши. Правда, ее землячка Хильда тоже не особенно восторгалась успехами победоносного германского оружия. Она была довольна уже тем, что ее муж не на фронте и, следовательно, все благополучно. Остальное Хильду мало интересовало. Возьмут Москву и Ленинград или не возьмут — это ее не касается. Пускай воюют!.. Единственно, что ей не нравилось — это то, что она осталась одна, скучает без мужа и вынуждена в одиночестве совершать такие вот поездки, навещая родных и друзей.

Не уделявшая во время разговора никакого внимания парням, фрау Хильда вдруг повернулась к ним:

— А вы чем занимаетесь?

Уклониться от ответа было невозможно.

Гарник пожал плечами, помедлил с ответом:

— Мы безработные.

— Чудачка ты, Генриетта! — укорила Хильда. — В вагоне и так негде повернуться, а ты еще безработных у себя держишь.

Гарник покраснел до ушей.

— Хильда! — резко воскликнула фрау Генриетта. — Они — мои гости!

— Я понимаю, но ведь и в твое положение надо войти. Пускай поработают! Тут как-то приходила крестьянка одна. Плачется, что нет работника, — мужа взяли в армию, осталась одна. Пусть идут к ней!

— Они едут в Вену, Хильда.

— Вена от них не убежит!.. Идите-ка к той женщине, — Эрной ее зовут. В три часа она придет за велосипедом, так я пошлю к вам.

Чтобы положить конец разговору, фрау Генриетта сказала:

— Хорошо, пусть зайдет.

Хильда, снова позабыв о гостях, рассказала о том, какие ценные посылки с восточного фронта получают ее знакомые. Муж одной из ее подруг прислал, оказывается, домой великолепную шубу и горжетку из чернобурой лисицы.

— Что, купил там? — притворилась наивной фрау Генриетта.

Хильда усмехнулась.

— Ну, купил — стащил, наверно! Трофеи!.. Мне пора, заболталась. Так подумай о Терезе, дорогая Генриетта. Жаль Иозефа не придется видеть. Все еще философствует? Вот его философия и довела вас до этого вагона. Будь здорова, милая!.. Ту крестьянку я направлю сюда, пусть заберет парней.

Фрау Генриетта вышла ее проводить.

— Понял, Ваня? Она бросила нам в лицо: мол, сидите на шее у бедных людей! Что же, она права. Предлагает работать у какой-то кулачки.

— Я согласен, пожалуй. Все равно мы не можем двинуться с места. А эта, может, будет платить. Здесь нам оставаться нельзя.

— Слышал новости: гостья сказала, что в этом году Москву не возьмут? Да и под Ленинградом они разобьют себе башку.

Вернулась Генриетта, стала извиняться:

— Хильда безвредная женщина, только язык у нее… Кто бы ни был — ляпнет прямо в лицо. Она может дружить со всеми, в политике не разбирается. Знает, что мы коммунисты, что нас избегают, но по-простецки не придает этому никакого значения.

— Далеко ли село, где она предлагает нам работу? — спросил Гарник.

— Этого я не знаю. Обещала прислать хозяйку. Придет, выясним. А разве вы согласны?

— У нас нет другого выхода, фрау Генриетта. Конечно, мы согласны временно поработать у этой женщины. Ведь у нас даже денег на дорогу нет.

— Да, конечно, — грустно согласилась госпожа Генриетта. — Без денег вы не сможете двинуться. В другом месте можно было бы организовать сбор, а здесь к кому обратишься?..

К обеду явилась Эрна. Это была крепко скроенная, краснощекая женщина лет тридцати пяти.

Генриетта начала расспрашивать ее. Выяснилось, что Эрна из ближайшего села Гат, у нее двое детей, большое хозяйство. До этого ей помогал свекор, но старик недавно умер.

Рассказывая об этом, крестьянка глазами покупательницы оглядывала двух парней и задала вопрос:

— Женаты?

Получив отрицательный ответ, она живо обернулась к фрау Генриетте.

— Отдайте мне обоих!

— Я не хозяйка им, — вежливо поправила Эрну Генриетта. — Они сами вольны решать.

— Мы согласны, — сказал Великанов.

— А сколько отсюда до вашего села? — спросил Гарник.

Ему хотелось знать, сможет ли он хоть изредка навещать семью Шиндлеров.

— По прямой дороге километров пятнадцать, по автомобильному шоссе — двадцать.

— У него, — Гарник показал на Великанова, — болит нога, он не доберется пешком…

— Может сесть в велосипедную коляску.

Переговоры были недолгими. Другого выхода не было, а Эрна обещала хорошие условия. Попрощавшись с гостеприимной фрау Генриеттой, они направились вслед за новой своей хозяйкой.

Вскоре они выехали из Цельтвига и повернули в сторону высоких гор Гохрехарт. Дорога шла по правому берегу светлой речушки.

Великанов устроился в коляске рядом с Эрной, а Гарник сидел за рулем и усиленно нажимал педали велосипеда. Дорога была не очень прямой и гладкой, — Гарнику приходилось не легко.

Впереди и сзади двигались такие же коляски или просто велосипеды. Одни мчались навстречу, другие обгоняли. Наши беглецы с удивлением смотрели на женщину, которая везла ребенка в корзинке, как в люльке, привязанной к велосипеду. Изредка встречались подводы, запряженные лошадьми.

Эрна несколько раз, заменяя Гарника, сама садилась за руль. Правила она очень уверенно, иногда оглядывалась назад и улыбалась своим пассажирам. А когда Гарник снова сменял ее, Эрна пускалась в несложные разговоры с Великановым. Она уже знала, что ее работники «армяне», приехавшие из Германии и что у них здесь нет никаких знакомых.

У Эрны были свои планы. Если парни окажутся работящими, это принесет большие прибыли. В этом году из-за отсутствия рабочих она не окучивала картофель. Не сумела продать огурцы. И молочные продукты от четырех коров не могла вывозить на рынок потому, что некому было смотреть за скотиной. Кто-то из этих парней станет стеречь скотину, а другой на этой самой коляске раз в два-три дня будет выезжать в Цельтвиг, Кнительфельд или Югенбург, где быстро раскупают молочные продукты и овощи. Ее подвал был наполовину забит свеклой и репой. Через какое-то время товар начнет портиться, а ведь все это — деньги. Эрна не успевала справляться со всем одна, хотя работала как лошадь. Жадная и скупая, как все кулачки, она не могла допустить, чтобы снижался доход с хозяйства, хоть мужа не было дома. Пусть Рудольф убедится, что оставил дома жену, которая знает всему цену и все сохранила на своем месте, — настоящую хозяйку, а не какую-нибудь растяпу.

Ее волевой характер особенно сказывался, когда она сидела за рулем велосипеда. Мерно работая сильными ногами, она оглядывалась на Гарника, словно говорила:

«Вот как надо, учись!»

Навстречу летел холодный воздух. Склоны гор белели от недавно выпавшего снега. Лицо Эрны пылало, свидетельствуя о несокрушимом здоровье, неиссякаемой энергии.

Коляска вкатила на просторный, чисто выметенный двор к крыльцу двухэтажного дома. Эрна обняла детей, выбежавших из дома — девочку лет восьми и мальчика лет десяти. Она чмокнула их в пухлые щечки и, сунув обоим в руки какие-то лакомства, отправила назад, а сама провела Гарника и Великанова в просто обставленную комнату на первом этаже. В ней стояли две деревянных кровати, стол, маленький шкаф. Казалось, отсюда недавно кто-то ушел.

— Вот тут и будете жить, — проговорила Эрна и, не откладывая, повела знакомить с хозяйством. Сперва в хлев, где стояли четыре племенных коровы и двое телят, потом на сеновал. Не теряя даром времени, Эрна задала скотине корм, показывая, откуда и сколько надо брать, потом села доить коров. Послала Гарника отнести молоко в погреб.

Закончив работу, Эрна повела парней в другое помещение, оказавшееся мастерской. Столярные инструменты были заботливо уложены на полках вдоль стены.

Великанову здесь все понравилось. До армии он некоторое время работал подручным у столяра. Он любил этот запах свежеструганного, смолистого дерева.

— Дайте мне такую работу, — сказал он Эрне.

— Работа найдется. Бочки можете делать?

— Попробуем, — скромно ответил Великанов, перебирая инструменты, лежавшие на полках. — А кто у вас столярничал?

— Мой муж, Рудольф. Он все умеет. Любит работать.

И действительно, по всему было видно, что хозяин дома был человеком трудолюбивым, умелым мастером. Всю мебель в доме изготовил он. В мастерской стоял шкаф, еще незаконченный. На стене висела искусно выточенная из дерева голова серны, — она должна была, по-видимому, украсить этот шкаф.

Однако Эрна привета своих работников сюда не для того, чтобы они любовались всем этим. Нужно было переносить из соседнего в другое помещение сваленную там свеклу. Но она оставила эту работу на завтра. Затем провела обоих в уборную, объяснив, что запоздала вычистить ее. Они делают это осенью, вынося удобрения на поле.

После этого первого обхода хозяйка предложила парням отдохнуть, пока она сготовит ужин.

— Ну и баба! — воскликнул Великанов после ее ухода. — Эта вытянет из нас жилы!..

— Конечно, даром не будет держать, — отозвался Гарник.

Снова его занимала мысль, что они отдаляются от главной своей цели, прячутся под подолом австрийской кулачки вместо того, чтобы продвигаться вперед.

— Эта усадьба, — уныло заметил он, — не лучше твоего ящика. Тот хоть двигался куда-то!

— Ну, а что ты предлагаешь? — в голосе Великанова прозвучало раздражение.

Гарник вздохнул. Предложить было нечего.

Приготовив ужин, Эрна кликнула парней наверх.

В большой, хорошо обставленной столовой были выставлены картофель, нарезанный кружочками лук, молоко, суп в тарелках и по маленькому кусочку хлеба.

Эрна уже успела переменить платье. Она надела белую вышитую кофточку с голубками на груди, косы уложила венчиком. На шее искрилась тонкая золотая цепочка. Передавая тарелки, хозяйка явно напоказ тянулась полными белыми руками. Нетрудно было заметить, что ей хотелось понравиться парням. Она пригласила своих будущих батраков в столовую, желая показать, какая она хорошая хозяйка, в каком порядке содержит дом, — удовлетворяя тем самым женское тщеславие, а заодно и рассчитывая завоевать их сердца.

Дверь в соседнюю комнату была открытой. Напротив двери, в простенке, висел портрет военного.

Во время ужина Гарник то и дело поглядывал на эту карточку, а вставая из-за стола спросил, кто это.

— Это и есть мой муж, — не без гордости сообщила Эрна. Она поднялась и принесла портрет. Из рамки смотрел самодовольный, с натянутой улыбкой офицер.

Гарник, мельком взглянув на карточку, тут же вернул ее хозяйке и спросил:

— Можно идти спать?

— Да, пожалуйста. Завтра я разбужу вас немного позже, чем будете вставать в дальнейшем. Сегодня вы устали с дороги.

Парни спустились в свою комнату. Закрыв дверь, Гарник проговорил:

— Ты знаешь, на кого мы будем работать? Хозяин этого дома — майор немецкой армии! — Приятно? Он там бьет наших, а мы здесь будем прислуживать его жене. Вот ты и подумай!..

— Подумать можно. Времени у нас для этого будет достаточно, а теперь давай-ка спать…

4

И началось для беглецов безрадостное существование. Чужая страна, чужое небо, чужие люди кругом — и каждый день один и тот же голос:

— Иоган! Геворк!..

Казалось, и солнце светило здесь по-другому. И звезды были какими-то странными. И сам Гарник перестал быть собою, — он даже назвался не Гарником, а Геворком.

Душа его ныла, сжималось сердце. Каждый день на заре перекликались петухи, чья-то собака лаяла тонким, словно отточенным голоском, холодный ветер свистел в голых ветвях яблонь под окном. И слышался все тот же голос:

— Иоган! Геворк!..

Мир объят тьмой. Окрестные горы молчаливы, как перед надвигающейся грозой. О, скорей забушевала бы буря, — пусть в ней зазвучат знакомые звуки: грохот танковых траков, орудийные раскаты. И услышать бы русское, сердечное: «Эй, привет, братишки!..», а не это:

— Иоган! Геворк!..

Проходят дни, похожие один на другой, один тоскливее другого. То густой туман ляжет на землю, то по небу тянется темное месиво облаков, то идет дождь вперемежку со снегом и его монотонный шум свинцом давит на сердце. Потом снова ночь, за которой опять послышится тот же голос:

— Иоган! Геворк!..

Они встают в холодной полутьме, без конца снуют по двору, в хлеву, на полях хозяйки, и с утра до вечера в их ушах отдается этот голос. Эрна никогда не устает. Раз в три дня она велит приготовить велоколяску, чтобы ехать в город. Ее нагружают бидонами с молоком, мешками с картошкой и свеклой. Хозяйка садится, скомандовав Гарнику: «Вези, Геворк!»

Тридцать километров везет коляску он, стиснув зубы, без конца нажимает педали этой странной колымаги, как рикша.

Зря жеманится Эрна, зря улыбается Гарнику в дороге. Или дома, когда они остаются одни, приглаживает ему волосы, прижимается щекой к его щеке. Он, батрак, понимает, что ей нужно, но не отвечает на ласки этой женщины.

«Нет, Эрна! — думает он. — Вы мне не мать, не сестра. Зря вы стараетесь приласкаться — мое сердце не отзовется вам!»

По вечерам Эрна пользовалась любым поводом для того, чтобы вызвать его к себе наверх. Иногда это бывало очень поздно. В соседней комнате спали детишки. Эрна начинала непринужденную болтовню, раскрывая подчас Гарнику свои женские секреты, а он смущенно слушал ее и не мог отвести глаз от портрета Рудольфа — мужа хозяйки, майора гитлеровской армии. Может быть, по его приказу расстреляли комиссара Варданяна…

— Я пойду, фрау Эрна, уже пора…

— Посиди! — не отпускала Эрна. — Мне так хорошо с тобой! Мне нравятся твои глаза… Я еще не видела таких черных глаз. Посмотри на меня, Геворк!

И Гарник нехотя щурился через плечо Эрны на самодовольное, чванливое лицо ее мужа.

Эрна поднималась с места, чтобы посмотреть ему в глаза, обнимала его плечи, ластилась к нему, а он, вежливо отстраняя от себя охваченную возбуждением женщину, все твердил:

— Иоган там ждет меня! Я должен идти.

— Ну, иди!.. — сердито отодвигалась она, поднося руки к вискам: «Что за человек, — из кремня он что ли? Из стали?..»

«Стыдно!» — говорила она себе. А на другой день, когда снова видела большие, красивые глаза Гарника с удивительно длинными ресницами, — начиналось все снова.

Все повторялось… И опять перед Эрной был бесчувственный идол, деревяшка. Но зато, когда они бывали в городе, он странно оживлялся. Каждый раз, спросившись у хозяйки, он шагал к станции, к вылинявшему ветхому вагону в тупике, где жила большая семья рабочего Шиндлера.

Эрна не догадывалась, в чем дело, и разрешала ему эти прогулки. Гарника встречали у Шиндлеров, как родного. Он дружил с малышами, с Гретой и Альфредом. Фрау Генриетта относилась к нему, как к сыну.

А Тереза… С Терезой он был тих и молчалив и только смотрел на нее восхищенным взглядом. Он краснел, завидев эту девушку, смущался, разговаривая с ней.

Однажды Тереза пошла проводить его. Он сказал ей тогда:

— Тереза, ты поехала бы со мной в нашу страну? Она красивая! Знаешь, когда война кончится, Тереза, я снова приеду и увезу тебя с собой. Ты веришь?

Тереза слушала молча, серьезно, и в ее голубых глазах Гарнику почудился теплый огонек.

Они шли к станции.

Вдруг Тереза, не стесняясь прохожих, прямо на середине улицы поцеловала его. Поцеловала, повернулась и побежала назад. На перекрестке она помахала Гарнику рукой и уже пошла не оглядываясь по длинной улице.

В глазах Гарника на мгновение потемнело. Он даже как будто не поверил тому, что произошло. Но ведь он еще чувствовал тепло ее губ на своих…

Ничего не понимая, он стоял и смотрел вслед Терезе.

— Сколько же я должна ждать тебя, Геворк?.. — послышался вдруг за спиной голос Эрны. Это сразу отрезвило. Его лицо мгновенно приобрело то каменное выражение, которого никак не могла разгадать Эрна. Но сейчас она была мрачней его. Только теперь она поняла, почему этот парень не отзывается на ее чувство.

— Геворк, — недовольно заговорила она, — кто у кого служит: я у тебя или ты у меня? Что же это такое?.

Гарник молча взялся за руль велосипеда. В эту минуту он не мог ни о чем говорить.

Но Эрна сидела рядом и, не переставая, укоряла:

— Целый час заставил меня ждать! Такой свинье, как ты, я делаю всякие поблажки. Жду, как дура, а он там крутит любовь, оказывается! Посмотрим, как дальше будешь крутить…

Эрна долго ворчала, потом замолкла. Сидела нахохлившись.

Теперь вместо Гарника она стала брать с собой в город Великанова. Хозяйка старалась меньше видеть Гарника, держала его в отдалении, не звала больше наверх, не угощала яблоками и вишневым вареньем.

Мало-помалу роли переменились: Великанов все чаще стал похаживать на второй этаж, оставался там полчаса, час.

Гарник ни о чем не расспрашивал товарища.

Однажды, проснувшись утром, он с удивлением увидел, что постель Великанова накрыта. «Куда он мог уйти в такую рань?». В это время наверху скрипнула дверь и послышались шаги. Вошел Иван.

— Ты что? Дома не ночевал?

Великанов смущенно усмехнулся.

— Там… у нее. Влюбилась в меня… Понимаешь?

— Гм!.. Ну?

На лестнице показалась Эрна. На ее лице блуждала довольная улыбка.

— Иоган, приготовь велосипед! Запаздываем, — пропела хозяйка.

Они снова и снова уезжали в город. А он, Гарник, вот уже сколько времени не видел Терезу. «Что она обо мне подумает? Поцеловала меня, а я исчез, и ни слуху, ни духу…»

Самолюбие не позволяло просить Эрну. Между тем он должен был поехать в город, должен был увидеть Терезу.

— Помоги, Иван! — не выдержав, сказал однажды он товарищу, — мне надо съездить в Цельтвиг. Надоело тут сидеть. А к этой не хочу обращаться. И вообще…

— И вообще я тоже подумываю о том, как бы нам достать паспорта. Пора бы распрощаться с этой кралей. У меня накопилась небольшая сумма. А в город, — что ж!.. Садись вечерком на велосипед и езжай. Сегодня Эрна уйдет в гости. Ты ведь успеешь приехать до ее возвращения? А если и запоздаешь, не беда.

Вечером Гарник выехал. Была уже весна, леса оделись в темный наряд, горная речка журчала резвее. Гарник быстро гнал велосипед по хорошо знакомой дороге.

Кружатся колеса, прохлада обвевает лицо Гарника, в ушах свистит ветер, а ему кажется, что это Тереза спрашивает его нежным голосом: «Почему не приезжал так долго?..»

Надо спешить, надо увидеть Терезу, поговорить с ней.

Вот и знакомый вагон. Он постучал в дверь. Сердце его дрогнуло, когда изнутри послышался голос фрау Генриетты: «Кто там?» Она открыла дверь.

Дети уже спали. Гарник положил на стол принесенный сверток и краем глаза посмотрел туда, где обычно спала Тереза. Девушки не было.

— А где она, фрау Генриетта? — Только теперь он заметил печаль на лице женщины.

— Уехала в Вену, Гарник. Я отправила ее к Хильде. У нас ведь несчастье — мужа опять уволили. Вчера он уехал в Морцгюшлаг, хотя мало надежды найти работу там.

Гарник тяжело опустился на стул. Надо было посочувствовать фрау Генриетте, этой доброй австриячке, с которой опять стряслось несчастье, но Гарник не находил слов.

— И давно уволили Иозефа? — после долгой паузы спросил он.

— Уже больше недели.

Он хотел спросить о Терезе — когда она уехала, но постеснялся: не подумала бы чего фрау Генриетта.

Было уже поздно, неудобно было засиживаться. А он все медлил, не находя сил подняться. Кинув последний взгляд туда, где обычно спала Тереза, выдавил незначащие слова:

— Я пошел, фрау Генриетта. Кажется, уже поздно. Да… Спокойной ночи!..

Он вышел из вагона, охваченный отчаянием. Ноги дрожали, сердце разрывалось.

Уже совсем стемнело, пустынны и тихи были улицы. Гарник вывел велосипед на дорогу, чувствуя, что и в сердце у него царит такая же пустота…

5

В один из ближайших дней в воротах усадьбы появился широкоплечий пожилой офицер. Парни в это время работали в хлеву. Гарник выглянул во двор и сразу все понял.

— Слушай, — тревожным шепотом предупредил он, — приехал муж Эрны!

Они слышали, как Эрна с криком бросилась навстречу офицеру. Вслед за нею выбежали и детишки.

Офицер расцеловал Эрну, затем подхватил детей, поднял обоих, крепко прижимая к груди.

Потом отпустил ребят на землю и снова попал в объятия супруги. Эрна, обхватив сильными руками шею мужа, буквально повисла на нем.

Гарник и Великанов молча наблюдали в щель эту сцену.

— Ну, надо немедленно сматывать удочки, — сказал Гарник.

— Да разве можно? Он сейчас же спохватится, все село поднимет на ноги, всю округу взбудоражит…

— Ну, округу-то не взбудоражит, но погоню за нами, вероятно, пошлет. И все-таки оставаться здесь еще более опасно. Я не доверяю Эрне, — она выдаст нас, вот увидишь!

Великанов молчал. Надо было хорошенько взвесить все. Любой опрометчивый шаг мог поставить их жизнь под угрозу. Внутренний голос утверждал: нет, нет, не скажет Эрна! Ведь тем самым она выдала бы и себя. Но мужу могут намекнуть всеведущие соседки. Одна из них всегда провожала Эрну ехидной улыбочкой… Да, как ни прикидывай, а бегство — единственное спасение от возможных неприятностей.

— Решай, Гарник, что делать, — заговорил Великанов. — Только нужно подготовиться… И о чем мы раньше думали? Стоп, они идут сюда!..

Он вскочил с места и стал подбирать сено, а Гарник взял в руки метлу.

Офицер вошел в хлев, высоко вздернув нос, начал осматриваться.

— Это наши работники, Рудольф, — проговорила Эрна.

Муж издал какое-то неопределенное междометие. Он подошел к коровам, каждой из них сказал что-то ласковое, потрепал каждую по спине.

Гарник впервые так близко видел офицера вражеской армии в полной форме, с орденами, даже с железным крестом.

Осмотрев коров, хозяин повернулся к работникам и на этот раз внимательно оглядел — сперва Гарника, потом Великанова.

— Копаетесь тут? — пренебрежительно бросил он.

— Работаем, — ответил Великанов, смело глянув в хитрые, беспокойные глаза сыщика.

— Иоган, — подошла Эрна, — я еще вчера велела наколоть дров, — почему вы этого не сделали?

— Сию минуту! — быстро ответил Великанов и тут же вышел из хлева.

— А этот черный не из Абиссинии? — спросил у жены Рудольф, кивнув в сторону Гарника.

— Я армянин, — сказал Гарник. — Слышали когда-нибудь о венских Мхитарянах? Я одной с ними национальности.

— Вы оба, я вижу, по национальности тыловые паразиты. Ну, ладно, работайте, работайте!..

Он вышел из хлева и твердыми шагами направился в мастерскую. Эрна шагала рядом, гордая тем, что в отсутствие мужа сумела сохранить в хозяйстве полный порядок. Действительно, все содержалось в образцовом порядке, и было непонятно, почему на лице Рудольфа сквозило недовольство. По-видимому, ему не понравилось присутствие в его доме двух молодых парней.

За время войны он приезжал в отпуск уже второй раз. Эти короткие посещения давали мало радости. Он любил свое хозяйство, любил семью. Разве можно насладиться вдосталь всем этим за четыре дня отпуска?

На дворе уже стемнело. Трещал огонь в печи. Эрна готовила ужин. Рудольф, погрузившись в мягкое, широкое кресло, посадил на колени детишек и с удовольствием слушал их детскую болтовню.

Младшая Рита рассказывала об игрушках, подаренных матерью. Она хотела принести куклу, чтобы показать отцу, и вдруг замялась.

— Пойдем вместе. Я боюсь одна идти в спальню…

— Почему, Рита? — удивился отец.

Девочка простодушно пояснила:

— Там ходит бука!.. Раз я пошла, а Иоган сказал, что поймает буку…

Словно кто ударил Рудольфа. Вскочив о места, он спросил изменившимся голосом:

— Какой Иоган?

— Наш Иоган, — ответила Рита, не понимая, почему так рассердился отец.

— Эрна! — уже не обращая внимания на дочь, крикнул Рудольф.

Эрна вошла с засученными рукавами. В недоумении посмотрела на мужа.

— Скажи, что нужно было этому Иогану в нашей спальне? Ребенок не может лгать!

— Рита, что такое ты болтаешь? Когда Иоган был здесь?

— Оставь ребенка в покое, — я с тобой говорю! — бешено заорал Рудольф.

— Рудольф! — глядя полными слез глазами, воскликнула Эрна. — Как ты можешь позволить себе подозревать меня в чем-то? За кого ты меня принимаешь?

— Но девочка не может выдумать такие штуки… Он бывал в спальне. Объясни, что это значит? Говори! Или я убью его сейчас!..

Охваченный гневом Рудольф кинулся к вешалке. В кармане шинели нащупал пистолет и, выхватив его, двинулся к двери, которая вела вниз. Но тут Эрна с отчаянным криком преградила ему дорогу.

— Рудольф, Рудольф, опомнись! Ничего не было! Он даже не поднимался сюда!..

— Уйди прочь!

— Нет, сначала убей меня. Они ни в чем не виноваты!..

В открытое окно Гарник и Великанов слышали возбужденный голос Эрны. Между супругами происходило бурное объяснение. В голосе хозяйки парням почудилось предостережение.

— Он не виноват… он даже не поднимался наверх! — кричала Эрна. — Послушай, Рудольф. Не нужно!.. Он честный человек!..

Великанов понял, что наступила решительная минута. Схватив топор, он как командир крикнул Гарнику:

— Прыгай!

Гарник выскочил в окно и исчез в кустах. За ним последовал и Великанов. Они бежали по саду и только успели перескочить забор, как вдогонку затрещали выстрелы. Пули прожужжали поблизости.

Парни были хорошо знакомы с местностью. Они бегом пересекли задний двор и оказались в поле.

Село осталось позади, в ночном тумане. Погони не было, тем не менее они продолжали бежать…

Поздней ночью они добрались до одной из окраин Цельтвига.

— Пусть теперь поищет нас! — довольно проговорил Великанов.

Но Гарник был настороже.

— Не так уж далеко ты ушел, Ваня! Если они захотят поймать нас, то пойдут по шоссе. Посидим под теми вон деревьями, последим за дорогой…

— Может, к фрау Генриетте?

— Ты с ума спятил! Прежде всего нас будут искать там. Ни в коем случае!.. Подождем. Если погони не будет, с первым же поездом уедем в Вену.

Они спрятались в дубовой роще. Пыльная, темная лента шоссе тянулась вдоль рощи к городу, укрытому тьмой. Они ловили каждый звук, следили за каждой тенью. Тени двигались через весь мир, тени лежали на каждой человеческой судьбе…

Глава четвертая

1

Небольшой вокзал провинциального австрийского городка. Длинные, окрашенные в темно-ореховый цвет скамейки. На них, как куры на насесте, нахохлились люди. Маленькое окошечко кассы, к которому подходят пассажиры, протягивают руки, а потом удаляются, рассеянные или повеселевшие, быстро или медленно, подвое, по-одному, группами.

Кажется, что особенного в том, чтобы подойти к этому окошечку, взять билет и, как все другие, ждать поезда?

Но двое беглецов, прежде чем войти в зал ожидания, подозрительно рассматривают сидящих там людей: нет ли среди них кого-то, кто следит за проезжающими? И удивительное дело, — кажется, что таких много. Вот хоть эта женщина в зеленом пальто, с неестественно рыжими волосами, накрашенная. Она разговаривает с пожилым мужчиной в широкополой шляпе, а сама краем глаза косится на всех, кто входит, осматривает каждого с головы до ног. Шпионка? Рудольф, конечно, сам пришел бы сюда разыскивать бежавших. И если он не пришел еще, то вот-вот может нагрянуть. Ревнивцы способны на все. Но нет, его не было видно в зале. Нужно смелей подойти к маленькому окошку и попросить два билета.

Это дело взял на себя Гарник. Великанов сунул ему деньги, и он уже направился к дверям, когда показался полицейский. В дождевике стального цвета, он шел через зал, внимательно разглядывая пассажиров.

— Стой! — Великанов успел схватить товарища за руку. — Давай-ка отойдем подальше.

— Зря мы пришли сюда, Гарник. Лучше пешком дойти до Кнительферга, там и сядем на поезд.

— Полицейских на любом конце земли встретишь… Я все-таки попробую, Ваня: пан или пропал!

Великанов колебался.

— Если меня схватят, — продолжал Гарник, — сразу же беги. Уж лучше одному попасться, чем обоим. Так что следи в оба.

— Да я же не могу без тебя, браток! Для меня ты — живая частица родины, вот что! Я не хочу лишаться последнего друга, пускай берут обоих!..

Столько искренности было в словах Великанова, что Гарник, посмотрев в ясные глаза товарища, как будто лишь теперь понял, как сроднились все-таки они на чужбине.

Со дня побега из львовского лагеря их не оставляла тревога друг за друга, ни на миг не покидала мысль, что на каждом шагу их могут разоблачить, арестовать, убить. Постоянно подстерегающая опасность была вчера, оставалась сегодня, будет и завтра…

Правда, теперь они познакомились с местными людьми и обычаями, а самое главное, накопили немного денег, без которых тут шагу не ступишь. Кроме того, и приоделись. На Великанове были серые в полоску брюки, серый плащ, зеленая шляпа. В этом наряде он ничем не отличался от местных жителей. Гарника тоже трудно было узнать. К счастью, не все австрийцы блондины. Среди них попадались смуглые, как и он. Одет он был в приличный пиджак и шляпу. Мог вызвать подозрение лишь акцент, но оба они уже могли объясниться по-немецки. У Великанова особенно сильно страдало произношение, поэтому в нужных случаях он всю надежду возлагал на Гарника.

— Ты разговариваешь уже как истый немец!.. — не раз хвалил он товарища.

И, несмотря на все это, они мучительно раздумывали: заходить на вокзал или нет? Постояв так несколько минут, Гарник, наконец, решительно прошел в зал.

Притворяясь спокойным, он подошел к окошечку кассы и подал кассиру деньги.

— Два билета в Вену.

Старик-кассир взял деньги и стал пересчитывать. Гарник, отвернувшись, бросал исподлобья взгляды, ища глазами полицейского.

— Почему лишние деньги? — недовольно пожевав губами, блеснул на него очками старик.

— Извините! — проговорил Гарник. — Я ошибся.

— В следующий раз надо лучше считать.

— Да, да, — в следующий раз обязательно! Очень вам благодарен!

Сунув сдачу в карман, Гарник купил у входа две газеты и вышел на улицу.

Вскоре к перрону подошел поезд и беглецы благополучно прошли в вагон.

Разыскав пустое купе, Гарник сел, заложив ногу на ногу, и развернул газету. Его поза должна была говорить о том, что ехать в этом поезде для него отнюдь не новость и что сейчас его интересуют не пассажиры и не провожающие, а только известия с фронта.

Они чувствовали бы себя еще лучше, если никто из пассажиров не подсаживался к ним. Но вот старая женщина, одетая с головы до ног в черное, остановилась напротив купе.

— Извините, можно? — проговорила она, глядя на Гарника, Одновременно это было и замечанием, что нужно потесниться: пассажиры прибывают, а они вдвоем заняли купе.

— Пожалуйста, пожалуйста! — подвинулся Гарник. У женщины в руках была корзина, которую она, видимо, намеревалась поставить на полку для вещей.

— Разрешите вам помочь? — вежливо обратился он к ней.

— О, буду вам очень благодарна!

Положив корзинку на полку, Гарник уселся на свое место и снова углубился в газету.

Женщина больше не видела лиц попутчиков, — оба закрылись газетами.

Конечно, Гарник и Великанов только притворялись, что читают. Они нетерпеливо ждали отхода поезда.

Старуха не выдержала долгого молчания.

— Что там пишут о Сталинграде? Столько народу пропало и все еще продолжают посылать. Оглянешься вокруг — остались одни старики, вроде меня.

Начало разговора Гарнику крайне не понравилось. Сейчас старуха, пожалуй, спросит: «А почему вы не в армии?» И объясняйся с ней, как хочешь! Хотя бы поезд скорей тронулся, чтобы вопросов старухи не услышали в других купе. Сама-то она, казалось, не была заинтересована, слушают ее или нет. Продолжала разговор с собой:

— Да что старики! Вот вчера мы похоронили соседку. Она бы еще долго прожила. А тут сына убили на фронте. Бедная женщина не смогла выдержать горя!..

Гарник молчал, не показывая лица из-за газеты.

Тогда словоохотливая старуха решила втянуть в беседу Великанова.

— Вы до какого места едете? — перехватив его взгляд, спросила она.

Великанов замахал руками, давая понять, что он глухонемой. Кажется, это получилось у него убедительно.

Вот не везет: везде какая-нибудь напасть! Будто эта болтливая старуха не могла сесть в другое купе, — обязательно было нужно к ним!

А поезд не трогался. Все еще прибывали пассажиры. Вагон уже был набит битком. Чего же ждет машинист? Может быть, полиция обходит состав, и поезд задерживается из-за этого? Спросить разве старуху, сколько минут осталось до отхода? Нет, нельзя! Человек, выросший в этих местах, никогда не задаст такого вопроса. Оставалось одно: ждать, ждать и еще раз ждать.

Но вот — свисток, вагон дрогнул и поплыли назад привокзальные здания. Итак, впереди Вена.

Гарник теперь связывал все свои надежды с Терезой. Но может ли что-либо сделать для них Тереза? Ведь она живет у Хильды. Фрау Хильда очень странная женщина. Правда, фрау Генриетта неплохо отзывалась о ней. Но муж Хильды — офицер гитлеровской армии, выискивает какие-то документы для нацистских руководителей, вернее, спасает свою шкуру.

Появиться на глаза этой женщине опасно: Тереза, может быть, кое-что рассказала о них Хильде, а эта, увидев их, конечно, не удержится от восклицания, вроде: «А, вы и сюда явились, господа беглецы!..» Всего можно ожидать от этой особы. Да, встреча с фрау Хильдой не сулила ничего приятного… Но ведь рядом с ней живет чудесная Тереза! Непонятная сила влекла к ней Гарника. И, конечно, Тереза не отказала бы им в помощи. Но вряд ли у девушки есть в городе знакомые, к кому она могла бы обратиться.

Может быть, пойти к Мхитарянам? Но не известно, на чьей они стороне, как им представиться? Конечно, он, Гарник, может сказать, что он из львовских армян, — что немцы угнали его на работу, а сейчас освободился, хочет вернуться домой… А как отрекомендовать Великанова? Кто он? Русский? Непременно подумают: почему этот подозрительный армянин едет с неменее подозрительным русским? Нет, все это надо как следует обдумать.

Поезд мчался по берегу горной речки.

В прекрасных горах и долинах Штирии цвела весна. Леса были изумрудными, по обе стороны дороги зеленели поля. Вот пролетела цапля… Гарнику вдруг представилось, что они пересекают Араратскую долину. И мысли увели его далеко, к родному дому. Что делает сейчас мать? Конечно, вспоминает о сыновьях, не зная, что нет уже на свете Ваана, а его младший брат, гонимый пленный, с тоской думает о ней и о родной земле.

Ах, если бы поезд так и шел — прямо к линии фронта!..

2

Вот и Вена — прославленная по всему миру Вена.

На вокзале суета. Прибывшие и встречающие спешат обнять друг друга, торопливо расходятся, разъезжаются по своим домам. А куда спешат два этих молодых парня — один с черными, другой с голубыми глазами? Да никуда! Но на вокзале и полицейских много, и военных, и проезжающих, — все незнакомы и все одинаково подозрительны… Беглецы спешат уйти в город. Спешат в город, даже не обратив внимания на красивое здание вокзала и на его зеркальные двери.

Ползут трамваи, бегут автобусы, выкрашенные в синий и желтый цвета. Автомобили мчатся туда-сюда — немецкие, итальянские, чешские; только советских не видно. В какую сторону идти? Что там за этими домами? Что это за площадь?

Прославленный на весь мир город встретил их безразлично. Не все ли равно, кто приезжает в этот час в его шумные улицы, в парки и магазины?..

Попав в человеческий поток, парни шагают и шагают вперед, стараясь не выделяться среди жителей столицы. А один даже позволил себе пошутить:

— Вот и твоя красавица-Вена, о которой ты так мечтал. Что ж, в какую сторону двинемся?

— А вот куда пойдет та красавица, туда и мы!

Красавица поворачивает направо, и они сворачивают направо. Не все ли равно, в какую сторону им идти?

Через некоторое время Великанов спрашивает:

— Так куда же мы?

— На Красную площадь! — продолжает шутить Гарник. Здесь он чувствует себя гораздо лучше, чем в Цельтвиге или в поезде. «Большой город! — думает он. — Найдется какая-нибудь дыра и для нас».

— А что, Ваня? — вдруг останавливается он. — У меня записан адрес Терезы, пойдем туда и будем поджидать ее где-нибудь около дома.

— Ха! Мы можем ходить около него целыми днями, да так и не встретить!

— Почему? Ведь не может же она все время сидеть дома. Наверное, выходит на улицу?

— А если подойдет к нам какой-нибудь полицейский: «Вы кого ждете, господа?».

— Все равно, нам не к кому больше идти.

— Ты же говорил про каких-то своих Мхитарянов. Может, попытаемся разыскать их?

Всю дорогу Гарник думал об этом, а сейчас начал сомневаться. Это — последний шаг. Предварительно надо разузнать, что это за люди, и только тогда решать, стоит ли к ним идти.

Немного поразмыслив, Гарник сказал:

— В таком случае, Ваня, ты снова будешь армянин, как при встрече с Гюстом. И притом астраханский! Отец твой был армянин, а мать — русская. От нее твои глаза и волосы… Вырос же среди русских, поэтому не знаешь по-армянски. Такие исключения встречаются… Дядя мой говорил, что раньше армяне были светлые, и только потом почернели… Ну, вот! Значит, ты астраханский армянин. Из Астрахани уехал во Львов.

— Почему обязательно во Львов?

— Потому, что во Львове жило много армян. Там и армянская церковь есть.

Гарник почесал затылок.

— Впрочем, это худо, что есть церковь. Они начнут спрашивать насчет этой церкви — что ты скажешь? Сразу поймают!

— Возьмем такой город, где нет церкви. Ростов! Там нет армянской церкви?

— Не знаю, я там не бывал… Э-э, вот что! Саратов возьмем. Помнишь Бориса? Он был родом из Саратова, но армянин. Уж там-то, я уверен, нет армянской церкви. И зовут тебя Оник.

— Погоди, так какой же я армянин, — астраханский или саратовский?

— Саратовский! Но в Астрахани родился и вырос. Так тоже бывает. Оник Великян, запомни!..

Гарник вдруг умолк и беспокойно повернул голову. Он услышал чистую армянскую речь — на венской многолюдной улице!

— Ты сейчас туда? — спросил круглолицый молодой человек со светло-каштановыми волосами своего собеседника по-армянски. И они тут же распрощались.

Сердце Гарника встрепенулось. Нельзя было упускать из виду молодого человека. Догнав его, Гарник пошел рядом и несмело тронул за рукав:

— Извините, вы армянин?

