Юрий Котов

На манжетах мелом. О дипломатических буднях без прикрас

Художник Филипп Барбышев

Фотографии из архива автора

© Котов Ю.М., 2021

© Издательство «Человек» издание, оформление, 2021

Двенадцать лет спустя

Так вот. Если вам, как истинному джентльмену, взбредет в голову делать записки на манжетах, вам придется писать мелом.

И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок

У моего любимого писателя Михаила Булгакова есть не очень известная (по сравнению с другими его произведениями) повесть «Записки на манжетах». Понимая, что мне до великого классика далеко, даже не как до Луны, а дальше, чем до загадочной звезды Бетельгейзе, я все же для своего очередного «творения» выбрал чуть схожее название, почерпнутое из вышеприведенного эпиграфа – «На манжетах мелом».

Хоть я и не могу претендовать на звание «истинного джентльмена», думается, такое название к нему вполне подойдет. Впрочем, не мне судить – решайте сами. А начиналось все следующим образом.

В 2008 году вышел в свет мой многострадальный опус – «Петух в вине, или Гастрономические воспоминания дипломата». Посмотрел сейчас на дату издания и глазам своим не поверил. Боже ты мой, неужели с тех пор прошло уже больше десяти лет. Быть такого не может! Ведь кажется, что совсем недавно в свободные часы (а я в тот период занимался инспекционной работой, о которой тоже в дальнейшем пойдет речь) садился за ноутбук и четырьмя пальцами набирал за день две-три странички. Затем переносил их на бумагу и, как привык за долгие годы своей бюрократической деятельности, уже тщательно сначала карандашом, а потом ручкой вносил необходимую, на мой взгляд, правку. Ну а затем отправлял их на просмотр собственному домашнему редактору – она же по совместительству законная жена.

Чуть более чем за год накропал таким образом аж триста шестьдесят пять страниц. Было даже и больше, но мой издатель и школьный друг Валера Штейнбах порекомендовал этим количеством ограничиться: мол, для такого рода книги это нормально, иначе будет перебор. Ну а затем мой «Петух» нашел довольно обширную читательскую аудиторию. У нас ведь пока еще не перевелись люди, которые и книжки читают. Увы, их становится все меньше и меньше. Но среди моих друзей, знакомых и просто неизвестных мне читателей таких оказалось немало. И очень многие из них настойчиво советовали мне: получилось весьма неплохо, давай продолжай в том же духе.

Я по натуре, жена не даст соврать, к дельным советам отношусь весьма внимательно (а вот тут усомнился – все та же благоверная одновременно считает, что это не всегда случается). Ну, да не буду сейчас вступать в дискуссию с ней и с самим собой по этому поводу. Главное, что прислушался и даже сел за написание новых мемуаров под предварительным заглавием «Записки наперсточника». Вот тут, видимо, нужны некоторые комментарии.

Где-то около тридцати лет тому назад, находясь в какой-то очередной туристической поездке (в тот раз она была во Францию), зашли мы перед отъездом в сувенирную лавочку прикупить всякой мелочевки для подарков. Разного рода магнитики, тарелочки, рюмочки и прочую подобную дребедень (правда, надо учитывать, что тогда у нас в СССР, в отличие от нынешней России, всего этого добра еще не водилось). Среди прочего купили и парочку фарфоровых наперстков с видами Парижа. Потом заехали еще в какой-то город, а затем еще в один, другой и, таким образом, набрали несколько штук, которые решили оставить себе.

Дальше в деталях продолжать не буду. На сегодняшний день у нас на специальных подставках навешано более ста наперстков из фарфора, фаянса, стекла, металла, включая серебро, и чего-то еще другого. Причем – только с видами отдельных городов, а не стран вообще, не говоря уже о других сюжетах. Приобретение наперстков превратилось у нас в целый ритуал, с соблюдением определенных правил. Нельзя было, например, проезжая мимо какого-нибудь городка, остановиться на минутку у сувенирной лавки и купить тамошний наперсток (а они в Европе есть почти везде, а сейчас и у нас появились). Нет, надо было обязательно в этом городе или городке задержаться хотя бы на полчасика, посмотреть местные достопримечательности (одна из них обязательно будет на искомом сувенире), сделать несколько фотографий и выпить чашечку кофе, пива, вина или виски – в зависимости от вкуса покупающих.

В итоге мы даже стали оценивать полученные впечатления от наших заграничных турне по количеству приобретенных наперстков. Например, было одно аж на двадцать одну штуку. Из Марокко мы отправились в отпуск сначала через юг Франции (посетили с десяток городов и городишек), затем из Парижа убыли в Страсбург, а оттуда проехались по симпатичным местечкам в Германии. Потом отправились в Португалию и из нее через Испанию вернулись на машине в Рабат. И все «очко» сувениров было заполучено праведно – в соответствии с вышеописанными нормами. Так что теперь, надеюсь, с названием предполагаемого очередного мемуарного «шедевра» стало понятней. Ну а дальше настала суровая правда жизни. Сел я снова за ноутбук и начал опять своими четырьмя пальцами тыкать разные буковки, чтобы сложить из них слова и фразы, описывающие наши посещения тех или иных (в основном достойных) мест. Увы и ах! Получалось все что-то вроде достаточно скучного туристического путеводителя. Ну никак не выходило у меня внести в него какие-то свои личные впечатления, не говоря уже о попытках добавить к ним чуть-чуть юмора. Написал, почитал – скучно. На этом я сие занятие и бросил.

А вот недавно сел я за кое-какую обработку своих довольно объемных личных архивов. У меня их из последних стран, где я служил уже послом, накопилось довольно много, да и некоторые другие сохранились. И, как говорится, «музыка навеяла». Погрузился я в воспоминания о тех или иных событиях, как серьезных деловых, так и каких-то забавных. О своих встречах и знакомствах с множеством интересных людей (о них, конечно, немало рассказано в «Петухе», но все же можно бы и еще добавить). Одним словом, вновь вернулся к идее положить на бумагу что-то из того, что представляет интерес для меня самого, моих близких, друзей-приятелей, а, не исключено, и для более широкого круга потенциальных читателей.

Правда, сейчас, по прекращении своих инспекционных поездок и написании отчетов о них, за ноутбук я уже более двух лет не садился (имеется в виду печатание, а не пользование Интернетом), а посему, боюсь, такое тыканье даже двумя пальцами у меня не слишком получится. Поэтому поначалу у меня родилась идея обзавестись диктофоном, чтобы в него излагать все, что придет в мою буйную головушку, а для дальнейшей перепечатки задействовать соответствующего специалиста. У меня такая знакомая симпатичная девушка Надя имеется, выразившая готовность взяться за подобного рода работу. В общем, пойти по пути, конечно, не моего любимого Жоржа Сименона с его «Я диктую» (замахиваться со своими скромными возможностями на какие-то сравнения с творением великого мэтра мне все же совесть не позволяет), а скорее одного персонажа из песни Владимира Высоцкого. Я имею в виду: «Лукоморья больше нет…», где «Кот диктует в рототар мемуар». Вот с ним я готов и потягаться.

Сходили мы даже с женой в «М.Видео», присмотрели не слишком дорогой диктофончик, но от его покупки я все же решил пока воздержаться. Многие знакомые полагают, что я неплохой рассказчик. Не буду излишне скромничать (хотя врожденная скромность одно из моих немногих достоинств), но вроде бы, действительно, к моим устным байкам интерес частенько проявлялся. Но вот сел я на кухоньке, взял в руки телефон – в виде театрального реквизита – и попробовал в него что-то рассказать. Как-то не получилось. С живыми людьми могу, а вот с безликой машинкой, пусть и бутафорской, неестественно и вымученно все звучит. А посему решил не наносить дополнительного ущерба семейному бюджету и попросил жену купить в газетном киоске парочку хороших гелевых ручек. И экономия налицо, да и использовать их мне гораздо привычнее.

Ну и о последнем в этом кратком условном предисловии. Долго и мучительно размышлял, советовался с женой, как же мне все-таки композиционно построить мой гипотетический «мемуар». Ясно, что какое-то цельное изложение вряд ли удастся сделать. У меня, как представляется, в подобном контексте, извините за некую заумность, наличествует определенное «ассоциативное мышление». Начинаю о чем-то конкретном вспоминать, и сразу вылезают какие-то еще схожие истории, как в давние времена клопы из старого дивана, конца-края которым не видно. Решил взять за основу хронологический порядок. Писать нечто вроде автобиографии в сильно растянутом варианте. И начать аж с самого детства, отрочества и юности, постепенно добираясь до молодых, а потом уж и зрелых годов. Но будут, разумеется, и совсем отдельные или «сквозные» сюжеты, посвященные той или иной тематике. Итак, приступаю к первому разделу.

А вы бывали в Самаре?

С чего начинается детство? И у меня сразу по ассоциации (я о ней уже успел упомянуть и, боюсь, еще не раз буду это делать) возникает любимый напев: «С чего начинается Родина?» Но, понятно, не «с картинки в твоем букваре». Ясно и ежу – оно наступает с момента рождения. Какой ни получается крохотный ребенок – а он уже живет и отсчитывает дни, недели, месяцы, годы, потом десятилетия, чтобы подойти к возрасту нынешнего «писателя».

Юридически и географически я не являюсь коренным москвичом. Хотя, как понимаю, зачат был именно в Белокаменной. Но на свет появился в сентябре 1941 года в славном городе Куйбышеве, куда были эвакуированы многие советские госорганы, включая и тот, где служил мой отец. А теперь некий экскурс в относительно недавнее прошлое – их, видимо, будет немало.