— Да! И то, как говорится, сын попа… А вы тоже армянин?

— Да, мы армяне, и тоже, так сказать, поповские дети…

— Что же, познакомимся: Погос Бекмезян.

— Айдинян Григор, — тут же придумал себе имя Гарник.

Великанов сообразил, что знакомство состоялось, он протянул руку и своим густым басом отрекомендовался:

— Великян.

— Как вы сказали? — переспросил Бекмезян.

Этого Великанов уже не мог понять. Ему на помощь поспешил Гарник:

— Он армянин, но по-армянски не знает.

— Что вы говорите! — искренне удивился Бекмезян. — Может ли быть армянин, который не знает своего языка? Я вижу, вы не здешние?

— Да, господин Бекмезян, мы из другого места приехали, хотим немного познакомиться с Веной, но вот никого здесь не имеем.

— Сколько вы пробудете в Вене?

— Все зависит от того, как скоро сделаем все дела. Вероятно, не задержимся. Были бы очень благодарны, если бы вы нам помогли.

— С удовольствием! Если можете подождать меня немножко, я вас на минуту оставлю: у меня тут небольшое дельце… Одну минуточку, хорошо? А потом буду просить вас ко мне домой. Ведь вы с родины приехали?.. Минутку погодите! У меня тут дело — не хочу подводить приятеля…

Бекмезян зашел в ближайший подъезд.

— Ну, как? — спросил Великанов.

— Приглашает к себе домой… Не знаю, хорошо это или плохо, но сразу понял по выговору, что я из Армении.

— Кажется, не плохой человек, а?

— Поговорить любит…

— А вдруг сбежал? — поглядывая на дверь, проговорил Великанов.

— Не думаю. Подождем еще чуть-чуть!

Это «чуть-чуть» затянулось на полчаса.

Наконец, у парадного входа показался господин Бекмезян. Он улыбался:

— Извините меня! Разговор, кажется, затянулся… Должен вам сказать, что живу я довольно далеко отсюда. На самой окраине. Ну, что ж, сядем в омнибус?

— А разве в центре трудно снять комнату? — спросил Гарник.

— Не трудно, но я там купил маленький участок. Помимо своего дела, еще развожу клубнику на продажу, — пояснил он. — С радостью предложил бы вам сегодня осмотреть город, но я назначил свидание одной женщине. Вы видели Бельведер?

— Пока еще ничего не видели.

— Ну, так вот, это и есть Бельведерский сад. Я вас непременно поведу сюда. Ботанический сад рядом. Потом вы побываете в летнем дворце Шенбрунн. Приезжий в первую очередь обязан осмотреть его. Дворец начал строить отец Марии-Терезы, а она закончила. Там есть комната, которую называют миллионной.

Автобус шел быстро, и все более воодушевлявшийся Бекмезян не успевал остановить внимание невольных экскурсантов на чем-то одном. В голове Гарника, хоть и слушавшего внимательно, хаотически перемешалось множество названий, имен, исторических справок и анекдотов.

Вскоре, однако, Бекмезян умолк. Ему уже нечего было показывать. Остались позади пышные дворцы и нарядные улицы. Автобус добрался до окраины, где глазам путешественников представилось малопривлекательное зрелище скученных, ветхих домишек, то вплотную лепившихся друг к другу, то разбросанных среди садов.

Наконец Бекмезян привел своих новых знакомых к маленькому, с глинобитными стенами домику, который одиноко возвышался посреди плохо огороженного земельного участка.

Остановившись у калитки, хозяин широко обвел свои владения рукой, как будто здесь был второй Бельведерский парк.

— Вот и мой сад. Хотел посадить деревья, но — увы! — началась война… Теперь не до этого. Может быть, откроется путь на родину? Измучились мы, скитаясь от одного чужого порога к другому…

Он широко распахнул дверь домика:

— Прошу!..

— Так вы один живете?

Комната, в которую они вошли, была типично холостяцкой: кровать не убрана, на столе немытая посуда, на одном из стульев небрежно брошен домашний халат, на другом рубашка и галстук; одна из туфель валяется под кроватью, другая посреди комнаты.

— Я угощу вас вареной свеклой из моего огорода. С осени осталась. Сейчас ведь продукты по карточкам, не все успеваю получить. Вы устали? Господин Великян, садитесь, пожалуйста!..

До сих пор Бекмезян ни о чем не спрашивал своих гостей. Теперь, усадив их, он решил начать расспросы, но Гарник опередил его:

— Где же живут ваши родители, господин Бекмезян?

— Родители?.. Живы ли они вообще? В двадцатом году мы бежали с матерью из Полиса в Афины, там я ее и похоронил. Потом бродяжничал по городам Венгрии и Румынии, а незадолго до войны приехал сюда. Дядя у меня есть в Армении. Как я хотел к нему поехать, но большевики не пустили. Турция нас теснит, ни Греция, ни Италия не принимают в подданство, ваши большевики тоже нам отказывают…

— Почему «наши»? — спросил Гарник.

— Вы ж русские армяне? Потому я и говорю — ваши! Ну, а теперь расскажите, как вас сюда занесло?..

Трудным делом было для Гарника дать на этот вопрос исчерпывающий и убедительный ответ. Он хотел скрыть, что они из России, но Бекмезян понял это с первой минуты. Что же сказать — из какого они города? Из Ростова? Армавира? Харькова?.. Ну, конечно, — он ереванец, до войны жил в Харькове, потом во Львове. А про Великанова Гарник рассказал так, как было условлено.

— Очень рад, что вы хоть от Сибири спаслись. Это ведь правда, что большевики всех армян сослали в Сибирь? Теперь все наши надежды нужно связывать с Гитлером, — он спасет Армению. Мы должны помочь немцам в освобождении земли предков. Необходимо создать армянский легион. И он уже создается! Мне сказал об этом господин Дро. Я с ним близко знаком. В Румынии он мне очень помог, вместе работали в национальном клубе…

Только сейчас Гарнику стало ясно, с каким человеком он имеет дело.

Великанов молча следил за разговором. Не понимая ни слова, он старался прочесть все по лицу Гарника. Теперь и он заметил, что Гарник сразу помрачнел.

Правда, Гарник тут же улыбнулся.

— Когда же организуют этот легион, господин Бекмезян? — спросил он.

И Великанов заметил, что это была вовсе не та ясная, милая улыбка, которой его друг улыбался ему или, скажем, Терезе.

Бекмезян ответил на его вопрос с энтузиазмом:

— Скоро, скоро организуют! Пять дней тому назад я был в Берлине, там я встретил господина Тутунджяна. Это большой наш национальный деятель. На днях он должен прибыть сюда, провести собрание. Мне он тоже велел подготовиться к нему, я ведь член местного рационального комитета. Плохо, что армяне несколько ассимилировались, совершенно не интересуются национальными делами. Многие разбогатели, завели предприятия, скупают акции — забились, в общем, по темным углам. Есть Армения или нет Армения, для них все равно. Завтра я должен поехать к Мхитарянам. Это, братец, какие-то ископаемые, — для нации ничего не делают… Вот когда Армения освободится, каждый, небось, скажет: «Мы пахали!» Господин Дро утверждает: взятие Армении — вопрос нескольких месяцев. Будем надеяться! Но немцы ведь не обязаны освободить нашу страну, а потом расшаркиваться: пожалуйте к столу — вот вам!.. Мы тоже должны помогать. Хотят легион — не один, а четыре поставим. Я и вам советую записаться в этот легион.

Эта мысль необыкновенно воодушевила Бекмезяна.

— Куда вы пойдете в такое смутное время? Оставайтесь здесь, найдутся еще два-три человека — вот тебе и готов маленький легион. Завтра же я сообщу господину Тутунджяну, что мы начали организацию. Господин Тутунджян говорил, что солдатам легиона будут давать все: деньги, одежду, питание…

Гарник молчал.

— О чем задумался, брат Григор? — продолжал Бекмезян самым дружеским тоном.

— Вот я Оника спрошу… — И Гарник перевел Великанову весь разговор.

— Легион должен идти на фронт? — спросил Великанов.

— Что спрашивает господин Оник?

— Он хочет знать, пойдет легион на фронт или нет?

— Какой там фронт, братцы? Не бойтесь! Легион должен спасать Армению. Организуем его и пойдем на родину!..

— Что же, можно! — заявил Великанов. — Если это будет скоро, то можно…

— Я заговорился с вами, простите. Сейчас приготовлю что-нибудь.

Бекмезян ушел в соседнюю комнату.

— Можно! — многозначительно посмотрел на Гарника Иван. — Лишь бы добраться до фронта, а там…

— Понятно! — заключил Гарник.

У Бекмезяна была сварена свекла. Он приготовил еще что-то, напоминающее кофе. Выпили по стакану, съели свеклу.

Хозяин оправдывался:

— Всегда вот так: занимаешься полезной для нации деятельностью, о себе совсем забываешь…

Ему хотелось развлечь гостей, он устроился у радиоприемника, стал крутить рычажок. Эфир был полон шума, скрежета, визга и немецкой речи.

Гарник сел рядом с хозяином. Бекмезян поднялся, чтобы принести пепельницу. Пользуясь случаем, Гарник повернул рычажок приемника и вдруг…

— Говорит Москва! Говорит Москва!..

По телу Гарника пробежала дрожь. Великанов вскочил. Как давно они не слышали этот знакомый голос советского диктора.

— Передаем сообщение Советского информбюро…

Бекмезян озабоченно подбежал к радиоприемнику.

— Москва говорит?.. Не надо!..

— Вчера советские войска…

Рычажок попал в руки Бекмезяна, и в комнату хлынули звуки музыки.

— Я здесь на хорошем счету: нельзя, чтобы в моем доме говорил голос Москвы!.. — Помедлив, он совсем выключил приемник.

— Давайте лучше сыграем в карты.

Появились карты. Бекмезян начал проделывать с колодой всевозможные фокусы. Сразу видно было, что он мастер картежной игры, если не сказать больше.

Постелей в доме не было. Когда стемнело, Бекмезян собрал для гостей какие-то тряпки, а вместо одеяла принес рваное пальто.

Парни тесно легли рядышком, как когда-то в ящике, засыпанном углем, или в Нагоне-домике фрау Генриетты. Каждый размышлял о своем.

«Вчера советские войска…» Где сейчас советские войска?..

3

Утром Бекмезян разбудил гостей.

— Доброе утро! Ну, как провели ночь? Не снились ли дурные сны?

— Большое спасибо, — ответил Гарник, — все хорошо!

— Оник во сне разговаривал по-русски… Бедный парень, вот что сделали большевики: и по-армянски говорить отучили!.. Не беда, — пока доберемся до Армении, научим тебя родному языку.

— Что он говорит? — поинтересовался Великанов.

Гарник перевел слова Бекмезяна.

— Скажи, что это не беда, — мы сумеем понять друг друга… А снились мне карты. Даже во сне, понимаешь, ломал голову над его фокусами.

Бекмезян был польщен.

— Ну, это неважно!.. Давайте-ка займемся делами легиона. Посмотрим, что эти Мхитаряны скажут, чем они помогут нам? В городе же придумаем что-нибудь насчет завтрака.

Они довольно долго добирались с окраины, где жил Бекмезян, до спокойной, чистой и узкой улицы, одну Сторону которой занимало старинное, еще хорошо сохранившееся здание Мхитарянского монастыря.

Главный вход был закрыт. Бекмезян нажал кнопку звонка.

В дверях показался швейцар.

— Передайте отцу Аветису, что господин Бекмезян хочет видеть его. С ним люди, приехавшие с родины. Три человека из армянского легиона.

— Из легиона, прибывшего с родины, говорите? — на западно-армянском наречии переспросил старик.

Бекмезян повторил сказанное и, глядя вслед швейцару, пояснил:

— Он тут сорок лет работает. Австриец, но чисто говорит по-армянски. Одним словом, — обармянился!..

Швейцар возвратился с седовласым невысоким старцем в рясе.

— Здравствуйте, отец Аветис! Я привел вам гостей, — первые солдаты армянского легиона!

Однако воодушевление Бекмезяна не встретило отклика у старика. «Солдат армянского легиона» он еле удостоил холодным старческим взглядом, — словно нехотя, поздоровался с ними, и считая, по-видимому, неудобным разговаривать в дверях, пригласил:

— Войдите!..

Следом за отцом Аветисом все вошли в парадную дверь. В просторной слабо освещенной комнате стоял круглый ореховый стол и старинные — неизвестно какого века — удобные кресла.

— Садитесь, — предложил старик и, усевшись сам, начал разглядывать гостей.

— Парни пожелали познакомиться с вами, — первым начал Бекмезян, но отец Аветис сразу прервал его:

— Говорите, вы из армянского легиона? Что это за легион?

— Я должен сообщить вам, отец Аветис, что по приказу Гитлера организуется армянский легион, который должен спасти родину. Господин Тутунджян поручил мне переговорить с вами, узнать, чем вы сможете помочь?

Узкие плечи отца Аветиса поднялись и опустились:

— Что мы можем сделать?

— Нам нужна материальная помощь, отец Аветис. Лично я взял на себя дело организации легиона. Вот нас три человека…

Гарнику стало совершенно ясно, почему Бекмезян привел их сюда. Никакого легиона еще не было, а он уже просит материальной поддержки. Для чего нужна эта поддержка, если, по утверждению Бекмезяна, в создании легиона заинтересовано германское командование, которое обещает обеспечить его всем необходимым? Нетрудно было теперь понять намерения Бекмезяна.

Гарник стеснялся смотреть в глаза почтенного старца с вдумчивым лицом ученого. Ведь на деле они выступали здесь в роли мелких жуликов. Бекмезян хотел обмануть старика, а они видят это и молчат.

Старик, словно почувствовав настроение Гарника, повернулся к нему:

— Вы в Вене живете?

— Нет, — поспешил с ответом Гарник, — мы здесь только вчера. Мы ненадолго…

Бекмезян снова вмешался:

— Вчера я встретил их у театра «Бург». Приехали сюда, знакомых нет. Вижу, — люди с родины. Григор — ереванец, отец Аветис.

Старик терпеливо ждал, пока Бекмезян закончит, потом снова обратился к Гарнику:

— Так, говорите, вы ереванец?

— В Ереване я жил до войны. После этого в Харькове и недолго во Львове. А товарищ мой саратовский армянин.

— Зовут его Оником, отец Аветис, но по-армянски не знает ни слова.

Старик с недоверием взглянул на Великанова, немножко подумал, затем, как мудрец, все видящий и все понимающий, кивнул головой:

— Бывает и так!..

— Большевики только этого и добиваются, отец Аветис…

Старик опустил глаза. Он снова подождал, пока Бекмезян замолчит. Затем Отец Аветис начал задавать вопросы Гарнику: что нового в Ереване, какие улицы построили, сломаны ли старые дома на Абовяне, остался ли сад у Гантара, винограду такое ли обилие в Ереване?..

Гарник почувствовал себя на высоте. На вопросы старика отвечал охотно, со сдержанным удовлетворением, — ведь речь шла о его любимом городе, который он так хорошо знал.

— Вы бывали в Ереване? — не выдержав, спросил он, глядя в добрые глаза старика.

— Да, — монах вздохнул. — Был, но очень давно, еще до двадцатого года… Когда читаю в газетах о нынешнем Ереване — ничего не могу понять. Все изменилось, много новых зданий построено. Оживает, кажется, древний дух нашей архитектуры. Ведь здание оперы — это новый вариант Звартноца, только без купола. Величав и административный дом Армении, — вы его называете Домом правительства…

— И все это в руках большевиков, отец Аветис! — снова прервал старика Бекмезян.

Лицо старого духовника стало холодным.

— Это политическая сторона вопроса, — заметил он. — Я не занимаюсь политикой… Да, очень рад видеть вас! Подождите, я позову наших, — у них тоже немало вопросов найдется.

Отец Аветис вышел из комнаты и немного погодя вернулся в сопровождении других монахов. Все они с головы до ног были одеты в черное, все бородатые, все крайне обрадованные тем, что увидят людей, приехавших с родины.

Гарник и Великанов никогда не видели столько монахов вместе. Их одновременное появление было внушительным и даже, по правде говоря, пугающим. Из другого, совсем из другого мира были эти люди!.. Тем приятней было видеть, когда все заняли места за круглым столом, что они мало чем отличаются от обычных людей. Все эти чернецы начали расспрашивать о Ереване, об Армении. А один по-немецки спросил у Великанова, как так случилось, что герр Оник не знает ни одного родного слова?

Великанов ответил:

— Несколько слов, положим, я знаю: хац, джур… баревцез, парон…

В комнате прокатился дружный смех. Особенно весело смеялся пышнобородый, большеглазый старик, к которому все присутствующие относились с видимым почтением. Какой-то иеродиакон принес на подносе кофе и вино.

Кофе и вино еще больше подогрели общее настроение.

— Ну как, господин Григор? — обратился к Гарнику все тот же шутник-священник. — Что лучше: вина Армении или наши?

— Такого вина я в Армении не пил, — честно признался Гарник.

— По рецепту отца Абгара приготовлено, Говорит, что именно такие вина пили наши предки. Он нашел рецепт в одном из монастырских пергаментов.

Снова засмеялись.

— Как только наш легион вступит в Ереван, я вам пришлю ереванских вин, — смело пообещал Бекмезян.

Монахи ничего не слышали о легионе и замолчали.

Смолкли шутки.

— Хотите посмотреть нашу старину? — спросил отец Аветис.

— С радостью! — отозвался Гарник.

Отец Аветис повел гостей в монастырскую библиотеку.

Поднялись куда-то вверх. В коридорах царила строгая тишина.

За отцом Аветисом шел улыбающийся молодой монашек с недавно отпущенной бородой. Он раскрыл одну из дверей и пригласил гостей.

— Вот наша библиотека, — проговорил старик.

Помещение, где они оказались, больше походило на музей. На столах в стеклянных витринах были заботливо разложены образцы старинных монет из бронзы, меди и серебра.

Отец Аветис остановился.

— Это коллекция армянских монет. Здесь вы увидите деньги, ходившие при всех наших царях.

Гарник перевел это Великанову. Сейчас они превратились в обыкновенных экскурсантов и даже забыли о грозивших им опасностях.

Начиная с Тиграна Великого, каждый армянский царь чеканил свою монету. С маленьких кружков металла смотрели на гостей профили с типично армянскими чертами. По ним хотя бы приблизительно можно было судить, какими были эти армянские цари, какую корону или шлем носили. Старый этот мир раскрывался наглядно перед Гарником. Армянскую историю он изучал плохо, не знал даже, что его народ имел стольких властителей, которые вели войны с соседями, сооружали крепости и города, принимали послов, посылали послов в разные края земли, чеканили свою монету… Какая древняя, какая мощная культура! Мысли об этом наполнили его сердце гордостью.

— Я даже не знал, что у нас было столько царей! — пользуясь случаем, высказался Великанов и попросил Гарника перевести его слова.

Старый священник, казалось, с горечью подхватил:

— Да, было. Была страна! Теперь остался клочок земли, обломок огромной скалы. Да и тот под угрозой гибели. Страшная буря бушует! И более крупные корабли тонут…

Гарник почувствовал неподдельную озабоченность старика судьбой своего народа и ему захотелось откровенно поговорить с ним. Особенно, когда он увидел в одном из шкафов несколько томов Ленина на армянском. Ему даже показалось, что этот шкаф перенесли сюда прямо из какой-то ереванской библиотеки. Как бы не веря своим глазам, он спросил:

— И Ленин у вас есть?!

— Да, — ответил старик тем же бесстрастным тоном, каким давал пояснения у коллекций. — Мы получаем все армянские книги и газеты. Даже приглашения на свадьбу, написанные армянским шрифтом. Храним все, — по всему этому создается история.

Шкаф был на замке. Ни о чем больше не спрашивая, Гарник и Великанов последовали за стариком и молодым иеродьяконом. Они прошли в просторный высокий зал, стены которого были опоясаны деревянным балконом. Над ним до самого потолка вздымались шкафы с толстыми и тонкими книгами, рукописными и печатными, пергаментными и бумажными, в кожаных и картонных переплетах, а то и вовсе без переплета. Особенно, по-видимому, монахи дорожили рукописями. Стоя перед ними, отец Аветис вытянул вперед суховатую руку:

— Вот наше богатство!

Да, это было богатство. Целая сокровищница, где были собраны вековые думы, чувства и мечты древнего, трудолюбивого, умного народа.

Когда дошла очередь до полок с газетами, старик сказал:

— Видите? Тут ежедневные армянские газеты, получаемые со всех концов света. Но у нас нет средств, чтобы переплести эти комплекты.

Бекмезян, медленно следовавший за стариком и до этого молчавший, грубо оборвал его объяснения:

— Хватит прибедняться, отец Аветис! Как только зашла речь об армянском легионе, у вас пошли жалобы на бедность. Будете вы что-нибудь делать для нации или нет, скажите прямо?..

— Но это тоже делается для нации, господин Бекмезян, — оглядывая шкафы, с улыбкой сказал Гарник.

— Ничего не могу возразить: это тоже для нации. Но сейчас судьбу нации будет решать оружие.

Как бы не обратив внимания на слова Бекмезяна, отец Аветис продолжал:

— Конгрегация сейчас не имеет доходов. Немножко получает от типографии, немножко от домов, сданных внаем. Средств не хватает, и мы вынуждены отказываться от переплетов.

— Пускай так и остаются, отец Аветис! После того, как мы возьмем в свои руки Армению, у нас найдутся средства переплести газеты.

— Идемте!

И круто повернувшись, старик зашагал к двери. Это была явная демонстрация в адрес Бекмезяна.

Гарник понял старика.

На прощание он крепко пожал ему руку.

— Прошу извинить, отец, — проговорил он и покраснел, не зная, можно ли так обращаться к монаху. — Мы доставили вам немало хлопот.

На улице Бекмезян пожаловался:

— Не говорил ли я, что они ископаемые? Свою нацию ни в грош не ставят! Сходим теперь в наш «национальный комитет», там что-нибудь посоветуют.

Гарник молчал. Образ симпатичного, старого монаха — хранителя библиотеки, все еще стоял перед ним. С Бекмезяном спорить было невозможно. Схватить бы его за горло да прижать к стенке: «Что ты хочешь от старика — пусть хранит свои книги!.. А что касается Армении, то… на-ка, выкуси!..» И Гарник незаметно составил комбинацию из трех пальцев.

Бекмезян так спешил, как будто «национальный комитет» был охвачен пожаром.

Гарник искал хоть какой-нибудь повод для того, чтобы уклониться от этого посещения. На какого дьявола ему этот комитет? Ведь это, очевидно, местная дашнакская организация. Неужели армян тут так много, что дашнаки создали свой комитет? Впрочем, пусть их будет сколько угодно, — ему с Великановым никакой «национальный комитет» не нужен. И надо придумать какую-нибудь причину, чтобы не ходить туда.

— Что-то я себя неважно чувствую, — пожаловался Гарник.

— В самом деле? — спросил Бекмезян. — Отчего бы? Наверное, подействовало вино этих Мхитарянов?.. Это пустяки!

Они повернули на шумную, людную улицу, где сплошным потоком шли грузовые и легковые автомобили. Среди них было немало и военных машин. В некоторых сидели вооруженные солдаты. «На фронт, наверное, едут… А мы должны разыскивать какой-то «национальный комитет». Зачем?..»

— Нет, я совсем плохо себя чувствую! — неожиданно остановился Гарник.

— Уж не от голода ли, брат. Давайте зайдем в кафе. Его хозяин из наших — армянин, — пояснил Бекмезян, — я всегда тут обедаю.

Они вошли в насквозь прокуренный зал. Столы здесь были отделены деревянными перегородками. Посетители за этими перегородками играли в карты или читали газеты, или горячо спорили о чем-то.

Бекмезян повел гостей в дальний конец зала.

— Погос! — окликнул его кто-то из-за перегородки.

— О, господин Манучарян! Рад вас видеть! А я шел в «национальный комитет», чтобы повидать вас там… Хотел представить вам этих молодых людей, приехавших с родины. Познакомьтесь!..

Манучарян встал, подал всем руку, потом снова усевшись, спросил:

— Вы из Румынии?

— Почему из Румынии! — поспешил ответить за Гарника Бекмезян. — Григор, например, из Еревана.

На газете перед Манучаряном лежали очки. Словно не поверив, он посадил их на свой крупный нос и прищурил один глаз:

— Как это вы могли приехать из Армении? Ваша фамилия Великян? Я не ослышался?

— Он жил среди русских, господин Манучарян, потому и не знает родного языка.

Манучарян пристально посмотрел на Великанова и кивнул головой. Потом закрыл глаза и на минуту углубился в какие-то свои размышления.

— Да! — вдруг очнувшись, повернулся он к Бекмезяну. — Вечером мне позвонил Кайцакуни, в субботу он будет в Вене.

— Наконец-то! — обрадовался Бекмезян. — Специально по вопросу о легионе? Я уже начал составлять список. Его открывают: Григор Айдинян и Оник Великян.

Манучарян снова склонил лысую голову и снова задумался.

Бекмезян подозвал официанта, заказал завтрак.

Некоторое время продолжалось молчание. А потом начался трудный для Гарника разговор. Манучарян задавал ему вопрос за вопросом, и он должен был заново повторить все то, что уже рассказал Бекмезяну и монахам. Нервы были в страшном напряжении, — он боялся, как бы не выдать себя. Было в чем запутаться: он переменил имя и фамилию, а своего русского друга сделал «армянином».

Манучарян недоверчиво выслушал ответы Гарника. Он то щурил, то широко открывал глаза под очками.

— А что делает твой отец в Ереване? — спросил он, уставясь в переносицу Гарника.

— Отец? — Он был бухгалтер на заводе.

Манучаряну зачем-то нужно было знать подробности.

— На каком заводе?

— На машиностроительном.

— Он большевик?

— Нет. Он уже старый.

— Сколько получает?

Гарник никогда до этого не интересовался, сколько получают бухгалтеры на заводе.

— Кажется, девятьсот рублей…

Манучарян задавал вопросы вежливо, с мягкой улыбкой, которая распространялась, казалось, и на его сияющую лысину.

Принесли яичницу и по стакану кофе. Еда застревала у Гарника в горле. Но вот Манучарян перестал допрашивать его и вдруг на чисто русском языке обратился к Великанову:

— Ну-с, молодой человек, теперь о себе расскажите вы.

Великанов остолбенел. Гарник тоже растерялся. Оба не ожидали такого оборота.

— Вы, конечно, изменили фамилию? Неплохо придумали!.. Но нужно было хоть немного подучить армянский.

Манучарян язвительно засмеялся, обнажив ровный рядок искусственных зубов.

— Может быть, Великанов?.. В Петербурге я знал одного унтер-офицера с такой же фамилией. Конечно, вы убежали из лагеря и намерены присоединиться к своим?..

— Мы не бежали! — опуская вилку, заговорил Великанов. — Нас угнали в Германию на работы, и мы хотим вернуться домой…

— Все равно не доберетесь! — продолжал злорадствовать Манучарян. — Песенка большевиков спета. Ваше правительство уже сбежало из Москвы… Войска еще продолжают сопротивляться, но и они вскоре сложат оружие.

Манучарян стукнул по столу кулаком:

— Ваш Союз распался!.. Вы лучше меня знаете, почему он должен был развалиться. На собственной шкуре вы испытали все ужасы, которым подвергли коммунисты миллионы таких людей, как вы. Вот в воскресенье у нас здесь будет собрание. Было бы лучше для вас, если бы вы рассказали на этом собрании про все эти ужасы…

— Значит, мы не идем в «национальный комитет», господин Бекмезян? — спросил Гарник, пытаясь уклониться от ответа на сделанное Манучаряном предложение.

— Мы должны были пойти туда только для того, чтобы увидеть господина Манучаряна. Значит, не пойдем!.. Пей кофе, Оник. Что такое сказал тебе господин Манучарян, если ты даже кофе позабыл? Брат, я ничего не понял из того, что вы говорили!

Манучарян повторил свое предложение насчет собрания.

— О, блестящая мысль! На этом собрании мы объявим сбор средств в пользу нашего легиона.

Парни отмалчивались. Так вот в руки каких людей они попали! При других обстоятельствах они бы иначе поговорили с этими субъектами. А теперь им оставалось одно: как бы половчей выкрутиться из рук этих господ.

— Нам тут негде жить, — после долгого молчания сказал Гарник.

— У тебя они могут еще пожить? — спросил Манучарян.

— Почему же нет? Я — с удовольствием.! Вчера вечером мы долго беседовали. Э-э… но комитет все-таки должен материально поддержать их. У ребят, наверно, нет денег.

— Об этом мы позаботимся. Можно предполагать, что сбор средств для легиона пройдет удачно. Теперь нужно послать наших во все лагеря, составить списки всех находящихся там армян.

Разговор продолжался еще долго. В этом прокуренном кафе создавались грандиозные планы по созданию «национальной армии» для освобождения «страждущей отчизны».

Гарник и Великанов поневоле были вынуждены участвовать в этом деле. На них возлагалась обязанность выступить перед местными армянами, возбудить в них ненависть к коммунистам, после чего вот этим двум господам будет нетрудно произвести сбор пожертвований.

Великанов, сославшись на незнание языка, промолчал. А Гарник думал про себя: «Не выйдет, голубчики!». Но сказал так:

— Что ж, можно!..

На минуту он представил себе зал, из которого сотни глаз смотрят на него, как на изменника родины. Только от одной этой мысли у него потемнело в глазах. Может быть, выступить на этом собрании так, чтобы провалить его организаторов? Или лучше скрыться? Что делать? Как поступил бы на их месте человек более опытный, более тонкий политик?..

Вернуться в Штирию они не могли. Идти на восток? — но они даже не знают, с какого вокзала надо выехать. — Пойти пешком из города было бы безумством, — далеко они не уйдут… А может быть, все-таки пуститься на розыски Терезы?..

Второй день они в Вене и ничего не сделали, чтобы разыскать девушку. А ведь он, Гарник, все время думал о ней, оглядывался на каждую встречную девушку, — не она ли?..

5

Друзья до полудня прошатались по городу с Бекмезяном, потом вернулись в кафе, где утром встретились с Манучаряном. Едва они уселись за стол, как молодая светловолосая женщина подошла к Бекмезяну и, отозвав в сторону, начала тихо говорить ему о чем-то. Они все время оглядывались по сторонам, умолкая, когда мимо проходил официант или кто-нибудь из посетителей. Бекмезян казался озабоченным и встревоженным. Все это было очень подозрительно.

— Послушай, Ваня, — заговорил Гарник, — тебе не кажется странным, что он пристал к ним, как банный лист? Не пора ли удирать?

— Чем скорее, тем лучше, — сразу согласился Великанов. — Можно в такой круговорот угодить, не выберешься! Надо избавиться от этого типа, а там…

— Что там?

— Убираться из злополучной Вены!

Закончив разговор с женщиной, Бекмезян подошел к столу:

— Я вынужден вас оставить: безотлагательное дело! Можете меня подождать?

— Отлично! — проговорил Великанов, — мы вас подождем!..

Бекмезян ушел.

Оставшись вдвоем, парни снова завели разговор о побеге. Не могло быть и речи о выступлении на собрании местных армян! Другого выхода нет — надо уходить из Вены. Но куда?

В кафе появился новый посетитель. Он спросил что-то шепотом у армянина-официанта, и Гарник заметил, что официант кивает на них. Новый посетитель направился прямо к их столику.

— Извините! — вежливо обратился он к Гарнику. — Я хотел спросить, — не вы ли приехали с родины? Сегодня я был у Мхитарянов, от них узнал о вас… Разрешите познакомиться: Бениамин Цовикян.

Он горячо пожал руку сперва Гарника, потом Великанова и продолжал:

— Чрезвычайно счастлив, что отыскал вас! Мне сказали, что один из вас ереванец. В Ереване у меня два брата. Цовикяны, — случайно не слышали о них?

— Цовикян? — Гарник вспоминал: — со мной в школе учился Вагинак Цовикян.

— Что вы говорите! Вагинак учился вместе с вами? Да умереть мне на месте, — ведь это мой племянник. А Давида, младшего его брата, не знаете?

— Конечно, — обрадовался Гарник. — Я часто бывал у них. Отца зовут Тиграном?

Глаза Цовикяна увлажнились.

— Да, да! — Это и есть мой старший брат. Невестку Вардум тоже видели? До войны она работала в министерстве.

Гарник хорошо знал мать своего школьного товарища — тетушку Вардум. Он поинтересовался, каким образом Бениамин разлучился с родными.

— Спасались от турецкого ятагана. Но это длинная история… Вы давно из Еревана? Когда вы видели Вагинака в последний раз?

Цовикян был в необыкновенном возбуждении.

— Боже мой, как я рад этой встрече! Простите великодушно, — я даже не спросил: может быть, я вас задерживаю?..

— Мы как раз собирались уходить, побродить по городу, — сказал Гарник.

— Идемте вместе, я с удовольствием провожу вас!..

Гарник вовсе не рассчитывал на это. Им нужно было хорошо замести следы. Цовикян мог помешать. С другой стороны, это случайное знакомство заинтересовало его. Сперва ему показалось, не подослал ли этого человека Бекмезян? Но затем решил, что было бы глупостью держаться этой мысли. Цовикян был так искренно взволнован, даже не спросил, почему другой парень, приехавший с родины, все время молчит. Об этом он справился только тогда, когда все трое вышли на улицу. Объяснение, данное Гарником, его нисколько не удивило.

— Да, тяжело оказаться вдали от родины. Вы-то еще этого не знаете, вы не бродили, как мы, из страны в страну. Я своим друзьям наказал похоронить меня, как хоронят габсбургских королей.

— А как их хоронят? — полюбопытствовал Гарник.

— Вы не слышали? Сердце зарывают в церкви Августины, а кишки — в подземных пещерах, под святым Стефаном. Конечно, это только шутка… право, я хотел бы, чтобы мое сердце увезли в Ереван.

Гарник коротко перевел Великанову эти слова Цовикяна и добавил:

— Мне кажется, что этот человек нам поможет.

— Не спеши! — предостерег тот.

— Почему же до войны вы не попытались вернуться в Ереван? — спросил Гарник. — Ведь многие возвращались.

— Эта тоже длинная история. Сколько попыток я сделал! Уже начало наклевываться что-то, но — грянула война… Тут несколько дураков, вроде Бекмезяна, твердят, что скоро откроют для нас дорогу на родину. Как? Да очень просто: придем туда вслед за немецкими войсками. Но разве не ясно, что Гитлер не для нас готовит захват нашей родины? Нацистские руководители дружат с заправилами Турции. Говорят, Турция откроет фронт со стороны Закавказья. Клочок земли — и тот готовятся растоптать, превратить в пепел. Вся нация превратится в эмигрантов. Кому до нас будет дело?..

Гарник только пожал плечами:

— Еще неизвестно. Гадать рано! Война может и не дойти до Армении, господин Цовикян. Советские войска не исчерпали своих сил.

— Да, да, я тоже об этом думал. Ведь рассчитывали же нацисты на молниеносную войну, а что получилось?..

Такой поворот в разговоре не удивил Гарника и Великанова. Они помнили рассказы Оника о Хельмуте, они слышали проводника Гюста и высказывания его зятя Иозефа. Нельзя было не прийти к выводу, что фашисты имеют в своем тылу немало противников. Несомненно, Цовикян один из них. Он заговорил смелее, когда узнал, что их знакомство с Логосом Бекмезяном носит случайный характер. Цовикян охарактеризовал Бекмезяна, как отъявленного проходимца, который, промотав на картах свое состояние, решил поправить свои дела «спасением нации».

— Создали с Манучаряном какой-то комитет. Чем они занимаются? Руководить-то некем, людей нет… Все понимают, что руками нацистов мы не возвратим себе родину. Этот Манучарян, кстати, после гражданской войны в России убежал сюда. Долгое время занимался тут антисоветской пропагандой… Но куда же мы идем?

— Прогуливаемся.

— Пошли бы к нам домой! Моя жена будет рада познакомиться. Если я ей расскажу, что встретил человека, который знает моего брата, она, пожалуй, обидится, что не привел вас.

— Мне кажется, к нему можно пойти, — сказал Великанову Гарник.

— Так ведь они нас снова разыщут.

— Попросим никому не говорить, где мы…

Жена Цовикяна, фрау Анаит, в самом деле обрадовалась, услышав из уст самого Гарника, что он знает ее деверя и его сыновей. Задав множество вопросов о них, она вдруг заплакала:

— Вы ровесники с Вагинаком. Значит, и он воюет? Где-то он сейчас, бедняжка? Я уже слышала, что среди пленных есть и армяне. Давно просила Бениамина поинтересоваться: что там за люди, — может, знакомых найдем.

— Ну, а к чему эти слезы? Вот и встретили знакомого!

— Да… но Вагинак, Вагинак!.. Он такой слабенький! — фрау Анаит держала в руках фотографию мальчика. — Неужели он где-нибудь в грязных окопах, под пулями, под бомбами?..

Утирая обильные слезы, она отправилась на кухню, чтобы покормить чем-нибудь гостей. Ставя на стол яичницу из порошка и кофе, добрая женщина стала извиняться за столь скудное угощение. Но Гарнику и Великанову казалось неважным, чем их угощают. Главное, — они теперь полностью убедились в том, что находятся у хороших людей.

Узнав, что Бекмезян и Манучарян намерены устроить в воскресенье собрание армян и предлагают Гарнику и Великанову выступить там в роли изменников родины, хозяин возмутился.

— И вы не плюнули этим негодяям в рожу? Ведь они думают только об одном, как бы вытянуть у честных людей побольше денег. Глядите!.. — Цовикян протянул им ладони. — Мозоли! А ведь я доктор востоковедения!.. Что делать? Приходится заниматься и физическим трудом. А те двое… кроме карточной игры, они ничего не знают. Прохвосты! Еще берутся вершить судьбу родины! Нет, я вам советую не иметь с ними дела!..

— Да разве мы… — начал было Гарник, но вдруг осекся, и тут же решительно сознался: — Ведь мы бежали из лагеря… и хотели бы поехать туда… к своим!.. Будем очень вам благодарны, если вы как-то поможете нам.

Цовикян, не задумываясь, согласился помочь всем, что в его силах. И когда Гарник перевел этот разговор Великанову, Иван от души воскликнул:

— Наконец-то, кажется, нам повезло!

Но люди редко довольствуются достигнутым. Было счастьем для беглецов встретить такого человека, как Цовикян. Но Гарнику захотелось большего. До отъезда он решил во что бы то ни стало увидеть Терезу, — адрес ее, записанный на лоскутке бумаги, хранился у него на груди. Он доверил Цовикяну и эту свою тайну.

— Ты слышишь, Анаит? — позвал жену Цовикян. — Григор двух дней не живет в Вене, а уже завел роман с девушкой.

— Ладно, не заставляй парня краснеть! — ответила та с улыбкой.

Пришлось Гарнику рассказать, где и как он познакомился с Терезой. Пришлось сознаться и в том, что опасается появиться на глаза фрау Хильды.

— В таком случае я сам схожу разузнаю все, — сказал Цовикян.

На радостях Гарник попросил его навестить фрау Хильду в тот же день.

— Прямо сейчас и отправлюсь. Давайте адрес. О, это не так уж далеко! Вы, конечно, подождете меня? Я скоро!..

Глава пятая

1

Уже месяц фрау Хильда не получала от мужа писем. Это было странно. Эдмонд не мог так долго молчать. Он не умел молчать, он любил собеседников, любил посмеяться над людьми — иногда злорадно, но чаще добродушно.

До войны, работая в Национальном музее, он находил и там немало смешного, о чем любил рассказывать жене. И война была для него бессмысленной, глупой комедией. Но это была трагическая комедия: содержанием ее было массовое человекоубийство.

В одном письме Эдмонд писал: «…Ему больше сорока лет. Сидит и хладнокровно рассказывает, как он своей рукой расстрелял восьмерых русских пленных… Наши парни слушали его с таким же хладнокровием. Я похвалил их. Когда-нибудь все человечество будет славить нас за хладнокровие, с каким мы осваивали опыт национальных героев Германии».

«Итак, мы уничтожаем врага, — язвительно писал он в последнем письме, — уничтожаем безжалостно. Нас не остановят в этом «благородном» деле никакие преграды. Что нам какой-то Паскаль с его законом о жидкостях. Кровь течет и в мраморных статуях! Вчера наши храбрецы с полчаса дробили их пулями… Но, я надеюсь, все будет хорошо, — поумнеют же, в конце концов, люди»!..

Вдруг писем не стало. Хильду охватили мучительные сомнения.

Раньше она только отвечала на письма мужа. Теперь начала писать ему ежедневно. Каждое из писем она кончала одними и теми же словами: «Ну, мой шалунишка, когда ты прекратишь свое глупое молчание? Я уже начинаю сердиться, понимаешь?..» Она звонила всем своим знакомым, спрашивала у них совета, намеревалась даже поехать разыскивать мужа.

И вот она получила ответ. Пакет был объемистый. Вскрыв его, Хильда с ужасом нашла там все свои письма.

— «Я с болью пишу эти строки, — сообщал кто-то незнакомый. — Эдмонда, нашего жизнерадостного Эдмонда, общего любимца группы, больше с нами нет. Возле Харькова на нас напали русские партизаны. Произошла стычка, — одиннадцать наших погибло, пятеро пропали без вести. После боя мы разыскивали Эдмонда, но его не оказалось»…

Записка упала на пол. В глазах Хильды потемнело. С криком выбежала она на лестницу, постучала в первую попавшуюся дверь, бессвязно повторяя:

— Эдмонд, Эдмонд!..

Ее окружили соседки.

— Может быть, ошибка? — попробовала утешить одна из них. — Это еще надо проверить.

Хильду увели в комнату. Там на столе были разбросаны ее письма, а сверху лежала записка товарища Эдмонда. Нет, ошибки не было. Это была правда, ужасная правда. Эдмонд пропал.

Несколько дней Хильда выплакивала свое горе. Но слезами горю не поможешь. Приходилось примириться с жестокой правдой, как примирилось с ней множество женщин на земле.

В эти-то дни к ней и приехала Тереза. На вокзале она увидела подругу своей матери в трауре, с грустным и бледным лицом.

— Вы больны, тетушка Хильда?

Хильда не хотела говорить о своем несчастье тут, на людях, и только сказала:

— Да… я плохо себя чувствую.

Молодой офицер, с которым Тереза познакомилась в поезде, терпеливо ждал в стороне, когда барышня закончит разговор со своей «тетушкой». Он держал в руках небольшой чемодан Терезы.

— Дайте мне чемодан, господин Ценкер! Большое спасибо вам, теперь я и сама…

— Разрешите проводить вас, вы доставите мне большое удовольствие…

— Мы ехали вместе с господином Ценкером, тетушка Хильда.

Офицер, шагнув вперед, козырнул фрау Хильде и снова попросил разрешения проводить их до дома.

Молодой офицер был хорошо одет, — у него было красивое лицо. И представился он с такой подчеркнутой вежливостью, что фрау Хильда не могла отказать.

Впервые Тереза шла по Вене. В вагоне Ценкер всячески пытался развеселить девушку. Для Терезы была тяжелой эта первая разлука с родными. Только крайняя нужда заставила ее мать согласиться на эту поездку. Дома не было даже хлеба. Мать решила пристроить на работу даже Альфреда. Бедный Альфред, что он за работник? Она хоть старше брата на два с половиной года… Когда фрау Хильда поможет ей поступить в ресторан, первую же получку она пошлет матери.

— Барышня, о ком вы так грустите? — все спрашивал Ценкер и Тереза ответила ему:

— О младшем братишке. Ему три года. Когда он узнал, что я собираюсь в Вену, сказал: «Не езди в Вену, пусть лучше Вена приедет к нам!..»

Ценкер от души расхохотался. Даже Тереза улыбнулась, глядя на него.

Теперь он рассказывал об этом Хильде.

— Ваша племянница всю дорогу грустила, хотя ехала в Вену. Неужели человек, которого ожидает впереди такой город, имеет право печалиться?

— Печалиться? — отозвалась Хильда. — Сейчас это право дается всем!

Офицер не понял.

— Не знаю, как другие, но я всегда, когда приезжаю в Вену, как-то… веселею, что ли. Все здесь мне нравится: и театры, и парки, и памятники. Мне кажется, что в нашем городе у человека не остается времени грустить. Тут даже кладбища великолепны! Можно устроиться рядышком с Шубертом и Моцартом, а они не любили скучать.

Тереза почти не слушала болтовню Ценкера. Но фрау Хильда, болезненно морщась, оборвала его:

— Прекратите, ради бога, этот разговор! Мне плохо!..

Ценкер не обиделся. Он попросил минуточку подождать, остановил такси и предупредительно распахнул дверцу.

— Что с вами, фрау? — спросил Ценкер, когда они подъехали к дому. — Может быть, могу чем-нибудь быть вам полезен?

— Нет, спасибо! — отказалась та и, кивнув головой офицеру, вместе с Терезой поднялась по лестнице. Но только она успела открыть дверь квартиры, как не удержалась и зарыдала.

Тереза испугалась. Она не поверила бы раньше, что такая сильная, властная женщина, какой представлялась ей фрау Хильда, может так беспомощно и страстно рыдать.

— Тетушка Хильда! — готовая сама расплакаться, подбежала к ней Тереза. — О чем это вы? Что случилось?

— Я тебе скажу, Тереза… Эдмонда нет!.. Он пропал без вести…

Плечи ее затряслись от новых рыданий.

Тереза тоже расплакалась. Она не знала, как утешать взрослых — взрослые в ее семье никогда не плакали.

Уезжая сюда, она связывала надежды с фрау Хильдой. Теперь все надежды рушились.

— Ну, хватит! — наконец проговорила фрау Хильда. — Это я так.

Вытирая платком глаза, она обвила рукой тонкую талию Терезы:

— Этот твой офицерик разбередил рану. Начал хвалить кладбища, как будто больше не о чем говорить!.. Нет, Эдмонд не может умереть! Хоть бы узнать, что это за Харьков, где он пропал?..

— Ах, если бы раньше… — прорвалось у Терезы.

— Что «если бы раньше»? — насторожилась Хильда.

— Я спросила бы у Геворга и Иогана, ведь они оба оттуда… помните, у нас были два парня? Вы еще устроили их на работу к одной крестьянке.

— Что ты говоришь! Значит, они пленные.

— Да.

Фрау Хильда проводила Терезу в ванную, а сама стала медленно прохаживаться по комнате. Она вспомнила о двух безработных, которых встретила в вагоне-домике. В то время она не обратила на них внимания. Один, кажется, цыган — такие черные, густые волосы, другой светлый… Они смотрели на нее настороженно, а может быть, и враждебно, но оба выглядели довольно жалкими. Неужели такие убивают людей? Могли ли они убить такого здоровяка, как ее Эдмонд?..

— Тереза, почему они мне не сказали тогда, что они русские пленные? Я не могу простить этого твоей матери!

Тереза только что вышла из ванной. На ее лоб вопросительным знаком упала мокрая прядь волос.

— Мама? Мама не знала. Это Эрна нам сказала после.

— Не знала? Как могла она не знать, что за разбойников приютила она у себя в доме?..

Вопросительный знак на лбу Терезы качнулся.

— Они совсем не разбойники. Они у нас часто бывали. Геворк такой славный человек!..

Это было признанием. Тереза любила его, того черного, — Хильда заметила это по ее глазам.

— Глупенькая, глупенькая ты, Тереза… Да, — глупая! — повысила голос Хильда. — Ты не думаешь о том, что это они и подобные им убивают наших людей?.. Что ты так удивляешься? Ты не думала об этом? Так подумай!..

Хильда ушла на кухню, загремела там посудой. А Тереза, зажав подбородок в ладонях, «думала».

Как она мечтала о поездке в Вену! И вот — Вена. Неужели завтра или послезавтра она должна будет вернуться домой с пустыми руками, — удрученная, что ничего не сделала для семьи?

Но дела Терезы устроились по-другому.

Ее попутчик Ценкер не позабыл ее. На следующий день он явился к Хильде, чтобы справиться о здоровье. Нетрудно было догадаться об истинной причине его визита. Потом офицер стал приходить все чаще, каждый раз принося с собой шоколад или албанские апельсины.

Хильда не отвергала эти подарки. Все это было трудно достать на рынке. Тем более, щедрый офицер происходил, как выяснилось, из богатой семьи.

Завоевав симпатии Хильды, Ценкер делал все, чтобы покорить и сердце Терезы. Узнав, какую она ищет работу, он тут же предложил свои услуги:

— Я поговорю с знакомым владельцем ресторана и устрою вас у него. Заработок будет неплохой. Как вы считаете, фрау Хильда?

Предложение было заманчивым. Тереза могла там питаться и что-нибудь из еды приносить с собой. Сделка состоялась, и вскоре Тереза начала работать в одном из самых дорогих ресторанов города.

Первый раз она явилась туда с Хильдой. Переговоры с приятелем Ценкера длились недолго. Девушка была красивой, владелец ресторана даже не старался скрывать свое восхищение.

— Вы будете звездой нашего заведения! — несколько раз театрально произнес он.

Он не ошибся: с первого же дня Тереза обратила на себя внимание завсегдатаев ресторана. Посетители старались сесть за те столики, которые обслуживала новая официантка. Они заигрывали с ней, старались завести разговор, расхваливали. А неопытная девушка принимала все за чистую монету.

2

Между тем фрау Хильда продолжала собирать сведения о муже. Через Ценкера и его друзей она познакомилась с целым рядом военнослужащих. Но кто мог сказать, жив ее муж или умер? Все пожимали плечами: если среди мертвых не обнаружен его труп, — «значит, фрау, ваш супруг в плену». А что может приключиться с ним в плену — гм!..

Фрау Хильда не могла примириться с мыслью о том, что до конца войны она не получит никакого известия о судьбе мужа.

«Почему так случилось?» — спрашивала она себя и мучилась, не находя никакого ответа на этот вопрос. Она ловила себя на том, что только теперь поняла, как ужасны законы, по которым посылают людей умирать на фронтах, пропадать бесследно. И таких не десятки, не сотни, а целые миллионы!..

Ах, ведь до войны она с Эдмондом и миллионы таких же людей, как они, были вполне счастливы. Кому была нужна эта война?

Вчера Хильда получила письмо от подруги, которая чернилами, смешанными со слезами, писала, что брат ее погиб на фронте. Это снова, и самым жестоким образом, напомнило Хильде о ее собственном горе. Сев за письменный стол мужа, она хотела выразить подруге свое сочувствие, но, написав несколько строк, положила перо и стиснула виски. На чистый лист бумаги падали капли слез. Неужели то, что она напишет, может утешить приятельницу? На поле боя погиб юноша — художник. Эдмонд часто говорил о нем: «Мальчишку ждет будущее». Вот его будущее! Ничтожный кусочек металла уничтожил целый мир невоплощенных мечтаний!.. Сиротеют семьи, сиротеют народы, сиротеет вся планета… Да есть ли после этого бог?

Ответить на письмо подруги она собралась лишь на следующий день. Заклеив конверт, она уже хотела выйти и бросить его в почтовый ящик, когда в передней раздался звонок. Она открыла дверь и увидела на пороге незнакомого человека со смуглым лицом, — это был Бениамин Цовикян. Попросив извинения у хозяйки, он сказал, что хотел бы с ней поговорить.

Хильда пригласила его в гостиную. Настороженно смотрела она на гостя.

— Я, наверное, вам помешал? Вы, как вижу, собирались уходить. Наверное, на работу?

— Нет, я нигде не работаю.

— Это хорошо! Война оторвала многих женщин от дома, от семейных забот…

Фрау Хильда нетерпеливо ждала, когда гость заговорит о причине своего появления. Почему-то ей казалось, что он принес весточку об Эдмонде.

Цовикян, заметив, что разговор не клеится, откровенно объяснил, зачем он пришел.

Фрау Хильда побледнела. Она едва удержалась, чтобы не воскликнуть: «Это тот русский пленный?» Но спросила по-другому:

— Этого парня я видела в Цельтвиге. Цыган он, что ли?

— Нет, не цыган. Армянин. Вы слышали когда-нибудь об армянах?

Фрау Хильда кивнула, хотя в эту минуту для нее не имело никакого значения, к какой национальности принадлежит тот черный человек. Парень был пленным, недавним солдатом Советской Армии, который неизвестно каким чудом спасся из лагеря и теперь бродит с места на место. Раньше Хильда не проявила бы к нему никакого интереса, но, подумав о том, что ее Эдмонд тоже в плену, она, непонятно для самой себя, захотела увидеть Гарника.

— Приходите завтра, — сказала она. — Тереза будет дома.

Но, проводив Цовикяна, Хильда задумалась. Как? — она в своем доме принимает одного из тех, которые убили или захватили в плен ее Эдмонда?! Не позвать ли завтра и Ценкера? Сказать ему: «Вот, Ценкер, человек, который убьет вас, если вы отпустите его отсюда целым и невредимым».

Она почувствовала, как горят у нее щеки.

Весь следующий день она ничего не могла делать: то ложилась, то бесцельно ходила по комнате. Только под вечер немного приоделась и приготовилась к встрече гостей.

Цовикян и Гарник явились точно в срок. Гарник от волнения краснел и стеснялся прямо посмотреть в глаза хозяйке, словно, входя сюда, совершил большое преступление.

— Вот и наш молодой человек! — первым заговорил Цовикян, улыбаясь Хильде как старой знакомой.

— Пожалуйста, проходите. Тереза вот-вот должна вернуться. Садитесь!

Все сели. В первую минуту все трое чувствовали себя как бы скованными.

Хильда, казалось, хотела вспомнить что-то важное — и не могла. Наконец, со слабой улыбкой на бледном лице, она спросила:

— Вы долго здесь собираетесь пробыть, молодой человек?

— Нет, очень мало, — сразу ответил Гарник, думая удовлетворить ее этим ответом.

Улыбка пропала с лица Хильды. Она не об этом хотела спросить юношу. Не все ли равно ей, сколько пробудет этот чужестранец в их городе? Единственное, что она хотела знать — это то, что делают с людьми, которые попадают в русский плен. Но об этом Хильда не стала спрашивать сразу, боясь, что Гарник насторожится и не скажет правды. А ей требовалась только правда, как бы горька ни была она.

Цовикян, естественно, не мог знать, что происходит в душе этой женщины и все пытался оживить разговор. Он намекнул, как трудно, должно быть, сейчас Геворгу его ожидание. Это подобие шутки в другом случае, может быть, и развеселило бы Хильду, но теперь она безразлично посмотрела на молодого человека и вдруг, неожиданно для самой себя, спросила:

— Скажите, пожалуйста, у себя на родине вы видели немецких военнопленных?

— Немецких военнопленных?

Гарник с удивлением смотрел то на хозяйку, то на Цовикяна, не понимая, почему был задан ему этот вопрос.

— Нет, не видел. Но, извините…

Хильда вскинула на него глаза и резко сказала:

— Мой муж, как мне сообщили, взят в плен в районе Харькова.

— Харькова?

— На них напали партизаны. Несколько человек убили, а некоторых, вероятно, взяли в плен. Мне хотелось бы знать: что с ними сделают?

Цовикяну только сейчас стала понятна причина странного поведения хозяйки.

Да, очень многие не думали о том, что война их лишит близких, куска хлеба, земли, дома, счастья… Только после того, как непоправимое произошло, люди поняли, как все это ужасно.

— Если бы люди были умнее, — вслух высказал свой вывод Цовикян, — они не должны были допустить эту войну…

— Это зависело не от нашей воли, — тихо отозвалась Хильда.

— Именно от нашей, фрау: от моей, от вашей, от его, от воли множества других людей, подобных нам с вами. Только мы не сумели выразить свою волю.

Хильда, словно сбросив с себя оцепенение и глядя прямо в глаза Цовикяна, возразила:

— Нас и не спрашивали. Что мы представляем собой, чтобы спрашивали у нас, нужно или нет начинать войну?

Чувствуя, что его слова могут быть неверно поняты, Цовикян беспокойно повернулся всем телом и торопливо пояснил:

— Я хотел сказать, что ни один из людей не должен обладать правом выносить смертный приговор миллионам подобных себе. Эти миллионы должны сказать, что они вовсе не хотят умирать, вот что!

Разговор этот затянулся, а Терезы все не было и не было. При каждом шорохе за дверью сердце Гарника замирало.

Меняя тему разговора, хозяйка спросила, при каких обстоятельствах Гарник попал в плен.

— Вы не бойтесь! — сказала она. — Мне уже все ясно. Ведь, наверное, вы со своим товарищем пробираетесь на восток, чтобы присоединиться к вашим?

— Ничего подобного! Нас угнали на работу, и сейчас мы возвращаемся к родным.

— Кто у вас остался из родных?

Гарник сказал правду:

— Мать, отец, сестра. Был еще брат… Он погиб…

— Ваши родные не знают, что вы попали в плен?

— Нет, не знают.

В глазах фрау Хильды блеснуло сочувствие. Нет, это была уже не та женщина, которая хотела указать на Гарника Ценкеру. Она и вчера устыдилась своего побуждения, а сегодня, после этого разговора, даже не вспоминала о нем. Чем виноват этот молодой человек, который перенес на своих плечах все тяготы войны, потом был заброшен в чужие страны, где не каждый мог ему посочувствовать? Фрау Хильда на минутку представила горе матери Гарника, и сердце ее окончательно смягчилось. Сейчас у нее не было никакой злобы к этому пленному. Она даже сочувствовала Гарнику и втайне подумала, что там, в далекой загадочной России, может быть, найдется человек, который посочувствует и ее Эдмонду.

И у Гарника она уже не возбуждала прежней настороженности и антипатии.

Но почему же нет Терезы? Уже начинало темнеть, было рискованно поздно вечером выходить на улицу, — их мог остановить патруль, проверить документы.

Хозяйка тоже начала беспокоиться.

— Не знаю, почему она так запоздала. Никогда с ней не случалось. Она давно должна была быть дома.

Гости уже собрались уходить, когда за дверью послышались шаги и сдержанные женские рыдания.

Фрау Хильда вскочила и бросилась к двери. На площадке, прижавшись всем телом к стене, стояла Тереза.

— Тереза, что с тобой? — тревожно спрашивала фрау Хильда, обнимая ее и увлекая в комнату.

— Они… они… — Тереза, как слепая, смотрела вокруг невидящим взглядом. — Они… напоили меня…

— Кто — они?

Тереза уронила голову на грудь Хильды, захлебываясь слезами.

— Знакомые Ценкера, приехали с фронта… Мне велели обслуживать их в номере… А потом…

Гарник стоял бледный, ничего не понимая.

В памяти его эта девушка запечатлелась, как сказочная, непорочная красавица. А сейчас… сейчас с ее уст сорвалось: «Они напоили меня!..» Этот истерический плач, это страшное, перекосившееся лицо… Глаза, затуманенные до такой степени, что она даже не узнала его, Гарника!..

Фрау Хильда, сжав в ладонях голову девушки, хотела посмотреть ей в глаза, но голова Терезы бессильно падала на грудь, глаза были закрыты. Пытаясь привести ее в себя, фрау Хильда сказала:

— К тебе гости пришли, опомнись! Вот Геворк…

— Геворк?..

Девушка открыла глаза и, увидев Гарника, кинулась в другую комнату, но в дверях у нее подкосились ноги и, потеряв равновесие, она грохнулась на пол.

— Лучше мне умереть! Лучше умереть!.. — сквозь стоны и рыдания повторяла она.

Цовикян и Хильда, взяв девушку под руки, уложили ее на диван в соседней комнате.

Из-за прикрытой двери доносились плач и бессвязная речь Терезы.

Наконец Цовикян вышел в гостиную и мрачно сказал стоящему в оцепенении Гарнику:

— Ах, негодяи!.. Уже поздно, Гарник, пойдем отсюда. Надо идти! Тебе нельзя говорить с нею… Пошли!.

— Да… — в полном отупении согласился Гарник.

Не попрощавшись с фрау Хильдой, они вышли на улицу. Долго шагали молча. Цовикян понимал состояние Гарника и не начинал разговора. Только бормотал под нос:

— Негодяи! Подлецы! Сделали девушку несчастной. На всю жизнь несчастной! Ах, мерзавцы, будьте вы прокляты!

Когда они пришли домой, там их ждал Бекмезян. Завидев Гарника и Цовикяна, он радостно воскликнул:

— Устал ждать вас! Официант мне сказал: ушли с Цовикяном. Где это вы пропадали? Госпожа Анаит не знает, Оник тоже твердит: «Незнай, незнай!» Что же вы, друзья? — Устроились тут, а мы вас разыскиваем.

— Зачем разыскиваете? — сердито спросил Цовикян, даже не скрывая своего недовольства.

— Как это зачем? Мы же устраиваем собрание наших. Пригласительные билеты раздали.

Бекмезян вытащил из кармана красиво отпечатанный пригласительный билет, в котором было написано, что на собрании местных армян выступят приехавший из Берлина доктор Кайцуни и «бежавшие от большевистских ужасов Григор Айдинян и Оник Великян».

Прочитав все это, Гарник возвратил билет Бекмезяну:

— Мы не будем выступать на собрании. Мы сейчас уезжаем!

— Как? Куда уезжаете? — вспылил Бекмезян. — Ведь мы же договорились?.. Господин Манучарян договорился с вами?

— Билеты у нас на руках. Мы уезжаем! — твердо повторил Гарник.

На какое-то время воцарилось молчание.

Затем Бекмезян бросил на всех троих холодный взгляд, поднялся и выразительно пожал плечами:

— Ну, что ж! Доброго пути! Только лучше было сразу сказать, что вы не хотите выступать на собрании. Извините, спокойной ночи!

Бекмезян ушел.

А вскоре в дверь постучали, и когда фрау Анаит пошла открывать ее, — в ужасе отшатнулась: перед нею стояло четверо полицейских. Отстранив хозяйку, они вошли в квартиру и приказали Гарнику, Великанову и Цовикяну следовать за собой. Напрасно фрау Анаит плакала, умоляя полицейских не трогать ее мужа.

Даже сам Цовикян рассердился на нее. Уже с порога он крикнул ей:

— Помолчи, Анаит! В конце концов моя кровь не краснее их крови, — пусть забирают! И не беспокойся! Наши друзья не дадут тебе умереть с голоду. До свидания!..

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

1

Это можно было назвать чудом. Через несколько дней после выхода из лагерного карцера у Оника стало восстанавливаться зрение. Напротив него на нарах сидел украинец Шевчук.

Словно не веря себе, Оник крикнул:

— Шевчук, это ты? Ведь я вижу тебя!

Он поднялся с места, схватил Шевчука за руку, потрогал:

— Не сон ли? — Нет, это не сон, черт побери!..

Шевчук ухватился за его плечи, крепко потряс.

— Ну, а теперь? Не лучше?..

Шевчук мало зиял Оника, хотя они одно время работали вместе. Он знал, что этот парень армянин, с Кавказа, — и больше, пожалуй, ничего. Иногда они встречались на шахте, в столовой, здоровались, как знакомые, иногда перебрасывались шуткой. И, хотя их знакомство этим и ограничивалось, Шевчук отнесся очень сочувственно, когда узнал о слепоте этого веселого, жизнерадостного кавказца. Не так было бы страшно, если бы он заболел чем другим. Но слепота делает человека совсем беспомощным. Не раз Шевчук думал: «Пропал парень, совсем пропал»!.. И вот сегодня он поднялся сам и закричал: «Вижу!..» Ну, не чудо ли?

Шевчук, все еще не веря, прищурил маленькие глаза:

— Дружок! с тебя могарыч причитается!.. Да как же это получилось? А я ведь считал тебя пропащим человеком.

— Подожди, Шевчук, выйду на двор. На белый свет полюбуюсь…

Оник самостоятельно добрался к двери и выглянул.

— Вижу, вижу! Все вижу! — радостно бормотал он.

Шевчук даже обнял его:

— Ну, конечно, видишь! Отчего ты ослеп? Наверно, от угольных газов? А ты пока не выходи на работу, — не будь дурнем, понял? Ступай к врачу и возьми освобождение на несколько дней.

После завтрака Оник сразу пошел в больницу. Там, действительно, был новый доктор — пожилой, высокий, с лошадиной головой и косыми глазами. Он подошел к пациенту, вывернул веки, внимательно исследовал их и заключил:

— Ничего страшного!

На радостях Оник несколько раз повторил:

— Данке, данке! Благодарю!

Он думал завоевать расположение доктора и получить на несколько дней освобождение. Но доктор сел за стол и, подумав, изрек:

— Завтра пойдешь на работу.

Оник попытался упросить доктора: хоть на два дня, даже показал два пальца, но успеха это не имело. Приговор не подлежал обжалованию.

— Завтра на работу!

Выйдя на улицу, Оник цветисто выругал доктора и медленно направился к казарме. Да, знали бы Гарник с Великановым, что он поправится! И откуда напала эта слепота, так некстати, разлучившая его с друзьями?

Шевчук, сидя на краешке нар, что-то писал. Дело это давалось ему, как видно, нелегко — Шевчук то и дело утирал со лба пот. Оник подошел к нему.

— Не стихи ли сочиняешь?

— Стихи! — серьезным тоном ответил Шевчук, отрываясь от бумаги.

Оник сел возле него.

— Со мною служил один паренек. Тоже сочинял стихи. Сядет, бывало, и покраснеет, словно перцу наелся. Ну, ясно: сочиняет! Нет, в самом деле стихи?

— Да брось ты! — отмахнулся Шевчук. — Знакомая дивчина есть у меня, письмо пишу…

— И письма доходят? В Черткове у меня тоже есть знакомая девушка, но…

— Какое такое — «но»?.. Я уже два письма получил! Садись и пиши: «Кохана моя»…

— Нет, не стоит! Нечем мне обрадовать ее. Если посчастливится увидеть, тогда все и расскажу. Только вот, боюсь, не увидимся. Не выпустят отсюда живыми.

Шевчук, отложив в сторону свое рукописание, воззрился на Оника:

— Скажи мне: куда твои соседи пропали? Словно в воду канули. А?

— Ничего не знаю, — пожал плечами Оник.

— Конечно, браток, о таких вещах люди не обязаны кричать на весь свет. Но чисто, видать, сработали! Нет — и конец. Поди, разыскивают?

— Пусть поищут. Белый свет велик!

Шевчук углубился в свои мысли, вздохнул!

— Да… Вот и я днем и ночью думаю об этом.

Оник сказал:

— Если ноги крепкие, приятель, нечего долго думать.

— Да, — тотчас же отозвался Шевчук, — но как это сделать? Немцев я лютой ненавистью ненавижу, понимаешь? Они нас превратили в крепостных…

И Шевчук рассказал свою историю. Все было до мелочей похоже на судьбу Оника и его друзей. Он тоже бежал из плена и скрывался в одном украинском селе. Но потом явились немецкие сборщики, и Шевчук вместе с молодежью села очутился в этих краях.

Оник был очень доволен разговором. Хотя он полностью доверял этому парню, но о себе помалкивал. В этот день он закончил начавшийся разговор о побеге неопределенно:

— Да-а… надо подумать!..

За несколько дней они сдружились. Оник все больше доверялся своему новому товарищу. Шевчук же был неразлучен с Оником. Он никогда еще не встречался с таким интересным собеседником. Оник не ныл, как другие, не жаловался, обо всем говорил с юмором. Можно было подумать, что он никогда не переносил лишений, не знал черных дней. Даже о своей слепоте вспоминал с иронией.

И вот однажды, вернувшись с работы, сказал на ухо Шевчуку:

— Сегодня говорил с чехом Иво. Он согласился. Только ящика нету. Придется подождать.

— Надо кому-нибудь сунуть денег — принесут, — сразу понял Шевчук.

— Э, приятель! Принесут… Мы не на колхозном рынке. Никто не пойдет на такую сделку. Ждать придется. А не будет ящика — рискнем отправиться на открытой платформе.

Шевчук не возражал. Только бы выбраться из Германии!

Однако через несколько дней группу шахтеров, в том числе Оника и Шевчука, перевели в город Цвайбрук, Никто не знал, зачем это понадобилось. Впрочем, Оника это и не интересовало. Было ясно одно: план побега сорвался.

В Цвайбруке их разместили в старом школьном здании. Шевчук загоревал. Конечно, теперь не так-то легко сбежать. Понадобится много времени, чтобы ознакомиться с новыми условиями. В Нойен-Кирхене у них был такой надежный друг, как Иво, они были знакомы со всеми закоулками на станции. Здесь все надо было начинать заново.

Оник всячески старался поддержать в товарище веру в успех их затеи. Оба устроились вместе. Оник рассуждал:

— Цвайбрук лучше, что Нойен-Кирхен, — кажется, это курортный город. Нас с тобой привезли на курорт. Воспользуемся случаем, немножко отдохнем.

Но ему не удавалось поднять настроение товарища, Тем более, на следующий день стало известно, что их привезли сюда рыть противотанковые рвы. Шевчук окончательно помрачнел. А Оник сразу заявил:

— Не выйдет! Не буду копать. Пойду к врачу и скажу, что у меня заворот кишок. И тебе советую сказать, что у тебя расстройство. Немцы боятся этого. Ну, и отправят нас в больницу.

— Но ты же ничего не понимаешь в медицине. Они сейчас же объявят тебя симулянтом!

— Кое-что понимаю! Когда у осла что-нибудь болит, у него опускаются уши, вот что… Ладно! Давай договоримся: сегодня ты сходи поглядеть на эти самые рвы, а я побываю у доктора…

2

Надо было видеть, какие гримасы корчил Оник, прикинувшись больным. Шевчук, глядя на товарища, еле удержался, чтобы не расхохотаться.

На следующее утро Оник остался лежать на нарах. Все одевались, шли умываться, завтракать, а он лежал, подобрав под себя коленки. Угрюмый, небритый надзиратель вошел в помещение и остановился около Оника.

— Тут не дом инвалидов! Чего не встаешь?

Оник тяжело поднял на него взгляд и выкрикнул:

— Дезинтерия, дезинтерия!..

Надзиратель, собравшийся ударить парня, сразу отпрянул:

— Дурак! Иди к врачу! — проговорил он.

— Не знаю, где врач, где больница! — простонал мнимый больной.

Надзиратель вызвал какого-то немца.

— Покажи этому заразному больницу. Сейчас же одевайся и ступай!..

Человек в рабочем комбинезоне привел Оника в больницу. В узеньком коридоре свыше десятка человек дожидались очереди к врачу. Оник, поджав руками живот, сел возле них. Пока все шло так, как он наметил: ему надо было попасть в больницу, и вот он здесь. Но это было только начало.

Врач мог распорядиться, чтобы сделали анализы. А у него желудок в полном порядке, как на грех. Э, не лучше ли сказать врачу, что у него запор? Тогда болезнь труднее проверить. Ну, дадут какие-нибудь лекарства и будешь каждую минуту бегать в уборную. А в больницу могут и не положить. Нет, «дезинтерия», пожалуй, лучше всего.

Среди врачей, как он убедился на собственном опыте, бывают разные люди. Один отправит в лагерный карцер, а другой попытается вылечить. К какому-то врачу он попадет сегодня?

Оник старался в дверную щель разглядеть того, кого решил сегодня обмануть. Лицо человека говорит о его характере. Онику казалось, что если он увидит лицо врача, обмануть будет легче. Но ему удалось увидеть только широкую лысину доктора. С детства почему-то он был уверен в том, что лысые люди все хитрые. Об этом ему даже бабушка рассказывала когда-то.

Наконец очередь дошла до Оника и он вошел в кабинет. Над маленьким столом склонилась круглая голова доктора, — он, казалось, даже не собирался взглянуть на нового пациента. Чтобы удостоиться внимания врача, Оник слегка застонал. Врач поднял голову и улыбнулся:

— Ага!..

Только теперь Оник мог рассмотреть его лицо. Это был еще не старый человек с круглым лицом, с черными бровями и глазами, с круглым подбородком, на котором красовалась ямочка. У него были толстые, мясистые губы. Пронизывая нового пациента пытливым взглядом, он спросил его фамилию.

— Как вы сказали?

Оник повторил:

— Джигарян.

Доктор быстро встал из-за стола:

— Так ты армянин, братец?

Вопрос был задан по-армянски. Оник остолбенел, словно не поверив услышанному. Он никогда не предполагал, что в этой страшной стране может встретить армянина, да к тому же врача. Это было неожиданно и почти невероятно. Забыв о цели своего прихода, Оник радостно подтвердил:

— Да, армянин, конечно.

— Ты не похож на армянина. Джигарян, говоришь?., А как имя?

— Оник.

— Оник? Стало быть, Ованес. Меня тоже зовут Ованесом — Айгунян Ованес. Расскажи-ка, с каких ты краев, как попал сюда? По разговору слышу, что русский армянин?

— Да, русский. Родители мои карсские, а я…

— Да ты садись, тогда и рассказывай.

Оник оглянулся на дверь, — там, мол, очередь.

Айгунян понял:

— Сиди, брат! Пусть немножко подождут. Я ведь впервые вижу человека с родины.

Оник тоже впервые встретил одного из тех своих земляков, которые в годы первой мировой войны были рассеяны по всему свету. Конечно, он не открылся перед Айгуняном — не рассказал истории своего пленения, не говорил о приключениях, последовавших в дальнейшем. Айгунян и сам не интересовался этим. Он расспрашивал об Армении. Потом с деловым видом спросил:

— На что жалуешься? Плохо себя чувствуешь?

Оник виновато улыбнулся:

— Немножко.

Ему было неловко обманывать человека, который так тепло его принял.

— Да, война всех вас сделала больными!..

В дверь постучали. В кабинет вошел человек, по лицу которого струилась кровь. Немец, сопровождавший раненого, объяснил, что его избили рабочие.

Врач перевязал голову раненого и отпустил его.

— Я его знаю, это поляк, из предателей, доносит немцам, о чем говорят его же товарищи. Вот и получил свое!.. Так что у тебя болит?

— Определенной болезни нет, просто устал.

— Устал — отдохни! Вот тебе освобождение. — Врач написал на листке несколько слов и протянул Онику.

— Иди! Потом подумаем о твоем положении. Из Греции приехали тут шестьдесят армян. Я тебя познакомлю с ними…

Врач Айгунян был настоящей находкой для Оника. Вечером он рассказал об этом Шевчуку.

— Через него-то мы чего-нибудь добьемся.

— Ты уверен?

— Да, он тоже против немцев, понимаешь? Это я сразу увидел, когда привели избитого поляка. Хорошего человека можно понять с двух слов. Он на меня очень хорошее впечатление произвел. Он нам поможет — подожди, надо только поближе с ним познакомиться.

3

В барак, где жили Оник и Шевчук, вошел молодой человек с обросшим лицом и, оглядываясь по сторонам, зашагал в проходе. Он разыскивал кого-то. Наконец остановился и крикнул:

— Джигарян! Кто здесь Джигарян?

Оник поднялся:

— Джигарян — это я, приятель. Чего хочешь?

Вошедший просиял:

— Ты? Наши узнали, что здесь живет армянин, прибывший с родины. Просим зайти к нам в гости!

Он даже поклонился Онику.

— В гости? — удивился Оник, — так странно прозвучало это приглашение. Давно, очень давно не звали его в гости! Оказалось, что его ждут те шестьдесят армян из Греции, о которых накануне говорил доктор Айгунян.

— Тимка, — позвал он Шевчука, — ты не пойдешь со мной?

— Удобно ли?

— По армянским обычаям — вполне.

Оник пояснил молодому человеку, о чем он говорит с товарищем. И гость подошел к Шевчуку, подал руку:

— Украина? Пойдем, обрадуешь всех наших.

Повернувшись к Онику, спросил:

— По-армянски не понимает?

— Смотря по погоде! — усмехнулся Оник. — Сейчас, как я вижу, все понимает.

Отправились втроем.

Греческие армяне жили в одном из бараков соседнего лагеря. Пол в комнате был устлан рваной циновкой, в воздухе стоял смешанный запах табака, сырости, гнилой соломы. У стен сложены горой чемоданы, одежда, Онику показалось, что они вошли в приют беженцев.

Все, кто был здесь, увидев гостей, вскочили.

Седовласый с морщинистым лицом старик, приблизившись, приветствовал гостей речью:

— Добро пожаловать! Этот день мы не позабудем, дорогой господин Джигарян. Каждый из нас от души желал увидеть человека, прибывшего с родины. Сегодня мы имеем счастье вместо одного увидеть двух. Я вашего русского товарища тоже считаю за земляка, поскольку с Россией мы издревле жили одной семьей. Вы своими глазами видели нашу землю, наши горы, наше небо, поэтому от имени всех нас я должен поцеловать вас…

Старик обнял и поцеловал Оника. На глазах его показались слезы, он отвернулся и замолчал. Все сидели в задумчивом и грустном молчании. Затем старик пригласил гостей усесться на циновку. Чтобы показать пример, он первым опустился на нее, сложив ноги калачиком.

— Нет, не могу удержать слез!..

— Это от радости, господин Маркар! — крикнул от стены пожилой армянин.

Маркар вытер платком мокрые глаза.

— Не знаю. Из моря слез я вышел с сухими глазами, а сейчас…

Старику трудно было говорить. Помолчав, он продолжал свою речь:

— Вам, господин Оник, трудно будет нас понять. Под этим солнцем мы, как в песне поется, не видели солнца. Радости не видели. В прошлую войну нас, как деревья, вырвали с корнями и швырнули в водоворот. Были у нас свои насиженные гнезда, — но вот рассеялись мы по всему свету. Чужеземцы относятся к нам, как к нищим. А ведь мы никогда не были нищими, своим честным трудом могли бы прокормить всех нищих на земле. Понимаете ли вы меня, господин Оник?

Оник очень хорошо понимал седовласого Маркара. Он не знал до этого, как живут армяне, рассеянные по свету, как обращаются с ними на чужой земле. И вот он встретил их здесь. Ему было приятно сознавать, что он находится в окружении земляков. Казалось даже, что он давно знаком с этими людьми, казались знакомыми их лица, голоса, жесты… Только вот «господин Оник» резало слух.

— Да, — закончил старик, — мы с нетерпением ждем того дня, когда нам будет дана возможность вернуться на родину, жить на родной земле. И мы должны молиться богу, должны сделать все, что зависит от нас, чтобы ускорить этот день. Мечта об этом — единственная наша радость. Вы меня поняли, господин Оник?

— Я все понял! — Оник покраснел. — Только… когда вы называете меня господином, мне кажется, что вы разговариваете не со мной, а с кем-то другим… К этому я не привык!..

Послышался смех. Старый Маркар не сразу понял, почему смеются люди и спросил:

— А как же вы хотели бы?

— Надо говорить «товарищ», господин Маркар! «Товарищ Оник»! — охотно подсказали с разных сторон.

— Товарищ?.. Ну что же, будем говорить: «товарищ». Вреж, чего ты сидишь? Давайте сюда угощенье!

Молодой парень, — тот самый, которого посылали за Оником, — принес из угла несколько бумажных свертков.

— Прошу вас и вашего друга, господин… э-э… я хочу сказать — товарищ Оник… разделить нашу трапезу. Конечно, при других обстоятельствах и угощение было бы другим, а сейчас… уж не обессудьте!

Маркар развернул свертки. Там оказались хлеб, сыр, куски колбасы. Разложив угощение перед гостями, старик пригласил на циновку и всех остальных.