Так вот (мое любимое начало абзацев). Во время нахождения на посту российского посла в Марокко в Касабланке (та, о которой снят одноименный знаменитый фильм с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман) проходил некий загадочный форум международных социал-демократов. Посольство официально о нем не информировалось, и я лишь случайно узнал, что на него занесло и нашу немногочисленную делегацию во главе с тогдашним губернатором Самарской области Константином Алексеевичем Титовым. Сейчас о нем слегка подзабыли, а в те времена он был довольно известной фигурой. Но дело даже не в этом. Коли уж появился во «вверенной» мне стране российский губернатор, я счел необходимым связаться с ним и пригласить на неофициальный обед. Что и было сделано.

Титов с удовольствием согласился. Послал за ним, а также его помощником и секретаршей машину и накрыл стол на свежем воздухе. Погода была теплая и комфортная. А где-то посреди застольной беседы он спросил меня: «А вы, Юрий Михайлович, бывали в Самаре?» Ответ мой был довольно невнятный: «Ну, как бы поточнее сказать? Вообще-то нет, за исключением того, что я там родился. Называлась она тогда, правда, городом Куйбышевым».

Как легко догадаться, о трех месяцах, которые я провел в этом городе, у меня не сохранилось ярких воспоминаний. Из рассказов родителей известно, что обнаружилась у меня за этот короткий срок жизни паховая грыжа. Орал я весьма зычно (может, у меня с тех пор и остался мой «левитановский» голос?). Носили меня на подушке на руках, а потом под расписку родителей прооперировали. Далее я о своем пребывании в нынешней Самаре ничего не знаю. В течение некоторого времени носило нас с мамой в эшелонах по городам и весям нашей обширной страны до тех пор, пока меня не сдали на руки родной и двоюродной бабушкам в деревню Водогино Вологодской области (родина мамы).

О своем пребывании там, а точнее о трех эпизодах из него, я знаю со слов своей бабушки – Александры Ивановны. С ней мне потом пришлось прожить более десятка лет и в Москве, и в Финляндии, и снова в Москве. По ее утверждениям, за мной числилось свершение следующих «подвигов». Отрубили как-то перед съедением курочке головку и забросили ее в густые заросли крапивы. И я якобы залез в эти жгучие чащи, отыскал куриную голову и потребовал немедленно пришить обратно. Была там однорогая бодливая коза, которую я вроде бы умудрился оседлать и катался на ней с криками: давай, лошадка! Двоюродная бабушка Еня (даже не знаю, какое у нее было полное имя, наверное, Евдокия?) работала конюхом в местной конюшне. Как-то она взяла меня с собой, на минутку отвлеклась по делам, а затем обнаружила меня мирно играющим между копытами жеребца с весьма строптивым нравом. С большой осторожностью и опаской пришлось ей извлекать из-под него не в меру шустрого внучонка.

И какой же вывод можно сделать из вышеописанного? – спросит заинтересованный читатель. А следующий – видно, что сызмальства я был приучен попадать во всякие сложные и опасные ситуации. Наверное, это пригодилось мне и в зрелые годы. Например, во время поездок под дулами автоматов на переговоры с талибами в Кандагар или под ковровыми бомбардировками натовской авиации в Косово на встречу с Ибрагимом Руговой (позже, я, разумеется, поведаю об этом подробно и без потуг на юмор). А сейчас просто попытался в очередной раз пошутить.

Ну а теперь могу сослаться и на собственные, хоть и смутные воспоминания. По возвращении в Москву где-то ближе к окончанию войны жили мы некоторое время в большом сером доме на Преображенской площади, в многокомнатной коммунальной квартире, соседей по которой я не помню. Но зато в памяти у меня осталось, как бабушка ставит меня на подоконник, чтобы я смог посмотреть салют. Исходя из временного периода, с большой долей уверенности могу предположить, что это был салют Победы.

Через несколько месяцев после этого мы с мамой отправились в Хельсинки, где сразу после подписания мирного договора с Финляндией работал отец. Сначала в союзной контрольной комиссии по Финляндии, которую возглавлял генерал-полковник Григорий Михайлович Савоненков – он потом был некоторое время руководителем нашего посольства, куда вместе с ним и перешел на работу отец. На должность 2-го, потом 1-го секретаря, хотя служил-то он в совсем другом ведомстве (об этом сейчас открыто написано в Интернете – так что каких-то гостайн я не открываю), а точнее – во внешнеполитической разведке.

Отец стал резидентом этой службы в Финляндии, когда ему еще не исполнилось тридцати лет. Впоследствии он еще дважды находился в этой стране на той же должности, только «крыша» у него была чуть повыше – советник посольства по политическим вопросам.

В тридцать восемь лет он был назначен заместителем начальника ПГУ КГБ СССР (нынешняя СВР), курировавшим европейское направление. Был первым начальником (фактически создателем) управления «Р» (оперативное планирование и анализ). Ушел из жизни в 1993 году. В музей СВР (допуск туда имеют даже не все сотрудники этого ведомства) я сдал все его многочисленные ордена, которые расположены в отдельной витрине. В том же зале вывешена большая фотография генерал-майора Михаила Григорьевича Котова с подписью о его вкладе в становление дружеских советско-финских отношений. На мраморной стеле, где выбиты фамилии обладателей знака «Почетный чекист», он числится под третьим номером.

В той же службе трудилась и мама – официально в отделении Морского регистра, а на самом деле в резидентуре МГБ. Вместе с московским периодом проработала она в системе восемь лет, ушла в отставку в звании то ли старлея, то ли капитана госбезопасности, награжденная несколькими военными медалями. Это, кстати, объясняет и причину, по которой в Финляндию разрешили выехать моей бабушке – со мной-то, бедолагой, сидеть было некому, а интересы дела требовали, чтоб и мама трудилась на своем посту.

Сейчас я листаю старый альбом родителей с массой черно-белых любительских фотографий. По нынешним временам они весьма неважнецкого качества и демонстрируют в основном различные сценки досуга. Вот дача, которую мы делили с семейством Шустиковых, в которое входили мои друзья Сашка и сестры-близняшки Ира и Наташа, а также их мама – тетя Дора, которая любила приговаривать: уважайте меня хотя бы за то, что я вешу сто четыре килограмма. Вот я с отцом на рыбалке (он был классный спиннингист, и с друзьями они добывали за один заход полный багажник большущих щук). А вот мы с ним катаемся на лыжах по заснеженному Хельсинки.

Совсем нет фотографий городской квартиры, но я и так ее прекрасно помню – уезжали мы из нее, когда мне исполнилось почти восемь лет. В силу служебной деятельности отца это была очень большая «представительская» квартира из шести комнат. Гостиная и столовая с раздвижными стенами, превращающими их в огромный зал, по которому я ездил на велосипеде. Спальня родителей, детская, где я спал с бабушкой, пустовавшая комната для прислуги. Был и кабинет с большим количеством книг, происхождение которых следующее.

Какой-то эмигрант первой волны распродавал свою обширную библиотеку сотрудникам нашего посольства. Желающие приобрести выстроились в живую очередь и заходили за покупками по одному. Отец был четвертым. Мне довелось видеть книги у того, кто был третьим. В два раза больше, чем у родителей, хотя и им досталось немало – почти вся русская классика (за исключением Пушкина, Чехова и еще некоторых писателей). Прекрасно изданная – вся, разумеется, в дореволюционные времена. Кое-какая часть из них стоит сейчас в нашей квартире: полные собрания сочинений Грибоедова и Гоголя 1889 года издания, Тургенева -1898 года, Гончарова – 1899 года и некоторые другие, изданные уже в начале прошлого века.

С этими дореволюционными изданиями связана небольшая история из моей биографии. Кроме летнего периода, когда на даче я общался со сверстниками, остальное время в городе я оставался в основном в обществе бабушки (а она, кстати, была неграмотная и даже вместо подписи ставила крест). Но где-то к пяти годам мама научила меня читать. И многие книжки, почему-то мне, в частности, запомнились произведения ныне забытой Лидии Чарской, я читал в старой орфографии, со словами, оканчивавшимися твердым знаком и содержавшими прочие ижицы и яти. Читал я, конечно, в основном книги для детей, хотя, например, и вышедшую в 1946 году «Молодую гвардию» Фадеева одолел еще до поступления в школу. К коей мы теперь и подошли.

В 1949 году наша семья вернулась в Москву. Поселили родителей на временной основе в служебной коммуналке в доме номер 10 на Фрунзенской набережной в одной комнате. Ну а меня направили учиться в школу номер 24 рядом со станцией метро «Парк Культуры». Перед этим встала дилемма: в какой класс меня отдавать? Мне только что стукнуло восемь лет, хотя в те времена многие первоклашки были такого возраста. Но, как понятно из вышеописанного, делать мне в первом классе было совершенно нечего, да и арифметикой я владел тоже прилично. И все же из-за фактора отсутствия у меня большого опыта общения со сверстниками было решено отправить меня на начальную стадию обучения. Потом родители, по-моему, и сами сожалели о принятом решении. На уроках, когда остальные учили, «как мама мыла раму», я с разрешения учительницы читал книжки, а иногда даже немного ассистировал ей в преподавании, занимаясь с особо отстающими.

Прошел год, и мы наконец переехали на постоянное местожительство. Отцу дали две комнаты в коммунальной квартире во вновь построенном доме на 2-й Песчаной улице. Всего их там было четыре. В самой большой жила семья из пяти человек: отец (майор МВД), мать и трое детей. В другой был прописан коллега отца с женой и дочкой. Но он почти весь период нашего обитания находился в загранкомандировке, поэтому там проживала его теща – очень милая женщина. Да и вообще обитали мы в коммуналке в самой теплой атмосфере. Какие там склоки или дрязги, только дружеское общение и взаимовыручка, когда требовалось.