Оник догадывался, как готовилось это пиршество: видимо, каждый пожертвовал лучшую часть из своих запасов.

Разговор стал непринужденным. Со всех сторон посыпались вопросы гостям.

— Правда ли, что в стране Советов крестьяне, или, как их там называют, колхозники, живут впроголодь?

Оник, собиравшийся поднести ко рту кусок хлеба, весело засмеялся:

— До войны на родине я весил восемьдесят килограммов, хоть и не был поваром в каком-нибудь ресторане, а жил именно в деревне.

— Что же вы там делали?

— Ваш отец занимал какую-нибудь большую должность? — выкрикнул кто-то с дальнего конца.

— По отдельности обращайтесь к товарищу Онику, — старался навести порядок Маркар.

Оглядевшись, Оник увидел вокруг дружелюбные, ободряющие лица и снова пошутил:

— Я был тысячником, а отец сотником.

— О!

— Да что вы?..

— А что это такое?

— В колхозе в моем распоряжении было свыше тысячи баранов, а у моего отца сто коров.

— А это… ну… хватает ли вам пшеницы? Ведь ее у вас отбирают?

Оник провел рукой по горлу:

— Вот докуда хватает! Государство, конечно, покупает у крестьян часть хлеба. Как же можно без этого? Кроме крестьян, есть рабочие и служащие — им тоже нужен хлеб…

— Верно! — отозвались отовсюду голоса.

— Мы живем и трудимся друг для друга…

Оник сразу стал здесь общим любимцем, люди почувствовали, что имеют дело с человеком простого, веселого нрава. Его ясные ответы нравились всем. Слушатели хотели знать все о своей родине. Они, кажется, даже забыли, что на свете идет война, что их привезли в эти места как пленных. И когда голоса присутствующих переходили в нестройный шум, человек, сидевший около дверей, предостерегал:

— Потише, ребята! А то услышат надзиратели…

Наконец, старый Маркар коснулся руки своего соседа и предложил:

— Вираб, сыграй нам на скрипке. Вреж, а ты споешь? Пусть гости послушают.

Вираб достал скрипку и вопросительно посмотрел на окружающих.

Несколько голосов разом заказали:

— Сыграй «На берегу матери родины».

— «Дни неудач»!

— «Красную розу»!

Вираб прижал к груди скрипку, поднял смычок и закрыл глаза.

Грустный мотив сразу согнал с лиц присутствующих улыбку.

Вреж запел. Песня эта была или плач? Откуда такая скорбь? Оник не любил грустных песен, но сейчас и на него подействовал не столько голос Врежа, сколько звучавшая в нем страшная тоска всех этих людей по родной Армении, тоска, которая жила сейчас и в его сердце.

Когда песня оборвалась, он решил развлечь своих земляков и сказал:

— Ну, а теперь «Дни неудач»!

И неожиданно в бараке зазвучал его голос:

Как дни зимы, дни неудач — придут уйдут,

Всему есть свой конец, — придут-уйдут…

— Молодец, господин Оник!..

— Товарищ Оник, молодец!

— Молодец, молодец!..

Оник и раньше пел песни гусана Дживани, но сейчас он, как бы впервые поняв глубокий смысл «Дней неудач», старался подчеркнуть каждую строку:

Обман, гонения народов придут-уйдут.

Как караваны на пути, придут-уйдут…

Слова эти звучали как ободрение, как призыв к действию. Оника наградили аплодисментами.

Вдруг, в самый разгар веселья, появился доктор Ованес Айгунян.

— Вот и наш доктор пришел! Теперь товарищ Оник обязательно споет!..

— Разве Оник поет? — спросил доктор.

Все стали расхваливать голос Оника.

Оник не мог отказать доктору. Благодаря этому человеку он приобрел сразу стольких друзей! Да и сам по себе доктор Айгунян был славным человеком. С его появлением все присутствующие как-то ожили. Как же можно было не спеть для него? И он пел еще и еще.

Когда Оник и Шевчук, наконец, собрались уходить, их все стали дружно уговаривать:

— И завтра приходите! Завтра тоже!..

А врач Айгунян, прощаясь, сказал:

— Завтра зайди ко мне, я должен кой о чем с тобой потолковать.

По дороге Оник спросил у товарища:

— Ну, как?

Шевчук был очень доволен вечером, хоть и не понимал, о чем шли разговоры.

— Гостеприимные ваши армяне! Я только сегодня это узнал.

Шевчук поинтересовался, что сказал ему доктор.

— Поживем — увидим. Кажется, неплохой человек. Может быть, и сделает что-нибудь для нас.

Шевчук больше ни о чем не расспрашивал.

4

Доктор Ованес Айгунян поднялся и протянул руку.

— Пришел?

— Пришел, — беззаботно отозвался Оник.

— Вот и хорошо. Садись. У меня к тебе разговор, Наши вчера рассказали, кто ты такой. Значит, жил в селе?..

— В колхозе, доктор.

— О медицине что-нибудь знаешь?

Вопрос был неожидан, и Оник не сразу понял, в чем дело.

— Я спрашиваю, смыслишь ли хоть сколько-нибудь в медицине?

— Кое-что смекаю, доктор. Медицина служит делу лечения людей, ветеринария — животных.

— Так вот, я хочу взять тебя сюда.

Онику показалось, что над ним шутят.

— Меня? — переспросил он.

Предложение было очень странным.

— Нет, доктор! На это я не гожусь. Надо окончить высшее учебное заведение, набить голову тысячами рецептов… А я ведь не знаю даже как следует, где кишки у человека, — какой же из меня лекарь выйдет?

— Даже не знаешь, где находятся кишки? — улыбнулся Айгунян.

— Ну, знаю, в животе, а не в голове. Но завтра кто-нибудь придет и заявит: у меня воспаление двенадцатиперстной кишки. Вот и ищи эту двенадцатиперстную кишку! Нет, лечить людей дело не шуточное!..

— Я ведь не сказал тебе: иди, становись на мое место! Просто хочу взять тебя в помощники.

Это было совсем другое дело, хотя и для него также нужна была кое-какая подготовка, умение ухаживать за больными, разбираться в названиях лекарств. Оник ничего этого не знал, но решил не отвергать предложение врача. Все-таки это лучше, чем рыть противотанковые рвы.

Доктор подал ему халат.

— Надевай! Сразу приступишь к исполнению обязанностей. Я уже говорил с начальником вашего лагеря. Теперь ты находишься под моим начальством, понятно? Есть там пациенты?.. После приема обойдем палату, где лежат больные, — я объясню все, что тебе нужно делать.

Оник натянул белый халат, оглядел себя и засмеялся: доктор!..

— Чтобы все было по форме — сними кепку, — сказал Айгунян. — Ну, позови-ка, кто там есть?

Оник вышел в коридор и стал пересчитывать пациентов с таким видом, словно занимался этим давно.

Вечером он зашел в свой барак, чтобы забрать вещи и рассказать о случившемся Шевчуку. Оник отвел его в сторону и сообщил о получении медицинского звания.

— Ты же говорил, что понимаешь в медицине не больше осла.

— И сейчас не отрицаю, приятель! Но все же это гораздо лучше, чем рыть окопы. О тебе я позабочусь тоже. На свете есть такие болезни, что и профессору толком не разобраться. Этот мой земляк добрый человек. Придешь к нам, и мы тебя оттуда уже не выпустим, так и знай. Понял?

Через несколько дней Шевчук явился в больницу.

— Вот мой товарищ, доктор, — представил его Оник.

Айгунян знал по-русски несколько слов.

— Болит? Работать нет? — спросил он.

Шевчук виновато улыбнулся. Он не хотел лгать.

Исчерпав запас русских слов, доктор сделал серьезное лицо и сказал Онику:

— Головокружение у него. Несомненно, нужно принять. Только пусть не забудет: го-ло-во-кру-же-ние!

— Да, конечно, доктор! — Он не забудет!..

Он перевел Шевчуку наставление доктора, добавив от себя:

— Ну, что тебе еще нужно, Тимка? Чтобы выяснить причину твоих головокружений, не станут же вскрывать тебе череп! Конечно, и ты держись соответствующим образом… Ерунда! Земной шар побольше человеческой головы и то кружится — почему твоя голова не может закружиться?.. Пойдем, я приготовлю тебе хорошее место.

Оник повел Шевчука в палату. Больные не обратили никакого внимания на новичка. Трудно было сказать, кто они такие, из какой страны; были тут люди и с черными, и с рыжими, и с русыми волосами. Но печать мучений, лежавшая на их лицах, была одинакова для всех. На минуту Шевчуку вдруг захотелось отказаться от пребывания рядом с этими людьми, приговоренными, как ему казалось, к смерти. Но Оник так спокойно проходил мимо больных, будто он всегда работал тут, — привык к стонам, к страдающим взглядам, к спертому воздуху в палате. Койка у окна была свободна.

— Вот твоя кровать. Славное местечко, можешь любоваться видом во двор. Там иногда две старушки развешивают белье и, сидя на старых бочках из-под пива, вспоминают грехи молодости. Разве плохо? И у тебя будет время вспомнить свои юные годы, — в этом тебе никто не помешает.

Однако веселое настроение Оника не захватило Шевчука. Он не мог безразлично смотреть на лежавших вокруг несчастных людей, ему было неловко за себя. Зачем он пришел сюда? Работая на улице, он хоть Вволю дышал свежим воздухом, разговаривал со здоровыми людьми, глядел на деревья, на небо и не думал, что чья-то болезнь может передаться ему. А здесь без этих мыслей не проживешь. Вон больной у противоположной стены, все время харкает и задыхается, — наверняка у него туберкулез… Кто-то громко дышит, словно после долгого пробега… По мнению Оника, место у окна самое лучшее, а между тем сосед бредит. Да, зря он послушал Оника, согласился на это добровольное заключение.

Шевчук не мог скрыть своих тягостных мыслей от Оника. Тот даже рассердился.

— Тьфу, глупость какая! Поверь мне, тут не так уж плохо, как ты думаешь… Правда, народ пестрый. Наверное, в Вавилоне не было стольких национальностей, сколько в этой палате. Но разве дело в этом? Видишь вон того человека, который уперся голым локтем в стену? Он — француз. И, должен тебе сказать, первосортный человек. Доктор ему сказал, что я из Советского Союза, — он так обрадовался, словно свояку. Мы с ним долго разговаривали…

— Ты разве знаешь французский язык?

— Нет, конечно.

— Как же вы разговаривали?

— Э, приятель! Есть такой язык, на котором все могут объясниться друг с другом. Я говорю, к примеру, — Париж, он отвечает — Москва, я — Коммуна, он — Октябрь, я…

— Слушай, Оник, как ты мог так рисковать?

— Ну, приятель, с этим французом можно говорить обо всем! Он мне даже сказал: «Гитлер капут!». Я и тебя с ним познакомлю. О, здесь много интересных людей!.. Вон тот голландец мне рукой машет, — наверное, захотел пить…

Рассказы Оника однако не рассеяли тяжелого впечатления, которое производила палата на Шевчука. Он сел на свою кровать, решив про себя непременно уйти из больницы.

Сосед Шевчука пытался повернуться на другой бок. Это простое движение он проделывал очень медленно, крепко сжав тонкие губы и, по-видимому, преодолевая мучительную боль. Ветхое одеяло сползло.

Шевчук подошел к нему и укрыл одеялом. Их взгляды встретились, и Шевчуку показалось, что в глазах больного таилась странная улыбка.

— Спасибо, — по-русски сказал больной.

— Вы русский? — спросил Шевчук.

— Нет, я поляк, но жил в России. Нашего полку прибыло, значит! Чем болеете?

Шевчук не мог не ответить на прямо поставленный вопрос. Он сказал то, что ему предписали.

— Да, это плохо, — заговорил поляк. — У вас малокровие. Объясняется это, конечно, недостатком питания, Вы давно знаете этого фельдшера? Никак не могу понять, кто он по национальности?

— Армянин.

— Ах, армянин! Здешний врач тоже армянин — душа-человек. А фельдшера давно знаете?

— Нет, тут познакомился, — сказал Шевчук, стараясь сообразить, почему это может интересовать больного.

— Да вы ложитесь! Здесь, во всяком случае, лучше, чем в лагерях. Надзиратели не стоят над душой… И спать можно, сколько хочешь.

Но сон не особенно манил Шевчука. Теперь они снова вместе с Оником. Пора подумать, что они могут предпринять в этих новых условиях. Конечно, без предварительной разведки не двинешься с места. Оник прав: для этого нужно время. И Шевчук, целиком доверявший Онику, постепенно пришел к выводу, что ему и в самом деле нужно пока побыть в больнице.

Он лег в постель, заложил руки под голову и начал, как все другие, разглядывать потолок, славно надеясь там прочесть, что готовит ему будущее.

Пришел Оник, принес шашки:

— Вот, развлекись! Ну-ка, давай разок схватимся!

Они сыграли партию. Захотел сыграть и поляк, до того с трудом поворачивавшийся с боку на бок. Играя в шашки он, видимо, забыл о своих болях и, к удивлению Шевчука, держался, как вполне здоровый человек.

Скоро Шевчук убедился, что такая же перемени произошла и с некоторыми другими из больных. Вечером, когда прошла опасность появления немецких надзирателей, даже самые тяжелобольные начали переговариваться и шутить. Лежавшие днем без движения встали, бродили по палате, сгрудились около играющих в шашки.

Шевчуку уже трудно было разобраться, кто тут настоящий больной, а кто притворяется, как и он. А через два дня он ясно понял, что мнимых больных здесь гораздо больше, чем подлинных. Шевчук поневоле призадумался. Что же это такое? Доктор намеренно помещает здесь здоровых людей? Конечно, он не мог не знать, что большинство в этой палате — во всяком случае не тяжелобольные. Они прикидывались и то лишь тогда, когда в больнице появлялись надзиратели. Тогда все ложились на свои койки и палата наполнялась охами и вздохами.

Шевчук решил поделиться своими наблюдениями с Оником.

— Знаешь, твой земляк… того… интересный человек! Ведь тут почти все такие же больные, как и я. Что же в конце концов происходит?

Оник решительно оборвал товарища:

— Ты знай одно: у тебя го-ло-во-кру-же-ние! Остальное все идет так, как и должно быть!.. Да, кстати, доктор прописал тебе гулять. Я тебя буду сопровождать. Надеюсь, не откажешься? Это очень полезно для здоровья. Понял? Ну, и помалкивай!

Шевчук, недоумевая, посмотрел на Оника и замолчал. По правде говоря, он ничего не понял. Обычная для Оника болтовня? Но на этот раз в словах Оника он почувствовал какой-то загадочный намек. О каких прогулках он говорил? Неужели условия для побега подготовлены?..

Не сделав никаких выводов из своих размышлений, Шевчук решил еще раз поговорить с товарищем. Нет, это была не больница, а какой-то нелепый театр. Шевчука особенно удивляло, что во время обходов палаты доктор обращался со всеми, как с настоящими больными — выслушивал, прописывал лекарства, давал советы и покидал палату с видимым сознанием исполненного долга. Но Шевчук понимал, что все это делалось не всерьез.

Перейдя в больницу, Оник устроился в комнате доктора. Шевчук часто приходил сюда, и они обсуждали свои дела. Обоих заинтересовало предложение врача о «прогулках». У Оника были свои догадки. Он считал, что доктор Айгунян связан с антифашистским подпольем. Но что делает это подполье, как оно борется против врага, он не знал и не считал возможным расспрашивать об этом Айгуняна. Предстоящие «прогулки» очень занимали воображение друзей. Они понимали, что за этим кроется нечто весьма серьезное, может быть даже связанное с опасностями.

— Если они что-то делают, — говорил Оник, — почему и нам не делать? Даже неловко — мы же советские люди!

Шевчук мысленно взвешивал слова товарища, но не спешил соглашаться. По его мнению, лучше было бы добраться до одного из оккупированных районов и присоединиться к партизанам, — там они наверняка принесут больше пользы.

А Оника увлекала мысль связаться с подпольем, действующим на месте. Что такое подполье существует, он уже не сомневался. Только почему-то, поговорив однажды о «прогулке», Айгунян больше не возвращался к этому вопросу. Это удивляло и Шевчука.

И вот неожиданно их позвали в комнату доктора. За столом сидели пятеро: доктор, Вреж, француз из палаты Оника, его сосед — поляк Маргинский и пятый — какой-то грек.

На столе в стеклянной банке пенилось пиво.

Чтобы усадить Оника и Шевчука, придвинули еще кровать. Доктор наполнил стаканы пивом.

— Оник, передай своему другу, что первый стакан мы пьем за его здоровье.

Подняв стакан, Шевчук пошутил:

— Скажи, Оник, доктору, что я в его больнице начинаю заболевать ужасной болезнью — ожирением сердца.

— А ты сообщил ему, что вам предстоит выходить на прогулку? — став серьезным, спросил Айгунян.

— Сообщил, но ему не терпится.

— Спешка плохой помощник в нашем деле.

«О чем он говорит? — подумал Шевчук. — Вообще зачем они тут все собрались?»

Француз потянулся к Шевчуку со своим стаканом, чокнулся и сказал:

— Карашо!.. Москва!..

Передвигая по столу пальцы, он, должно быть, изображал поход Гитлера на Москву. По-актерски изменив лицо, он вдруг стал очень похож на фашистского фюрера. Шагавшие через стол пальцы были, конечно, победоносной немецкой армией. Но вдруг бровь француза полезла кверху, лицо перекосилось в ужасе:

— Москва?!

Француз, добравшись до ребра стола, изобразил отчаяние человека, внезапно оказавшегося на краю пропасти. Затем пальцы зашагали в обратном направлении — на другой край стола, но и там тоже повисли над бездной. Это был второй фронт, который должны были открыть союзники, как поняли все присутствующие. Все от души смеялись веселым ужимкам француза, которыми он сопровождал объяснение.

Шевчуку казалось, что все — и он сам — позабыли, что находятся в плену. До этого он не предполагал, что здесь, в глубоком тылу врага, люди могут так смело посмеяться над фашистами и над их фюрером. Притом тут были не одни советские пленные. В компании малознакомых до этого людей, Шевчук вдруг почувствовал себя как бы в тесной товарищеской среде и ему сразу стало легко и весело. Он понял, что они с Оником не одиноки теперь, что у них есть верные друзья.

Но это было еще не все. Не только для того были собраны люди на эту маленькую пирушку.

Вскоре зашел разговор о предстоящей «прогулке». Француз с помощью доктора задал вопрос: согласен ли Шевчук участвовать в ней? Но пусть он знает наперед, что «не грибы собирать пойдут». И когда Шевчук, не расспрашивая ни о чем, заявил о своем согласии, ему было предложено дать клятву. Медленно, фразу за фразой, произносил француз слова клятвы, Айгунян переводил их на армянский, а Оник — на русский. Шевчук, стоя, повторял за ним:

— Перед лицом моих товарищей, членов подпольной группы «Шесть», торжественно клянусь, что готов до последнего своего дыхания бороться против заклятого врага человечества — фашизма и беспрекословно выполнять все приказы руководства группы. И если я отступлю от этой клятвы, пусть покарает меня суровая рука товарищей»…

Повторяя простые эти слова, Шевчук смело смотрел в глаза Оника. А на него смотрели все сидевшие за столом. Шевчук пришел в себя лишь тогда, когда все поднялись и поочередно пожали ему руку. Француз потрепал его по плечу и, заглядывая в глаза, улыбнулся:

— Карашо, карашо!..

После этого все стали расходиться.

Оник сказал, когда они остались вдвоем:

— Ну, вот и все! Что же молчишь?..

— Ты тоже давал клятву?

— А как же!

— И мне ничего не сказал?

— Тогда не сказал, а сейчас говорю.

— Не думал я, что и этот француз.

— Жак — коммунист! — шепнул Оник. — Работает в здешнем подполье. Ну, иди, отдыхай! Видно, по очень серьезному делу идем. Доктор ничего не говорит мне, — значит, пока не нужно знать. Жди!..

— Понимаю!

Улегшись на свою койку, Шевчук долго не мог заснуть в эту ночь. И было о чем подумать.

5

В тот день, когда Шевчук заглянул к Онику, он сидел на своей койке и как ни в чем не бывало поглаживал мурлыкающую кошку.

— Серьезным делом занимаешься!

— А что ж, приятель, — вздохнул Оник, — я ведь недаром крестьянский сын. Любовь к животным вот где у меня сидит…

Он показал на сердце, продолжая ласкать кошку.

— Смотрю на нее и вспоминаю наш дом, наше село, ферму. Эх, погладить бы мне мою телушечку!..

— Ну, братец, я вижу, ты стал тут поэтом.

Оник опустил кошку с колен.

— Посиди. Сейчас Вреж должен ко мне прийти, потолкуем кой о чем.

Вреж появился вскоре.

Оник прикрыл дверь и вытащил из-под кровати ящик. Там лежали какие-то вещи, завернутые в бумагу.

— Мы должны взять все это с собой, — сказал он. — А ну-ка, попробуй спрятать эту штуку за пазухой.

— Какая-то железка? — Шевчук попытался разорвать бумагу. Оник остановил:

— Не рви! Ясно — не шоколад! Это все слесарные инструменты. И в руках у тебя — обыкновенный гаечный ключ.

— А я что возьму? — подошел Вреж.

— Хватит всем, приятель! Вот спрячь это. Э, заметно! Можешь подальше? Вот так, хорошо. А это тебе, Шевчук.

Вскоре ящик опустел. Все свертки были разобраны по карманам. Вещи покрупнее ушли за пазуху.

— Держись прямее. Пошли! — скомандовал Оник.

Во дворе больницы стояла черная закрытая машина. Доктор прохаживался около нее. Как только парни подошли, он открыл заднюю дверь машины и подал знак: влезайте! Там уже сидел француз Жак.

Дверь захлопнулась, и доктор сел в кабину с шофером.

Машина двинулась. Около главных ворот ее не задержали. Доктор приветственно махнул часовому рукой, и они беспрепятственно выехали.

Шевчук сказал:

— Словно в душегубке!..

— Это и есть душегубка. Если пустят газ, через пять минут никого из нас не будет в живых.

Шевчук представил себе, как мучительна смерть в этой железной коробке. Ни вопли, ни мольбы — ничто не поможет. Машина с грохотом мчит по дороге…

Дорога казалась бесконечной. Шевчук, наконец, не выдержал:

— Послушай, Оник! Тебе говорили, на какой машине мы поедем?

Уловив в этом вопросе подозрение, Оник рассердился:

— Ты же дышишь? А если почувствуешь запах газа, скажи мне!..

Больше они не разговаривали.

Наконец, мотор заглох. Айгунян открыл дверцу машины и по-армянски спросил:

— Живы? Вылезайте! Сейчас я отправлю карету назад.

Он поговорил о чем-то с шофером, после чего машина развернулась и укатила. Было видно, что они выехали за город. Неподалеку стояло какое-то больничное здание. Прямая дорога вела отсюда к лесу.

— Вы идите с Врежем, — сказал доктор. — Он знает, где нужно свернуть. Мы последуем за вами.

Вреж двинулся вперед.

Было холодно. По небу тянулись темные, тяжелые облака. На горизонте дотлевал закат.

Дорога была безлюдной. Парни шагали молча. Изредка попадались навстречу одиночные прохожие. Но никто не обратил внимания на заговорщиков. Наконец, они оказались в лесу и свернули с дороги.

Вреж остановился и подождал, пока доктор и Жак догнали их.

— Давайте вперед, ждать нельзя! — скомандовал Жак. — Он пошел первым. Вышли на тропинку, которая вилась меж лесистыми холмами.

В лесу было теплее. Ветер тянул по верхушкам деревьев. В воздухе чувствовался смешанный запах прелых листьев и сырой земли.

Деревья уже оголились, только кое-где еще желтела листва. Под ногами мягко шуршали опавшие листья. Шевчук с удовольствием вдыхал эти осенние запахи.

— Эх, если бы остаться здесь!

Оник не отозвался. В царившем кругом безмолвии чудилось что-то зловещее. На каждом шагу стерегла их опасность, надо было держаться настороже.

Вскоре они спустились в глубокую низину, по дну которой текла речка. Кругом было тихо, сумрачно.

Вреж остановился.

— Далеко еще? — спросил Оник.

— За этим холмом остановка. Подождем!

Все прислушались: где-то совсем близко послышался легкий свист. Вреж подсвистнул и сказал:

— Это наши!..

Из-за деревьев показались грек и поляк Маргинский. Они подошли, пошептались о чем-то с Врежем. Шевчук заметил в кармане у грека пистолет. — «Значит, мы все-таки вооружены!» — подумал он, и от этой мысли ему стало легче.

Состоялось короткое совещание, после чего вся группа разделилась на две части. Вреж, Оник и Шевчук остались с Жаком, остальные разошлись в разные стороны.

Обогнув склон лесистого холма, они вышли на железную дорогу.

Осторожно оглядевшись, Жак нагнулся над рельсами. Он пытался ослабить болты, соединяющие рельсы, но, видимо, это оказалось ему не под силу, — он тут же подозвал Оника.

Маргинский подсунул под рельсу лом, и вместе с Шевчуком они навалились на другой конец его. Теперь Жак с Оником уже без труда отвинтили несколько гаек. Затем француз раздвинул ломом рельсы на стыках. Когда эта работа была закончена, он приказал собрать все инструменты и отойти.

Маргинский принес мину и осторожно уложил ее на землю между тупыми концами разъединенных рельсов.

— Теперь бегом!..

Все быстро ушли, растянувшись в цепочку. Было уже совсем темно. Деревья и кусты сливались в одну сплошную стену.

Головным шел Жак. Было видно, что он хорошо знает эти места. Он шагал безостановочно, переваливая с одного холма на другой. В каком-то заросшем овраге сделали короткую остановку, чтобы спрятать инструменты и опять продолжали путь.

В город вошли поодиночке и с разных сторон. Все, конечно, очень устали.

Встретив во дворе больницы Оника, Шевчук сказал:

— Хотелось бы послушать «лесной концерт».

— Иди, отдыхай! Скоро, наверное, услышим!..

Шевчук со своей койки наблюдал за французом, — он только что появился в палате. Высыпав в стакан с водой порошок, Жак выпил, поморщился и медленно пошел на свое место.

В этот момент, казалось, дрогнуло все кругом, — один за другим последовали глухие удары.

Кому-то из больных почудилось, что город начали бомбить. Подняв головы, все беспокойно прислушивались. Француз, прижавшись лбом к оконному стеклу, долго смотрел в темноту двора.

Рано утром на следующий день Шевчук заглянул к другу.

— Ну, слышал «лесной концерт»? — первым делом спросил Оник.

— Слышал, но это были, кажется, какие-то другие взрывы.

— Уже проверено. Слетел с рельсов поезд с боеприпасами… Крушение № 1. Поглядим, что будет дальше!..

Глава вторая

1

В лагере, где жили греческие армяне, часовые уже знали Оника. И сегодня один из них, когда Оник подходил к воротам, окликнул:

— Куда?

— К армянам.

— Армян здесь нет, — равнодушно ответил часовой. — Их ночью увезли в другое место.

Шутит он, что ли? Еще вчера Оник был у них, приходил навестить заболевшего Маркара.

Часовой повторил:

— Их увезли, понимаешь?

Оник поспешил зайти к доктору, чтобы сообщить ему эту новость.

Сначала Айгунян даже не поверил Онику:

— Как случилось, что никто нам не дал знать об этом?

— Не знаю. Как я ни старался выведать у часового, ничего не мог узнать.

— Плохо дело, братец! Вчера еще они были там, никто из них и думать не думал, что их должны переместить. Пойду выясню, что произошло.

Он тотчас оделся и ушел.

Оник нетерпеливо ждал возвращения доктора. Он зашел к французу поделиться новостью. Перемещение такой большой группы армян обеспокоило Жака не меньше, чем Оника. Он склонен был связывать это происшествие с взрывом поезда. Немцы, несомненно, уже ведут расследование и постараются ухудшить режим в лагерях. До этого некоторым из пленных разрешалось по воскресеньям выходить в город. Теперь запретят эти выходы? Может быть, начнут менять и состав лагерей? Это было бы хуже всего.

Айгунян вскоре вернулся.

— Их увезли в Саарбрук. Ночью подняли всех… — сообщил он Онику.

Лицо доктора было тревожным. Поглаживая лысину, Айгунян добавил:

— Удалось узнать новый адрес наших друзей, — это недалеко отсюда.

— Недалеко, говорите? — встрепенулся Оник. — А что, если я съезжу к ним в воскресенье?

— Пожалуй, это мы устроим, — сказал доктор.

Было решено отправить Оника в Саарбрук на разведку.

В ближайшее воскресенье он собрался на городскую станцию. Надо было одеться поприличнее, но он нигде не нашел своего пальто. Выяснилось, что накануне его надел, отправляясь в город, Маргинский. В лагерь Маргинский не вернулся. Встревоженный Оник тотчас же дал знать об этом доктору. Начали строить различные предположения. Позвали Шевчука, который был соседом Маргинского по палате, — не сказал ли ему поляк, куда уходит? Шевчук пожал плечами. Он заметил, что Маргинский был мрачен и сосредоточен и только спросил перед уходом: «Похож я на немца?» Неужели он задумал бежать? Но почему он ничего не сказал об этом товарищам? А может быть, в городе его арестовали?..

Случай был неожиданный и загадочный.

— Надо подождать, — решил доктор. — Вероятнее всего, с ним приключилась какая-нибудь беда.

Француз молча и напряженно размышлял. Исчезновение Маргинского могло поставить под удар всю группу. Но как узнать, что с ним случилось? Оник спросил, как теперь ему поступить: поехать к армянам или совсем отказаться от встречи?

— Надо ехать! — сказал доктор.

— Да, но пальто…

— Наденешь мое.

Оник надел пальто доктора. Оно было чуть широковато в плечах, но Оник выглядел в нем вполне добропорядочным немцем.

Всю дорогу Оника не оставляла мысль о Маргинском. Тревожили дурные предчувствия. Что это за человек?

За окном поезда проплывали села с прямыми улицами, красивыми, крытыми красной черепицей домами с большими окнами, уютными палисадниками, просторными дворами. Все было чужое, ничто не напоминало родное село. Взять хотя бы расстояния, разделяющие эти дома. Если в доме свадьба, даже соседи, наверное, не знают. А вот когда свадьба бывала в их селе, — едва начинала играть зурна и бить тамбурин, — все спешили на праздник, все радовались… Нет, предложите ему остаться здесь, ни за что не остался бы, хоть озолотите с ног до головы!

Так Оник добрался, наконец, до Саарбрука.

Незнакомый город, чужие люди. Выйдя из вокзала, он не знал, в какую сторону направить шаги. Попробовал протянуть бумажку с адресом первому встречному.

— Не знаю! — отвернулся тот, едва глянув на бумажку. — Не знаю, я там не был!..

— Дурак! — выругался про себя Оник. — Я не спрашиваю у тебя, был ли ты там, ты мне скажи только, где эта улица.

После первой неудачной попытки он стал отыскивать взглядом такого прохожего, который толком ответил бы ему. В конце концов он остановил пожилую женщину с кожаной сумкой в руках:

— Извините, не скажете мне, как пройти по этому адресу?

Женщина остановилась и, быстро моргая глазами, уставилась в бумажку.

— Вам тюрьма нужна?..

— Я вас не понимаю.

— Я вас спрашиваю, вы тюрьму ищите?

— Не понимаю!..

Женщина подозвала проходившего мимо франтоватого молодого человека и сердито сказала:

— Спросите, что он хочет? И объясните ему.

Адрес перешел в руки молодого франта. Молодой человек разглядывал бумажку с большим вниманием.

— Это здание тюрьмы. Пойдете по этой улице, свернете направо, потом еще раз направо. Там четырехэтажное здание, выкрашенное в желтый цвет…

— Спасибо! — машинально поблагодарил Оник, окончательно сбитый с толку. Почему их увезли в тюрьму? Очень странно!..

Во всяком случае, надо хоть издали взглянуть, что это за тюрьма, чтобы по возвращении сказать об этом доктору. Оник решительно зашагал в направлении, указанном молодым франтом. Но куда поворачивать? Он свернул налево и довольно долго шел, выискивая четырехэтажное здание, выкрашенное в желтый цвет. Так и не найдя тюрьмы, он решил еще раз проверить адрес у какого-то старика. Судя по внешности, старик был, несомненно, одним из старых жителей города и должен был дать верную справку. Старик оказался глухим. Взяв бумажку из рук Оника, он дрожащей рукой полез в карман за очками. Обшарил один карман, потом другой, третий… После этого Оник должен был ждать, пока старик извлечет очки из футляра и вооружит ими водянистые навыкате глаза.

И вдруг Оник услышал за своей спиной радостные голоса:

— Оник?!.. Брат Оник, каким это ветром тебя сюда занесло?

Двое армян из пропавшей группы — Арутюн и Карпис — схватили его за руки.

— Что тут делаешь? Когда приехал?

А старик, не обращая внимания на появление новых людей, начал разъяснять:

— Вы, молодой человек…

— Благодарю вас! — поспешно сказал Оник. — Я уже нашел их!

— Вы должны, молодой человек, пойти по этой улице, затем свернуть, — оттуда тюрьму уже видно…

Старик двинулся своей дорогой.

— Как хорошо, что я встретил вас! Кого ни спрошу — все говорят, что вы в тюрьме.

— Мы не в тюрьме, но рядом с тюрьмой. Устроили нас в одном дворе, чтобы удобней было при случае посадить. А ты зачем приехал?

Оник объяснил и тут же справился о Маркаре, о Вреже.

Карпис невесело сказал:

— Кажется, похороним тут нашего старика. Видно, Маркар доживает свои последние часы. Идем в аптеку за лекарством — у бедняги сердце совсем отказывает.

Все вместе зашли в аптеку, взяли камфору и вернулись в помещение, где были устроены армяне. Здесь было еще хуже, чем в лагере. Сырая, низкая комната с соломой на полу, с темными окнами под потолком.

Старый Маркар, негласный, но всеми признанный руководитель этой группы скитающихся на чужбине армян, умирал. Он лежал в глубине комнаты у стены. Возле него сидели на корточках Вираб и Вреж. Глаза больного были закрыты, резко обозначились скулы. Когда Оник вошел, все присутствующие поздоровались с ним так, как здороваются с гостями в доме, где лежит покойник. Никто не нарушил скорбной тишины.

Только Вираб вскочил и крепко пожал ему руку.

— Маркар! — нагнувшись над умирающим, проговорил он. — Оник пришел, наш Оник!..

Больной стонал, не открывая глаз.

Оник сел. Нетрудно было понять, что человек, действительно, доживает последние часы.

Долго беседовали шепотом сидевшие около друзья. Вдруг Маркар открыл глаза. Как внезапно проснувшийся человек, он оглядывался вокруг себя.

— Оник пришел к нам, Маркар! — сказал Вреж. — Ты видишь его, Маркар?

— Да!.. — с трудом произнес Маркар. — Это хорошо. Вираб, подними-ка мне повыше голову…

Вираб свернул свое пальто и подложил под голову старику. Чувствовалось, что ему не хватает дыхания.

— Расстегни ворот, Вираб! — Говорю, открой мне грудь!..

Просьбу послушно выполнили.

— Там на груди у меня медальон… Снимите его с моей шеи!..

Дрожащими пальцами Вираб снял с его шеи тонкую цепочку.

Маркар сказал едва слышно:

— Да, это самое.

Вираб вытирал катившиеся по щекам слезы. Он плакал, понимая, что Маркар говорит свое последнее слово, — земле и людям, которые ходят по земле.

В большой комнате стояло мертвое молчание. Затаив дыхание, люди слушали последние слова умирающего.

Кто-то подставил тарелку. Вреж кончиком ножа раскрыл медальон и на тарелку высыпалась щепотка сухой земли.

— Это земля с могилы моей матери. Земля родины!.. Я всю жизнь носил ее на груди… Самый молодой среди вас — Вреж. Потому эту горсточку родной земли я завещаю ему. Вреж, где ты? Носи ее у своего сердца… И я прошу вас… да… прошу… не забывайте нашей родины! Соберите своих детишек, сушей или морем… уезжайте… уходите туда… Пусть не погаснет очаг Армении!..

Он едва слышно произнес последние слова. Голова бессильно склонилась.

— Умер!.. — тихо сказал Вираб, нарушив царившую тишину.

Тишина прорвалась рыданиями. Плакали все. Вместе с другими плакал и Оник.

Ему вспомнились стихи поэта:

Горсть пепла из твоего очага, родимый дом,

Горсть пепла — кто мне пришлет?

Пепел воспоминаний жгучих,

Горсть пепла… чтоб в сердце похоронить!..

Кто-то из парней пошел к начальнику тюрьмы за разрешением похоронить Маркара. Прошло много времени, пока он вернулся.

— Сказал: — может, вам музыка потребуется? Идите, говорит, я скажу, чтобы забрали труп.

Уже было поздно, когда на улице остановилась грузовая машина. Один из надзирателей распорядился вынести труп и положить в кузов. Только двое получили разрешение проводить умершего до могилы.

Машина ушла, оставив у ворот толпу опечаленных земляков Маркара.

Оник попрощался со всеми и поспешил на вокзал…

Вернувшись в лагерь, он в первую очередь вспомнил о Маргинском и решил выяснить, не появился ли он.

Оник направился прямо в палату. Маргинского не было. Не оказалось на своих местах Шевчука и Жака.

Оник почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

«Что случилось? Неужели Маргинский всех выдал? Неужели всех арестовали?»

Растолкал одного из спящих.

— Что надо? — ошалело вскочил больной.

— Тихо! Это я, фельдшер. Где Шевчук? — шепотом спросил Оник.

— Откуда я знаю? Здесь была проверка, этого парня не нашли…

Не успел Оник обернуться, как лучик карманного фонаря метнулся по палате, отыскал его и ударил прямо в лицо, заставив зажмуриться. Невидимая рука крепко стиснула локоть:

— Выходи!

— Куда?

— Там узнаешь! — сказал голос.

В дверях его схватили и бесшумно скрутили руки за спину. Оник понял, что арестован, что он попал в засаду.

3

Комната в полиции. За столом восседает офицер. Голова на длинной шее, оттопыренные большие уши. Сзади него висит портрет Гитлера.

Оник сидит перед столом. Если прямо смотреть на следователя, кажется, он похож на Гитлера. Только Гитлер был суетлив и истеричен, а этот выглядит крайне медлительным. Он часто зевает, обнажая стальные зубы, и почти не двигается.

Оник ждал допроса с биением сердца. Он не знал, за что его арестовали, не знал, где его товарищи. Обо всем этом он рассчитывал узнать здесь. Для этого надо было хитрить и во всяком случае показать разговорчивость. Поэтому он с самым бодрым видом обратился к следователю с приветствием:

— Здравия желаю, господин офицер!..

— Да! — последовал ответ, предназначавшийся то ли Онику, то ли сопровождавшему его полицейскому.

Ему предложили сесть. Начало неплохое!..

— О, спасибо! Я сегодня столько ходил, господин офицер, что в самом деле устал. В незнакомом городе трудно нашему брату. Я ведь из деревни…

— Да!

— Я ездил в Саарбрук. Армяне, которых увезли отсюда, были моими приятелями. Один заболел… и сегодня умер. Очень был хороший человек, господин офицер! Сидя умер… Вот так же, как мы с вами, — разговаривал, и вдруг умер.

— Да…

Офицер зевнул и посмотрел на Оника рыбьими глазами.

Зазвонил телефон. Офицер взял трубку.

— Да!.. Да!..

Оник посмотрел на его кулак и подумал: «Не вздумал бы пустить в ход! Это же не кулак, а десятикилограммовая гиря!..»

Разговаривал офицер недолго. Это наверное был случайный звонок, потому что, повесив трубку и распрямив плечи, он сел поудобнее в своем кресле. До телефонного звонка офицер ничего не записывал. Теперь он вытащил бумагу, положил на стол и снова сонно уставился на Оника.

— Да!

Сейчас уже трудно было понять, что лучше: продолжать болтать или ожидать какого-нибудь вопроса.

— Умирал этот человек, и я принес ему лекарство…

— Фамилия! — вдруг гаркнул следователь.

— Его фамилия?

— Твоя фамилия!

— Ах, моя? Моя — Джигарян. В лагере известна моя фамилия, господин офицер. Когда нас привезли туда, наши фамилии записали…

— Имя?

— Имя? Оник. Это тоже записали. В лагере про нас все записывают. Заботятся!..

Оник так произнес последнее слово, что следователь более внимательно посмотрел на арестованного. В углах его большого рта мелькнула улыбка. Для Оника это была немалая победа. Он понял, что его наивность принята за чистую монету. К нему вернулось вдохновение.

— Когда к нам привозят больного, доктор сразу записывает имя. Ведь завтра, возможно, человек умрет и если нет имени… гм!.. как же узнают, кто умер?

Следователь не мешал ему говорить. Но, записав нужные ему сведения, вдруг изменившимся голосом спросил:

— А теперь скажи, по чьему поручению ты был в Саарбруке?

Ага! Причина ареста начинает выясняться. Его обвиняют в том, что он поехал в Саарбрук по чьему-то поручению. Неужели взяли всех — доктора, Жака, Шевчука? Дело осложнялось. Чтобы выгадать время, Оник притворился, что не понял заданного ему вопроса.

— Да я сам ездил, господин офицер. По воскресеньям мне разрешено выходить в город. Я привык, ваш город нравится мне… Когда здесь были армяне, мы гуляли вместе. Теперь их перевели, я остался один. Было скучно, вот я и решил навестить их. Только пришел — а господин Маркар и умер!..

— Слышал уже, что умер! — нахмурился следователь. — Это меня не интересует! Кто тебя посылал туда?

— Меня? Кто же меня мог посылать, господин офицер? Утром я встал и хоть было воскресенье, поработал немного. Ну, больные… одному требуется лекарство, другому что-то надо перевязать… Следовательно, я вышел уже после десяти. По Саарбруку, признаться, бродил долго, пока не отыскал своих приятелей. У нас, армян, господин офицер, есть обычай — ходить по воскресеньям в гости друг к другу…

Оник все время улыбался, чтобы выказать беспечность. Окна в комнате были закрыты плотной синей бумагой, воздух был тяжелый.

Допрос длился недолго. Записав ответы, офицер вызвал полицейского:

— Уведите!

Еще не зная, куда его ведут, Оник поднялся и с невинной улыбкой на лице повернулся к следователю:

— Данке шон! Доброй ночи, господин офицер!..

В комнате вдруг раздался веселый хохот: расхохотался офицер.

Оника отвели в подвал и закрыли в вонючей камере. Полицейский, запиравший дверь, усмехнулся:

— Данке шон!..

Оник был доволен уж тем, что избежал побоев. Что его будут пытать, он не сомневался. Но хорошо, что не начали сегодня, очень уж он устал. Снова он должен был ломать голову над тем, что произошло, и как ему держаться на допросах. Идя к следователю, он склонен был думать, что выдал их Маргинский. Но допрос не подтвердил тягостного подозрения. В противном случае его бы спросили, не слышал ли он о крушении на железной дороге. «А может быть, они испытывают меня? Нет, им не для чего это делать. Если бы они знали о моем участии в диверсии, немедленно превратили бы в отбивную». Так и не найдя ответа на свои вопросы, он забылся в мучительной дремоте.

Утром Оника перевели в городскую тюрьму. Об этом он узнал только выйдя из закрытой машины. К нему подошел тюремный надзиратель. Оник кивнул ему с благодушной улыбкой:

— Доброе утро. Это тюрьма?

— Нет, отель!

— Данке шон!..

Странным было поведение нового арестанта. Пожилой тюремщик многих людей перевидал здесь. Но никто из входящих сюда не был столь беззаботен, как этот молодой парень. Немец не мог не пошутить!

— Нравится вам наш отель?

— Я здесь не бывал, еще не знаю.

Поднявшись на второй этаж, прошли по узкому коридору, по обеим сторонам которого тянулись закрытые двери с номерами. Вот 127, 128, 129… У 133 номера остановились. Подошел позванивая ключами дежурный. Смерив взглядом Оника с головы до ног, он открыл дверь и лениво сказал новому заключенному!

— Входи!

В верхней части двери было окошко, огражденное решеткой. Оник сразу же устремился к нему. Прижавшись к решетке, он увидел лишь серую стену напротив. Камера была тесной. В ней стояли только деревянный топчан да параша в углу.

Одиночество сильно удручало. Когда имеешь рядом товарища, время идет незаметно. Надо полагать, что и все другие клетушки заняты. Ни в одной стране мира нет сейчас стольких заключенных, как в Германии. Если каждому из них предоставить отдельную камеру… Почему же его поместили в одиночке? Так делают только с опасными преступниками. Неужели они всерьез думают, что он занимался шпионажем?..

Так прошел день.

Вечером в дверях звякнул ключ. Оник вскочил. На пороге стоял уже знакомый ему надзиратель. Оник услышал: «Раздевайся»!

— Извините, — зачем?

— Я сказал: раздеться! Одежду, всю одежду снять!

Странно! Бить будут, что ли? В карманах Оника было несколько фотографий, маленький блокнот. Он хотел взять их. Тюремщик рассердился:

— Пусть все останется на месте!

Надзиратель унес одежду и все мелкие вещи, оставив Оника в одном белье. Немного погодя он бросил в камеру полосатую пижаму и ветхое одеяло.

Одевая пижаму, Оник проговорил свое неизменное:

— Данке шон.

Тюремщик пробормотал что-то себе под нос. Оник воспользовался этим:

— Скажите, пожалуйста, господин начальник, вы не знаете, за что меня арестовали?

— Это ты должен знать лучше.

— Я ничего не знаю.

Тюремщик оборвал:

— Ну и сиди, пока не скажут.

Прошла еще ночь. Утром надзиратель принес два литра воды и кусок хлеба величиною с детский кулачок. Воду он принес в двух стеклянных кружках. В одной из них вода была подкрашена. Оник спросил:

— Это что, господин начальник?

Тот, кого он именовал начальником, уже вышел. Услышав вопрос, он посмотрел в щель:

— Шампанское! Тут раствор марганца, для умывания… Понятно?

— Да, спасибо.

Дверь захлопнулась.

4

Потянулась вереница бесконечно длинных, мучительных дней. Тишина сводила с ума. Оник попытался говорить вслух с самим собой — и испугался собственного голоса. Припомнилась какая-то книжка, прочитанная еще в детстве. Ее герои, профессиональные революционеры, связывались друг с другом в тюрьме, пользуясь азбукой Морзе.

Оник пожалел, что не знает этой азбуки. Ведь рядом наверняка есть люди. Оник постучал костяшками пальцев в одну стенку камеры, потом в другую, — никто не отзывался.

Где-то сейчас Жак, — может быть здесь, в одной из соседних камер, и тоже ожидает своей участи? Если арестовали и доктора, никто теперь не сможет помочь Онику, никто о нем не вспомнит. Завтра или послезавтра вытащат его, поведут куда-нибудь, где удобнее и проще умертвить. Велико дело, подумаешь! Кого им бояться, чего стесняться?

Оник уже старался примириться с мыслью о том, что его дни сочтены. Но, тем не менее, всякий раз, когда открывалась дверь камеры, он вздрагивал, — вот и все кончено, сейчас ему скажут: «Шагай!»

Однажды он услышал за дверью камеры разговор. Кто-то вслух прочел его имя на висевшей снаружи дощечке и что-то спросил у тюремщика. Оник подошел к двери, но голоса уже стихли. А через некоторое время появился на пороге тюремщик и кратко сказал:

— Пойдем!

Ноги Оника приросли к полу. Глядя в глаза этого человека, он старался прочесть в них свой приговор.

— Давай, давай, шевелись! — прикрикнул тот.

— На прогулку? — спросил Оник.

Ответа не последовало. Вскинув голову, он вышел из камеры.

Спустились на первый этаж и вошли в комнату, где за письменным столом сидел молодой офицер с черной шевелюрой непокорных волос. Онику показалось, что во взгляде его глаз таилось что-то плутовское. Свежевыбритое лицо офицера было напудрено и от этого казалось бледным. Оник затруднился бы определить его национальность. Во всяком случае он не встречал немцев с подобной внешностью. Впрочем, стоило ли ломать над этим голову? Очевидно, его ожидает допрос, нужно приготовиться.

Тюремщик вышел.

— Джигарян? — спросил офицер.

— Да, Джигарян.

Губы офицера едва заметно дрогнули:

— Значит, армянин?

Оник был поражен. Опешив, он смотрел на врага, обратившегося к нему по-армянски.

— Садись!..

— Я?.. Э-э… Мне не верится!.. Вы тоже армянин?..

— Армяне живут повсюду.

— Познакомимся: меня зовут Манук.

— Манук? Это настоящее армянское имя!

— Я сам — настоящий армянин… Ты из каких мест?

— С Кавказа.

— Знаю, что с Кавказа, да ведь Кавказ велик.

— Я из Армении…

— А, с родины! Ну, расскажи, что там и как? Как живут наши соотечественники?..

Оник опустил глаза. «Черт знает что! Пытает, наверное, заключенных на допросах, а тоже называет себя «соотечественником!».

— Сейчас война, господин Манук! — сказал он. — Молодежь вся на фронте. Дома остались старики, женщины, дети. Они должны пахать, сеять, жать, молотить. Конечно, им трудновато приходится…

— А как было до войны?

— До войны? До войны ничего…

— Что значит «ничего»? Со мной ты можешь быть откровенным. Говорят, до войны у вас хлеба не было?..

Оник прямо взглянул в глаза Манука, чтобы понять — не провоцирует ли он его? Потом медленно произнес:

— А как же мы выросли бы без хлеба, господин Манук? Вы, видно, не пробовали нашего, родного хлеба?

— Не все ли равно? Хлеб повсюду один!

— Э, нет!.. Хлеб родины имеет свой особый запах, особый вкус! Как же «все равно»!..

Оник про себя не переставал обдумывать, чего добивается от него Манук. Постой! Да ведь его арестовали за беседы, которые он вел с греческими армянами! А Манук задает ему те же нелепые вопросы, что и они в свое время. Чтобы не оказаться пойманным во лжи, он с наигранным простодушием повторил здесь все, о чем рассказывал греческим армянам. Манук слушал его рассказы с полным вниманием:

— Так, так. Ну, дальше!..

Тот интерес, с каким он слушал, давал Онику надежду на более благополучный исход дела. Манук, кажется, начинает понимать, что немцы вынесли приговор, основываясь на ложных обвинениях. Потому в дальнейшем он стремился сделать свои показания еще более убедительными. Манук слушал. Вдруг, сменив тему разговора, он спросил:

— А для чего ты ходил к армянам?

Это не смутило Оника.

— А как бы вы поступили на моем месте, господин Манук? Чужая сторона — ни родных, Ни знакомых. Эти люди принимали меня как брата, как сына, делились со мной последним куском.

Манук взглянул на ручные часы и встал.

— Я должен идти. Завтра тебя освободят.

Легко оказать — иди! У Оника кружилась голова, он напрягал все свои силы, чтобы не упасть. Ему казалось, что если он упадет, его тут же прикончат. Он стоял, держась за стену.

— Что с тобой?

— Наверное, от плохого воздуха в камере — голова кружится…

— Ничего, потерпи до завтра!

Манук вызвал тюремщика и приказал увести пленного в камеру.

С трудом дождался Оник следующего дня. Странно: его не только не освобождают, но даже и не кормят. Оник терпел до полудня, потом постучал в дверь.

Тюремщик ухмыльнулся:

— Подожди, схожу в канцелярию.

Оник был в полном недоумении. Он невольно вспоминал весь свой разговор с Мануком. Неужели этот допрос был всего лишь мошеннической уловкой, устроенной для того, чтобы он подтвердил состряпанное против него обвинение? Что, если этот господин продался фашистам? Может, не следовало быть правдивым с предателем? Но вот в дверях снова загремел замок. Надзиратель подал Онику его одежду и остальные вещи.

— Одевайся и за мной!

Оник торопливо переоделся, все еще не веря, что его в самом деле освобождают. В тюремной канцелярии навстречу ему вышел Манук и улыбаясь спросил:

— Как себя чувствуешь? Ночью, конечно, не спал? Ну, ничего. Сейчас отведу тебя в надежное место, — там отдохнешь.

За воротами тюрьмы Манук остановился.

— Конечно, не надеялся, что я освобожу тебя? Известно ли тебе, что ты приговорен к расстрелу за шпионаж? Но на твое счастье — начальник вызван в Берлин. Воспользовавшись этим, я вчера уничтожил все твое дело. Значит, у нас такого заключенного никогда не было… Понял?

— Понял, господин Манук, большое спасибо! Но как вы решились на это?

— Э, не в первый раз такое проделываю! Меня привезли сюда из Парижа в качестве армянского переводчика, потом назначили секретарем тюремной канцелярии. Но разве можно допустить, чтобы пропадали честные люди? Троих тут считают расстрелянными, а они гуляют себе по Парижу…

Усмехнувшись, Манук понизил голос:

— Но об этом не следует болтать!

— Можете положиться на меня, господин Манук!..

— Да какой я господин, зови меня по имени!

Оник все еще не мог отрешиться от некоторых подозрений. Но нельзя было не верить фактам: вот он вышел из тюрьмы, идет по городу и рядом шагает Манук.

— Я познакомлю тебя, — говорит он, — с одним очень почтенным человеком. У него тебе будет хорошо.

Они шли и беседовали о том, о сем. Оник даже не спросил, что это за человек, у которого ему будет хорошо. Странно, но они идут к тому самому лагерю, где его арестовали. Было бы благоразумнее вовсе не показываться здесь. Сейчас его увидят, начнут удивляться, а станет известно полиции — снова схватят.

Оник поделился с Мануком своими опасениями.

— Ерунда! — сказал тот. — Не думай об этом! Увидев тебя на свободе, все решат, что, значит, так и надо.

Манук повернул к больнице. Уж не к Айгуняну ли? Так и есть! Манук, остановившись под окном, кричит по-армянски:

— Доктор, открой! К тебе из Армении гость!..

В окне показывается Айгунян. Он удивленно смотрит и исчезает. А затем появляется внизу, и Оник попадает в его объятья.

— Дружок, ты ли?

Манук изумленно смотрел на них:

— Оказывается, вы старые друзья? А я и не догадывался.

— Извини, брат, — повернулся к нему Айгунян, — мы еще недостаточно знали тебя. Большую радость ты мне доставил! А ну-ка, Оник, дай как следует посмотреть на тебя… Кожа да кости!..

Он заметил, что на глазах Оника навернулись слезы. Расчувствовался и сам Айгунян.

— Да что с вами? — спросил Манук. — Оник, брось плакать, вот карточки — принеси нам колбасы и пива, — устроим пирушку.

Оник поспешно вышел.

Манук улегся на кровати Айгуняна, зевнул.

— Чуть не пропал парень. Я случайно узнал, что он в нашей тюрьме. Смертником был. Но, видно, под счастливой звездой родился!..

Манук продолжал рассказывать доктору о своих делах, когда вернулся Оник.

Стол доктора принял праздничный вид. Уселись. Доктор поднял стакан с пенистым пивом, провозгласил тост за Манука:

— За твое здоровье: ты принес нам радость сегодня.

— За Оника! — сказал Манук. Не будь его, я бы не чувствовал себя сегодня таким счастливым. Пусть Оник знает, что хоть мы и выросли на чужбине, родина для нас — самое священное из всего, что мы имеем. Выпьем за Армению!

Манук вскоре попрощался и ушел.

— Ну, а теперь, дружок, рассказывай, — обратился Айгунян, — за что тебя арестовали? При Мануке я не хотел об этом говорить. А ты знаешь, что сбежал Шевчук? Мы были уверены, что Маргинский нас выдал. Я тут же перевел Жака в другое место… Ты не можешь себе представить, в какую панику мы ударились после твоего ареста. Только тогда немного успокоились, когда узнали, что тебя взяли за эту поездку.

— Меня обвинили в шпионаже. Каждый день я ждал всего, что угодно. Но вдруг привели к этому Мануку… Кстати, откуда ты его знаешь?

— Я сам вижу его только третий раз. Случайно познакомились в кафе.

— Всего третий раз?.. А он назвал тебя очень почтенным человеком. Уверял, что кой-кого спас от смерти. Хвастается, может? Или лжет? А вдруг, доктор, мое освобождение — гестаповская уловка? Решили проверить, знаем ли мы друг друга? Ох, надо быть осторожным!..

Айгунян был с ним согласен.

5

В маленькой лагерной больнице Онику хватало работы. Были тут и по-настоящему больные, требовавшие постоянного ухода. Оник работал не покладая рук. С утра до вечера его можно было видеть то в кабинете врача, то в палате, то на кухне, откуда он приносил еду для тяжелобольных. Больные называли его братом. Даже иностранцы, с которыми приходилось объясняться с помощью знаков, полюбили его. Появление веселого Оника радовало всех.

Но даже будучи занят всякими заботами, Оник все время жил в тревоге. Что будет завтра с ним? Обнаружится проделка Манука — его возьмут снова. Да, было глупостью с его стороны не последовать примеру Маргинского и Шевчука, Если бы он бежал в тот же день, у него не было бы этого постоянного страха. Шевчука и Маргинского все пленные превозносят теперь как героев. И они, конечно, герои! Соединившись со своими, они будут драться против врага, со славой вернутся домой. А он? Что будет делать он? Кто поверит ему, что он не спасал свою шкуру, оставаясь в этой больнице? Ведь бежать можно. Он без всяких затруднений съездил в Саарбрук и обратно. Значит, можно и в противоположном направлении двинуться без особых помех. Да, надо поговорить об этом с доктором и решаться.

Однажды, когда Оник готовил лекарства для больных, неожиданно пожаловали гости. Первым вошел в кабинет начальник лагеря, за ним двое штатских. Оник вскочил и вытянулся, как полагалось.

— А! — воскликнул начальник, — ты здесь? Ну, что, больше не ездишь к армянам?

— Нет, не езжу, — ответил Оник.

Он увидел стоявшего в дверях Манука и насторожился.

Двое штатских были, видимо, приезжие, — Оник видел их впервые. Начальник говорил с ними:

— Это фельдшер. Доктора сейчас нет. Вот и все мои армяне. Но доктора я вам дать не могу, он мне нужен. А этого можете забрать.

Оник с недоумением смотрел то на Манука, то на начальника лагеря, то на приезжих гостей.

В этот момент в кабинет вошел доктор.

Начальник не стал терять времени и вышел. Манук по-армянски обратился к штатским:

— Вот и доктор. Познакомьтесь!..

Увидев еще двоих армян, доктор вначале обрадовался.

— Чем могу служить?

Один из гостей решил без проволочек приступить к делу.

— Верховное германское командование, видите ли, связывает с нашими армянами большие надежды. Нам предоставлена возможность создать собственную армию, на это отпущены большие средства. Армянские легионы, выполняя свой долг перед нацией, в будущем явятся ядром войска новой Армении…

«Армянские легионы», «Новая Армения», «Армянская армия»… Все это было не ново для Оника. Он сразу догадался, что гости — дашнакские «деятели», которые пытаются организовать за границей армянские легионы, чтобы использовать их против Красной армии. От одной мысли, что армяне с оружием в руках будут помогать Гитлеру в его черной войне, Оник пришел в ужас. «Так вот куда отправляет меня начальник лагеря! — подумал он. — Ну, нет! Скорей вы увидите свои уши, а меня легионером никогда!»

Доктор не стал спорить с гостями, приехавшими из Берлина. Он молча сидел за столом.

Манук попробовал пошутить с ним, но Айгунян словно не слышал. Кратко сообщив о себе все, что интересовало гостей, он смотрел на них так, словно дожидался, скоро ли они оставят его в покое. Он не выразил ни малейшего любопытства к их затее, чем, кажется, весьма разочаровал «защитников армянской нации».

Они перенесли все свое внимание на Оника. Посыпались вопросы: давно ли он с родины, кто его родители, какое у него образование, как он очутился здесь?

И гости вывели такое заключение:

— В легионе такие люди, как вы, крайне нужны. Там будет немало возможностей блеснуть своими талантами.

Оник хмуро сказал:

— Где уж нам блистать! Мы люди маленькие: дают работу — делаем. Вот и все.

— Ну и прекрасно! — удовлетворенно произнес один из гостей, поднимаясь.

Они попрощались и вместе с Мануком удалились.

В комнате на какое-то время водворилась тишина. Только доктор барабанил пальцами по столу. Потом он вскочил и, заложив руки в карманы, быстро зашагал по комнате.

Оник спросил:

— Очевидно, мне завтра не приходить сюда, доктор?

Айгунян остановился.

— А знаешь, все это не так уж плохо, как кажется. Необходимо взорвать этот легион изнутри — вот задача! Добиться этого, разумеется, будет нелегко. Но я уверен, что ты там пригодишься. Ты будешь не один, найдутся там, без сомнения, коммунисты. Кстати, легион создается в Польше — а ведь тебя туда давно тянет. Верно?..

Лицо Оника посветлело:

— Это правда, доктор?

— Доберешься по крайней мере до Польши без затруднений. А там уж…

Оник стукнул кулаком по столу:

— Еду!..

Глава третья

1

Оника привезли в Польшу. Здесь в лагере военнопленных было много армян. Их собирали из разных лагерей. Многие из пленных даже не подозревали о причинах этого перемещения. Ходили слухи, что Советское правительство направило предупреждение Германии по поводу бесчеловечного обращения с военнопленными; будто бы именно поэтому в лагерях начинает смягчаться режим. Были и другие предположения: немцы, дескать, намерены использовать армян как рабочую силу в промышленности и в сельском хозяйстве, а потому решили их подкормить здесь.

Каждый день в лагерь прибывали новые партии пленных. Карабахский паренек Шаген Саядян все удивлялся:

— Здесь прямо-таки вторую Армению открыли! И откуда столько наших набрали?

— Тебя из какого лагеря привезли? — спросил Оник. — Были там армяне?

— Всего пять человек. Интересно бы знать, для чего нас собрали в одно место?..

Оник высказал свои предположения. Саядяна это огорошило:

— Да ты шутишь?

Нет, Оник не шутил. Пришлось ему рассказать все, Что он знал по поводу армянского легиона.

— А кто же будет нашим спарапетом[4]? — продолжал удивляться Саядян.

Неподалеку от собеседников стоял высокий, седой, с мужественным лицом человек. Саядян подозвал:

— Подойди-ка сюда, товарищ Филоян. Есть вакантная должность, как раз для тебя!

— Что за должность?

— А вот послушай, что рассказывает товарищ. Оказывается, здесь армянское войско собирается, чтобы завоевывать Армению. Только спарапета не хватает — может, возьмешься? Ты ведь командиром был?..

Филоян усмехнулся:

— Войско? Хм… Возможно, что и так. — Он с любопытством взглянул на Оника.

— Если же это и в самом деле так, то на должность, которую вы мне предлагаете, уже наверняка есть кандидат. Нжде и Дро[5] еще живы…

Саядян возмутился:

— Чтобы я стал служить в войске Нжде? Воевать против своих? Да лучше голову пусть с меня снимут.

— Не спеши! — улыбнулся Филоян. — Голова еще пригодится. Голова нужна, чтобы думать. Правильно я говорю, товарищ?

Вопрос был задан Онику. Тот отозвался — не то шутливо, не то всерьез.

— Конечно, без головы нам нельзя. Здесь, действительно, есть о чем подумать.

— Вот именно! — подхватил Филоян. — По-моему, не от хорошей жизни немцы занялись такими делами. Представляю себе картину: наш могучий легион бросает вызов Красной Армии. А? Надо будет посоветовать, чтобы пригласили заранее отпеть все армянское воинство. Не так ли? — снова повернулся Филоян к Онику.

Оник, удивленный смелой речью почти незнакомого ему человека, только пожал плечами и уклончиво отозвался:

— Возможно, дело и не дойдет до этого… Кто знает, что еще может случиться!..

После этого разговора они стали здороваться друг о другом, как добрые знакомые, хотя Оник продолжал быть сдержанным в разговорах с Филояном. Казалось не совсем понятным, как этот человек с первой минуты их знакомства, даже не зная, с кем разговаривает, язвительно высмеял идею создания армянского легиона. Встречаясь с Филояном, Оник избегал говорить на политические темы. Для этого у него были другие собеседники. Неожиданно для себя он вскоре прослыл среди пленных хорошим лекарем. Дело в том, что из Цвайбрука Оник привез с собою несколько коробок лекарств. В первые дни его пребывания заболел гриппом один ахал-калакский парень Ананикян. Онику пригодились приобретенные им познания, — он дал больному таблетки и тот быстро поправился.

В Оника сразу поверили, к нему потянулись пациенты, появились новые друзья, наградившие его титулом доктора, что немало смущало лекаря поневоле. Но зато, когда в лагере появился настоящий врач, Агаси Султанян, он сразу взял себе в помощники Оника.

Султанян однажды даже сказал ему не без некоторой зависти: «Все идут к тебе, а меня и в грош не ставят».

Они сидели в отведенной им комнате. Онику давно хотелось прощупать врача — что он за человек, но как-до не возникало подходящего повода.

Услышав за окном голос, Султанян выглянул.

— Иди, твой приятель тебя разыскивает.

Оник узнал Филояна и сразу вышел.

Султанян закурил папиросу и улегся на диван, пуская дым к потолку.

— Ну, что случилось? — спросил он, когда Оник вернулся.

— Ничего особенного, — сказал Оник. — Странный человек этот Филоян! Требует полбутылки спирта. Для каких-то таинственных целей. Ты его знаешь?

Султанян промычал что-то. Потом сел и взглянул на Оника странно отчужденным взглядом:

— А ты давно дружишь с Филояном?

— Мы только здесь познакомились.

— Послушай… ты честный парень и неглупый, кажется… Намотай себе на ус: этого Филояна нужно остерегаться как огня. Учти это, если тебе дорога жизнь. До перевода сюда мы были с ним в одном лагере. Там он собрал вокруг себя группу пленных — армян и русских, о чем-то все время перешептывался с ними. А потом я узнал, что всех этих ребят, после неудачного побега, расстреляли. Почему не оказалось среди них Филояна, объяснить не трудно. Что ты вытаращил глаза?..

— Он говорит, что был командиром в Красной Армии.

— Не знаю, я с ним не служил… Я тебе сказал то, что мне доподлинно известно. И если хочешь работать со мной, ты должен забыть все, что я тебе сказал. А будешь товарищей своих предостерегать — моего имени не называй. Понял?

Оник растерялся. Дружа с Саядяном, он знал, что этот парень во всем доверяет Филояну, делится с ним своими планами. Не раз Саядян заводил разговор о том, чтобы связаться с местными партизанами и уйти из лагеря. Есть ли поблизости партизаны, и если есть, то кто они, украинцы или поляки? — об этом часто шел разговор среди пленных. Филояна не остерегались, ему доверяли, на него ставили ставку. Для некоторых он стал авторитетом. Так вот что представляет собой этот «авторитет»! Надо немедленно дать понять ребятам, чтобы они прекратили с ним все сношения.

Спасибо доктору: он преподал хороший урок бдительности. Оник тут же отправился на поиски Саядяна.

2

Большая толпа окружила две грузовые машины. Привезли новых пленных. Оник пришел проверить, нет ли среди них больных. Не успел он задать вопрос, как услышал:

— Оник!..

И оказался в объятиях Гарника. В ту же минуту сзади насел на него Великанов. Вдвоем они так стиснули Оника, словно готовы были задушить.

— Постойте, братцы! Да как же это… дайте хоть сообразить что-нибудь! — еле высвободился от них Оник. А Гарник отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

Воспользовавшись этим, Великанов снова крепко обнял Оника и несколько раз встряхнул за плечи:

— Так это ты, дружище?!

— Ну, кто же еще!.. Черт вас побери, да как же вы попали сюда? Вот не чаял, не гадал!..

Неожиданная встреча друзей привлекла внимание пленных, их окружила толпа любопытных. Поэтому Оник остерегся расспрашивать, каким образом они попали в этот лагерь, и когда последовало распоряжение увести новичков в один из деревянных бараков, Оник выхлопотал разрешение поместить Гарника и Великанова у себя. Великанов даже подтрунил:

— А, ты и тут в начальниках ходишь?..

— Ясно! За кого ты принимаешь меня, Иван?

Гарник отвел Оника и таинственно сообщил:

— Не зови его Иваном — он тоже Оник, по фамилии Великан. Не удивляйся, после все объясним.

Целый день, забившись в укромный уголок, они рассказывали друг другу обо всем, что случилось с ними после разлуки в Нойен-Кирхене.

— Так-то вот! — закончил свое повествование Гарник, — если бы не фрау Анаит — жена Цовикяна, мы, пожалуй, были бы на том свете. Явилась в тюрьму с каким-то священником, а он предложил нам вступить в армянский легион. Выбора не было, и мы дали согласие. Нас сразу отправили в какой-то лагерь, а оттуда сюда. Говорят, здесь составляют этот легион?

— Должно-быть… Меня тоже мобилизовали, но пока дело ограничивается одними разговорами. Ничего пока неизвестно.

— А не лучше ли все-таки опять подумать о побеге? — сказал Великанов. Ведь теперь мы гораздо ближе к фронту. Тут и Белоруссия рядом. Белоруссия-то наша советская земля, ребята!..

Вечером к Онику пришел Саядян:

— Где ты был? Я тебя целый час ищу.

Сразу было видно, что только присутствие незнакомых парней мешает ему поделиться какой-то большой новостью. Оник, в свою очередь, озабоченно подумал, что из-за встречи с друзьями не сумел предупредить Саядяна о своем разговоре с доктором. А пока он представил ему своих друзей.

Саядян, постояв около них, по-прежнему выказывал явное нетерпение, — скоро ли Оник закончит разговор.

Наконец, Оник спросил:

— Ты, кажется, что-то хочешь сказать?

— Да… только давай отойдем!..

— Не надо: Оник и Иван, — они даже не товарищи, а мои родные; что бы ты ни сказал, от них я утаивать не буду. Мы ведь не первый день с ними встречаемся!

После этого Саядян рассказал, что на работе он встретил поляка, знавшего по-русски.

— Принес соленые огурцы, завернутые в газету, — смотрю «Правда»!..

— Да что ты! Где она? — Все вскочили.

Саядян, оглянувшись, осторожно вытащил из кармана газету, сложенную в восемь раз.

— Давай сюда! — потянулся Великанов.

Но Оник уже спрятал газету за пазухой.

— Потерпи, всему свое время. Ты не говорил об этом с Филояном? — спросил Оник Саядяна.

— Я его не видел сегодня.

— Так вот, послушай, что я тебе скажу. Только поклянись, что никому ни слова об этом!..

И Оник рассказал все, что узнал от доктора насчет Филояна.

— Итак, друг, надо понимать, твои дела плохи. Как ты считаешь?

Новость была, действительно, не из приятных. Прикусив губу, Саядян стоял молча. Потом растерянно спросил:

— Что же посоветуешь мне делать?

— Придется тебе, приятель, бить отбой! Надо, чтобы все пошло насмарку, — о чем вы с ним толковали. И главное, не показывай вида, что знаешь, кто он такой, не сторонись его, но потихоньку-полегоньку откажись от всех своих слов. Говорил, что легион — предательство, — убеди, что изменил свое мнение. Говорил, что хочешь бежать, а теперь скажи, что отдумал. Ты ведь не ребенок, сам понимаешь, как и что сказать. В общем, отделайся от него во что бы то ни стало.

— Надо бы все это проверить, — вмешался Великанов. — Может, и зря наговорили на человека? Кем был этот Филоян в армии?

— Говорит — командиром батальона.

Великанов почесал затылок.

— А человек, рассказывавший тебе о нем, заслуживает доверия? Надежный? — спросил он Оника.

На этот раз призадумался и Оник.

Он недавно познакомился с Султаняном. Узнал, что до войны тот работал в одной из больниц Еревана. Дома оставил жену и двух ребятишек, которых очень любит. В плен попал в Крыму, был в нескольких лагерях и вот оказался здесь. Султанян явно избегал говорить с Оником на политические темы и только однажды приоткрылся, когда сообщил о прошлом Филояна. Неужели доктор мог возвести напраслину на человека? — как будто он не таков. А впрочем, надо еще приглядеться.

Великанову не терпелось:

— Давай-ка, Оник, лучше «Правду» почитаем!

— Не спеши, — поднялся Оник. — У меня дело есть к доктору. Закончу, — тогда и прочтем. Саядян, оставайся тут с ребятами, я скоро вернусь.

3

Султанян, когда он был не занят, любил полежать на диване.

— Новую партию пленных привезли! — сообщил ему Оник.

— Армяне?

— Да. Два моих товарища среди них.

— Это неплохо — тебе будет веселее.

Оник сел за столик и, приняв безразличный вид, развернул «Правду».

Доктор приподнялся на локте. Потом сразу вскочил:

— Что это у тебя?

Оник, притворившись непонимающим, начал озираться по сторонам. Доктор выхватил у него газету. Заметно было, как дрожат его руки.

— Я об этом спрашиваю.

— А, это? Это… газета. Ребята притащили огурцы…

— Какие огурцы? Что ты мелешь?

— Обыкновенные соленые огурцы, — усмехнулся Оник и протянул руку к «Правде». — Дай сюда, я отдам парням на курево.

— Ты с ума сошел! Тебя же за это арестуют!.. На курево я дам бумагу. Вон у меня под матрацем лежат немецкие газеты, пускай курят. А эту… — эту нельзя!

Он пробежал глазами заголовки первой страницы и изменившимся голосом повторил:

— Эту нельзя!.. «Новый разгром немецко-фашистских войск»…

Доктор быстро подошел к двери, чтобы накинуть крючок. Дверь оказалась запертой.

— Это ты закрыл?

Вопрос был излишним: в комнату после Оника никто не входил. Конечно же дверь запер Оник. Для чего? Доктор не стал спрашивать, — все было ясно.

Не сдерживая себя больше, доктор прижал «Правду» к груди:

— Это же наша «Правда», ты понимаешь?

Оник тоже не мог обманывать доктора.

— Да, понимаю, — сказал он. — И я принес ее для тебя…

— А где взял?

— У Саядяна. Он сегодня ходил на работу, там ему передал ее один поляк.

Доктор схватился за голову:

— Филоян знает?!..

— Нет, Филоян об этом ничего не знает. И не узнает, можешь быть уверен.

— Смотри, Оник!..

— Уж поверь мне.

— Ты уже прочел?

— Нет, хотел здесь почитать.

— В таком случае, садись и читай, а потом я заберу ее у тебя.

— Но ведь приехавшие ребята тоже хотят знать о том, что делается на свете…

— Какие ребята?

— Мои приятели.

— Что же, бери! А потом сразу принесешь мне, — я спрячу газету у себя.

— В таком случае, читай ты первым, доктор. Мы подождем!..

На следующий день Оник пришел к Султаняну за газетой.

— Я дал ее ненадолго одному из моих друзей, — извинился доктор. — Верну, не беспокойся!..

Оник был не против, чтобы «Правду» читали другие. Его тревожило одно: не проболтался бы кто-нибудь, что в лагере появилась советская газета. Доктор понял его сомнения.

— Ты за кого меня принимаешь? — даже рассердился он. — Я же знаю, в чьи руки дать «Правду»!..

А в один из ближайших дней на прием в больницу явился пленный, которого звали Вагаршаком Парваняном. Пришел он якобы на перевязку. Больных в это время не было, и он вступил в разговоры с Оником. Сказал, что до войны работал в Министерстве земледелия Армении и побывал во всех ее уголках. Да, был он и в селе Лачи, знает председателя колхоза Газаряна, знает председателя сельсовета Месропяна, помнит и директора школы Мкртумяна.

Впервые Оник встретил в лагерях человека, бывавшего на его родине, знавшего его односельчан, Парванян припомнил даже некоторые забавные черточки в характере этих людей, словно только вчера их видел. Оник даже пожалел, что познакомился с Парваняном не сразу по прибытии. Он сказал об этом ему.

Парванян стал серьезным. Разговор их, шутливый до этого, перешел на деловой тон.

— Наверное, когда ты приехал сюда, тебе показалось, что все мы, как бараны, примирились со своей участью? Ведь так? Но это поверхностное впечатление. Кой-какая работа все-таки у нас ведется. Существует в лагере подпольный комитет, и вчера ты включен в его состав.

— Я? — изумился Оник.

— Да. Не возражаешь?

Оник покраснел, как мальчик.

— Конечно, нет! Только… почему мне раньше никто ничего не сказал об этом?

— И не мог никто сказать! А теперь меня и доктора уполномочили сообщить тебе об этом.

— Доктор до последнего дня не доверял мне, кажется…

— Это не так. Он взял тебя к себе по указанию комитета… и — сам понимаешь, без этого нельзя: мы проверяли тебя. Сейчас, как видишь, все ясно. Заседания комитета делаются только в самых необходимых случаях. Ты обязан участвовать… Сейчас комитет поручает тебе через Саядяна связаться с тем поляком, который дал ему «Правду». Надо точно узнать: наш это человек или шпион. Пусть этим займется Саядян. А если он не сумеет, поручишь другому. Наша основная цель — при удобном случае перейти к партизанам. К этому надо подготовлять людей. Обо всем, что ты будешь делать, докладывай доктору. Я слышал, ты встретил двух своих друзей. Что за ребята?

— О! Братья родные, — мы вместе бежали из лагеря.

— Значит, их тоже возьмем на учет. На этом сегодня кончим. При посторонних не обращайся ко мне ни с какими вопросами, не показывай виду, что знаешь меня. В случае, если будет необходимость, встретимся здесь. А теперь перевяжи-ка мне руку!..

Оник забинтовал руку Парваняна, на которой была какая-то пустяковая царапина, и тот ушел.

Оник искренно радовался, что нашел, наконец, таких единомышленников, как Султанян и Парванян. Он понимал, что для подрыва армянского легиона изнутри необходимо подготовить людей. Без крепкой подпольной организации сделать это было немыслимо. Теперь ему оставалось одно — по мере своих возможностей помогать существующему комитету. С величайшим удовольствием, друзья!..

Он возвратился в барак в приподнятом настроения. Гарник даже пошутил:

— Уж не подружился ли ты с поваром?

— Э, приятель, у тебя одна кухня на уме, — не остался в долгу Оник. — Нет, брат! Сегодня я выяснил, что в нашем лагере есть великолепнейшие парни.

4

В лагере появился Бакенбард. На другой же день он неизвестно где раздобыл бутылку спирта и собрал кое-кого из пленных на пирушку. После выпивки он расхвастался, что в немецких лагерях многим помог бежать из неволи, что теперь они воюют «в наших рядах» против фашистов, сам же не бежал только потому, что ему везде не худо живется. Для него достать еду — раз плюнуть; не дают, так украдет. В одном лагере — как же он назывался?.. — был в один прекрасный день очищен весь продуктовый склад. И никто из немцев не сумел разнюхать о подкопе, который начинался прямо под койкой у него — Бакенбарда…

Одним словом, вскоре по лагерю пошла о нем слава как о некоем чудотворце. Сам он, рассказывая о себе, добавлял:

— Я знаю, некоторые мне не верят. Это их дело. Ну что ж, еще увидите, кто такой Бакенбард. А пока одно запомните: если ты захотел выпить, и если ты мой друг — милости прошу, отказа не будет. Погодите, дайте только принюхаться. По-царски заживем!..

Чтобы убедить слушателей в воровских своих талантах, он вдруг вынимал из кармана портсигар и протягивал одному из сидящих рядом:

— Закури, браток!