Отрядили меня в новую, 144-ую школу на Новопесчаной улице (относительно недавно выяснилось, что в ней позже учился и мой сподвижник по работе Алексей Федотов, о котором еще будет сказано немало добрых слов). Располагалась она довольно далеко от дома, думаю – поболее километра, но представляла собой солидное здание из красного кирпича, с комфортабельными классами. Учился я в ней второй и третий классы, а потом ее закрыли на ремонт и меня снова на год перевели в другую, а затем вернули в прежнюю в пятый класс. Посмотрел в Интернет, в котором, как считается, есть все, хотя и неточностей иногда немало попадается. Выяснилось, что сейчас это школа номер 1384, специализирующаяся на математике и электронике, носит имя Александра Алексеевича Леманского. Сам он был Генеральным конструктором «Алмаза», руководителем работ по созданию С-400. Но ведь самое удивительное, он закончил ее с золотой медалью в 1953 году, когда я еще учился там в том самом пятом классе. Вот ведь, оказывается, с какими людьми в коридорах на переменках доводилось, видимо, встречаться. Но кто ж тогда об этом знал.

Ну, а затем произошла революция – объединили мужские и женские школы, и в шестой класс я отправился в соседнее с домом здание – бывшую женскую.

Теперь продолжу еще немного о детстве, так и не установив для себя окончательно, когда же оно закончилось и началось отрочество. Вкратце о повседневном быте.

Расскажу о наших двух комнатах. Гостиная, она же столовая: диван, где спала бабушка, в углу мой секретер, два книжных стеллажа, круглый стол, а над ним большой оранжевый абажур. Под ним бабушка – хронический астматик, свертывала и курила вонючие «папироски» астматин. А в редкие вечера, когда пораньше возвращался со службы отец, мама читала нам вслух рассказы Зощенко, над которыми мы смеялись до упаду. Спальня: кровать родителей, шифоньер, моя кроватка, привезенная из Финляндии. Потом на ней спала сестра Лена, а затем уже на Фрунзенской и моя дочь Юля.

Сестрица моя родилась в феврале 1951 года. Ну а меня в момент ее появления на свет угораздило заболеть корью. Это, как я себе и теперь представляю, был подлинный бедлам. У меня температура сорок, а тут еще и прибытие нового семейного пополнения. О своем выздоровлении вспоминаю то, что мне для восстановления сил прописали рюмку кагора в день, у меня была даже соответствующая собственная бутылка. Вот вы говорите – гены. Нет уж, привычки, оказывается, возникают с детства. А у меня его (детства) практически не было, как я иногда шутливо говорю. Благо чуть позднее мама постоянно мне говорила: Юрик, пойди погуляй с сестренкой. И я тащился вниз с ее коляской. Я и сейчас периодически ей об этом напоминаю.

Что еще можно вспомнить о детстве? Наверное, весенние переезды на дачу. Своей тогда у родителей не было, и они снимали пару комнатушек в домиках в ныне фешенебельном, а тогда не очень местечке под названием Жуковка. Вряд ли сейчас в этом элитном поселке можно отыскать хотя бы одно хозяйство, из которого нам в те времена обязательно по утрам приносили бидон с только что надоенным молоком. Выбирались на дачу весьма основательно с многочисленным скарбом, включая и некоторые предметы мебели. Для этих целей нанимался аж открытый грузовичок, в кузове которого мне разрешалось сидеть. Это было упоительно. В Жуковке самым интересным были походы на Москву-реку. Со взрослыми – купаться, с друзьями-приятелями – на рыбалку. Ловили в основном мелочевку, чаще всего уклейку, которой и кота не накормишь, но у нас такового и не было.

Ну а потом настал 1953 год, когда родители, прихватив с собой сестру, вновь уехали в очередную командировку в Финляндию. Я тогда перешел в пятый класс (до этого был круглым отличником) и остался вдвоем с бабушкой. Дела с учебой пошли похуже, плюс и с дисциплиной (виноват, в похвальных грамотах раньше писалось чуть иначе – «примерное поведение») тоже возникали кое-какие проблемы. А через год еще и объединение с девочками. Тут уж, видимо, о детстве говорить не приходится и надо переходить к отрочеству и юности. Я, увы, далеко не Лев Толстой и в отдельные разделы их выносить не буду. А посему очередная глава будет называться следующим образом.

Интернатские будни и баскетбольные игры

Начать ее придется с того, что к концу шестого класса бабушка стала сильно уставать со своим весьма шебутным внуком. И к очередному приезду родителей в отпуск напрямик им об этом сообщила. После долгих размышлений было принято непростое решение отправить меня в интернат № 2 (№ 1 был женский) МИД СССР, расположенный на Большой Почтовой улице. Но там я провел поначалу всего несколько часов до посадки в автобус, который вывозил воспитанников (так мы официально назывались) в летний лагерь где-то в районе города Пушкино. Со мной рядом сидел сосредоточенный сверстник, бережно держащий на коленях жестяную банку из-под леденцов монпансье. Как выяснилось, в ней находились крючки, грузила, поплавки и прочая мелочь для удочки. Как известно, рыбак рыбака видит издалека. На этой тематике мы со Славой Божановым и сблизились, а затем подружились аж на срок более шестидесяти лет. Через несколько дней пребывания в лагере меня неожиданно вызвали к директору. У него в кабинете сидел еще один отрок в сопровождении мамы. «Вот, Юра, – сказала она, – это наш сын Валера. Ваши папы хорошо знают друг друга, надеюсь, что и вы тоже подружитесь». Так я приобрел еще одного друга – Валеру Елисеева.

Коротенько о первом интернатском лете. Со Славкой ловили карасей в пруду близлежащего санатория, где также воровали (нет, это неправильно), скажем, собирали никому ненужные лишние яблоки. Начал играть в баскетбол, чем потом занимался добрый десяток лет. Впервые дебютировал на «театральной сцене». В какой-то доморощенной пьеске сыграл главную роль первопечатника Федорова, зачем-то спустившегося со своего памятника, что на площади Революции, после чего пожинал лавры своего творческого успеха – на торжественной вечерней линейке мне было поручено под звуки горна спустить государственный флаг.

Но вот лето закончилось, и мы вернулись на Большую Почтовую. «Интернат, серый дом с большим сс-ым (прилагательное от глагола писать в более вульгарной форме) пятном» – так это пелось в нашем «гимне», слов из которого я больше не запомнил. О распорядке дня и нашей голодной жизни там достаточно подробно описано в «Петухе в вине». А повторяться я не люблю (кто не читал этот опус, может и сейчас найти его в Интернете). О чем еще можно упомянуть? Как только исполнилось четырнадцать лет, вступил в комсомол и уже в этой ипостаси возглавил пионерскую дружину интернатовской организации (с тремя красными полосками на рукаве – это вам не хухры-мухры).

Ну да ладно, вернемся в наш серый дом. Что особо запомнилось из проведенных в нем двух с половиной лет? Прежде всего, наверное, дух коллективизма. В соседней школе, где мы учились, «мужская» часть в основном делилась на «интернатских» и «бараковских». Последние нас не сильно жаловали и частенько нарывались на стычки. Но мы всегда ходили группами и в случавшихся рукопашных схватках за себя постоять могли. А у нас были достойные бойцы, как, например, Юрка Андрющенко по кличке «армян» – за свою смуглую внешность, который уже тогда серьезно занимался боксом, а в более зрелые годы стал призером чемпионата СССР в этом виде спорта.

Или еще другое. В наших «дортуарах» (на всякий случай заглянул в словарь Ожегова – все правильно, именно так называлась «общая спальня для учащихся в закрытых учебных заведениях»), помимо кроватей с тумбочками, имелись еще стенные шкафы с навешанными в них вперемежку не слишком уж многочисленными шмотками. Когда надо было приодеться, чтобы пойти на свидание с девочками (это были весьма целомудренные встречи, и все же…), спокойно залезали в шкаф, особо не интересуясь, кому именно принадлежит приглянувшаяся вещь.

Помимо мыслей о еде (учеба находилась на последнем месте), другими нашими устремлениями стали различные виды спорта. У нас был замечательный физрук Борис Александрович. Он приобщал нас ко всему: гимнастика, акробатика (это были мои самые слабые дисциплины), волейбол, борьба, лыжи, баскетбол (в последних двух я занимал не последние места). В итоге нас с Валерой и Славой после прохождения «экзамена» даже приняли в юношескую команду спортклуба «Локомотив», за который мы поиграли пару лет. Вдобавок ко всему у нас в интернате сначала установили бильярдный стол, а затем оный же для настольного тенниса.

Бильярд заслуживает отдельного отступления. Мы играли в него исступленно, частенько после отбоя ко сну. Имитировали быстрое засыпание, чтобы дежурная нянечка также отправилась на заслуженный отдых, а сами через какое-то время устремлялись в бильярдную комнату. В итоге насобачились мы в этой азартной игре весьма неплохо. На зимние каникулы нас вывозили в лагерь при мидовском санатории в Чкаловское. Жили мы в отдельных домиках, а питались вместе со взрослыми сотрудниками в основном корпусе, там же, где находилась и бильярдная. Естественно, мы туда заглянули и, более того, спросили у взрослых дядечек: а нельзя ли и нам к ним присоединиться? Кто-то возмущенно сказал: да вы что, небось сукно порвете. Но нашлись и подобрее: ну пусть мальчики после нас поиграют. Мы встали в очередь и, когда она дошла до нас, выставили нашего интернатского чемпиона (он был из старших классов, но росточка весьма маленького). Играли «американку» (поясняю для несведущих – в ней для победы надо положить в лузы восемь шаров). У наших соперников на партию уходило пятнадцать-двадцать минут. Ну а тут вышел наш лидер (я сложил шары в пирамидку на его любимое расстояние), помелил кий, послал с разбивки первый шар в правую лузу, а затем и очередные семь шаров по назначению. На этом игра и закончилась. После чего начали играть и остальные члены нашей команды. Итог был следующим: взрослые оппоненты, полностью признав наше превосходство, попросили нас сражаться между собой, оставив им время и на собственные разборки.