Удивленный парень видел в руках Бакенбарда свой портсигар.

— Это мой! Как он к тебе попал?

— Твой? Возьми, брат! — А как он оказался у меня — дело другое!..

Все ахают. Трюк, известный любому мелкому жулику, приобретает значение чуть ли не колдовской штуки. Бакенбарда считают гипнотизером, способным усыпить целый полк. В подтверждение этого он приносит с кухни две буханки хлеба и бутылку водки, взятую будто бы из кармана повара. Вокруг Бакенбарда подобрались любители выпить, составилась целая свита.

Все это вряд ли заинтересовало бы Оника, Гарника и Великанова, если бы они не знали Бакенбарда с первых дней пребывания в плену. Они не сомневались, что его прислали сюда как шпиона и провокатора.

Бакенбард, услышав однажды, что пленные зовут Великанова Оником, начал издеваться:

— Давно ли ты стал Великяном, эй, русский? Может, немцы тебя перекрестили, чтобы ты шпионил тут за армянами?

Это произошло в столовой. Великанов уже готов был стукнуть провокатора по голове котелком. Но оказавшийся рядом Парванян остановил его.

— Послушай, — предупредил он Бакенбарда, — оставь-ка ты парня в покое! — Кто тут шпион, будет видно.

— А ты кто такой, а?..

Тут уже не выдержал Гарник. Он стал перед Бакенбардом, пронизывая его мрачным взглядом:

— Меня ты знаешь?

— Вроде помню.

— А помнишь комиссара Варданяна?

Гарник взмахнул кулаком. Бакенбард попятился. И снова Парванян, встав между ними, развел их в стороны.

Распетушившийся Бакенбард толкнул в грудь Парваняна. Драка казалась неизбежной. Но как раз в этот момент появился один из лагерных надзирателей. Он накинулся на Бакенбарда и Парваняна и потащил обоих на расправу. Через час Бакенбарда выпустили, а Парваняна за нарушение лагерной дисциплины отправили в карцер. Нетрудно было понять, что Бакенбарду было поручено создать какой-нибудь предлог для ареста Парваняна. Гарник и Великанов были даже уверены в этом. Иван в тот же день прямо заявил Онику:

— Мы с Гарником решили отправить этого мерзавца на тот свет.

Оник ответил не сразу. Он отлично помнил расстрел комиссара Варданяна и бойца Размика, которых предал Бакенбард. И, конечно, они не единственные жертвы этого низкого и грязного предателя. Недаром над его головой висело решение советского трибунала о расстреле. Снисходительность, проявленная к нему, стоила многих жизней советских людей. Таким образом расправа над ним оправдывалась морально и юридически. Однако Оник опасался, как бы это не отразилось на судьбе Парваняна — тайного их руководителя. Что же делать? Как поступить? С этим вопросом он пошел к Султаняну.

— Ты готов им помочь? — спросил доктор.

— Да, — спокойно ответил Оник. — Я согласен с моими друзьями. Когда расстреляли комиссара Варданяна, я был готов своими руками задушить Бакенбарда. Бакенбард тогда поносил советскую власть, а теперь выступает под маской антифашиста. Это настоящий враг и жалеть о нем не приходится. Боюсь одного: Парванян арестован, — не отразится ли на его положении, если мы уберем Бакенбарда?

— Думаю, нет. Если Парваняну и предъявят какие-то обвинения, он вполне резонно ответит, что знать ничего об этом не знает. Тем более, сидя под замком, он никому не мог дать указаний… Да, от Бакенбарда надо избавиться. Потом займемся и Филояном. Это более опасный для нас человек.

— Ничего, дойдет и до него очередь!

Замолчали.

Доктор, заложив руки за спину, мерял комнату большими шагами.

Вправе ли он, доктор Султанян, призванный лечить людей, облачаться в судейскую мантию, олицетворять здесь правосудие?.. А впрочем, что ему ломать голову над этим? Три свидетеля — Оник, Гарник, Великанов, ссылаясь на слова самого Бакенбарда, говорят о приговоре, вынесенном подсудимому советским военным трибуналом. Остается теперь привести этот приговор в исполнение. Предателю не должно быть пощады!..

Доктор вдруг остановился посреди комнаты и взволнованно сказал Онику:

— Да, все правильно! А теперь иди спать, Оник…

5

Гарника била нервная дрожь. Но не от страха, нет! Так с ним бывало всегда, перед любым рискованным решением. После он снова становился хладнокровным, сдержанным. Бакенбард все еще не появлялся. Напоить его и вывести во двор было поручено Ананикяну.

Местом для пирушки выбрали склад, которым ведал немецкий ефрейтор. Его помощником был Мушег Арабян. У ефрейтора в городе была любовница, и он часто пропадал там, оставляя склад на попечение Арабяна, высокого, здоровенного парня. Вечерами в склад обычно никто не заглядывал. В сыром подвале хранилось старое тряпье, ботинки, разный хлам. Помещение склада использовалось подпольным комитетом для тайных встреч. Туда-то Ананикян и привел Бакенбарда. Напоить его до бесчувствия было первой задачей. Затем надо было вытащить пьяного из склада и доставить к общей уборной, где Гарник с Великановым будут ждать. Но после основательного обсуждения от этого плана отказались: уборная была на виду у всех.

Оник предложил другое: спустить пьяного Бакенбарда в колодец. Там место безлюдное. С ним все согласились.

И вот Гарник стоит у колодца на дежурстве. Уже много раз он подходил к деревянному ведру, отпивая глотками ледяную воду.

Что они тянут там, на складе? Речи застольные, что ли, произносят? Бакенбард любит разглагольствовать во время пьянки… Уже смеркалось, — самое удобное время, ну, почему они не выходят?..

Великанов — тот был спокоен. Казалось, все, что должно было произойти, его не занимало. Он даже посмеивался.

— А что им спешить? Пьют себе и пьют. Целая бутылка спирта… Эх, и я бы с удовольствием пропустил грамм сто!

Гарник уже ворчал на Оника: нашел кому поручить дело. Ананикян наивный парень. На него, конечно, подействовали речи Бакенбарда, — напились оба, и теперь преспокойно храпят где-нибудь в углу.

Между тем все шло так, как было задумано.

Когда Бакенбард совершенно упился, Ананикян с Арабяном подхватили его под руки и вывели из подвала наверх. На дворе было уже совсем темно. Пленные сидели в своих бараках. Лишь около одного из них похаживали две темных фигуры. Вот они двинулись в сторону колодца.

— Смотри: он, кажется, сопротивляется, — шепнул Гарник.

— Нет, просто ноги заплетаются. Стой!.. Подождем, пока они пройдут вперед.

Все было в порядке. Бакенбард шел покорно. Время от времени останавливаясь, он пытался сказать что-то Ананикяну, но голова тут же вяло падала ему на грудь. Ананикян крепко поддерживал бессильное его тело: он знал, что произойдет немного погодя и, стиснув зубы, упорно шагал к колодцу.

Вот и условленное место. Ананикян, упершись руками в обшитый досками колодезный сруб, сказал, сам не слыша своего голоса:

— Сейчас достанем воды!

— Глубокий? — пробормотал Бакенбард, ложась грудью на сруб.

В ту же минуту ноги его оторвались от земли. Он перевалился через край… короткое усилие — и грузное тело скрылось в темном провале.

Три человека отпрянули от колодца, — из черной глуби его донесся гулкий удар всплеснувшейся воды.

Ранним утром около колодца столпились пленные. В лагере поднялась тревога.

— Человек утопился!..

— Где? Кто?

— Кто-то упал в колодец…

К колодцу прибежали надзиратели. Появился начальник лагеря. По предложению одного из пленных привязали к концу веревки железный крюк, и вскоре труп Бакенбарда был извлечен из воды. Опознав утопленника, надзиратели начали выспрашивать сгрудившихся вокруг пленных, как случилось несчастье? Никто не отозвался, свидетелей происшествия не нашлось.

— Вчера… он не был… на работе? — жестко выговаривая слова и отделяя их большими паузами, спросил начальник лагеря, щеголявший знанием русского языка.

— На работе? — переспросил чей-то насмешливый голос. — Когда он ходил на работу? Он считал себя вашим заместителем!

Больше вопросов не было.

Начальник, повернув ногой голову лежавшего на земле Бакенбарда, распорядился:

— Возьмите его. И ай-да! (он так и сказал: «ай-да»).

Пленные расходились.

Филоян, узнав о смерти Бакенбарда, сказал:

— Собаке собачья смерть. Молодцы ребята!..

Он был убежден в том, что Бакенбард не сам упал — и уж тем более не бросился в колодец. Многие из пленных поддерживали его в этом убеждении, но никто не знал, кто мог это сделать. Разговоры на этот счет не умолкали. Единственно, что наводило на мысли о гибели Бакенбарда, это ссора в столовой, после которой арестовали Парваняна. Участники этой ссоры были несомненно известны Филояну.

Однажды он принес из города бутылку вина и пригласил Саядяна, Великанова и Гарника составить компанию. Гарник наотрез отказался, а Великанов сказал:

— Э, почему не выпить по стаканчику?

Однако, сделав глоток, он отодвинул стакан:

— Нет, такое вино я не люблю. Кислятина…

— М-да!.. Но с ереванским коньяком обождать придется, дружище. Будем надеется, что Гитлеру скоро придет капут, тогда и выпьем.

Великанов осторожно уклонился от рассуждений на такую тему.

Филоян был вынужден пить один.

Посоветовавшись, друзья решили не бойкотировать Филояна. Они продолжали наблюдать за ним, следили, с кем он общается, где бывает. Филоян, кажется, чувствовал это, но ни разу не высказал обиды, чем и смягчил в конце концов сердца друзей в свою пользу. В самом деле, человек все время выступает как советский патриот, ругает фашистов… По его манере говорить и держаться нетрудно судить, что в прошлом он не был рядовым.

Однажды после беседы с ним Великанов снова спросил Оника:

— А твой доктор… честный человек?

— Что за вопрос! — Оник пожал плечами.

— Мне все же кажется, что наплели на этого Филояна. Человек как человек!..

— Когда это люди писали у себя на лбу, что они предатели? Отъявленный подлец натягивает маску честного человека, и чем крупнее этот подлец, тем больше у него сноровки притворяться добродетельным. Заруби это на носу…

А через несколько дней в лагере произошло событие, заставившее Оника всерьез пересмотреть свое предубеждение насчет Филояна.

В субботний день вдруг начали усиленно приводить в порядок территорию лагеря. Перед одним из бараков наспех воздвигли нечто вроде трибуны. Говорили, что из Берлина прибудут какие-то военные, а с ними представитель дашнакского центра.

В связи с этим выпустили из карцера арестованных, в том числе и Парваняна.

Гости явились в воскресенье. Их было трое. Один в самом деле оказался армянином; тщедушный, худой, с желтым лицом, он выглядел забавно рядом с здоровенными немцами, прибывшими вместе с ним.

В полдень всех пленных армян пригласили на собрание. Люди столпились перед трибуной, ожидая, что им скажут гости.

Филоян потащил Саядяна и Великанова вперед:

— Пойдем, поглядим поближе на эту дашнакскую обезьяну.

Наконец на трибуне появились гости в сопровождении местного начальства.

Первым выступил с речью один из приехавших немцев. Он сказал, что изучал историю армянского народа и знает, каким гонениям он подвергался. А затем, словно горох из мешка, посыпались из его уст проклятья в адрес русских и большевиков. Он призывал освободить от них Армению.

Следом за ним вышел представитель дашнакского центра. У него был резкий, пронзительно неприятный голос. В патетических местах оратор странно вытягивал свою длинную шею, затем голова его снова уходила в костлявые плечи.

— Мы создадим свободную Армению! — выкрикивал он. — Нам суждено, наконец, осуществить вековые чаяния нашей нации. Вспомните мужество ваших предков, армянские воины! Вспомните, и смело идите на подвиг во имя обновленной прекрасной отчизны!

И тут под самым носом оратора прозвучало, как выстрел:

— Нам не нужна такая отчизна!

Это выкрикнул Филоян. На мгновение все замерло. Пленные в задних рядах поднимались на цыпочки, чтобы разглядеть этого безумца.

Представитель дашнакского центра отскочил, как ужаленный, бросая яростные взгляды на Филояна.

— От чьего имени?! — взвизгнул он. — От чьего имени… вы… говорите это?

Филоян гордо ответил:

— От своего собственного. Мало вам? Так я не один, нас много. От его имени… и от его… и от всех других!

— Предатели нации!.. — прошипел, затрясшись от злости, представитель дашнаков.

— Кто?!

Всегда уравновешенный, медлительный Филоян вдруг вскочил на сцену и, подойдя к оратору, на глазах всех с размаха закатил ему оплеуху. Затем спрыгнул вниз и, подхватив под руки Великанова и Саядяна, стал пробиваться сквозь толпу.

— Идемте все отсюда! Нечего нам тут делать…

— Держите их, держите! — вопил то по-армянски, то по-немецки дашнак, бегая по сцене.

Офицеры и надзиратели были уже в толпе — они шли наперерез. Филоян, Великанов, Саядян, Ананикян и еще кто-то, попавшиеся под горячую руку, были схвачены.

Собрание было сорвано.

Арестованных тут же увели в канцелярию лагеря. Начальство удалилось. Толпа расходилась медленно, молча, с понурыми головами. Так неожиданно произошло все это, что люди даже не находили слов, чтобы объяснить себе случившееся. Но все чувствовали, что кончится это плохо.

На Онике не было лица. Он с Гарником стояли в задних рядах. Оба были подавлены. Почему Филоян вдруг так взорвался? Почему взяли с ним Великанова, Саядяна, Ананикяна? И, значит, Султанян ошибался, считая Филояна предателем?..

Оник хотел пойти к доктору, но тут же отложил. Надо было послушать, что говорят пленные. Общее оцепенение, охватившее пленных, уже сменилось бурными спорами. Бараки гудели, словно потревоженные ульи. Разбившись на группы, пленные горячо обсуждали случившееся:

— Молодец этот седой! Так и нужно было сделать, — возбужденно говорил невысокий смуглый парень. — «Нас много», — верно сказал! Тот замухрышка кричит: «Предатели»! А кого он хотел одурачить? Сам предатель!..

— Не надо было горячиться, — возражали ему другие. — И себя погубил и товарищей подвел…

— Кто он такой, этот Филоян? Верно говорят, что бывший комбат?

— Я слышал, он сын кулака…

— Подумаешь! Нет, он молодчина — Филоян!..

Наслушавшись разговоров, Оник пошел к Султаняну. Доктор лежал на своем диване.

— Был ты там? — спросил Оник, — ему показалось, что доктор выглядит слишком спокойным. Султанян отозвался не сразу:

— Не беспокойся, он выскочит цел и невредим! А вот наших ребят жалко. Пропадут ни за что.

— Но ведь Филоян его ударил?..

— Ерунда! Предатели споются между собой. Да еще посмеются вместе над этой пощечиной. Все это не больше, как провокация. Вот увидишь!

— А почему не взяли меня или Гарника?

— Ты спешишь? Потерпи, дойдет и до вас! Прижмут теперь всех нас. Заставят развязать языки…

Оник обиделся, но сдержал себя. Только проговорил:

— Самое большее, что они могут сделать, это убить нас. А мертвые, доктор, молчат даже под ножами медиков, — мрачно пошутил он.

Доктор ошибся и на этот раз. В канцелярии арестованных продержали около двух часов, потом всех отправили в тюрьму. Вскоре по лагерю пробежал слух, что в двухстах шагах от проволочной ограды роют большую яму. А вечером к этой яме привели шесть человек. Все население лагеря высыпало из бараков, с молчаливым ужасом наблюдая, как выстраивается напротив взвод солдат. Вот поднялись дула винтовок — офицер приготовился дать команду. В этот момент, повернувшись лицом к пленным, стоявшим за проволокой, один Из осужденных крикнул:

— Братья! Отомстите за нас фашистским извергам!.. — Это был голос Великанова.

Затем послышался голос Филояна:

— Да здравствует…

Грянул залп.

Сразу упали трое, затем, словно поколебавшись, еще двое, и наконец свалился в яму последний.

Потрясенные этой картиной, люди расходились, избегая глядеть друг на друга. Никто не спал в эту ночь в лагере.

Глава четвертая

1

Колонна грузовых автомашин мчалась в сторону Пулавы. По сторонам дороги и вдали открывались картины, одна лучше другой. Шумели белые поля индийской пшеницы, в воздухе был разлит смешанный аромат меда, смолки, множества цветов. Вдали паслись на зеленом лугу пестрые коровы, одинокий аист важно шагал по полянке, за кустами желтела соломенная крыша хутора. А вокруг порхали и щебетали птицы.

Жарко грело солнце. Елки в залитом лучезарным светом овраге источали опьяняющий запах ладана. Темная зелень рощ, синь неба, неоглядный простор, волшебная игра светотени — все это никак не отвечало настроению людей, сидевших в грузовиках. Люди были подавлены, глаза их горели лихорадочным огнем, то и дело сквозь стиснутые зубы вырывались проклятия, идущие от переполненного ненавистью сердца.

Там, за этими изумительными холмами, лежал польский городок Пулава, где заканчивалось формирование армянского легиона. Легион должен был послужить подпоркой для гитлеровцев в их «священной миссии» по «освобождению» таких вот мирных, теплых, тихих уголков земли. Пленные знали: это шоссе, лентой скользящее среди зелени, ведет их к гнусному преступлению, к измене Родине. Их хотят заставить с оружием в руках пойти против своих. Их ожидает бесславная смерть, проклятие и ненависть поколений. Даже в собственных семьях их имена будут произносить с отвращением.

Покуда их держали в лагере, мысль об этом была не столь мучительной, как теперь. Многие из пленных считали армянский легион мифом; во всяком случае почти все были преисполнены надежд на задержку с отправлением на фронт. Надежды, однако, не сбылись, а сопротивление не привело ни к чему. Земля на братской могиле, в двухстах метрах от проволочной ограды лагеря, была еще свежа.

Когда машины тронулись в путь, Гарник оглянулся на этот холм, и у него навернулись слезы. Оник снял шапку и сидел с открытой головой до тех пор, пока могила, в которой навеки успокоился Великанов, не скрылась из глаз.

Потом потянулись селения, большие и маленькие, но все одинаково приветливые и как будто совсем не затронутые войной. Но Оник, который был так влюблен в землю, в ее красоту и мощь, — Оник был равнодушен к окружающему. За те две недели, которые прошли со дня расстрела Великанова, Саядяна, Ананикяна, Филояна и двух неизвестных, он исстрадался больше, чем в любой из фашистских тюрем, где висел на волосок от смерти. Сомнения мучили его. Он не мог простить себе несправедливого отношения к человеку, последними словами которого были: «Да здравствует свобода»! Может быть, доктор нечестен? Зачем он оклеветал настоящего патриота? Сводил какие-то личные счеты? А может быть, он сам предатель?.. Оник позволил себе выдвинуть даже это тягостное предположение. Нет, не может этого быть, — Султанян не враг. Это видно хотя бы по его отношению к казни Бакенбарда. Он знал всех участников убийства, знал всех членов комитета, он мог выдать и его, Оника, и Гарника, и Арабяна, и Парваняна. Тут что-то другое. Просто доктор ошибся. Он мог спутать Филояна с кем-то другим — возможно, с однофамильцем. Жизнь сложная штука, в ней случается всякое.

Сейчас, на пути в Пулаву, у многих пленных бродила в голове мысль: уйти бы в эти зеленые леса!.. Ведь несомненно где-то за этими холмами скрываются партизаны. Не все, конечно, думали так. Были и такие, которые полностью отдали себя в руки судьбы, покорно и безропотно делали все, что им приказывали немецкие «фюреры», а больше всего были озабочены мыслью о сохранении собственной шкуры. Но единомышленники Оника, Парваняна и Гарника были людьми другой породы. Они не мыслили жизни без свободы, они помнили о советской родине и мечтали сполна расплатиться с врагом. Подпольный комитет продолжал действовать, собирая вокруг себя новые силы.

«Ни один армянин не должен с оружием в руках идти против советской родины! Изменников ждет расплата»! — эта короткая листовка подпольного комитета была известна многим.

Колонна въехала в Пулаву к полудню. Армяне были размещены в бараках, огороженных, как обычно, колючей проволокой. Новичков сразу окружили пленные, прибывшие в лагерь на несколько дней раньше и именовавшиеся теперь солдатами легиона. Одни из них были одеты во французскую военную форму, другие в немецкую.

Выпрыгнув из кузова на землю, Оник ухватил за рукав какого-то парня.

Парень был из Ленинакана, звали его Липоритом.

Оник был рад встретить земляка.

— Послушай, Липо, что это за фасон? Насколько я смыслю в истории, армяне никогда не щеголяли в таких нарядах…

— Это французская форма, — объяснил Липорит.

— Французская? Ты разве не в армянской части?

— Эту форму выдали в лагере, здесь обещают сменить на немецкую.

— А почему немецкую? Почему не национальную? Ведь Армению будем освобождать?..

Липорит растерянно оглянулся, видимо, надеясь, что кто-нибудь из стоящих поблизости поможет ему ответить на вопрос. Сам он наверняка не задумывался над этим.

Новоприбывшим было велено идти в барак. Оник настроился на веселый лад. Вокруг него столпились слушатели.

— В лагере, братцы, никак не могли подобрать на меня форму. Только вот шапку и ремень дали. А гимнастерка у меня тоже французская. Брюки, кажется, голландские. Ботинки польские. Винтовки, говорят, дадут русские. Только кричать велят по-армянски: «Да здравствует свободная Армения!»

Слушатели весело хохочут. А Оник продолжает балагурить:

— Уже прохудились мои европейские ботинки. Пойду к командиру, встану, как аист, на одну ногу. «Извините, левая у меня вышла из строя. В сторону смотрит!..»

Сопровождаемый слушателями, он двинулся к своему бараку. Навстречу ему шел армянин с капитанскими погонами на плечах.

— Почему не отдаешь честь? — заорал он.

Оник нехотя поднес руку к шапке.

— Не заметил вас, господин капитан.

— Обязан замечать!

— Слушаюсь!.. Извините, ботинок у меня дырявый. Приходится под ноги больше глядеть.

— Ты! — резко оборвал его побагровевший капитан. — Иди и поменьше болтай, а не то смотри у меня!

— Слушаюсь!..

Вечером они встретились снова. Капитан Мелик-Бабаян и немецкий лейтенант Фукс по одному вызывали новичков к себе, чтобы выяснить их военную специальность. Увидев Оника, Мелик-Бабаян решил пошутить:

— Ну, как ботинки?

— Ничего, господин капитан, обойдусь авось. Видно, не зря в детстве много бегал босиком.

— Да, но ведь ты теперь солдат?..

— Так вы пошлите меня на кухню, шеф-поваром.

— Армянские обеды можешь готовить?

— Еще как! Плов с цыпленком, кюфта, долма, шашлык. Только мясо здесь не то, господин капитан. Настоящий шашлык можно приготовить лишь из барашка горы Арагац. Какой аромат, вай-вай!..

Густые усы Мелик-Бабаяна распушились от удовольствия. Давно он не беседовал с таким чудаком. Он перевел Фуксу слова Оника. Лейтенант тоже расхохотался.

— Баран есть баран, — развеселился офицер. — Почему тебе надо обязательно барана с Арагаца?

— Нет, господин капитан, баран барану рознь. Я деревенский житель, и это дело хорошо понимаю.

— Собак любишь? — неожиданно спросил Мелик-Бабаян.

Оник помедлил с ответом. Почему-то вспомнилась ему овчарка Пауля Польмана.

— Собака — сторож стада. Как может крестьянин не любить собаку?

— Так ты говоришь, что ты и пастух, и повар, и лекарь?..

— Так точно, господин капитан. Что делать! Жизнь научит всякому ремеслу.

Фукс взглянул на часы, — Оник отнял у них много времени, и Мелик-Бабаян решил:

— Ладно, иди! Будешь моим денщиком.

— Ну что ж!.. Все равно. Работа есть работа. Поваром, конечно, было бы лучше, но если уж я вам так приглянулся…

Вслед за Оником к капитану вошел Гарник. Он тоже оставался долго в канцелярии и вернулся совсем удрученным. Оник отвел его в сторону:

— Что стряслось?

К ним подошел Парванян — он разыскивал Оника.

— Подожди малость, с Гарником что-то приключилось. Ну, рассказывай!..

— Они узнали, что я был радистом и умею говорить по-немецки. Решили отправить в школу командиров.

— Ко-ман-диров? — протянул Оник. — Стало быть, опять расставаться? Нет, погоди, выручим как-нибудь. Я ж теперь правая рука капитана. Уговорю его, может.

— А, может быть, стоит? — сказал Парванян. — Мы должны повсюду иметь своих людей. Как командир он будет нам очень полезен.

— Нет, лучше уж я поговорю с Мелик-Бабаяном, скажу, что ты мне двоюродный брат, что не могу без тебя…

Парванян усмехнулся.

— Погоди! Сначала сам сумей войти в доверие, потом уж обещай свои милости.

— Ты думаешь, я шучу? Ей-богу…

— Помолчи! — отвердевшим голосом заговорил Парванян. — Я повторяю: ты, Гарник, должен согласиться с этим предложением. Разве не ясно, что командир может для нашего дела сделать больше, чем рядовой солдат? И даже денщик — да, да, Оник!.. Мы от имени комитета обяжем Гарника пойти в эту школу. Все!..

2

Оника зачислили в штабную роту. Одновременно он обслуживал Мелик-Бабаяна. У капитана была немецкая овчарка, за которой надо было ухаживать. Оник убирал его комнату, ходил за обедом, выполнял разные поручения. Все это он делал хорошо, и быстро завоевал расположение Мелик-Бабаяна.

Однажды Оник принес для него из офицерской столовой обед. Поставив все на стол, он хотел уйти.

— А где водка? — остановил его капитан.

— Водка? Извините, но вам лучше не пить, господин капитан. Я вижу, как вы задыхаетесь… сердце у вас неважное…

— Давай, давай сюда! Не болтай попусту! Сорок лет пью — никогда не вредила.

— Оник принес бутылку и, наливая стакан, прикинулся огорченным и даже сердитым:

— Нельзя пить, если плохо работает сердце!..

Капитан опустошил стакан до дна, закусил и вытер усы.

— А ты, Оник, кажется, хороший парень! Я не думал, что среди большевиков есть такие.

— Есть и получше меня, господин капитан!.. Только я не большевик.

— Не большевик? Вы все это говорите. Но ты думаешь, что я так наивен, что не различу большевика? Я их знаю! В семнадцатом году едва ноги от вас уволок.

— Из Армении бежали, господин капитан?

— Какая там Армения! — из Питера. Я в армии до штабс-капитана успел тогда дослужиться, понял?

Мелик-Бабаян опорожнил еще стакан и прищурился.

— Не понравились мне большевики! Если бы не убежал, наверняка повесили бы вниз головой.

— Многие остались, господин капитан, и ничего не случилось.

— Да, только угнали в Сибирь.

— А некоторые генералами стали…

Мелик-Бабаян поднял на него осоловевшие глаза.

— Ах ты, сукин сын! Да как ты смеешь меня пропагандировать? Вот и ври, что ты не большевик!..

На этот раз Онику трудно было определить, шутит капитан или сердится.

Оник начал мысленно упрекать себя в неосторожности. Как бы не лишиться расположения капитана. Ведь от Мелик-Бабаяна он не раз узнавал важные новости, которые немедленно сообщал в комитет. Единственный армянин в штабе капитан пользовался полным доверием немцев. Кто мог еще с ним в этом поспорить — это командир одной из рот, старший лейтенант Карагян. Это был человек лет сорока, сухой, чопорный и злой. Разные слухи ходили о нем в легионе. Одни уверяли, что он в самом начале войны изменил Красной Армии; другие говорили, будто он еще до войны перебежал границу и обосновался в Германии. Все это были слухи — точно никто не знал. Карагяна сторонились и боялись не только армянские легионеры, но даже немцы, служившие в его роте.

Капитан Мелик-Бабаян часто, особенно будучи в подпитии, любил поговорить с солдатами, и среди легионеров о нем составилось мнение как о добром, простом человеке. Но он начал запивать все чаще и мрачно шагал по своей комнате из угла в угол. Оник старался в такие часы не попадаться ему на глаза. Капитан стал неразговорчив и раздражителен.

Оказалось, что по изданному в Германии указу, все немцы и немки, связанные браком с иностранцами не арийского происхождения, должны были дать развод своим супругам. Мелик-Бабаян уже двадцать лет был женат на немке, у него была дочь, и постановление нацистского правительства привело его в отчаяние. Однажды он сболтнул при Онике:

— Остается только плюнуть на них и перейти к вашим.

Оник понимал, что капитан не сделает того, о чем говорит, и сказал прямо:

— Вряд ли вас примут, господин капитан.

Капитан даже не обиделся.

Да, ничего не поделаешь! Если бы он был молод, уехал бы в другую страну искать нового счастья. Но ему пятьдесят восьмой год. В Россию уже не вернуться. Все мосты, которые вели на родину, он сжег своими же руками. Одно осталось — искать забвения в вине.

Однажды Оник принес ему ужин и увидел, что капитан, обнимая голову своей собаки, заливается пьяными слезами.

— Для меня принес? — хрипло спросил он. — Неси назад, мне ничего не надо. Даже у Эврики родина есть. Она — немецкая овчарка. Умей она говорить, так и сказала бы: «Моя родина — Дейчланд». А я?.. Говорить-то умею, а сказать мне нечего… нечего!.. Нет у меня родины!

Напрасно пытался его успокоить Оник — капитан не слушал никаких утешений. Тогда Оник решил призвать на помощь лейтенанта Фукса.

— Водки! — гаркнул капитан, увидев перед собой лейтенанта.

— Не достаточно ли, господин капитан? — сказал Оник.

— Молчать! Дурак!..

Капитан заставил Фукса выпить и пустился расписывать ему свои горести. Лейтенант посоветовал ему обратиться с прошением к самому Гитлеру.

Мелик-Бабаян начал клясться в своей преданности Германии. Речь его становилась все более бессвязной, и, наконец, совершенно обессилев, капитан рухнул на кровать.

Наутро он спросил Оника:

— Зачем вчера приходил Фукс?

— Он советовал вам обратиться к Гитлеру относительно вашей жены…

Капитан дрожащей рукой потирал лоб, стараясь восстановить в памяти разговор с лейтенантом.

— Гитлеру? А в самом деле! Я напишу!

Он поднялся с кровати и нетвердыми шагами прошел к столу:

— Да-да… Как я раньше не подумал? Не пускай ко мне никого!..

Оник встал в дверях. Всем, кто приходил к капитану, он сообщал:

— Господин капитан пишет письмо фюреру.

И посетители торопливо уходили.

Написав прошение, капитан тут же уехал в город.

3

Мелик-Бабаян ждал ответа несколько недель. И, наконец, дождался. Из канцелярии Гитлера пришло извещение, что на его прошение дан положительный ответ, о чем сообщено и фрау Мелик-Бабаян. Капитан возликовал. По этому поводу он задал большую пирушку для офицеров.

На другой день все у Оника спрашивали:

— Что за веселье было у твоего капитана?

— Гитлер разрешил ему жить со своей законной женой. Не шуточное дело: собственную твою жену тебе отдали. Будешь плясать, конечно!..

После этого дня капитан Мелик-Бабаян бросил пить и даже помолодел лет на двадцать. Наконец он обрел свой фатерланд.

В эти же дни в жизни Оника и его друзей случилось долгожданное событие: им удалось наконец связаться с партизанами. Произошло это так. Мелик-Бабаян часто посылал Оника в город по разным делам. Как-то он приказал ему достать ящики для посылок, и Онику пришлось познакомиться со столяром Яновским. Это был умный, приветливый поляк, с которым Оник сразу разговорился по душам. Он навещал его несколько раз и постепенно подружился.

Однажды Яновский из-под полы сунул своему новому другу один из свежих номеров «Правды». А через некоторое время он же познакомил Оника с человеком, который оказался связным партизанского отряда, действовавшего в лесах под Пулавой. Затем Оник устроил встречу представителей отряда с Парваняном. Состоялись переговоры. На предложение принять в отряд группу легионеров партизаны ответили согласием.

— Но лишнего оружия у нас нет, позаботьтесь о нем сами, — такое было поставлено условие.

Было решено поддерживать через Яновского связь, чтобы в тот момент, когда легионерам выдадут оружие, уйти из лагеря. Комитет принял это предложение.

Это случилось в тот же день, когда легионеров приводили к присяге. Строевые занятия были прекращены. Всех армян вывели на площадь, где была установлена трибуна. На нее поднялись: командир легиона майор Кунц и прибывшие из Берлина генерал и два полковника.

Подпольный комитет дал указание: во время чтения текста присяги повторять про себя слова той клятвы, которую каждый давал в Советской Армии. Об этом знали все.

И вот майор Кунц читает:

— Клянусь перед богом и Адольфом Гитлером быть преданным германскому правительству…

Под этот дребезжащий голос пленные шептали священные слова присяги, которые произносили когда-то там, на родной земле, обязуясь защищать ее от любого захватчика.

Присяга была прочитана сначала на немецком, потом на армянском языках. Под конец весь легион должен был повторить хором:

— Клянусь!

На площади стояли сотни людей. Но это торжественное слово прозвучало едва слышно.

Затем последовала церемония поднятия флагов. На длинный шест пополз сначала немецкий с ненавистной всем наукообразной свастикой, за ним — трехцветный «армянский» флаг, подаренный легиону Гитлером.

После этого генерал, указывая на флаги, поздравил армян с наступлением «благословенного дня», которого они «с таким нетерпением ждали» (в некотором роде это было правдой) и выразил надежду, что легион будет мужественно сражаться за освобождение любимой Армении от большевистского ига.

Оник посмотрел на Парваняна, стоявшего в том же ряду, и заметил на его лице насмешливую улыбку. Если бы немецкие командиры были более проницательны и менее самонадеянны, они едва ли решились бы дать оружие в руки этих людей. Но оружие было роздано сразу же после церемонии. Легионеров вооружили русской трехлинейкой и пулеметами «Максим».

4

День подходил к концу. Была суббота. Немецкие офицеры, закончив занятия, уехали в город.

В комнату Мелик-Бабаяна, на которого был оставлен лагерь, пришел лейтенант Карагян.

— Разрешите вызвать мою роту в ружье?

— Что, хочешь поучить своих большевиков уму-разуму?

— Так точно, господин капитан! Надо подзаняться с ними шагистикой.

— Ну, и служака же ты, Карагян! Эдак ты далеко пойдешь! — Он таинственно подмигнул лейтенанту. — Могу тебе предсказать: тебя ждет блестящая карьера. Немцы таких любят.

— Благодарю, господин капитан. Ваши слова для меня лучшее поощрение.

— Ну, ну, не скромничай! Я, пожалуй, даже скажу тебе… могу поздравить с предстоящим повышением. Да, ты уже представлен. Приказ будет подписан в понедельник.

— О, господин капитан! Это наверняка по вашему ходатайству? Теперь я ваш должник…

— Что за должник? Наша обязанность — служить многострадальной родине…

— Я стараюсь делать для этого все, что в моих силах. — Разрешите идти, господин капитан?

— Будь здоров!

Оник слышал этот разговор. Ну, что за подхалим этот Карагян. Как умеет выслуживаться перед начальством! Вот пошел опять мучить людей!.

Прошло полчаса, час, — Карагян все еще не объявлял тревоги. Скотина! Ждет, когда люди лягут спать. И в самом деле, только после отбоя Карагян поднял роту «в ружье». Сам он стоял у входа в казарму и, как всегда, демонстративно смотрел на свои ручные часы. На этот раз солдаты выстроились быстро. Несколько человек все же запоздало. Карагян выругался и отправил их в конец колонны:

— Я вас научу порядку, мерзавцы!

Он начал по одному проверять выстроившихся легионеров. Кто-то из солдат в спешке обул башмаки на босу ногу и пытался засунуть портянки в карман. Лейтенант заметил это:

— Ты что, у чужой жены ночевал? Четыре шага вперед — марш! Обувайся!..

Бросив ему на плечи портянки, Карагян двинулся дальше.

Вот он опять остановился. У очередной жертвы была не застегнута гимнастерка, и на беднягу посыпалась ругань. Обойдя ряды, Карагян вывел из строя более десятка человек и бросил немецкому ефрейтору, который командовал взводом:

— На два дня в карцер! Остальным слушать мою команду. Рехтс! Форвертс! Бегом!..

Бег начался от самой казармы — прямо по дороге на черневший неподалеку от лагеря лес. Карагян бежал впереди роты. За ним раздавались грузные шаги, слышалось тяжелое дыхание солдат. Сначала лейтенант бежал не быстро, постепенно наращивая скорость, видимо, для того, чтобы люди вошли в темп и колонна не растягивалась. Но вскоре он перешел на широкий шаг. Бежали по мягкой песчаной дороге, вошли под темный лесной свод, над которым призрачно мелькала в просветах полная луна. Уже далеко позади остались немецкие казармы и лагерные бараки. Топот солдатских ног наполнил лесное безмолвие глухим гулом. На небольшой лесной поляне Карагян дал роте короткую передышку. Потом снова раздался его властный голос:

— Строиться!.. Смирно! Шагом марш! — мерный шаг скоро опять перешел в бег.

Вокруг чернел лес, под ногами та же мягкая дорога, которой, казалось, не будет конца. Карагян, задержавшись, пропустил роту вперед и в первый раз солдаты услышали от господина старшего лейтенанта человеческие слова:

— Ну, соколы, держись! Не отставать!.. Что, Арабян, трудно?..

— Так точно, трудно! — ответил запыхавшийся Арабян.

— Держись, соколы!..

О чем думали солдаты, едва поспевавшие за своим командиром?.. Должно быть, о том, — скоро ли кончится пробежка. Впрочем, Карагян не оставлял времени на размышления, и его резкое «Не отставать!» — то и дело подстегивало бегущих.

Вторая передышка; потом еще одна.

И здесь наступила неожиданная для многих развязка. Рота остановилась на поляне, залитой лунным светом. Карагян несколько раз прошелся вдоль рядов, вглядываясь в усталые лица, потом вызвал:

— Арабян, ко мне!

Арабян подошел. Лейтенант что-то тихо спросил у него.

Карагян отступил назад, чтобы видеть всю роту и поднял голос:

— Слушать меня! Мой приказ относится к тем, кому известен пароль «Москва — Ереван». Кто не знает этого пароля, остаются на своих местах. Внимание! Смирно! Пять шагов вперед, марш!..

Остались стоять только шестнадцать немцев — командиров отделений.

Карагян сразу скомандовал им:

— Положить на землю автоматы! Три шага вперед, марш!

Он неторопливо закурил и подошел к немцам:

— Еще шаг вперед!

Потом повернулся к солдатам, знавшим пароль:

— Кру-угом! Первый ряд, винтовки на руку! Целься!

Немцы окаменели. На них были наведены дула винтовок.

— Сдать личное оружие! — отчеканил Карагян.

— Что за игра? — растерянно выкрикнул один из сержантов.

— Это не игра, Ганс! — спокойно ответил Карагян. — Сейчас я все объясню. Сдать оружие, повторяю! Быстро!

Карагян самолично принял сданные пистолеты. И когда все немцы были обезоружены, лейтенант обратился к ним с краткой речью:

— Слушайте меня внимательно. Мы покидаем легион. Вы должны нас понять. Мы не можем сражаться в интересах Германии, ибо мы советские люди и ненавидим фашизм. Вашему Гитлеру скоро придет конец. Но мы вас не тронем, не бойтесь, господа! У нас, армян, нет такого обыкновения, чтобы увести людей в лес и убить. Я разрешаю вам — возвращайтесь назад. Но запомните: если вы будете срывать злобу на невинных людях, вам будет заплачено с лихвой. Кровь за кровь! Так и передайте своим. Я знаю, что начальство вас по головке не погладит, — вас будут судить. Может быть, кто-либо из вас желает присоединиться к нам?..