Упомянул о пинг-понге. До того как нам поставили соответствующий стол и выдали ракетки и шарики, я и не подозревал, что это за штука такая и как в нее надо играть. Но был среди наших воспитанников этнический кореец Ким. Он нас и обучил всем премудростям, включая хватку рукоятки ракетки, не так, как у нас в основном было, то есть зажимая ее пятью пальцами в руке, а «пером» – только между большим и указательным. Тогда так играли все азиаты, а для нас, как выяснилось, это была диковинка. Стиль это чисто наступательный – главное, сильные удары, а оборона остается вторичной. Так я потом всю жизнь и играл, по молодости получалось неплохо, а потом пороху стало не хватать.

На этом я, пожалуй, с интернатом закончу и перейду к следующим годам. А точнее к девятому и десятому классам, когда вернулись родители из командировки и я вновь оказался в семейном лоне. Поселились мы в то время в первой отдельной двухкомнатной квартире на проспекте Мира. Ну и пошел я в очередную новую школу. Правда, проучиться мне в ней поначалу пришлось весьма недолго. Приступил к учебе, как и положено, 1-го сентября. Познакомился с соучениками (здесь, видимо, неточность, ибо их было человек пять, а остальные – соученицы, которых насчитывалось около тридцати). А через несколько дней загремел на долгое время в ведомственный госпиталь отца на Пехотной улице. История моей больничной эпопеи следующая.

Поднялась температура, слева на внутренней части бедра появился какой-то желвак или опухоль, на которую поначалу пришедший врач не обратил внимания. А потом мама, проштудировав многостраничный справочник фельдшера (так он, кажется, назывался), сама поставила диагноз – лимфаденит. Он, голубчик, и оказался. Возник он следующим образом. Незадолго до этого я в последний раз играл в баскетбол за сборную интерната в новых кедах, которыми стер ногу. Ну и попала какая-то инфекция. Первый раз оперировали меня под местным наркозом, который почему-то не слишком сработал. На всю жизнь запомнил, как я левой рукой вцепился в металлический бортик стола, правой ее выкручивал, а последнюю кусал зубами. Пот тек ручьем, и заботливая медсестра, вытирая его, только приговаривала: ну, потерпи еще немного, голубчик, скоро все кончится.

Скоро все, однако, не кончилось. И после операции температура перла вверх – все время где-то под сорок. И вот день рождения – мне исполняется шестнадцать лет. Лежу в полусознательном состоянии. А по палатам проходит осмотр приглашенного известного хирурга из Минобороны. Дошел он и до меня. Посмотрел, спросил: операционная свободна? Отвезите туда мальчика, я сам прооперирую. Вот эта операция была уже под общим наркозом и никаких воспоминаний не оставила. За исключением того, что мэтр работал «с размахом», чтобы не оставить никакого источника дальнейшей инфекции. Поверхность раны он мне оставил где-то в двадцать пять квадратных сантиметров (может, вру, но у меня в памяти осталась именно эта цифра). Ну а то, что ее не зашили, а тампонировали – это непреложный факт. Каждая процедура извлечения приставших ватных тампонов тоже была похожа на мини-операцию. А так, когда постепенно пришел в себя, отходя от наркоза, то первым делом увидел склонившихся надо мной родителей. Принесли они и подарок – снятые отцом с себя часы «Омега». Провалялся я в госпитале где-то несколько недель. Несколько раз приходили меня навещать и делегации из школы. Наверное, их посылала дирекция, но почему-то это были только девочки.

Время лечит. И в прямом, и в переносном значении этого выражения. Вот и я вернулся домой и снова пошел в пока еще мало знакомую мне школу. И вновь ненадолго. Не знаю от чего (врачи в популярных сейчас медицинских телепередачах, конечно, объяснят), но у меня начался жуткий фурункулез – с десяток язв вокруг моей так еще и не зажившей раны. И опять отправился на Пехотную. В итоге почти все первое полугодие в школе я пропустил. Возникал даже вопрос – а не оставить ли меня на второй год? Но в конце концов все обошлось. Рана зажила, а учебу я кое-как наверстал. Хотя недавно как-то в разговоре с женой упоминал: что же эта за часть математики такая – тригонометрия? Ну никогда я не знал, чем отличается косинус от тангенса (сейчас, правда, когда они мне попадаются в кроссвордах, я с ними справляюсь).

Помимо потуг взяться за пропущенное усвоение школьных знаний, вернулся к старому – любимой игре в баскетбол. Вышел я на площадку с еще не до конца зажившей раной – бегал практически на одной ноге. Ну а когда после игры перетягивал бинтовку (она у меня была через пояс и по всему бедру и частенько в крови), некоторым коллегам было как-то не по себе. А затем, не знаю, откуда, ведь Интернета тогда еще не было, узнал, что МЭИС (Московский энергетический институт связи) набирает юношескую команду. Им это было необходимо, чтобы играть в высшей вузовской лиге. Собрал своих орлов по школьной команде, а я был в ней абсолютный лидер, и нас почти всех приняли, а меня избрали капитаном. Маме пришлось нашивать полосочку над цифрой 4, под которой я играл, обозначающую этот статус. Кстати, когда я, поступив в МГИМО, пришел на «смотры» в баскетбольную сборную института, то обрядился именно в эту майку. И последнее про баскетбол. Когда я уже перешел в десятый класс, из соседней школы – чемпиона Москвы в этом виде спорта – пришло приглашение перейти на учебу к ним, ну и, естественно, играть за их команду. Я, разумеется, воспринял это с энтузиазмом, но родители были непреклонны: хватит уже, наменялся школ.

Пришлось мне ходить, а точнее ездить в прежнюю. Дело в том, что отец по возвращении из Финляндии пошел на повышение по службе – был назначен заместителем начальника 1-го Главного управления КГБ СССР (внешняя разведка, нынешняя СВР). А посему получил новую, уже трехкомнатную квартиру на 3-й Фрунзенской улице. Весьма далековато это было от Проспекта Мира. Но, что поделаешь, родители решили, что коней на переправе, равно как и школы в выпускном классе, не меняют. Так что пришлось мне по два часа тратить на дорогу туда-обратно. Да еще приходилось раза три в неделю заезжать на Лубянку в клуб имени Феликса Дзержинского, где я дополнительно занимался английским языком с преподавательницей, служившей в системе отца.

Ну а так, что рассказать о десятом классе? Появился у нас новичок – Валера Штейнбах, с которым мы быстро подружились. Он внес в жизнь нашего класса определенное оживление – создал нечто вроде собственного артистическо-драматического кружка. Подобный существовал и раньше в рамках всей школы, руководила им учительница математики. Но мы были самостоятельны и в некотором роде конкуренты. Так, например, организовал Валера вечер, посвященный творчеству Маяковского. Я в нем принимал довольно активное участие: играл роль Победоносикова в пьесе «Баня» (с подложенной под гимнастерку подушкой для создания соответствующего живота, собственного тогда у меня и близко не было), а также читал стихотворение о советском паспорте: «Я волком бы выгрыз бюрократизм…»

Был у нас свой маленький, уже внеклассный кружок любителей поэзии. Чаще всего собирались на квартире Володи Ошанина (вроде бы родственника известного поэта Льва Ошанина), который и сам писал стихи (может быть, вирши, но тогда так не казалось), один из которых был посвящен и мне. В это же время Валера впервые познакомил меня с песнями Булата Окуджавы, горячим поклонником которого он был. Месяца не проходило, чтобы он не прибегал ко мне со словами: «Юра, слушай, вот новое произведение Булата!» Сам он зато недавно вспомнил, что я в свою очередь впервые приобщил его к творчеству Высоцкого. Примерно представляю, откуда это могло быть, но деталей не помню. Вот она – та самая избирательная память. Несколько позже родители Валеры переехали в квартиру на площадь, ныне носящую имя Юрия Гагарина. Располагалась она на другом берегу от нашей, но по метромосту (именно тому, где происходила финальная сцена популярного сериала «ТАСС уполномочен заявить») мы ходили на встречи друг с другом пешком. На сем, пожалуй, с этим разделом воспоминаний завершу и перейду к следующему.

Студенческие горы

1959 году я более или менее удачно завершил учебу в средней школе. Менее – поскольку, сдав все выпускные экзамены на «отлично», умудрился получить трояк по химии, что лишило меня потенциальной надежды получить серебряную медаль. Впрочем, мой друг Валерий Штейнбах вообще завалил ее. Сейчас нашей, давно уже почившей химичке, наверное, было бы неловко: что ж она так обошлась с в будущем весьма незаурядными учениками. Валера уже давно доктор наук и профессор, журналист и писатель (издал на сегодняшний день около пятидесяти книг), крупный издатель, опубликовавший и моего «Петуха» (а так хочется надеяться, что, если я осилю и этот опус, хотя вряд ли, то он издаст и его). Ну да ладно, вернемся к моей «матерной альме» (она же альма-матер).

МГИМО в те времена представлял собой весьма скромный по количеству учащихся ВУЗ, абсолютно не сравнимый с нынешним монстром. Было в нем всего два факультета: международных и международно-экономических отношений, на каждом курсе которых училось где-то около двухсот человек, включая иностранцев. Основной состав абитуриентов, а затем и студентов, составляла молодежь, прошедшая армию или производство. Школьников было меньшинство, а большую часть из них составляли выпускники спецшкол с языковым уклоном, в основном с английским языком. На факультете международных отношений было два отделения: западное и восточное. В последнее и попадали чаще всего бывшие «спецшкольники» – они уже вполне сносно владели одним языком и принимались осваивать всякие арабские, африканские, азиатские и прочие премудрости. Я в эту категорию не входил и посему был определен на западное отделение во французскую группу. Нас в ней вместе с иностранцами было восемнадцать человек, из них школьников кроме меня лишь еще один – Гена Смаль.

В первые же дни учебы я очутился в знакомой мне атмосфере спортзала. Был приглашен на «смотрины» тренером институтской сборной по баскетболу. Как сейчас помню, что явился я на нее в той самой упомянутой маечке с номером 4 и нашитой над ней капитанской планке. Поставили меня в пару с одним из лучших баскетболистов команды Славой Корзелевым. Поборолся с ним немного, конечно, играл он намного лучше меня, но все же в сборную меня зачислили. И четыре года по пять вечеров в неделю я проводил на баскетбольном поле. Тренировки, товарищеские и официальные игры (случилось даже, что играли как-то раз на Малой арене в Лужниках).

Ну а с тренировками связана одна занимательная история, о которой хотелось бы поведать. На физподготовке мы были разбиты на пары, когда отрабатывали с партнером те или иные упражнения. Было среди них и такое, которое называлось «качать соль» – по очереди закладывали друг друга на спину и, обливаясь потом, приседали, вставали и так до полного изнеможения. Моим партнером по этим забавам был однокурсник болгарин Христо Миладинов. После института я с ним больше не встречался.

И вот прошло более тридцати лет. Будучи директором департамента и членом коллегии МИД, я получал приглашения почти от всех посольств в Москве на приемы по случаю национальных праздников. Правда, ходил на них крайне редко, только к тем странам, которые курировал. Но тут как-то отправился на крупное протокольное мероприятие, видимо, был повод. И вот подходит ко мне человек средних лет (а я и сам был таким) и говорит: «Здравствуй, Юра, как поживаешь?» Причем ни малейшего акцента у него не было, поэтому я был уверен, что это кто-то из наших, о котором я подзабыл. Что-то начал лопотать, типа, мол, припоминаю, но вот не могу сообразить, где мы встречались. И слышу в ответ: «Ну, а как «соль качали» помнишь?» Тут уж я ахнул: «Христо, дорогой, сколько лет, сколько зим!» Обнялись, по-рассказывали друг другу вкратце о своих хождениях по дипломатическим стежкам. Христо Миладинов в это время был послом Болгарии в России, а до этого заместителем министра. Договорились встретиться, но вскоре после этого я уехал в Югославию, так что – не привелось.

Следующим памятным событием, случившимся на первом курсе, стала одна прискорбная история, которая тоже будет иметь сквозной характер. Отец был в командировке в Австрии во время визита туда Хрущева. Ну, и как положено было в те времена, привез «из-за бугра» подарочки и сувениры домочадцам. Мне достались шикарные ботинки и несколько мелочей, включая три брелка для ключей (тогда у нас это были диковинки). Один из них представлял собой колоду карт размером примерно сантиметр на полтора в плетеной упаковочке. Остальные я подарил, а этот оставил и таскал его с собой. И вот, представьте себе, следующую картину.

Общая лекция по географии для всего курса. В самой большой аудитории, где за длинными столами сидят по пять-шесть студентов. Со мной рядом Света Фурцева – дочка Екатерины Алексеевны Фурцевой, по соседству с ней болгарин – сын замминистра иностранных дел, и еще одна малоизвестная студентка. И вот угораздило меня зачем-то этот самый брелок с ключами вытащить. «Ой, что это такое, – спросила Света, – это такие картишки игрушечные? А давай в них сыграем в подкидного дурачка». «Некогда мне ерундой заниматься, – ответствовал я, – у меня еще домашнее задание по французскому языку не выполнено». В итоге побаловались этими мини-картами трое моих соседей. Кто из них выиграл, не знаю, а вот проиграли мы все, и по-крупному – это факт.

В тот же день в деканат ушла анонимочка (а может, и подписана она была, об этом не разглашалось) примерно следующего содержания: в то время, когда простые советские студенты внимательно слушают лекцию по географии, дочка Фурцевой с еще одной парочкой играет в карты. Прошло быстрое расследование, обвиняемая троица свой проступок признала. Немедленно было созвано комсомольское собрание курса. Пообсуждали, попорицали без особого энтузиазма и вынесли решение о постановке всем троим на вид (без занесения в карточку). И тут вдруг какой-то правдоборец спрашивает: а почему-то это всем им взыскание одинаковое? А карты в институт кто из них принес? Встает Света и говорит: это я. Я-то сам сижу «рядовым» среди всех присутствующих, поскольку в доносе не фигурировал, да и на самом деле в картишки не играл. Но тут уж во мне взыграло мое, присущее с детства, чувство справедливости (или задатки будущего «джентльмена»?). Постойте, говорю, друзья, эти так называемые «карты» в брелке для ключей принес я. Мой благородный поступок не был оценен. И по комсомольской, и по административной линии (выговор, который попал в личное дело) нам влепили всем четверым. А в стенгазете «Международник» (я позже входил в ее редакцию) на большущей заставке была опубликована карикатура на картежников с первого курса.

Но вот, как и история с Христо Миладиновым, эта тоже имеет свое продолжение. Света Фурцева со второго курса из МГИМО ушла, и больше я ее особо не вспоминал. И опять прошло около тридцати лет. Был я как-то приглашен на дружескую вечеринку к чете Тереховых: Наташе и Валентину (последний – крупный ученый-экономист, у которого, в частности, учился Егор Гайдар). Поинтересовался у них: кто там еще соберется? Назвали несколько имен и среди них – Света Фурцева. Я попросил хозяев посадить нас рядышком. Света несколько задержалась и появилась уже тогда, когда застолье началось. Но место рядом со мной ей было зарезервировано. Представлять нас особо друг другу не стали, и какое-то время мы мирно выпивали и закусывали. И тут я внезапно обращаюсь к моей соседке: «Светлана, а может быть, в картишки перекинемся?» Она ошарашенно вздрогнула, попыталась отодвинуться от какого-то не то чудака, не то… И только и произнесла, что ни в какие карты не играет. «Вот как, – сказал я, – ну извините, а вот помнится, в студенческие годы вы это с удовольствием делали». Света опешила, повнимательнее посмотрела на меня и с криком: «Юрка!» бросилась мне на шею. Потом мы ушли с ней в спальню и добрый час рассказывали друг другу, что за эти десятилетия с нами произошло.

После того как мой цензор, она же законная супруга, прочитала вышеприведенные эпизоды, у нее возник вопрос: раздел озаглавлен «студенческие годы», а о самой учебе почему-то ничего нет. Ей, как химику, технарю, наши гуманитарные, да еще и со спецификой МГИМО, предметы не очень понятны. У нас ведь и одним из госэкзаменов была «История КПСС», а на протяжении курсов истмат, диамат, разумеется, и история международных отношений, но тоже на суровой идеологически выверенной основе. Кстати, никаких даже азов дипломатической службы, как это последние годы (может быть, десятилетия) делается в нынешнем Университете (МГИМО), нам не преподавали. Единственным практически необходимым в последующей службе предметом был иностранный язык. В моем случае – французский.

До сих пор одним из лучших учебников языка Вольтера, Гюго или, скажем, Бальзака остается книга И.Н. Поповой и Ж.А. Казаковой. Обе они были нашими преподавательницами. Первые два курса вела Попова. Она была сухой, жесткой и фанатичной поклонницей французской грамматики, со всеми ее страдательными залогами, сложной системой времен и прочими премудростями, которыми она долбала нас пять дней в неделю. Для меня это была мука, и, соответственно, числился я далеко не в лучших учениках (на втором курсе даже получил «неуд»). Но зато я после какого-то времени освоения нового языка принялся за чтение французских книг. Нет, упаси боже, не Руссо и не Жана Поля Сартра, а самых простеньких детективов, зачастую даже переводных – особенно Агаты Кристи. Читал я их по вечерам, естественно, со словарем, ибо у нас тексты были типа уже упомянутой «Мама мыла раму» – «Март ва а ля гар» – какая-то загадочная Марта почему-то идет на вокзал, затем еще и пересекает площадь – «э траверс ля пляс».

Ну а потом грянули третий и четвертый курсы, когда мы перешли под крыло Жоржетты Александровны (по маме – урожденной француженки). С нами она занималась разговорным языком. И к всеобщему удивлению выяснилось, что по части лексического запаса я оторвался весьма далеко от моих сокурсников. Одним словом – из отстающих вышел в передовики.

О лекциях, семинарах и прочих студенческих буднях мне вспомнить особенно нечего. Если только о парочке курсовых работ. Одна из них называлась примерно так: «Особенности национального характера французов». Это не точное наименование, но смысл сочинения отражает. В поисках необходимых сведений обратился за содействием к отцу. И он мне вскоре ничтоже сумняшеся принес небольшой материал, как я понимаю, из тех, что используется в преподавании в его специфических учебных заведениях. Там вкратце изложена была вся правда-матка о национальном характере французов. Тогда я с ними еще знаком не был, а позднее всегда недоумевал: как же такие в большинстве своем скаредные, серенькие людишки могли создать такую великую культуру. В общем, состряпал я на его основе свою курсовую работу, которая вызвала шок на французской кафедре. Как же так, а где же Кола Брюньон (из не читанного мною Ромена Роллана) или, на худой конец, мадам Бовари от Флобера? Но, с другой стороны, юридически придраться было особо не к чему, поэтому ограничились оценкой «хорошо». На следующем курсе и опять же с помощью отца с курсовой получилось гораздо лучше. Посвятил я ее конституционному строю Пятой Республики (она во Франции и по сей день). На этот раз отец принес мне недавно изданную в Париже на эту тему книгу известного французского юриста. У нас она была еще неизвестна, и я, внимательно проштудировав солидный том, составил, по сути, его краткую аннотацию. Руководитель моей работы – на тот период рядовой сотрудник МИД'а, кандидат юридических наук Юрий Владимирович Дубинин (затем один из крупнейших советских и российских дипломатов), был ею полностью удовлетворен – и я заработал твердое «отлично». На сем я, пожалуй, со студенческими годами покончу и приступлю к подготовке первой загранкомандировки.