В группе немцев произошло короткое замешательство. Они зашептались. Затем несколько человек нерешительно отделились и перешли к легионерам.

— А тебя, Ганс, — усмехнувшись, сказал Карагян, — я назначаю командиром. Веди своих обратно. И передай, кстати, благодарность капитану Мелик-Бабаяну за все те награды, которые он мне посулил. Теперь последний вам приказ: налево — марш!..

Немцы молчаливой кучкой, не оглядываясь, торопливо повернули с дороги в лес.

— Слушайте меня, товарищи! — обратился к легионерам Карагян. — Эта ночь будет трудной для нас. Впереди долгий и утомительный переход. Выдержите?

— Выдержим!..

— Пока они доберутся до места и поднимут переполох, мы должны пройти еще километров десять. Вы готовы?

— Как один! Только укажите, куда идти.

Впервые солдаты Карагяна осмелились заговорить, будучи в строю. Но Карагян даже не сделал замечания. В последний раз он осмотрел ряды, велел всем зарядить винтовки и забрать автоматы, лежавшие в куче посреди поляны.

— Арабян, пойдешь в хвосте колонны! Следи, чтобы никто не отставал. Кому будет трудно — помогайте. Через пять километров нас встретят представители партизанского отряда. Ну, пошли!

Было уже далеко за полночь, когда по сигналу «тревога» был поднят на ноги весь лагерь. Капитан Мелик-Бабаян прибежал в штаб и начал бесноваться:

— Негодяй! Подлец! Большевистский ублюдок! Мерзавец! А-а!..

— Он просил передать вам свою благодарность, — ехидно сказал Ганс.

— Что-о?

Мелик-Бабаян выкатил глаза, — казалось, они вот-вот вылезут из орбит.

— Вы… вы… Вы лжете, сержант Бергман!..

— Спросите любого, тут все подтвердят.

Капитан поднял над головой кулаки:

— Он предатель!..

— Это ясно теперь, — сказал насмешливо Ганс.

Мелик-Бабаян уже позвонил в город дежурному офицеру при штабе местной части, спрашивая, что следует предпринять. Стиснув руками виски и поставив локти на стол, он как бы оцепенел в ожидании ответа. Немцы вокруг него шумно толковали о таком исключительном событии.

— Идите по местам! — мертвым голосом сказал им Мелик-Бабаян вставая. Он тоже отправился в свою комнату.

Столкнувшись в дверях с Оником, спросил:

— Мотоцикл в порядке?

— Так точно, господин капитан.

— А ну-ка, иди сюда! — Он втащил Оника в комнату.

— Ты знал, большевик, что они собирались бежать?

— Я?

— Да, ты! Отвечай!

— Господин капитан! Я даже не знаю, кто бежал!..

Мелик-Бабаян, нагнув голову, двинулся на него:

— Не знаешь? Врешь!..

— Не знаю, господин капитан.

На губах капитана пузырилась пена. Онику показалось, что он сейчас его ударит. Но капитан цепко ухватил его за плечи и плачущим голосом проговорил:

— Скажи, куда они пошли? Только это… я заплачу тебе. Я должен их схватить, понимаешь? Или меня повесят. Понимаешь?

Оник попытался высвободиться из его рук.

— Говори, говори! Убью!.. — заорал Мелик-Бабаян, хватая его за горло. Оник с силой оттолкнул от себя капитана и выскочил за дверь.

Он обошел несколько бараков, разыскивая Парваняна. Солдат после тревоги распустили, но никто еще не спал. О побеге роты Карагяна было уже всем известно. Повсюду только и толковали, чем завершится это событие. Доброго ожидать не приходилось. Немцы несомненно готовят расправу.

Уже на рассвете десять эсесовцев на мотоциклах въехали в лагерь. Вскоре стало известно, что капитан Мелик-Бабаян, когда его пришли арестовать, застрелился.

Когда Оник узнал об этом, он пошел проверить.

Труп Мелик-Бабаяна лежал на ступеньках лестницы, и офицеры, поднимаясь по ней, брезгливо перешагивали через него начищенными сапогами.

Оник вернулся в свою казарму и натолкнулся в дверях на Парваняна.

— Объясни мне, что случилось?

— Что должно было быть, то и случилось!.. — сказал спокойно Парванян.

— Да, но Карагян?.. Карагян! Ты знал об этом? Почему мне ничего не сказали?

— Так было надо. Это был наш человек.

— Вот это человек! Вот человек, а?..

— Обыкновенный человек! Но хороший конспиратор. Потому и вышла удача.

— Почему мне все-таки ничего не говорили? Даже не намекнули. Может, не доверяли? Я бы ушел с ними. Счастливцы!.. — вздохнул Оник.

— Жди, брат, жди! Думаю, недолго осталось. Скоро нас отправят на фронт, там все решится…

Однако расчеты Парваняна не оправдались. Армян-легионеров немцы продержали под строжайшим надзором еще несколько месяцев, а затем неожиданно, ночью погрузили в товарные вагоны и направили на запад — во Францию. «Спасать Армению!..»

Глава пятая

1

Экзамены принимали два полковника и генерал. Генерал был доволен ответами Гарника. Его лицо, белое и морщинистое, как лист старой капусты, расплылось в улыбке. Улыбался, казалось, даже стеклянный глаз. И генерал удостоил Гарника вопросами, которые не входили в программу.

— Где вы изучали немецкий?

— В школе и дома.

Генерал продолжал прямо смотреть в глаза Гарника. Это был немецкий вояка старого пошиба.

— Так хорошо учат у вас в школах?

Гарник сманеврировал:

— Больше я обязан своим домашним. Мой отец был богатым человеком, нанял для меня учителя. Сам он тоже очень любил немецкий…

— Так, — кивнул генерал, снова подумал и повернулся к полковникам.

— Кем он был в армии? Радист? Отлично! Молодого человека нужно отметить… В Берлине бывали?

Нет, Гарник не бывал в Берлине.

— Из них, видно, никто не видел Берлина, — сказал генерал. — Господин полковник, организуйте группу лучших курсантов, пусть съездят на экскурсию. Это вам награда за добросовестную учебу. Идите.

Ни похвала генерала, ни перспектива поездки в Берлин не обрадовали Гарника. Ходили слухи о скором отправлении на фронт, а ему вовсе не хотелось принять под свое командование какой-нибудь немецкий взвод.

Но он не мог отказаться от участия в экскурсии, это вызвало бы ненужные подозрения.

Состав группы экскурсантов определился через несколько дней. Руководителем ее был назначен один из полковников, принимавших экзамен; в помощники ему дали двух младших офицеров и гида. Таким образом, на пятнадцать экскурсантов приходилось четыре руководителя.

Еще до отъезда гид приступил к обработке своих слушателей.

— Я родился и вырос в Берлине и очень люблю этот город. Это самый лучший город в мире. Надеюсь, что эта поездка будет иметь в вашей жизни очень большое, я бы даже сказал — громадное значение. По возвращении вам найдется что рассказать вашим подчиненным и землякам…

Так вот с какой целью делается эта экскурсия! Немцы уверены, что из Берлина они вернутся подавленными могуществом немецкого райха и будут усерднее пропагандировать необходимость сражаться под знаменами фашизма.

На курсах Гарник сдружился с Рубеном Погосяном — ботаником по образованию. До войны Погосян работал в ереванском Тресте озеленения. Кроме немецкого, он в совершенстве владел также английским языком. Как и Гарнику, знание языка обеспечило ему отличные оценки на экзамене. Оба открылись друг другу не сразу. Выяснилось, что Погосян тоже ненавидел фашизм, а Гитлера называл бесноватым шутом.

Выслушав дифирамбы гида, он сказал:

— Конечно, Берлин — большой город. Только найдешь ли там настоящий армянский шашлык?

Гид не знал, что такое шашлык. Несколько человек наперебой стали объяснять ему:

— Шашлык, господин лейтенант, большей частью делается из баранины. Лучше всего, конечно, из молодого барашка. Разрезают мясо на куски, добавляют чеснок, пряности, травы, перемешивают мясо с нарезанной зеленью, а на следующий день нанизывают его на вертела и поджаривают на огне с перцем и баклажанами. А подают с тонким армянским хлебом — лавашом и, конечно, с армянскими винами. Вы, наверное, пробовали наши коньяки, господин лейтенант?

— Не приходилось!.. Не знаю, найдется ли в Берлине этот… шашлык. Но армяне там есть. И даже газета у них своя «Айастан». Вероятно, вам удастся познакомиться с работниками этой газеты.

Все, конечно, поняли, что хотел сказать Погосян: как, мол, ни хорош ваш Берлин, а нам милее родная наша земля. Не понял этого только гид.

Через два дня экскурсанты были в Берлине. Гид и два лейтенанта целый день возили их по городу, показывая достопримечательности, и только к вечеру доставили в гостиницу. Экскурсантам сразу бросилась в глаза подавленность населения германской столицы. На лицах людей не было улыбок, берлинцы выглядели молчаливо-хмурыми. Война требовала все новых жертв. Население жило впроголодь. Все продукты, вплоть до овощей, отпускались по карточкам.

Только в редакции газеты «Айастан» настроение было другим. Экскурсантов там встретили три сотрудника. Высокий, с тонкими усиками журналист внимательно оглядел каждого из гостей, потом прошел за большой письменный стол.

— Разрешите приветствовать вас! Мы гордимся тем, что в сегодняшний, поистине счастливый день, принимаем у себя будущих офицеров армянской армии. Вы закладываете основание новой армянской армии. Какая волнующая страница в истории нашего народа! Наконец-то мы, армяне, будем иметь свою армию. Об этом, право, стоит написать в нашу газету. Неужели никто из вас не подумал об этом?

Никто не отозвался на это предложение. Беспокойно поерзав на месте, журналист решил не повторяться.

— Ну, как вам понравился Берлин?..

Об этом можно было поговорить. Но в эту минуту открылась дверь и в редакции появился в сопровождении свиты из офицеров какой-то генерал.

Журналист вскочил с места и радостно воскликнул:

— О, господин Дро!..

Генерал поздоровался со всеми курсантами.

— Ваши питомцы, господин генерал! — с явным подобострастием сказал журналист.

Дро как бы не обратил внимания на эти слова и стал задавать вопросы:

— Сколько вас?

— Пятнадцать.

— В Берлине вы впервые?

— Впервые.

— Нравится ли вам?

— Большой город.

Генерал ткнул пальцем на того, кто ему отвечал:

— Говоришь, большой город? С Ереван будет?

— Нет, наш Ереван больше, господин генерал.

Ответ вызвал общий смех. Расхохотался и Дро.

— Больше? Неужели больше?

— Так точно, господин генерал. Еревану около двух тысяч лет. Берлин ему во внуки не годится.

— А, вот ты что имел в виду!., А кто из вас Адоян, Погосян, Бархударян и Саакян?

Все четверо поднялись.

Дро пристально посмотрел на них.

— Молодцы! О вас отзываются, как о самых способных учениках.

Гарник почувствовал, что краснеет. Более неприятной похвалы он не удостаивался, пожалуй, за всю свою жизнь.

— Садитесь! Я очень доволен тем, что задумана эта экскурсия. Вы здесь многое увидите… и будете знать, за что надо бороться. Конечно, ваши занятия были недолгими. Но условия не позволяют сколько-нибудь продлить их. Решаются судьбы народов. Настало, наконец, время, когда становится ясна и будущность нашей, армянской нации. Надеюсь, вы рады услышать, что легиону подарил знамя сам верховный главнокомандующий, канцлер Адольф Гитлер. Это означает, что нашим покровителем отныне будет Германия — самое мощное государство на земле. Сопротивление большевиков очень скоро будет окончательно сломлено. Никакая сила не может выдержать натиска непобедимой германской армии. Я, кстати, только что возвратился с фронта и знаю, какой страшный удар готовится русским…

Речь Дро затянулась. Около получаса он распространялся о превосходстве немецкого оружия. И вдруг, прервав себя на полуслове, взглянул на часы и вскочил.

— Мне надо уходить. Итак, надеюсь встретиться с вами в Ереване.

Погосян с улыбкой обратился к нему:

— Господин генерал, кажется, здесь только мы двое ереванцы. Запомните мой адрес на всякий случай. Я живу на улице Налбандяна…

Он хотел назвать номер дома Министерства внутренних дел, но осекся: Дро мог знать его. Впрочем, генерал, даже не дослушав Погосяна, снисходительно кивнул ему головой и, довольный своей беседой, вышел из-за стола.

— А вас четверых я уже рекомендовал оставить здесь, для дальнейшего усовершенствования. До свидания!

Он удалился быстрыми шагами очень занятого человека.

2

Гарника и еще трех участников экскурсии в самом деле оставили в Берлине. А через несколько дней их на самолете переправили в польский город Лодзь. Прямо с аэродрома четырех армян в закрытых машинах доставили на окраину города. На воротах высокой ограды висела вывеска: «Больница для душевнобольных». За оградой был виден фасад красивого двухэтажного здания, стоявшего в глубине двора. Гарник заметил Вывеску лишь тогда, когда вылез из машины. Сердце его екнуло от каких-то тяжелых предчувствий.

— Странно! Зачем нас привезли сюда? — шепнул он Погосяну.

Тот пожал плечами:

— Наверное считают за ненормальных.

Бархударян, прислушивавшийся к разговору, уставился на вывеску и дернул за рукав Погосяна.

— Что здесь написано?

— Написано: дом умалишенных.

Лицо Бархударяна вытянулось, челюсть отвисла.

— Да разве мы сумасшедшие?

— Кто тебя знает! Все душевнобольные склонны считать себя здоровыми.

Офицер, сопровождавший армян, вошел в двухэтажный дом и вернулся оттуда с какой-то бумажкой.

— За мной! — махнул он рукой.

Гарник, не двинувшись с места, резко спросил:

— Зачем вы нас привезли сюда?

— Зачем? — удивился офицер. — Затем, что вас сюда прислали.

— Но мы же не больные!

Офицер засмеялся.

— Тут нет ни одного больного. Вывеска висит для прикрытия. А вы решили, что это действительно сумасшедший дом? Ха-ха-ха!..

Загадка продолжала оставаться загадкой. «Для прикрытия»… Чего? Кого?..

— Если это не больница, почему люди ходят в халатах?

— Вы тоже их оденете. Здесь школа, секретная школа. Понятно?

— Ах, секретная школа! — обрадовался Бархударян.

Но Гарник стоял насупив брови. Призадумался и Погосян. «Секретная школа» была для них полной неожиданностью.

Их отвели в отдельный домик, затаившийся в конце длинной аллеи.

Только на другой день Гарник понял, куда они попали. Под вывеской сумасшедшего дома скрывалась школа диверсантов. Почему их не спросили, хотят ли они учиться в этой школе?..

Начальник школы майор Отто Мейеркац принял новичков со всей радушностью, на какую был способен:

— Очень, очень приятно! — потирал он руки. — О ваших способностях отзываются с большой похвалой. Предметы, преподающиеся у нас, несложные… требуется только выдержка. Думаю, что вы недолго здесь поскучаете.

— Учиться здесь… обязательно? — спросил Гарник.

— Для тех, кто перешагнул наш порог, — обязательно. Вопросы желания или нежелания решаются до того, как прийти сюда, — с заметным неудовольствием объяснил начальник школы.

— А где мы будем работать после окончания?

— Это уже не мое дело! А сейчас вам нужно учиться. Пока все. Сегодня вас более подробно ознакомят с учебной программой. Желаю успехов!..

Аудиторией была соседняя комната.

Лысый флегматичный капитан говорил безжизненным голосом:

— В основном здесь изучаются четыре предмета: радиоаппаратура, взрывчатые материалы, парашютное дело и топография… А также гимнастика. Наша школа, как вам известно, строго секретная. Даже курсанты не знают настоящих имен друг друга. Следовательно, и вы должны изменить свои имена. Выбирайте, кто что желает.

Гарник посмотрел на соседей. Нетрудно было догадаться, почему его будут величать не тем именем, какое дала ему мать: его хотят сделать шпионом.

Бархударян, видимо не задумываясь над словами капитана, ответил первым:

— Пусть мое имя будет Троз.

— Почему Троз?

— Так меня звали в детстве.

— Нельзя! — лениво качнул головой капитан. — Если кому-то была известна эта кличка, то нельзя. Как вас звали раньше, забудьте!.. Вы становитесь другими людьми, ваши биографии начинаются вот с этого момента…

Бархударян снова оживился:

— Да, вспомнил! У нас одного парня звали Пончик-Перчик.

Пончик был отвергнут, остался Перчик. Изменилась и фамилия Бархударяна, — отныне он стал Хадаряном.

Гарник, когда подошла его очередь, сказал:

— Запишите: Вреж Апресян, — он вспомнил в этот момент своего греческого товарища.

Капитан предложил им не рассказывать никому из других курсантов о своем прошлом, не говорить, кто откуда родом, кто родители, где они находятся сейчас.

— Все это может иметь для вас роковое значение, — закончил он. — Теперь вам остается сдать прежнюю форму и одеться так, как положено у нас.

Им принесли больничные халаты.

— Послушай, Рубен, для чего это… парашютное дело? — заговорил Бархударян, когда они остались одни.

— Туго же ты соображаешь, парень! Не в Лодзи же тебе заниматься диверсиями? С парашютом тебя сбросят на нашу территорию, чтобы ты взрывал там железнодорожные мосты, заводы, шахты… — стал объяснять ему Погосян.

Бархударян сжался и примолк.

«С парашютом тебя сбросят на нашу территорию…» Эта суровая фраза засела в голове Гарника. Да, конечно, парашютное дело не зря изучают в школах диверсантов. Их посадят в самолет, который где-то и как-то пересечет линию фронта, а потом… потом они окажутся на советской земле. И там им прикажут: «Взорвать такой-то и такой-то объект». А почему, собственно, он должен подчиняться этому приказу? Ведь он будет у себя. Он может явиться в советские органы и заявить: «Вот я! Поступайте со мной, как хотите, но вины на мне нет никакой». Его спросят: а где факты? Чем ты докажешь свою честность? Предположим, что ты убежал из лагеря, что хотел перейти сюда. Но странно… очень странно, что так и не сделал этого. Ведь тысячи людей перешли!.. Хорошо: предположим, что все это так. А чем ты объяснишь свое пребывание в школе диверсантов? Гарник искал ответы на все эти «почему», но ни один не удовлетворял его. Все казалось неправдоподобным даже ему самому. Действительно: почему, почему так случилось?..

С такими настроениями он приступил к занятиям в немецкой диверсионной школе.

Всех четверых присоединили к одной из групп курсантов. В группе было одиннадцать человек разных национальностей: четверо белоруссов, три украинца, два грузина, двое русских.

Гарник познакомился с одним из грузинов, который назвал себя Сохадзе. Первоначально оба не касались наболевших вопросов. Гарник выяснил только, что Сохадзе тоже попал сюда случайно. Своего отношения к происходящему он не высказывал. Новички, кажется, не вызывали в нем обычного в таких случаях любопытства. Но чувствовалось, что грузин внимательно следит за каждым из «однокашников» и делает какие-то свои выводы. Недаром именно на Гарнике он остановил внимание. А через него познакомился и с Погосяном. Но на политические вопросы он не позволял себе разговаривать даже с ними. И только однажды немного раскрылся, когда узнал, что у Саакяна врач нашел сифилис. Саакяна убрали.

Сохадзе, услышав об этом, обронил:

— Уж лучше сифилис!..

Дело было на уроке. Инструктор нудно повторял сведения, которые необходимо знать каждому парашютисту. Гарник скучая поглядывал на двор. Вдруг он вскрикнул и, откинувшись, замер. В комнате стало тихо; инструктор прервал занятия и подошел к нему:

— Что случилось?

Гарник уставился на него непонимающим взглядом.

— Вы больны? Я вас спрашиваю!

— Меня? — очнулся Гарник.

— Почему вы так побледнели?

— Я?.. Нет, ничего! Просто мне стало немного дурно…

До урока он был вполне здоров. Сохадзе встревожился. Вся группа с молчаливым недоумением поглядывала на Гарника. Между тем он не зря побледнел: он только что увидел проходившего по двору… Филояна! Гарника охватила нервная дрожь. Что это? Сон? Ведь Филояна расстреляли в лагере вместе с Иваном Великановым, Саядяном, Ананикяном. Гарник сам был очевидцем расстрела. Разве не Филоян выкрикнул перед смертью: «Да здравствует свобода»? Всем показалось тогда, что он не смог докончить фразы — ее оборвала пуля. Что же это такое?.. Неужели Гарнику только померещилось, что это Филоян? Нет, ошибки не было, — он узнал его! Филоян был одет в немецкую военную форму старшего лейтенанта, но его лицо Гарник узнал бы из тысячи лиц. Гарник был в ужасе, он не понимал, что вокруг происходит.

В перерыве Сохадзе и Погосян пытались выяснить причину его «заболевания». Гарник отделался каким-то неубедительным объяснением и предложил пройтись с ним по двору. Он все время оглядывался вокруг, выискивая кого-то глазами. Напрасной была прогулка.

После занятий Гарник снова вышел гулять во двор, напоминавший городской сквер. Он долго бродил один, издали рассматривая проходивших военных, даже заглядывал в окна: напрасно — Филояна не было.

В этот вечер Гарник лег в постель, чувствуя себя по-настоящему больным. Нет, оживший Филоян — просто продукт его расстроенного воображения. Он побоялся сообщить о своих подозрениях даже Погосяну.

Измученный он заснул только на рассвете.

3

Погосян не мог понять перемены в настроениях товарища, но считал, что не имеет права допрашивать, если тот не хочет говорить об этом сам.

Но Гарник не смог долго молчать. Однажды, после завтрака, он отвел Погосяна в сторону и рассказал ему о своих переживаниях.

— Разумеется, тебе это показалось, — сказал Погосян. — Обман зрения, мираж… С кем этого не бывало! Подумай сам, может ли воскреснуть человек, расстрелянный у вас на глазах?

— В том-то и дело!.. Ведь я чуть с ума не сошел. Думаю — не зря попал в сумасшедший дом.

— В общем, отчасти так оно и есть, — шутливо отозвался Погосян.

Как раз в эту минуту Гарник услышал за спиной голос:

— Где Вреж Апресян? — А, вот он!.. Тебя вызывают к начальству.

— Меня? Зачем?

— Этого я не знаю. Начальство не докладывало. Беги!..

Гарник направился в «психиатричку».

Вместо начальника в одной из комнат главного здания его ожидал Филоян.

Открыв дверь, Гарник остолбенел. Волосы на его голове зашевелились. Да, это был он, Филоян. Даже теперь Гарник не сразу поверил тому, что перед ним не призрак. Вид у Гарника, вероятно, был смешной: недаром Филоян расхохотался, глядя на него.

— Что? Удивляешься, земляк? Ну, подойди поближе. Оглох, что ли? Тебе говорят, подойди ближе!..

Гарник не мог впоследствии вспомнить, то ли он сам зашагал, то ли кто другой, подтолкнув его сзади, усадил за стол напротив Филояна. Воскресший мертвец сидел, упершись в стол локтями и весело смеялся, сверкая зубами.

— Садись! Все еще не веришь своим глазам? Да, это я. Закури!

Гарник покачал головой.

— Я не курю.

Эти слова возвратили способность чувствовать, думать. Да, перед ним сидел Филоян. Так, может быть, живы Великанов, Саядян и другие?..

— Как же это получилось? — спросил он наконец. — Расстрел был фиктивным?

Наивность Гарника доставляла Филояну наслаждение. Он продолжал хохотать, трясясь всем телом.

— Почему фиктивным? — наконец выговорил он. — Вообрази себе, что меня пуля не берет.

— Ну, а другие?.. Великанов, Саядян и остальные тоже остались? — не выдержал Гарник.

Филоян сразу посерьезнел, взял сигарету, чадившую на краю пепельницы, и на минуту скрыл лицо в клубах дыма.

— Да, остались… В могиле!..

Гарник почувствовал нестерпимую боль в сердце. На этот раз он сам взял сигарету, дрожащими руками закурил и втянул в себя вонючий дым. Курил и думал: почему он не убьет Филояна сейчас, здесь, в этой комнате?.. Но что это даст? Дым сигареты затуманил ему мозги, расслабляя все члены тела. Как бы придавленный огромной тяжестью, он бессильно сидел в своем кресле.

А Филоян подвел итоговую черту:

— До расстрела нас вместе держали в тюрьме. Сколько я ни старался узнать, кто из них убил Бакенбарда, — они молчали. Ну… так и подохли с этой тайной. Ты, кажется, дружил с ними, земляк? Но, видно, не знал, что это за люди… — Филоян помолчал. — Я работал в такой же вот школе консультантом, на днях меня перевели сюда. Сказали, что тут есть армяне. Подают ваши фотокарточки, — ба! — вижу, старый, так сказать, знакомый!.. Теперь рассказывай ты. Как сюда попал?

Гарник понял, что разоткровенничавшийся Филоян ждет того же от него — и пошел на прямую ложь. Рассказав историю своего появления в школе, он добавил:

— Я ведь тоже, будучи в легионе, пытался выяснить, кто убил Бакенбарда и тоже не сумел. Впрочем, все это теперь не стоит разговора, нас ждут дела покрупней. Конечно, будут трудные задачи, но…

Филоян перебил:

— Ничего, ты парень умный, справишься! Тридцать девять таких молодчиков, как ты, я уже подготовил и отправил на ту сторону.

— Не боялись они? — простодушно опросил Гарник.

— Чего бояться? Все подобрались головорезы.

Филоян не без юмора охарактеризовал своих молодчиков:

— Для многих из них это просто веселое приключение. Ну, об этом мы успеем поговорить… До полета вы все пройдете курс у меня. А тебя я вот зачем позвал: общаясь с товарищами, проследи, у кого какие настроения, и сообщай мне. Сам понимаешь, в подборе людей мы не имеем права делать ни малейшей ошибки. Понял? Этот разговор тоже должен остаться в тайне. Ну, желаю удачи!

Гарник вышел от него как пьяный.

Весь свой разговор с Филояном он в тот же день передал Погосяну и Сохадзе.

— Каково? — подивился Сохадзе. — Какие же подлецы! И без того кругом все шпионы… Так к шпионам приставляют шпионов! Раздавить эту гадину следует, вот что.

— И раздавим! — сказал Погосян. — Чисто сделаем, без единой капли крови. Подлецов надо убивать их же оружием. Вот увидите, какую штуку я с ним сыграю…

Погосян не шутил. На следующий день он обратился к начальнику школы майору Мейеркацу с просьбой принять его по очень важному делу и был сразу вызван.

Мейеркац предложил ему стул.

— В чем дело? Слушаю вас.

— Из нас готовят диверсантов, не так ли? Следовательно, мы все строго засекречены?

— Да, конечно.

— А вы вполне уверены, что наши фамилии не будут известны органам Чека?

Мейеркац сразу насторожился. Диверсанты, отправленные в советский тыл, часто проваливались. Немецкая разведка во многих случаях становилась втупик, не имея сведений о причинах провала.

Майор Мейеркац не мог откровенно говорить об этом с курсантом и только спросил:

— А в чем ваши сомнения?

— Я не могу не сомневаться, господин майор, — сделав встревоженное лицо, сказал Погосян, — и вот почему. В Ереване я жил на улице Налбандяна. На нашей улице находится министерство госбезопасности Армении, или, как у вас называют, — Чека.

— Так, так! Дальше?..

Майор Мейеркац нетерпеливо ждал, к чему клонит его собеседник.

Но Погосян не спешил. Он как бы с трудом подыскивал нужные слова и запинался от волнения.

— Каждый день мне приходилось несколько раз проходить мимо здания Чека. И я знаю в лицо многих работников Чека. А вот вчера я встретил одного из них у вас.

— Здесь? — вытаращил глаза Мейеркац.

— Да, здесь! — твердо сказал Погосян. — В этой секретной школе. Он только что приехал сюда.

— Вы говорите о Филояне?

— Не знаю его фамилии. Но я узнал его сразу.

Майор достал из кармана портсигар и сунул сигарету в рот.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет, я уверен в этом.

Морщины собрались на широком лбу майора.

— Вы об этом рассказывали кому-нибудь?

— Никому.

— Очень хорошо! Можете идти. Только строжайше предупреждаю: никому ни слова.

— Понимаю.

Погосян вышел от Мейеркаца довольный результатом беседы. Он был полностью уверен в успехе предпринятого им дела. Как бы ни был проверен до этого Филоян, теперь вряд ли его оставят тут. Немецкая разведка за него возьмется — Филояну теперь не удастся выкрутиться из ее лап.

И действительно, вскоре приехал из гестапо подполковник и заставил Погосяна повторить все, что он рассказал Мейеркацу.

На следующий день Филоян уже не появлялся в «психиатричке».

Погосян ликовал. Теперь он не преминул рассказать Гарнику и Сохадзе о своей удачной затее.

— Вот это я понимаю! — одобрительно принял его рассказ Сохадзе. — С гадами так и надо поступать. Сто грехов отпустится!..

Но Гарник был настроен сдержанно. Если эта гадина — Филоян ушел из-под расстрела, кто знает, не уйдет ли он от кары и на этот раз? Кажется, он у немцев в полном доверии.

Но вот прошла неделя, а Филоян все не появлялся Он вернулся лишь в конце второй недели. Тревога охватила друзей. По логике вещей Погосяна должны были снова вызвать к начальнику или еще к кому-нибудь и потребовать от него объяснений. Но ничего подобного не произошло. Погосян ждал, но его никто не вызвал и это было очень странно.

Занятия в школе шли своим чередом. Однажды курсантов привезли на аэродром для испытательных прыжков с парашютом. Маленький самолет поднимал их по одному в воздух.

Наступила очередь Погосяна. С высоты восьмисот метров он спрыгнул вниз.

Все, оторвавшись от самолета, сразу раскрывали свои парашюты, а Погосян падал, кувыркаясь в воздухе, как при затяжном прыжке.

За ним следили десятки тревожных глаз. Вот уже до земли осталось совсем немного… Сейчас раскроет?.. Что с ним? Сдало сердце? Ах!.. Гарник зажмурил глаза. На расстоянии ста шагов от дожидавшихся своей очереди курсантов вдруг послышался глухой удар о землю. Все побежали к месту падения.

Филоян издали наблюдал за этим зрелищем, стоя в группе немецких офицеров. Не торопясь, подошел он к толпе курсантов, обступивших бездыханный труп Погосяна, и сказал:

— Дурак! Что за трюк он выкинул?

Сохадзе глянул исподлобья на Гарника, сделав вид, что не понял слов Филояна, и отошел. В его глазах туманились слезы.

Заместитель начальника школы распорядился отнести труп в сторону. Занятия продолжались.

Вечером, возвратившись в школу, Сохадзе угрюмо сказал Гарнику:

— Теперь я понимаю, почему на главном входе написано: «Больница для душевнобольных»…

— Надо бы написать: «Ад». Это больше бы подошло.

Гарник, подперев голову руками, сел на кровати. Трудно было им говорить о том, что произошло. Только он и Сохадзе понимали все.

4

Всю ночь Гарник не сомкнул глаз. Голова у него словно была налита чугуном. Ни на минуту он не мог забыть Погосяна, последние его бессильные конвульсии. Война сделала каменными сердца. Никто не сказал даже слова сочувствия по поводу смерти Погосяна. Все прошли мимо с полным безразличием, — казалось, это не имело к ним никакого отношения. А один из курсантов даже посмеялся:

— Ну и плюхнулся этот армянин, в лепешку!..

Страшные люди! Какие ужасные люди!..

От усталости у Гарника слипались глаза. Он пытался заснуть хоть на минуту и все напрасно. Перед глазами возникали Великанов, Саядян, Ананикян и с ними — Погосян… «Боишься? — казалось, спрашивали они. — А что мы завещали тебе: — мстить и мстить этим чудовищам!..»

Гарник делал над собой усилие, чтобы не видеть их, а они снова стояли перед ним и спрашивали: «Когда ты отомстишь за нашу кровь Филояну?»

Да, если бы он сумел прикончить предателя Филояна, его сердце было бы спокойным, он считал бы, что кровь товарищей отомщена. Иначе нет ему оправдания!..

Наутро он рассказал обо всем Сохадзе.

Вместе раздумывали они, как быть, чтобы после расправы с Филояном немедленно бежать из этого сумасшедшего дома.

Филоян часто уходил в город. А курсантов держали взаперти. Пускали в город только тех, которым доверяло начальство.

Гарник и Сохадзе решили прибегнуть к помощи самого Филояна. В случае, если дадут разрешение, они осмотрят город, проверят возможности побега. А в следующий раз попросят Филояна присоединиться к ним на прогулку, заведут в укромное место и постараются разделаться с ним.

Приняв такой план, они решили пойти на сближение с Филояном.

В первую же субботу оба вместе явились к нему.

— Мы стеснялись просить вас, — с притворным заискиванием заговорил Сохадзе, — но Гарник сказал: попросим, ведь наш земляк. Если он не пойдет нам навстречу, то кто же еще?

— Хорошо, достану пропуск, ребята. Но помните Саакяна? Скотина, скрывал свою болезнь. Тут с девушками надо быть осторожным. И вообще, скажу, в этой школе наши земляки здорово опозорили нас.

Филоян протянул сигареты своим собеседникам.

— Вот Саакян оказался такой гнилью. А Погосян? Без разрешения решил испытать свою судьбу в затяжном прыжке… Подлец, думал, пройдет его номер! Я вам не говорил, что он наболтал Мейеркацу про меня?

— Неужели? — воскликнул Сохадзе.

— Мерзавец! Когда мне сказали об этом, у меня в глазах потемнело. Я потребовал, чтобы позвонили в Берлин, — меня там знают. После звонка пришли извиняться. А я говорю — никаких извинений мне не надо. Или вы разрешите мне самому учинить над ним суд, или я уйду в отставку. Согласились со мной. Вовремя он сделал этот прыжок!..

На лице Филояна разлилось удовлетворение.

Заканчивая разговор, он спросил:

— А вы сегодня хотите пойти?

Оба притворились смущенными.

— У нас нет знакомых девушек, — сказал Гарник.

— Жаль, что я не свободен, познакомил бы вас с хорошими девушками.

— А когда вы будете свободны? Мы подождали бы.

Филоян достал блокнот, перелистал его.

— В среду могу.

— Вот и превосходно! — обрадовался Сохадзе. — Может быть, где-нибудь удастся заказать шашлык? Стосковались мы по нашим обедам.

— Можно. Только здесь никто не сумеет приготовить — самим придется.

— Я могу соревноваться с лучшими специалистами по шашлыку.

Все складывалось очень удачно. Филоян сам напрашивался в их руки. По его ходатайству, в воскресенье Гарнику и Сохадзе разрешили поехать в город. Город был не велик, они прошли по главным улицам, осмотрели рестораны, лавки. Вдвоем они выбрали немноголюдный ресторан, изучили все входы и выходы. Угощать Филояна они решили здесь. Затем выйдут с ним в городской сад или в лес, примыкающий к городу…

Они долго бродили по улицам, обсуждая свои планы. Сохадзе предлагал несколько отсрочить казнь Филояна, покуда они не обзаведутся надежными друзьями, у которых можно будет спрятаться на несколько дней.

Гарник возражал. Он считал, что надо спешить, ведь их каждый день могли вызвать и послать на выполнение «задания».

В школе не могли скрыть, когда группы курсантов неожиданно исчезали. Все понимали, что их забросили в советский тыл. Поэтому Гарнику и не хотелось оттягивать осуществление своего намерения. Труднее, несомненно, будет спрятаться после этого. Он предложил сразу уходить в леса. А потом он рассчитывал на помощь польских крестьян, которые их приютят и помогут пробраться к фронту или примкнуть к партизанам.

Очень трудной и опасной была эта программа, но все же это лучше, чем быть сброшенным на советскую землю диверсантом.

Вдосталь побродив по городу, они возвратились в «психиатричку» и решили принести благодарность Филояну.

На этот раз старший лейтенант принял их не так тепло, как раньше. Он был чем-то озабочен и даже не выразил желания поговорить с ними.

Когда они выходили от него, преподаватель парашютного дела задержал Гарника.

— Начальник школы вызывает вас.

Гарник вопросительно посмотрел на Сохадзе и пошел в главное здание.

Мейеркац вежливо пригласил Гарника сесть.

— Как вы себя чувствуете?

— Ничего, господин майор.

— Здоровы?

— Как видите.

Непонятно, к чему клонили эти вопросы. Гарник терпеливо ждал, что последует за ними.

— Говорят, вы хорошо знаете радиодело?

— Я был радистом.

— Мы хотим вам дать задание. Здесь вам уже нечего делать.

Гарник понял, что его хотят перебросить в советский тыл. Сердце его заколотилось: недаром он беспокоился. Рассыпались в прах надуманные с Сохадзе планы. На советской территории он, конечно, сразу явится с покаянием, куда следует. Но ведь там ему могут не поверить и придется всю жизнь носить клеймо фашистского диверсанта.

— Не рано ли, господин майор? Вы ведь знаете, что у меня нет опыта…

— С вами будет очень опытный человек.

— Можно узнать кто?

— Филоян. Вы должны будете беспрекословно подчиняться ему. Он вам передаст все наши задания. На месте могут быть поставлены и другие задачи. Вам понятно?

— Да… понимаю.

— Вылетаете через три часа. Об этом никто ничего не должен знать. Вот вам ордер, — получите в складе все, что необходимо.

Мейеркац вызвал ефрейтора и распорядился:

— Ведите, пусть переоденется.

Гарнику хотелось попрощаться с Сохадзе, но ефрейтор не отходил от него ни на шаг, он даже наблюдал за переодеванием. После этого Гарника привели в главное здание, в комнату, где уже ожидал его Филоян. Гарник, завидев его, попытался сделать бодрое лицо и улыбнуться.

— Уже готовы? — спросил Филоян.

— Много ли мне надо? Переоделся и все. Вы в самом деле летите?

— Да. Нас ждут люди, которыми надо руководить на месте…

— Я очень был рад, когда узнал, что лечу с вами.

— Нам обоим будет тяжело. Но задание мы обязаны выполнить. Отсюда мы отправимся во Львов. Кажется, вылет будет оттуда… Вы учились затяжным прыжкам?

— Нет, я не делал затяжного прыжка, господин старший лейтенант.

— Ну, «господина» надо теперь забыть! Будете называть меня «товарищ майор». А вы отныне лейтенант. Впрочем, об этом мы еще поговорим более подробно в дороге.

5

Был сумрачный осенний вечер. Воздух влажен и холоден. Машина, на которой везли на аэродром Филояна и Гарника, мчалась по туманной дороге, не зажигая фар. Четвертый день их возят с одного места в другое. Теперь они подъезжали к одному из замаскированных немецких аэродромов. Где-то слышно было — ревели моторы самолетов.

Вот и аэродром. Оглушительно воют моторы, но самолетов не видно. В пустынном поле зажигаются и гаснут голубые огоньки.

Все четыре дня Гарник думал о предстоящем поединке с Филояном. Сейчас, когда у него на поясе советский пистолет «СС» и в кармане финский нож, расправиться с Филояном было делом нетрудным. Спустившись на парашюте в советском тылу, он может в первую же минуту прикончить этого негодяя. Но Гарник знал, что Филояна посылают руководителем диверсантов и шпионов, действующих в советском тылу. В таком случае, прикончив врага, он лишит советские органы возможности разоблачить других диверсантов и шпионов. Кроме того, Гарнику могут не поверить: будут думать, что, убив Филояна, он заметает следы собственных преступлений. Нет, самое верное — доставить Филояна живым в руки наших органов безопасности. Гарник знал, что это будет делом нелегким: Филоян не из таких, кто позволит связать себя без борьбы. Больше того, при малейшей оплошности он прикончит его, чтобы развязать себе руки и будет продолжать свое подлое дело. Следовательно, надо быть сверхосторожным и действовать наверняка, без промахов.