Почти экзотическая Дагомея

Юность кончается не в один день – и этот день не отметишь в календаре: «Сегодня окончилась моя юность». Она уходит незаметно – так незаметно, что с ней не успеваешь проститься.

В. Каверин. Два капитана

В международной жизни 1960 год стал «годом Африки», в течение которого семнадцать бывших колоний получили долгожданную независимость. Некоторые из них добились ее раньше, некоторые позже, но это был действительно переломный момент. В том числе и для нашей дипломатической службы. Одно за другим открывались новые посольства, а ведь им был необходим и соответствующий штат. Проще всего, пожалуй, дело обстояло с послами – их набирали из местных партийных работников и других не слишком уж важных «государевых слуг». Не было проблем и с техсоставом: бухгалтеры, завхозы, водители, охранники (так называемые дежурные коменданты) готовы были ехать в любую, даже самую захолустную дыру. Везде ведь платили пусть и в местной валюте, типа западноафриканского франка (он, кстати, гарантировался французским собратом), но по советским понятиям, особенно если сильно экономить, и на «Москвичонок» («Жигулей» тогда еще не было) накопить было можно.

Гораздо труднее обстояли дела с оперативно-дипломатическим составом, в том числе с младшим звеном: переводчиками, дежурными референтами – это такие «мальчики на побегушках», но со знанием иностранных языков. Для набора последних пришлось обратиться за помощью в МГИМО. У нас в те времена была следующая система получения знаний. И на восточном и на западном отделении мы учились шесть лет. Но не целиком – первая половина шестого курса предназначалась для прохождения профессиональной практики, а вторая на написание диплома и подготовку к выпускным экзаменам.

Но когда у МИД'а возникли проблемы с кадрами для африканских посольств, ситуация в корне изменилась. Нашего брата-студента стали брать на работу аж с третьего курса. Именно на работу, а не на практику, с оформлением всех необходимых документов, начиная с соответствующей записи в трудовой книжке и до полной выплаты жалованья как в инвалюте, так и в рублях (такое тоже полагалось – не густо, но со стипендией не сравнить). К концу четвертого курса дело дошло и до меня. Вызвали нас с одногруппником Юрой Шманевским (он был у нас один из «вожаков» – крепкий, здоровый, недаром в институт пришел после службы старшиной в военно-морском флоте). Предложили обоим поехать поработать в наше посольство в Республике Конго, которая потом стала Заиром. Естественно, мы согласились.

Началась довольно долгая бюрократическая процедура выполнения всех необходимых для этого формальностей. Одной из главных было получение характеристики за подписью декана. Им тогда недолгое время был Вадим Константинович Собакин (крупный юрист, потом работавший в аппарате ЦК КПСС, а затем на дипломатической службе – был постпредом СССР при ЮНЕСКО). Зашли к нему с определенной робостью – вдруг у декана есть какие-нибудь придирки к соблюдению учебного процесса (а их при желании обнаружить можно было). Постучали, заходим в кабинет, декан что-то сосредоточенно строчил в блокноте. Кивнул нам, спросил: вы по какому поводу? Узнав, что за характеристиками, велел немного подождать.

– Ну, куда собрались ехать? – раздался наконец его голос.

– Да вот, Вадим Константинович, намереваются нас отправить в Конго.

Дальше последовало неожиданное. Вместо того чтобы поинтересоваться успеваемостью или посещением (прогулами) занятий, последовал следующий вопрос: ну, давайте начистоту, сколько можете выпить, не теряя при этом головы? Обстоятельный Юрий Казимирович сразу ответил на вопрос вопросом: с закуской? Собакин даже несколько растерялся: ну, допустим, да. «Пол-литра», – спокойно ответствовал Шманевский (врал, мог и больше). «Ну а вы?» – это уже ко мне. Я тоже поскромничал и сказал: ну так граммов триста. «Ну так вот, – было заключение декана. – Вам – двести пятьдесят грамм, а вам сто пятьдесят, и не забывайте, ребятки, это Африка».

Собрав все необходимые бумажки, отправился впервые в высотку министерства (куда и теперь заглядываю, спустя пятьдесят шесть лет). И тут меня ожидал сюрприз. В кабинете кадровика сидел симпатичный человек, лет под пятьдесят, с густой, слегка кудрявой шевелюрой. Я знаю, вы собрались ехать в Конго, сказал он, а не хотели бы его поменять на Дагомею? Думаю, в силу того, что нам преподавали зарубежную географию, я о такой стране знал, но весьма поверхностно. Как выяснилось, дипотношения с этим «великим» государством мы установили в июне 1962 года, а в августе 1963-го туда был назначен посол по совместительству из Того – А.М. Кучкаров. А теперь на повестке дня стоял вопрос об открытии там собственного посольства. В этих целях на первых порах предполагалось направить туда передовую группу в составе советника (он как бы условно назывался «временным поверенным в делах», хотя юридически это неправильно – раз есть посол, то «поверенных» быть не может) и нескольких сотрудников, коих поначалу оказался один – ваш покорный слуга.

Ну а руководителем этой, назовем ее так, дипмиссии в Котону – столицу Дагомеи – был назначен мой кудрявый собеседник – Петр Михайлович Петров. По образованию он был технарь, в загранкомандировку впервые отправился во Вьетнам во время войны, где был, правда, не дипломатом, а инженером по эксплуатации авиационной военной техники. Проявил себя хорошо, был направлен на учебу в Дипакадемию, затем работал в Индии. И вот, наконец, и первый полусамостоятельный пост. Почему полу? Ну, с одной стороны, есть посол, а с другой – тот к нам почти не заглядывал, а если и бывал, то… (об этом чуть позже). В итоге: мы с Петром Михайловичем друг другу приглянулись и вскоре оказались вместе в Дагомее – он чуть раньше, а я вскоре за ним.

С отлетом в эту страну вышла очередная несуразица. Это относится не к стране, а к моим попыткам хоть чуть-чуть побывать во Франции. Еще на том же четвертом курсе предложили мне поехать туда переводчиком с молодежной туристической группой по линии комсомольской организации «Спутник». Все было оформлено, паспорт с визой на руках – и вот тебе на – в последний момент по каким-то причинам, кажется, финансовым, сорвалось. И потом подобные казусы случались еще не раз. Вот и в этом случае получил я соответствующий документ и отправился в кассы «Аэрофлота» брать билет по маршруту: Москва – Париж (два дня там до следующего перелета) – Ломе (столица Того). Прихожу, а мне говорят: вот вам билет Москва – Аккра (столица Ганы) – Ломе. Я, естественно, возмутился, но объяснение было четким: мы недавно открыли прямой рейс в Западную Африку, и лететь положено только им.

Ну что ж делать? Полетел. Правда, без пересадки в Париже, но зато с кучей остановок по пути: Будапешт, Алжир, Бамако и еще что-то. И понятно: лететь было всего ничего – чуть более двадцати пяти часов, а то, что они целиком пришлись на мой двадцать второй день рождения, особо не горевал – как упоминалось, свои шестнадцать лет вообще встретил на операционном столе. И вот, наконец, Аккра. Удушающая жара, влажность. Привезли меня в какой-то отельчик, где в номере было более-менее прохладно, поскольку работала какая-то до тех пор не известная мне штуковина под названием кондиционер. Затем мне пришлось прожить с ним многие годы, но тогда это была неожиданная новинка. На следующее утро сел на маленький самолетик местной авиакомпании и отправился в Того, где меня с нетерпением ждал Петр Михайлович. Прежде всего потому, что владел он только английским языком, а в тех краях его понимали немногие.

В Ломе меня поместили в небольшую комнатушку в посольстве с «лампочкой Ильича» на потолке без абажура и с матрасом на полу. На полученные подъемные я приобрел, в частности, сандалии без задников (они, среди прочего, упоминаются и в самой нашей «драматической» истории со сносом машины в океан – см. «Петуха») и детектив Агаты Кристи «Десять негритят» на французском языке. До сих пор помню, с каким интересом я его читал, лежа на этом самом матрасе, под раскачивающейся от сквозняка лампочкой.

Где-то через пару дней переехали к нашему постоянному месту жительства в стольный град Котону. Относительно местной экзотики можно, к примеру, упомянуть, что немалая часть столичных жительниц разгуливали по улицам topless, то есть без такой еще не прижившейся у них части женского туалета, как лифчик, он же бюстгальтер. Поселились мы на первых порах в отеле. Счета за пребывание в нем оплачивались государством. А вот все остальное – нет. А хотелось, в частности, кушать. При гостинице был симпатичный французский ресторанчик, но питаться в нем советским дипломатам, не говоря уж о дежурных референтах, было не по карману. Пришлось перебиваться сухими пайками. К счастью, это продлилось не так уж и долго. В результате энергичных поисков удалось нам на временный период арендовать прекрасную современную виллу под посольство и жилье. Их построили несколько штук незадолго до этого к некоему международному форуму на высшем уровне в рамках Организации западно-африканского содружества.

Вот это была совсем другая жизнь. В особняке, расположенном совсем недалеко от океана, были большая гостиная, кабинет, кухня и три спальни. Все прекрасно оборудованы, с мебелью, холодильниками, кондиционерами и прочими прелестями европейского быта. Прожили мы в нем несколько месяцев, и это была, к счастью, совсем не атмосфера африканской экзотики. Ну а теперь, пора уже, перехожу к описанию нашей трудовой деятельности.

Конечно, прежде всего мы занимались нашей основной «логистической» задачей: поисками помещений для будущего посольства, жилья для его персонала, закупкой всего необходимого оборудования от автомашин и мебели до канцелярских товаров. Но следили, естественно, и за внутренней политической обстановкой в этой, хотел было написать «банановой» республике, а потом передумал и выбрал прилагательное «ананасной». Этот экзотический фрукт мне доводилось пробовать и в Москве. Но то, что он бывает в таком разнообразии – от крошечных (они-то и были самыми вкусными) до где-то размером до полуметра, я и не подозревал. Но вернемся от ананасов к политическим реалиям. Ситуация в Дагомее в тот период развивалась, по выражению нетленного Остапа Бендера, «стремительным домкратом».

Мы прибыли туда, когда у власти стоял президент Юбер Мага. Но не застали его – он в тот момент находился во Франции. Сместил его полковник Согло (надо же, я не помню, что вчера готовил на ужин, а тут, на тебе, все африканские фамилии остались в памяти, даже без нужды заглядывать в Интернет) в ходе военного переворота. Это событие или, по крайней мере, одна его часть происходило на наших глазах. Особняк, в котором мы жили (и, увы, через некоторое время переехали в гораздо более скромные помещения), находился на перекрестке двух дорог. Одна из них, основная, шла от аэропорта к центру города, вторая спускалась вниз к океану. Ну и надо же было так случиться, что противоборствующие силы встретились «лоб в лоб» именно на этом перекрестке. В парадной гостиной нашей резиденции одна стена, выходящая именно на него, представляла собой пластмассовые жалюзи – можно было их целиком поднять, можно наполовину или совсем закрыть. Соперники стоят, нацелив автоматы друг на друга. Одни из них направлены и в нашу сторону, которая снаружи выглядит как каменная стена, а на самом-то деле – пластик. Можно было, разумеется, уйти на другую сторону и спокойненько выпить там виски с содовой. Но как же советским дипломатам пропустить такое событие? Мы с Петром Михайловичем закрыли жалюзи где-то до двадцати сантиметров от пола, а сами легли на него, чтобы воочию наблюдать за очередной, как сейчас бы сказали, «оранжевой революцией». Но все обошлось без стрельбы – стороны «побазарили» и довольно мирно разошлись.

Петр Михайлович, как думается, отписал все это в подробностях в соответствующей телеграмме в центр. Я тогда в этом процессе по молодости лет еще не участвовал. Хотя в дальнейшем и мне пришлось к нему приобщиться. Внутриполитическая мозаика в Дагомее перекладывалась с впечатляющей быстротой. Полковник Согло передал власть гражданскому президенту Суру-Миган Апити. Того вскоре сменил Жюстен Ахомадегбе, но только на парочку дней, так как все тот же полковник Согло вновь решил навести порядок в этой политической чехарде и снова взял власть в свои руки. Так что фактуры для регулярных докладов в центр хватало. Но…

Сам официальный посол в Дагомее Анвар Марасулович в вверенную ему страну заглядывал не часто, в основном в мирные периоды, да и то не для общения с местным руководством. Основной целью его визитов был местный рынок, где он коробками закупал дешевую бижутерию и шелковые отрезы. Почитал в Интернете его биографию – достойнейший человек, был министром культуры Узбекистана, секретарем Бухарского обкома КПСС. А затем вдруг был отправлен на «повышение» послом в Того, позже присовокупив к нему еще и Дагомею. Перед этим его, правда, «раскулачили» – отобрали несколько домов и отар овец. Хотел было написать еще кое-что о его «художествах» на родине, о которых мне почему-то рассказывала его жена – Хатира Абидовна (не с кем ей, видимо, было пооткровенничать), да решил не изводить зря бумагу.

Ну а наша трудовая жизнь в Котону продолжалась. По мере создания условий для размещения стали прибывать сотрудники посольства. Первыми были секретарша и завхоз – водитель с женой, а потом подтянулись и немногочисленные дипломаты. Пара мидовцев и один 2-й секретарь Николай Константинович Мотин (такая у него на тот момент была чуть измененная фамилия – из-за высылки из Швейцарии), который привез мне письмо от отца. Там, в частности, говорилось: это наш человек, окажи ему на первых порах возможное содействие. Послание заканчивалось словами о необходимости его сжечь. Вне зависимости от службы мы с Николаем Константиновичем и его женой Эльзой подружились, да и кое-какие дела вместе делали.

У меня к тому времени в Котону была масса знакомых, к некоторым из которых он проявил интерес, оказавшийся взаимовыгодным. Николай Константинович (мы были на «ты», но я в основном звал его по имени-отчеству, так как он был почти на двадцать лет старше меня) выдавал мне денежные средства для приготовления достойного ужина (сам я себе подобное позволить не мог), на который приглашались некоторые из заинтересовавших его персон, ну и он сам, разумеется. Неоднократно заглядывал в Дагомею из Того Лев Николаевич Спиридонов (он, как и посол, был «старшим» по своей линии по обеим этим странам). Вот с ним мы на «ты» были уже полностью – я звал его не Львом Николаевичем, а просто Левой (разница в годах – десять лет, а жена Наташа – моложе его).

Снова заглянул в Интернет. Что же там сообщают о Спиридонове? Партийный деятель, журналист. В конце 50-х годов был зам. председателя комитета Молодежных организаций СССР. А потом в 60–65 годах находился на дипломатической работе (Того, Дагомея). Тут необходимы мои пояснения – в тот период МГБ возглавляли комсомольские работники: Шелепин, Семичастный. И во внешнеполитическую разведку старались взять свои кадры. Так среди них оказался и Лева. После своей единственной загранкомандировки ему удалось уйти из органов (редкий сам по себе случай) и ступить на журналистскую стезю: одиннадцать лет он возглавлял редакцию «Московского комсомольца», четыре года был первым замом главного редактора «Правды», а перед развалом Советского Союза несколько месяцев стоял во главе ТАСС. Умер Лева в 2009 году.

Ну а теперь вернусь ненадолго к своей деятельности в Дагомее. До приезда парочки дипломатов я занимался в посольстве всеми вопросами, кроме, разумеется, составления шифртелеграмм. Хотя, как оказалось, и к ним имел некое отношение. Помню, один раз поручили мне отвезти в Ломе запечатанный пакет с какими-то бумагами и отдать его лично послу. Того в посольстве не оказалось – устал и отдыхает в резиденции. Отправился туда. Анвар Марасулович принял меня в спальне. Вскрыл пакет, посмотрел и сказал: нет, это слишком много. Идите в холл и сократите все наполовину. Ну, что делать? Пошел и на собственное усмотрение укоротил депеши в Москву. Вот такой был мой первый опыт в этой области. А уж сколько потом за десятилетия мне пришлось с ними заниматься – и самому писать, и править, и сокращать и т. п. Но начало было все же положено именно в Того. По мере того как я набирался дипломатической практики, мне и в Котону поручали подготовить некоторые информации и справки. Не слишком важные, конечно, но все же достаточные для того, чтобы в характеристику по окончании срока командировки внести фразу «принимал участие в подготовке информационно-справочных материалов».

Наконец подошло время отъезда на родину. Совпал он с очередным отпуском Спиридонова. Ему разрешили на рейсе Аккра – Москва на несколько дней остановиться в Алжире – до следующего самолета. Он договорился, чтобы и мне это позволили, и отправились мы вдвоем в весьма забавное путешествие. Из Ломе на автомашине добрались до Аккры, где остановились в достаточно обширной квартире Левиного коллеги. Если не ошибаюсь, а возможно и так, это был Роберт, с которым я в первый раз ел лягушек в Того. Он тогда был советником по безопасности у президента Ганы Кваме Нкрума. Ну, а если не у него, то у какого-то другого достойного человека. Дело-то ведь не в этом – главное, что хорошие условия для проживания нам на пару дней предоставили. Ну и как мы со Львом Николаевичем (прошу не путать его с графом-писателем) распорядились свободным временем?

Пошли, как положено, приобрести какие-то сувениры для Москвы. И кто-то нам подсказал: единственное стоящее, что можно купить здесь, – это презервативы, настоящие английские, и стоят копейки. Отправились в поход по аптекам. «Ду ю хев презервативз?» – вопрошал я на слабо в то время знакомом мне английском языке. И повсюду получал невнятные отказы. Оказалось, у них они называются «condoms». В конце концов выяснили это загадочное слово и приобрели необходимый товар в достаточном количестве. Хватило даже для того, чтобы к приходу хозяина квартиры надуть, разрисовать и подвесить к потолку несколько штук для придания ей необходимого колорита.

Ну а потом – аэропорт и рейс Аккра – Москва через Алжир. Незадолго до убытия в родные края приобрел я себе довольно модную обувку. До отлета была она вроде бы по размеру. Но после не совсем праведного пребывания в Аккре, а затем и многочасового перелета – оказалась вдруг мала. Скинул я ее в самолете, а вот перед посадкой надеть обратно не смог. Не влезали ноги в новые шикарные ботинки. Пришлось отдавить им задники и обуть в виде тапочек. Так и спустился в них в Алжире. Поэтому первым незапланированным мероприятием было срочное приобретение мягких мокасин. Спасибо, они потом еще долго мне служили.

Алжир. Первая моя настоящая «заграница» (Финляндию я в счет не беру – слишком мал был). Это вам не «черная» Африка. Тогда еще это был кусочек Франции (исход из нее многочисленных французских поселенцев – так называемых pieds noirs – случился позже). Сама по себе столица, уступами спускающаяся с вершин к Средиземному морю, и широкие проспекты, и узенькие улочки, ресторанчики, магазинчики и прочий, как мне тогда казалось, французский шарм, были очаровательными. Поселились мы с Левой поначалу в довольно скромной гостинице. Даже у него особых средств не было, а что уж говорить обо мне. Но на следующий день он появился со словами: хватит нам тут ютиться – перебираемся в нормальный номер. Я, конечно, был немного удивлен – с чего бы это такая расточительная роскошь? Лева объяснил, что какое-то время назад он одолжил коллеге довольно значительную сумму (весьма относительную по нынешним понятиям, ну, может, двести-триста долларов), а сейчас тот, находившийся в Алжире, ему ее вернул.