На аэродроме их не задержали. Все инструкции были уже получены. Задание было ясным. Спустившись на парашютах в окрестностях города Клина, они должны передавать по радио органам разведки гитлеровской армии сведения о военных объектах ближайших советских тылов. Их обоих снабдили документами, оружием, деньгами, запасом продуктов на несколько дней, переодели в форму советских офицеров. На Филояне были погоны майора, на груди цветная колодка орденов и значок гвардейца.

На фронтовых погонах Гарника две лейтенантских звездочки. Даже самый опытный глаз не смог бы отличить их от советских офицеров. Сапоги Гарника были такими, словно он прошагал сотни километров по фронтовым дорогам.

На портсигаре Филояна был выгравирован Кремль с рубиновыми звездами. Он часто доставал этот портсигар и, щелкнув крышкой, протягивал Гарнику:

— Ну, лейтенант, закурим!

Гарник уже научился курить. Дым папиросы действовал успокаивающе на его взбудораженные нервы.

На аэродроме Филоян снова протянул ему свой портсигар.

— Ну, лейтенант, закурим в последний раз. На наше счастье небо в тучах. Это добрый знак! Если нас не заметят при спуске, после нас никто не найдет. Я отлично знаю эти места. В Ереване меня однажды хотели отдать под суд, — в нашей системе была обнаружена крупная недостача, обвинили в этом меня. Я успел скрыться в Калинин, потом жил в Клину, в Ярославле, в Вышнем Волочке. Приехал без документов, потом все достал. Работал в Осоавиахиме, отсюда взяли в армию. А там я уже знал, что мне делать. Сейчас достаточно разыскать кого-нибудь из старых знакомых и все будет в порядке… Тебе холодно?..

— Кажется, немного озяб, — сказал Гарник, едва превозмогая бившую его нервную дрожь.

— Надо сказать, чтобы до вылета нам дали хотя бы по сто грамм водки.

— Неплохо! — заметил Гарник, хотя пить не было никакого желания. — Разве в наших мешках водки нет?

— В мешках деньги, взрывчатка, патроны и другие вещи. В твоем мешке сто тысяч, в моем полтораста. Эх, если бы это было в мирное время, можно было бы как следует пожить! Но мы и сейчас неплохо заживем. Кончатся деньги, дадим знать, чтобы выслали еще. Только бы удачно спуститься — все будет хорошо.

Наконец им предложили надеть парашюты и идти к самолету. Какой-то майор пожелал им удачи и предложил садиться.

Кроме пилотов, вместе с ними в самолет поднялись еще два офицера. Один из них тщательно проверил вещи, уложенные в мешках, и рацию, которую должны были спустить на другом парашюте, а затем крикнул летчику:

— Готово!

Рев мотора, несколько встрясок, и они оторвались от земли. Самолет круто набирал высоту.

Несколько раз Филоян пытался о чем-то заговорить с офицерами, сидящими напротив, но мощное гудение мотора заглушало его голос.

Гарник был доволен, что можно не говорить. В эти минуты ему хотелось быть наедине с собой.

Полет длился долго.

Филоян часто поглядывал на ручные часы.

Внутри самолета стоял сумрак. За окнами чернели густые облака.

Наконец летчик оглянулся, кивнул головой и самолет начал спускаться. Тут же раздался приказ офицера:

— Приготовиться к прыжку!

Гарник еще раз проверил парашют и поднялся с места.

— Ну, лейтенант, держись! — сказал Филоян, и подходя к люку самолета, поежился: — Какой мрак!..

— Быстро! — крикнул офицер.

Вслед за Филояном сбросили рацию и привязанный к ней большой пакет.

Потом прыгнул Гарник. В ушах у него засвистели потоки воздуха. Даже не было времени подумать. Через несколько мгновений резкие толчки привели его в себя. Над его головой раскрылся парашют, и вокруг сразу стало тихо. Словно боясь, что оборвутся стропы парашюта, он осторожно потянул их, потом посмотрел вниз, — там была густая черная бездна и — только. На этом черном фоне он с трудом разглядел два белеющих пятнышка; это были парашюты Филояна и рации. Потом и они исчезли из глаз.

С треском ломая ветви, он упал в лесную чащу. Под ногами была земля.

Сразу вскочив, Гарник прислушался. Кругом было тихо. Он вытащил пистолет, обрезал ножом несколько веревок парашюта, заложил их под пояс и пошел вперед. Трудно было пробираться, дороги не было, кругом темнели стволы деревьев. Он шел наощупь и вдруг услышал голос:

— Гарник!..

Где-то неподалеку зашелестели ветки. Филоян мог повернуть, уйти в сторону. Медлить было нельзя.

Пистолет Гарника был направлен в сторону голоса.

— Товарищ майор?..

— Гарник, где ты?

И Гарник выстрелил. Слышно было падение тяжелого тела в кустах.

Но тут же послышались ответные выстрелы. Пули просвистели совсем близко.

Гарник спрятался за толстый ствол сосны, выжидая. Видно, ему не удалось ранить Филояна. Или ранение оказалось пустяковым и Филоян несомненно успел сменить позицию. Он затаился где-то близко.

Прежде чем бежать, он, конечно, попытается отыскать его, Гарника, и прикончить. Черт побери, в каком же направлении ему идти? На размышления не было времени, — он пошел назад. Сделав несколько шагов, остановился и прислушался. Странный звук, похожий на голос совы, послышался в стороне. Насторожившись, он пошел на этот голос, ступая едва слышно.

Лесная чаща отступала перед ним, впереди светлела поляна. Ему казалось, что впереди он слышит чьи-то осторожные шаги. Гарник замер. Шаги приближались.

Несколько голосов крикнули одновременно:

— Стой! Руки вверх!

Гарник понял, что он окружен, и поднял руки.

— Сдаюсь!

— Не шевелись, иначе смерть на месте. Петро, обыщи его!

Из кустов вышли темные фигуры. Человек, одетый в шинель без погонов, приблизился в упор к Гарнику, отобрал у него пистолет и финский нож.

— Что, гад, попался? — сказал он грозно.

— Настоящий гад там, берите его… Там есть и рация, — показал в темноту Гарник.

— А мы найдем, все найдем!.. Ишь, подлюга, не постеснялся, надел форму лейтенанта!

— Я не лейтенант, я…

— Молчи, падаль! Иди, там поговорим… Петро, вы вдвоем ведите этого, мы пойдем дальше.

— Он вооружен, — сказал Гарник, — будьте осторожны! Кажется, я ранил его, но будьте осторожны… А меня отведите в управление госбезопасности.

— У, подлец, знает, куда идти! Ведите его!

Два человека повели Гарника, остальные пошли в лес на поиски Филояна.

6

Следователь Петухов был человек горячий. Он всегда начинал допрос в мирном тоне, иногда даже позволял себе пошутить с арестованным, но когда ему не нравились ответы, быстро становился другим, издевался над тем, кто сидит напротив, и пускал в ход грубые ругательства. Несколько раз он получал взыскания за такое поведение на следствии, но ему было трудно сладить со своим характером.

Четырнадцать дней допрашивал он Гарника Адояна — пойманного диверсанта.

Разгневавшись, Петухов не мог усидеть за столом. Он вскакивал с места, ходил, ругался, угрожал. И возвращался на свой стул, изрядно уставши; потом брал ручку и, искоса поглядывая на допрашиваемого, справлялся:

— Ну, запишем?..

Он заставил Гарника подробно рассказать, как и где он попал в плен, что делал в плену, кто и с каким заданием отправил его в Советский Союз.

Следователь слушал его ответы, прищурив глаза, с явным недоверием.

Рассказ Гарника был долгим, даже очень долгим, но Петухов набрался терпения и выслушал все до конца. А потом пришел в ярость.

— То, что вы рассказываете, — сказка! Понимаете? Все это из «Тысячи и одной ночи». Посмотрите, какая Шехерезада спустилась к нам на немецком парашюте! Да за кого вы меня принимаете? Ваши фокусы ломаного гроша не стоят, ясно? Что вы плетете чушь: я поехал в Чертково, в Ноейн-Кирхен, в Вену, в Берлин, в Варшаву!.. С дипломатическим паспортом вы путешествовали? Немцы уничтожают сотни тысяч наших людей в лагерях! Как же это вам удалось заполучить у них право свободного передвижения? Шаляпин, что ли, вы? Паразит, даже не стесняется смотреть прямо в глаза!..

Закончив свою раздраженную речь, Петухов уселся и взялся за ручку.

— Ну, что будем писать?

Гарник не знал, что говорить, он только пожал плечами.

— А теперь расскажите, как вас завербовали в фашистскую разведку.

— В диверсионную школу?

— Какой наивный! — усмехнулся Петухов. — Прежде, чем вас взяли в школу, вы должны были проявить себя в каком-либо деле. В каком?

— Я ничего для них не сделал.

Петухов снова положил ручку.

— Так не бывает, понимаете это, Адоян! За ваши красивые глаза вам не позволили бы бродить по всей Европе и окончить командирские курсы. Без каких-либо особых заслуг они вас близко не подпустили бы к диверсантско-шпионской школе. В этом я уверен точно так же, как и в том, что вы сидите здесь, а не в Венском оперном театре. Следовательно, незачем вам упираться. От этого ваше положение не будет легче, уверяю вас. Не лучше ли признаться во всех преступлениях, чтобы хоть немного очиститься от этой грязи?..

Гарник не мог клеветать на себя и приписывать себе поступки, не совершенные им. Он уже признал, что учеба в диверсионно-шпионской школе и спуск по предложению фашистской разведки на советскую землю — само по себе большое преступление перед Родиной. Он признал это, добавив, что хотел доставить Филояна в органы безопасности, но это ему не удалось. Такое показание ни в чем не убеждало Петухова, поскольку Гарник не мог назвать никаких свидетелей. Все, что он говорил следователю, вызывало новые подозрения. Ему не поверили и тогда, когда он рассказал, как с группой товарищей бросил в колодец предателя Бакенбарда. Все это принималось за выдумки. Больше того, Петухов, кажется, был склонен считать этого Бакенбарда за патриота, с которым рассчитались такие продажные шкуры, как Адоян — Апресян.

После этих допросов Адоян возвращался в свою камеру в полном изнеможении. С каждым днем он убеждался, что не сможет оправдаться. Его ждет тяжкое наказание. В процессе допроса Петухов начал обвинять его, как участника в расстреле пятерки и в убийстве Погосяна.

— Вот почему фашисты предложили вам учиться сперва в командирской, а затем в диверсионно-шпионской школе! — вывел заключение Петухов. — К чему же запираться, ведь факты налицо!

— Это только ваше заключение, гражданин следователь, — возражал Гарник, — а правда в том, что рассказал я. Среди расстрелянных был Великанов, вместе с которым я убежал из лагеря. Мы были близкие друзья. Я его никогда не предал бы!..

— А на самом деле предали! Его расстреляли, а вы вот сидите сейчас передо мной и городите всякую чепуху. Вы, Адоян, не думайте, что сумеете обмануть меня. Скажите, как это могло случиться, что вы были близкими товарищами, — его расстреляли, а вас послали в офицерскую школу? Как это случилось? Как могло быть, что Филоян догадался о патриотизме ваших товарищей и выдал их, а о вашем патриотизме догадаться не смог? Смешно! В таком случае возникает вопрос: в чем выражалась ваша дружба? У вас были какие-то откровенные беседы, вы обменивались какими-то мыслями?.. Ответьте на этот вопрос.

— Да, мы беседовали, обменивались мыслями.

— Так как же Филоян мог заметить патриотизм Великанова, Саядяна, Ананикяна и Погосяна, а ваш — не заметил? Почему вы остались в живых?

— Я уже рассказал, как все это произошло.

— Это сказки для детей! А теперь расскажите для взрослых, чтобы все было ближе к истине.

— Все, что я сказал, — правда!

— Значит, вы не признаетесь, что фашисты вас купили ценой предательства ваших товарищей?

— Нет! Я не могу принять на себя такое обвинение.

— Тем хуже для вас! Все равно вы ничего не суме скрыть от меня. Я вас выведу на чистую воду, понятно?

— Буду только очень рад!..

Ответ Гарника снова вывел из себя Петухова. Вскочив с места, он заорал:

— Ах ты, гад! Ты еще осмеливаешься иронизировать тут! Ну, посмотрим, как ты дальше у меня запоешь!..

Уже было поздно, и следователь велел увести арестованного.

Гарник снова возвратился в свою камеру совершенно разбитым. Один из многих вопросов следователя застрял в памяти и мучительно требовал ответа. Петухов спросил: почему вы остались в живых? И в самом деле: почему он остался в живых? Разве не было лучше умереть, чем подвергаться теперь этим унижениям? Он даже не мог протестовать: его считали фашистским агентом и оправданий у него не было. Ведь его же схватили в лесу с парашютом, как ловят многих других шпионов и изменников. Другое дело, если бы он сам явился в советские органы и сказал бы, кто он и почему явился… Он не успел этого сделать. Стреляя в Филояна, он думал, что ранит его и тот не сумеет убежать, и это явилось бы доказательством, что он не его сотрудник. Но, как видно, Филоян не ранен и даже не схвачен. Следователь недаром требовал указать его приметы, спрашивал и о том, где они должны были встретиться позднее. Об этом договоренности с Филояном не было, но Петухов и тут не поверил Гарнику.

— Лжете, Адоян. Такое условие у вас было! Просто вы хотите спасти своего товарища…

Однажды на допросе Петухов спросил:

— На какие цели вы получили деньги?

— С Филояном я об этом не говорил. Перед вылетом, правда, зашел разговор о деньгах. Он сказал, что «имей мы в мирное время столько денег, вот здорово бы пожили»… Потом добавил к этому: «Если кончатся, сообщим и вышлют еще».

— И больше ничего?

— Больше ничего.

— А о том, чтобы вербовать за деньги новых шпионов, не говорил?

— Нет, не говорил.

— Опять хитрите?

— Я не хитрю. Спросите самого Филояна.

Но эти слова Гарника Петухов пропустил мимо ушей. Поэтому Гарник и заключил, что Филоян не пойман. Эта мысль была мучительной.

Негодяй Филоян сумел скрыться и сейчас, наверное, продолжает свою подлую деятельность, а он сидит в советской тюрьме и, наверное, его скоро осудят как изменника родины. Таких по законам военного времени только расстреливают.

Да, для него уже нет спасения. В этом он окончательно убедился на шестнадцатый день после ареста. Петухов не вызывал его подряд три дня. И когда Гарника снова привели к нему, он спросил:

— Ну, что, — опять будете упорствовать?

— Но на мне не лежит никакой вины!

— Лжете!

— Я не лгу.

Петухов вызвал конвоира:

— Приведите заключенного Филояна.

«А, — удовлетворенно подумал Гарник, — схватили наконец! Ну, теперь все выяснится».

Филоян еще в дверях увидел Гарника и на минутку остановился. Видимо, он не ожидал этой встречи.

— Заключенный Филоян, вы знаете этого молодого человека? — обратился к нему Петухов.

— Да, знаю. Мы были вместе в лагере, в диверсионной школе и вместе вылетели.

— Подтверждаете это, Адоян?

— Да.

— Между вами были личные счеты или вражда?

— Личных счетов не было, но я всегда ненавидел его, — сказал Гарник.

— Причина?

— Я вам уже говорил: расстрел пятерых, убийство Погосяна…

— Гражданин следователь, он лжет! — перебил Гарника Филоян. — Во-первых, расстреляно не пять, а шесть человек. Я тоже был в их числе. Меня вытащили из-под трупов и снова хотели расстрелять. Но какой-то полковник вмешался и предложил помиловать меня, если я соглашусь работать в немецкой разведке. Я дал согласие, — эту ошибку я признаю. Мы, все шесть человек, знали, что нас предал Гарник Адоян. Когда мы сидели в тюрьме перед расстрелом, его самый близкий друг Великанов сожалел: «Ах, почему я раньше не убил этого доносчика!..» А что касается Рубена Погосяна, то пусть Адоян наберется храбрости и скажет, — кто был его самым близким другом? Он!..

— Вы отрицаете, Адоян, что были близким другом Рубена Погосяна?

— Нет, не отрицаю.

— Вот видите, гражданин следователь? Я хочу быть правдивым до конца. Адоян еще в диверсионной школе стал шпионом, был связан с начальником школы Мейеркацом, давал ему о нас сведения, После убийства Погосяна он сам мне сказал: «Этот человек хотел всех выдать, как только нас спустят на парашютах в России». Это факт. Думаю, что Адоян не станет отрицать это.

— Ну, что теперь скажете, Адоян?

— Извините, гражданин следователь, я еще не кончил. В лагере был наш парень, который давно знал Адояна и мог много рассказать о нем. Этого парня бросили в колодец. Я знал, что это сделал Адоян. Ему ничего не стоит убить человека. Когда мы спустились на парашютах, я намекнул ему, что можно бы пойти и сдаться. Он сразу начал стрелять в меня…

— Адоян, опять все будете отрицать?

— Да! Отрицаю! Все, что здесь сказал Филоян, наглая ложь. Верно только одно: мы вместе вылетели и вместе спустились на парашютах. Мои показания вы записали. Теперь я удовлетворен, узнав, что Филоян схвачен. Эту гадину я давно готов был убить, но не пришлось… Ничего, накажите и меня тоже.

Закончив очную ставку, Петухов велел увести Филояна.

— Видите, Адоян, что нас обмануть нелегко. Невиновным притворялись, сказочки рассказывали!

— Да поймите вы, что я рассказал вам сущую правду!

— Ах ты, проклятая змея! — вскипел Петухов.

В эту минуту дверь открылась, — вошел пожилой полковник.

— Что у вас за крики, Петухов?

— С этим извергом иначе нельзя, товарищ полковник!

Гарник тяжело дышал. Уже не сдерживаясь больше, он выкрикнул:

— Я не изверг, слышите! Можете меня повесить, расстрелять, но я не изверг!.. Изверг тот, чьи слова вы приняли за чистую монету.

— Замолчите! — пригрозил Петухов.

Полковник кинул на Гарника быстрый взгляд, подошел к столу и, взяв протокол, прочел его от начала до конца. Затем, свернув протокол в трубку, распорядился:

— Пусть уведут.

Гарник пришел в свою камеру, потеряв последние надежды. Он считал расстрел неминуемым.

7

На следующий день Гарника вызвал другой следователь — Попов. Зорко поглядывая на Гарника поверх очков, он спокойно слушал его ответы и записывал их во всех подробностях. Когда Гарнику хотелось сделать пояснение, он поощрительно кивал головой:

— Да, да. Давайте! Говорите!..

Время от времени он опрашивал:

— Может, устали? Сделаем перерыв.

Деловитый следователь Попов закончил следствие за четыре дня. Он записал все, что рассказал Гарник, и по его просьбе допросил крестьян, схвативших Гарника в лесу. Свидетели подтвердили, что Гарник указал им, где искать Филояна и даже предостерег их, сказав, что Филоян при оружии… Рация была обнаружена тоже по его указанию. Факты оборачивались по новому — в пользу Гарника. Кроме того, удалось получить подтверждение, что Касабьян, по кличке «Бакенбард», действительно был приговорен советским судом к расстрелу и перебежал на сторону немцев. Конечно, он не мог быть советским патриотом, как старался представить дело Филоян. Решающим был тот факт, что фашистская разведка назначила руководителем Филояна, а не Адояна, что при поимке Филоян пытался отстреливаться, в то время как Адоян сдался беспрекословно. Оставался неясным вопрос, почему Адоян согласился идти в диверсионную школу? Здесь приходилось пока довольствоваться только искренним раскаянием Адояна.

После четырех дней усиленной работы Попов закончил дело и сказал Гарнику:

— Можете идти.

Гарник подписал свои показания и возвратился в камеру.

А через неделю его вызвал к себе полковник Морозов, тот самый, который отобрал дело у Петухова и передал Попову.

— Вот что, Адоян, — заговорил полковник, — мы вам верим. Верим, что вы советский патриот и честный комсомолец.

Гарник не мог сдержаться, — он разрыдался. Полковник Морозов подождал, пока тот успокоится и Продолжал:

— Я понимаю, что вам пришлось тяжело. Сотни тысяч людей, таких как вы, все еще томятся в фашистских застенках. Борьба идет суровая. Докажите, что вы готовы драться за их освобождение, не щадя себя. Вы согласны?

— Я готов, гражданин полковник! — горячо сказал Гарник.

— Товарищ полковник! — мягко поправил его Морозов. — Вы, Адоян, оправданы. И я хочу, чтобы мы вместе поработали.

— Вместе с вами?

— Да, со мной. Ваша рация наготове. Хозяева несомненно ждут от вас сведений. Пора восстановить связь и дать первые сообщения. Вы будете жить в одном из ближайших сел. Рация установлена там. Шифр в наших руках. Ваша кличка Вреж Апресян остается, вы продолжаете играть роль фашистского разведчика. Если получите от них задания, будете «выполнять» их. Только ответы будем задавать мы, а вы будете передавать их. Принимаете эти условия?

— С радостью, товарищ полковник!

— Сейчас товарищи проводят вас до этого села. Там все для вас приготовлено. Можете идти.

Велика была радость Гарника, — родина возвращала ему свое доверие. Он готов был немедленно приняться за работу. А вдруг немцы ему не ответят? Что, если Филоян успел связаться с кем-нибудь из своих агентов и дал знать о случившемся с ними провале? Как он посмотрит тогда в глаза полковнику Морозову?..

Он был очень взволнован, когда первый раз, сидя за аппаратом, пустил в эфир свой сигнал «Вреж». Он ждал, нетерпеливо ждал ответа… И вот, наконец, в его наушниках заговорил немецкий голос о готовности принять шифрованную телеграмму. Приняли ее, но никакого ответа не последовало. Гарник решил связаться снова и попросил сообщить, когда ему ждать ответа. Ему сообщили точное время передачи. Клюнуло!

Так началась работа радиопередатчика «Вреж». Гарник стал систематически получать задания и аккуратно «выполнял» их. От него требовали сведений о местах сосредоточения советских войск, об аэродромах и других важных воинских объектах. Все эти требования с помощью полковника Морозова выполнялись самым «добросовестным» образом. После его сообщений появлялась фашистская авиация, бомбила эти «важные объекты» и уходила под огнем советских истребителей, каждый раз неся значительные потери.

А «Вреж» спешил сообщить об «успешных результатах» этих нападений и уже удостоился благодарности фашистской разведки. Задания чем дальше — становились сложнее. Однажды «Вреж» попросил выслать ему помощников, сообщив время и место, где они могут спуститься.

Ждали ответа, когда вдруг полковник Морозов вызвал Гарника к себе.

Было 22 февраля, на дворе стояли морозы. В теплой избушке, сидя перед рацией, Гарник ждал, пока назначат время принятия сообщения и вдруг снова услышал сигналы вызова.

«Вреж, Вреж! Ты меня слышишь? Начинаю передачу»…

Гарник принял радиограмму, затем расшифровал ее.

«Сообщаем, что Германское Верховное командование награждает вас орденом «Железный крест». Поздравляем, желаем новых успехов… Вопрос о руководстве восстанием решается положительно. Подробности сообщим позднее».

Получив эту радиограмму, Гарник направился в управление контрразведки. Шел и думал, что это будет интересным сюрпризом для полковника Морозова.

В обычно тихих коридорах управления на этот раз было многолюдно. Должно быть, только что закончилось какое-то собрание. Полковник Морозов был занят. Гарнику предложили подождать. Выйдя в коридор покурить, он встретил следователя. Попова.

— А, Адоян, здравствуйте! Рад поздравить вас с награждением. Как дела?

— Ничего, товарищ майор, благодарю. Думаю, что поздравлять надо полковника Морозова.

Когда Гарника вызвали к полковнику, тот был в приподнятом настроении. Увидав Адояна, он поднялся:

— Ну, как дела, сокол?..

— Разрешите доложить, товарищ полковник, — стоя на вытяжку, отрапортовал Гарник, — получена радиограмма: фашисты вас наградили.

— Меня? — не понял Морозов.

— Вот, читайте.

Морозов взял телеграмму, прочел.

— Это что, шутка, что ли?

— Нет, не шутка, я только что принял эту радиограмму.

— Так, так!..

Он поднял телефонную трубку.

— Василий Аркадьевич? Слышишь? Вот какую радиограмму получил «Вреж». Слушай, читаю… Да, только что принесли… Отлично! Передам.

Положив трубку, Морозов засмеялся.

— Поздравляю!

— Это вас надо поздравить, товарищ полковник.

— Меня? Почему меня? Сейчас я вам покажу кое-что другое. Вот приказ командования. Читайте! «Представить Гарника Арамовича Адояна к награждению орденом «Красной Звезды».

В жизни Гарника это был самый счастливый миг. Ему казалось, что теперь весь его многострадальный путь получил завершение. Родина оценила его верность, с этого дня он смело может смотреть в глаза всякому.

Он стоял молча. Полковник, видимо, понял его чувства.

— Большое дело! — сказал он. — С честью будете носить эту заслуженную награду. Поздравляю!

Он крепко встряхнул руку Гарника.

— Приказ будет отдан после… Ну, еще раз поздравляю. Молодец!

Гарник от волнения не мог оказать ни слова.

Должно быть, Морозов заметил в его глазах сверкнувшую слезу:

— Ну, ну, держись крепче! — похлопал он Гарника по плечу, провожая до дверей.

В коридоре к нему снова подошел Попов.

— Что случилось, Адоян?

— Полковник показал мне один приказ…

— Знаю! Надо радоваться, а вы плачете!

— Ну, это… просто так… А ведь я думал, что вы меня поздравляли по поводу награждения другим орденом?

— Каким другим орденом?

— Фашисты меня представили к «Железному кресту». Сейчас только передал радиограмму полковнику.

— Вот так совпадение!.. — подивился Попов. — Вряд ли на свете бывали когда такие вещи! Молодец, значит, хорошо работаете!..

Трудно описать переживания Адояна за этот день. Вернувшись в свою избушку, он непрестанно думал о своем награждении. Ему всегда казалось, что «Красной Звездой» награждают за особые подвиги. А какой подвиг совершил он? У него нет никаких особых заслуг. С самого начала войны он мучился, терпел сотни невзгод. Но неужели за это дают награду? В таком случае надо наградить сотни тысяч людей, в том числе и оставшихся в живых его товарищей — Джигаряна, Парваняна, Арабяна, Сохадзе… Ведь они тоже, подобно ему, ни на минуту не предавали своей родины, в самых тяжелых условиях думали и мечтали о ней.

С этими мыслями он провел два дня, и только телеграмма, полученная от врага, вывела его из этих раздумий.

Присылали руководителя восстания. Несомненно это был матерый волк, которого надо было встретить «по достоинству».

Сразу был составлен проект встречи. Как намечалось и раньше, прибывший должен быть представиться Гарнику, а он должен был дать ему «сопровождающих», чтобы пойти к «главному».

Все получилось так, как было намечено.

Поздним вечером в дверь его избушки постучал пожилой человек, одетый в гражданскую одежду. Дверь открыла хозяйка Надежда Васильевна.

— Вам кого? — спросила она.

— Врежа.

— А, прошу, пройдите в эту комнату.

Гарник пошел навстречу «гостю» и на минуту окаменел: перед ним в гражданской одежде стоял начальник Диверсионно-шпионской школы — сам Мейеркац.

— О, это вы?.. Очень рад, здравствуйте! Добро пожаловать! Я даже не мог подумать, что вы приедете.

Бросив на него пристальный взгляд, Мейеркац стряхнул снег с плечей, с шапки.

— Да, мне предложили… Ужасный тут холод!..

— Войдите в избу, здесь тепло. И можете быть спокойны: кроме меня и старухи никого нет. А она верный человек.

— Отлично! — заметно обрадовался Мейеркац. — Кажется, я немного простудился. С удовольствием выпил бы стакан чаю.

— Может, выпьете молока? У старухи есть теплое молоко… Но здесь обычно простуду снимают русской водкой. Пропустим по стаканчику?

Мейеркац не отказался. Опорожнив стакан, он стал прохаживаться взад и вперед по комнате, разминая ноги.

— Хорошо, сразу начинаю согреваться. А в самом деле, ужасна русская природа! Снега, громадные снега… О, я забыл поздравить вас с орденом?..

— Благодарю, господин майор! Для меня это был большой сюрприз, я совершенно не ожидал. Это, вероятно, вы позаботились обо мне?

— Вы заслужили этот орден.

— Очень вам благодарен, постараюсь в дальнейшем служить еще лучше. Только должен сразу сказать, что мы тут чувствуем большую нужду в деньгах. Подготовка восстания потребовала огромных средств.

— О деньгах можете не думать. Я привез с собой около миллиона рублей.

— А в надежном ли они месте?

— Со мной помощник, деньги у него…

Гарнику показалось подозрительным, почему Мейеркац не привел с собой помощника. Он решил осторожно выведать этот секрет:

— А не может случиться что-нибудь с этими деньгами, господин майор? Ведь в таком случае все дело может провалиться?

— Нет, он будет ждать моего сигнала.

Чтобы не выдать себя, Гарник больше не стал спрашивать ни о чем. Он знал, что имеет дело с опытным, матерым волком. Самое его появление здесь было полной неожиданностью для Гарника.

Мейеркац скрыл местопребывание своего помощника, предполагая вызвать его по особому сигналу. Видимо, у помощника свой радиопередатчик. Если так, то дело осложняется. Прождав несколько дней, он может сообщить своим хозяевам известие об исчезновении майора и таким образом поставит под удар всю деятельность «Врежа».

Немного подумав, Гарник предложил:

— Я считаю, что вы должны сейчас же возвратиться на место спуска и взять его деньги. Помощника могут схватить, как вы не подумали об этом? Могу вам дать сопровождающих.

— Сопровождающие? Откуда вы их возьмете? Кто они?

— Тут есть наши проверенные люди. Старуха их позовет.

— В таком случае я согласен.

— У вашего помощника есть рация? Не сообщить ли ему, чтобы он ждал вас на месте спуска?

— Не надо! Я с ним условился встретиться там, куда мы должны поехать.

Хитрый разведчик и на этот раз не захотел сообщить сигнал рации.

Гарнику не оставалось ничего другого, как вызвать «сопровождающих». Не прошло и десяти минут, как в дверях постучали.

— Это они, проводники. Войдите!

Вошли два здоровенных парня в крестьянской одежде. Вежливо поздоровались.

— Познакомьтесь: мой приятель, приехал навестить меня, — сказал Гарник.

Парни стояли рядом. Один из них вдруг шагнул вперед и встал по левую сторону майора, другой по правую. Сразу же вошел третий и по-немецки предложил майору сдать оружие.

— Да… — после некоторого молчания сказал майор, — вот этого я не ждал!

И повернувшись к Гарнику, добавил:

— Предали?

— Я никогда не был с вами, господин майор, чтобы предавать. Я выполняю свой долг. Думаю, проводникам вас вполне можно доверить, они вас доведут до места…

Майора тщательно обыскали. Отобрали спрятанное оружие.

— Ваше?

— Нет, — сказал Мейеркац, — было мое, а теперь ваше. Возьмите, я признаю себя побежденным. За все тридцать лет меня никто не мог провести, а сегодня…

Под воротником пиджака «проводники» нащупали ампулу яда.

— Ваша? — снова спросили майора.

— Да. Это я приготовил для себя и жалею, что не могу ею воспользоваться.

На улице гукнула машина.

— Ну, можно двигаться.

Уходя из избушки, Мейеркац обернулся к Гарнику:

— Сообщите им мое мнение: вы достойны второго «Железного креста».

— Благодарю, господин майор, — усмехнулся Гарник.

ЭПИЛОГ

Кончилась война, закончилась и служба Гарника Адояна. Забыв все невзгоды и мучения плена, он возвратился домой.

Родители его постарели, измучились, не получая вестей от сыновей. Их считали пропавшими без вести. Горе жило не только под кровлей Адоянов. Была ли хоть одна семья, которую пощадила война, не вырвала бы родных, близких, друзей?

Велико было горе Адоянов, — Ваан не вернулся. До приезда Гарника родители все надеялись, что вот в один из дней он непременно объявится. Разве не бывало подобных случаев хотя бы в прошлую войну, когда людей, попавших в плен, на протяжении многих лет считали погибшими, а они вдруг являлись домой?

Гарник не рассказал родителям о смерти Ваана. Чуть ли не каждый день мать его говорила:

— Счастлив будет тот день, когда вернется наш Ваан…

— Придет, конечно, придет! — обнадеживал ее отец.

Эти разговоры мучили Гарника. Тысячу раз он собирался рассказать отцу о том, что случилось с Вааном, и каждый раз отказывался от этой мысли, откладывая разговор сам не зная до какого случая. Да, он жалел мать и отца. Ему казалось, что они не выдержат этого удара.

Долго он хранил эту тайну.

Родители не могли не заметить, что на сердце Гарника лежит какое-то горе.

Отец понимал эту по-своему. Был случай, когда один из знакомых попрекнул Гарника: «С фашистами сидел, хлеб-соль с ними ел!..» Взбешенный Гарник кинулся на парня, но отец удержал сына.

— Глупый он человек! Стоит ли обращать внимание? Ничего, сынок, пройдут эти разговоры!.. Умные люди не станут попрекать этим. Если бы мой Ваан оказался в плену, разве я отказался бы принять его?

Однажды Гарник сказал, что должен пойти разыскать родных Оника Джирагяна.

Отцу и матери Оника уже было известно о смерти сына.

Утерев слезы, стали накрывать поминальный стол, принесли вина. Все выпили за упокой погибшего на чужбине сына Джирагянов.

Когда Гарник уходил из села, он думал о том, что нельзя больше скрывать от родителей смерть Ваана.

«Выдержат ли они эту боль? Надо сделать все, чтобы выдержали. Поплачут, покричат, как родители Оника, потом успокоятся… Лучше знать всю правду, чем жить обманом».

Через два дня после этого он рассказал родителям все, что случилось с Вааном. Рассказал и тут же пожалел об этом. Как горько рыдала мать! Сбежались соседки, заполнили дом и стали причитать вместе с матерью. В сердце каждой были свои раны и утраты.

На глазах отца Гарник никогда до этого не видел слез. Но теперь плакал и он. Несколько дней подряд в доме стояли плач и стенания.

Чтобы хоть немного утешить родителей, Гарник решил поехать на могилу Ваана. Он помнил место смерти брата и надеялся узнать от крестьян, где похоронены трупы, найденные в хлеву. Пусть не останется безвестной могила Ваана — он поставит над ней памятник.

Около месяца длилась эта поездка. Гарнику удалось найти могилу Ваана. На первый взгляд трудно было узнать эти места. Там, где находился старый хлев, была построена большая животноводческая ферма. Неподалеку выстроили колхозный клуб. Прямо перед ним, в большом цветнике, стоял деревянный памятник — это была могила трех неизвестных солдат. На митинге Гарник рассказал о последних минутах Ваана, о смерти комиссара Варданяна и молодого бойца Размика. Это они были похоронены здесь, в братской могиле. Гарник заказал каменный памятник, установил его над могилой и отправился домой.

В Киеве он сошел с поезда, собираясь пересесть в другой. Помещение вокзала было заполнено солдатами, возвращавшимися на родину.

Проходя мимо касс, Гарник услышал чей-то знакомый голос и обернулся. Навстречу ему бросился Оник!

Гарник едва поверил своим глазам. Второй раз в своей жизни он встретил человека, которого считал мертвым. Первый раз это случилось в школе диверсантов, а теперь — вот здесь.

— Оник? Ты ли это?..

Можно было подумать, что два пассажира сошли с ума. Они набрасывались друг на друга; то один, то другой, не размыкая объятий, оказывался в воздухе. Слов не находилось, слышались невразумительные восклицания:

— Вай!..

— Послушай!.. Вай, вай!

— Да как же?..

— Послушай, приятель…

Вокруг них собрались люди, весело наблюдая за этой сценой. Шапка Гарника свалилась под ноги, у Оника съехала на затылок. Но они, не замечая этого, продолжали тискать друг друга. А потом разошлись и отвернулись, пряча друг от друга слезы.

— Жив, брат!.. А о тебе сказали, что умер… И я даже поверил!..

— Почему это Оник должен умереть? Не из таких мы! А ты что делаешь в этих краях? Ого, да ты «Красную Звезду» заработал, брат Гарник!..

— Лучше ты расскажи, ты!

— Да что рассказать? Истоптали всю Европу, освобождали Францию, закопали Гитлера и вот — пришли. На ходу всего не расскажешь!

Разговор, действительно, не клеился.

— Ты в каком вагоне едешь? — спросил Оник.

— В третьем.

— Ну, я возьму билет туда же, а там уж поговорим.

Он подошел к кассирше:

— Дорогая сестричка, прошу дать билет Киев — Ленинакан. И дайте, пожалуйста, в третий вагон. Понимаете — встретил товарища, вместе должны ехать… С самого начала войны были рядом. Вместе попали в плен, вместе мучались… Грех вам, если не устроите!

И девушка поняла. Выдавая билет, улыбнулась:

— А вы, видно, веселый паренек!

— Всю горесть земли видел, сестра, — как же мне не быть теперь веселым? Наконец, мечта сбылась: дошли до родной земли. Вы, наверное, никуда не выезжали отсюда? А ну-ка попробуйте, небось тоже стоскуетесь. Большое вам спасибо! Ну, пошли, приятель!..

Все четыре дня по дороге от Киева до Ленинакана рассказывали друг другу два земляка о том, какие бури прошумели над их головами.

Прощаясь в Ленинакане с товарищем, Гарник сказал:

— Ну, смотри, не забудь, приезжай сразу ко мне.

— Как я могу забыть тебя? Поживу с родными, утолю тоску по родине и первым делом к тебе.

Оник приехал в Ереван через три дня. В доме Гарника его приняли как родного.

Вечером Гарник спросил:

— Почему так мало пожил дома?

— А что мне было делать? Пришли ко мне: не имеешь права тут жить. Ведь наше село пограничное… Я говорю: «Как же так? Я здесь родился и вырос. Боитесь, что на ту сторону перейду? Нет, я пришел с той стороны! Я приехал домой!..» — Подумал, подумал и поехал в Ереван за паспортом.

Через несколько дней Оник получил в Ереване паспорт и бережно спрятал в карман.

— Хорошо вышло, сынок, хорошо! — радовалась мать Гарника.

— А почему должно было получиться плохо, тетушка? — проговорил Оник. — Почему мне не выдать паспорт? Был в плену? Да, тело мое было в плену. А сердце здесь, на нашей земле. Я все тот же Оник, с какой стороны ни посмотри. Пусть кто-нибудь придет и скажет мне, что больше меня любит нашу страну!.. Ну, оставайтесь с добром!

Гарник и его родители проводили Оника на станцию. А когда возвращались, Арам Адоян — отец Гарника сказал:

— Вот парень!.. Был в плену!.. Но кто мог такого парня сделать пленным?

— Только любовь, отец, — ответил Гарник: — когда любишь, ты в плену. Мы были пленниками любви к своей родине…

1956–1957 г.г.

Ереван — Залешики — Дилижан.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Хаш — восточное блюдо.

2

Сибех — съедобная трава.

3

Названия армянских национальных блюд.

4

Спарапет — главнокомандующий.

5

Нжде, Дро — дашнакские главари.

Content

ГАРЕГИН СЕВУНЦ
ПЛЕННИКИ
РОМАН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

4

Глава четвертая

1

2

3

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

5

Глава третья

1

2

3

4

5

Глава четвертая

1

2

3

5

Глава пятая

1

2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

3

4

5

Глава третья

1

2

3

4

5

Глава четвертая

1

2

3

4

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

ЭПИЛОГ

Примечания