Помимо переезда мы со Львом Николаевичем сходили пару раз в довольно приличные алжирские рестораны, в одном из которых я впервые отведал незнакомое мне блюдо – кускус (не тот, конечно, который я впоследствии неоднократно ел на обедах у короля Марокко), и тогда оно на меня произвело весьма вкусное впечатление. Долго бродили, искали кольцо с аквамарином для Наташи, почему-то ее мужу надо было приобрести именно его. А я-то и название этого, не слишком дорогого камня тогда тоже услышал впервые. Ну и напоследок – очередной забавный случай.

Во время нашего пребывания в Алжире там проходил фестиваль советских фильмов. Гвоздем программы была недавно вышедшая на экраны (1963 год) «Оптимистическая трагедия», где в главной роли блистала Маргарита Володина. Сейчас о ней мало помнят. Но ведь она народная артистка РСФСР, еще жива – ей восемьдесят один год, и пребывает она сейчас у дочери во Франции. Но тогда-то она была звезда, которую все вроде бы должны были знать в лицо. Ан нет – мы с Левой к таковым не относились. Завтракаем в ресторане нашей гостиницы. И вдруг за соседний столик подсаживается молодая симпатичная женщина – на первый взгляд, типичная француженка. Во всяком случае, поначалу мы почему-то так решили. А посему позволили себе на родном нашем русском языке высказать кое-какие весьма лестные, но в то же время несколько фривольные комментарии в ее адрес. Она вроде бы и взглянула чуть-чуть в нашу сторону, но особых эмоций не проявила. И тут появился мой сокурсник – все тот же Юрий Шманевский, с которым мы вместе чуть было не уехали в Конго. Он-то туда отправился, но через недолгое время после переворота и сокращения аппарата посольства был переведен в Алжир. Подошел Юра к нашему столику, поприветствовал, а затем заметил нашу соседку. «Ой, это же сама Маргарита Володина!» Он нас ей представил, мы пересели к ней за столик, мило побеседовали с полчасика и разошлись. А на следующий день улетели в Москву. С Левой мы там позднее несколько раз встречались, по-соседски – он жил рядом в сталинской высотке.

А потом наступили иные времена.

И снова Африка

Вернулся я из Дагомеи в свой родной ВУЗ – на заключительный, шестой курс. Сдал экзамены по пропущенным дисциплинам, подготовил дипломную работу на тему «Экономика Дагомеи» и завершил свое образование в особняке на Крымской набережной. Сейчас у нашего института есть свой новый гимн, написанный Сергеем Викторовичем (в личном общении – Сережей) Лавровым. Я, к стыду своему, его, то есть гимна, а не министра, не знаю. А вот из своих давних времен кое-что припоминаю: «За окном проносилися рощи и кирпичные старые здания, а я помню все Крымскую площадь, до свидания, МГИМО, до свидания!» И другое: «Вот курс пройдет, и мы пойдем жизнь вышагивать брючками узкими (мода тогда была такая у пижонов. – Ю.К.) за Крымский мост, за тыщу верст, где нечасто встречаются русские».

Вот так и со мной. Снова отправился за тысячу верст в Африку. Происходило это так. Из посольства в Дагомее я получил блестящую характеристику, в коей рекомендовалось назначить меня сразу атташе в какую-нибудь приличную страну. Действительность оказалась суровее. На приемной комиссии в МИД подняли мое институтское досье с выговором за «игру в карты» и сказали: таким в нашем министерстве не место. Ну ладно уж, в порядке исключения можем вас направить на работу в наше посольство в Мали. И тогда, наверное, я понимал: нужен был предлог – на тот период это была одна из самых неблагоприятных для пребывания стран, и желающих ехать туда по доброй воле (за исключением техсостава) было немного.

Ну, и что ж тут поделаешь? Мама поохала немного и обратилась к отцу: Миша, ведь у тебя есть много высокопоставленных знакомых в МИД'е, может, позвонишь кому? Отец только молча, не сказав ни слова, посмотрел на нее. Ну что ж, вздохнув, сказала мама, значит, поедешь в Мали. Поехал, а точнее полетел в Бамако – по крайней мере туда регулярно отправлялись прямые рейсы «Аэрофлота». Случилось это историческое событие в августе 1965 года. Назначен я был по штатскому расписанию посольства – переводчиком (сейчас, по-моему, таких должностей вроде бы и нет), но официально именовался – шеф протокола. Звучит, конечно, красиво, только вот у «шефа» должен быть хоть один подчиненный, а у меня были только начальники. Начнем с главного – посла, коим тогда был Иван Александрович Мельник.

Был он «карьерным» дипломатом тех времен – закончил Высшую партийную школу, а потом встал на международную стезю. Работал в Польше, Люксембурге и затем стал послом в Мали (позднее занимал тот же пост в Камеруне). Ну что поведать об Иване Александровиче? Жена к нему за тот короткий период, что я служил под его началом (до декабря 1965 года), в Бамако не приезжала. И я был крайне удивлен, когда вскоре после моего приезда меня предупредили: жди посла на ужин – он ко всем вновь прибывшим обязательно ходит. Так и случилось. Чем я его потчевал, сейчас и припомнить не могу. Уверен, что постарался, только вот в тех суровых малийских условиях это было непросто.

Ну а вообще особенно тесных контактов у меня с ним не было – переводил ему ранее заехавший в Мали мой согруппник Коля Розов. А я все больше был на мелких побегушках, помогая в основном техперсоналу: завхозу, инженеру, врачу и т. д. Сам же Иван Александрович запомнился следующими эпизодами. Утро, все уже на местах, и вот к подъезду подкатывает хромированный «бульдозер» черного цвета – гордость отечественного автопрома «Чайка». Услышав звук подъезжающего авто, секретарша открывала холодильник и доставала из него бутылочку холодного чешского пива (роскошь по малийским временам, но с послом ЧССР у нашего были хорошие отношения, а у того надежные связи с Прагой), наливала его в бокал и на подносе заносила в кабинет начальника. С тем же пивом связана следующая история.

Вечерний матч по волейболу в посольстве. Судьей всегда был сам посол. Свистком он пользовался решительно, и никто, разумеется, не мог оспорить, правильное или нет арбитр принимает решение. Ну а в качестве обязательного атрибута перед ним завхоз ставил все то же холодненькое пиво. Игрокам на такое зрелище смотреть было крайне завидно. Но вскоре Мельник уехал, и в Бамако прибыл новый советский посол.

Это был Леонид Николаевич Мусатов. Его тоже вряд ли можно отнести к категории «карьерных» дипломатов. Поймите, я к этому определению отношусь без всякого негатива. Просто имею в виду, что это были люди, не прошедшие всю долгую вереницу наших профессиональных должностей: от референтов, переводчиков, атташе, 3-х и 1-х секретарей, советников. Но среди них было немало крупных фигур, вписавших свои имена в историю международных отношений. Ведь и Громыко, в отличие от Лаврова, МГИМО не кончал, а всего-навсего – Белорусский институт народного хозяйства.

До прихода на дипломатическую службу Мусатов был 2-м секретарем Ульяновского обкома партии. Затем по призыву все той же компартии был направлен на учебу в Дипломатическую академию, а вскоре после ее окончания стал послом в Мали. От своего предшественника он отличался полностью. Приехал с женой, Руфиной Васильевной, режимов не нарушал, а вот приступил к своим обязанностям с неукротимой энергией. Мне это хорошо известно, поскольку вскоре я стал «штатным» переводчиком во время всех его многочисленных встреч. Эти функции были крайне полезны для меня в двух отношениях: во-первых, получил хорошие навыки устного перевода, а во-вторых – после каждого «рандеву» было необходимо сделать запись беседы, начинающейся словами слева в верху страницы: «Из дневника…» За время работы с Мусатовым я их сделал несколько сотен. Так что руку в написании наших мидовских документах набил основательно. При всем этом за мной оставались и другие аспекты моей протокольно-хозяйственной деятельности. Расскажу о паре из них.

Так, например, на меня была возложена «почетная» миссия регулярно ездить в аэропорт и встречать там многочисленные советские делегации. В те времена расцвета наших отношений с дружеской социалистической страной их было немало. Я в Мали наконец-то получил водительские права – международные, между прочим, потом по ним целый год проездил и в Москве. Получить их было не слишком сложно. Никаких тебе устных экзаменов с вопросами: как двигаться на разностороннем перекрестке, если «слева у тебя трамвай, а справа городской автобус». Всего-то навсего надо было проехать на принадлежавшей тебе машине через некий лабиринт из поставленных бочек. Но сделать этот незамысловатый маршрут следовало только на езде задним ходом. Ну, а свой личный (первый в жизни) автотранспорт у меня уже был. Купил по дешевке в посольстве ЧССР списанный за дряхлостью лет кабриолет – «Шкоду Фелицию». Спортивный, с двумя карбюраторами, но вот только передвигался он с большой натугой, а частенько и вообще отказывался это делать.

Но вернемся к поездкам в аэропорт. Предвосхищу эти описания ссылками на малийский климат. Страна это континентальная и, в отличие от Дагомеи или позже полюбившейся нам Шри-Ланки, имеет три ярко выраженных сезона. С ноября до начала марта погода чудесная: сухо, прохладно, а по ночам иногда просто холодно (по африканским понятиям, разумеется, где-то от десяти до двенадцати градусов). Затем температура начинает повышаться, и к апрелю-маю в тени в основном за сорок градусов. Потом наступает сезон еще хуже – начинаются тропические дожди, которые температуру немного сбивают, но, не успевая толком выпасть на раскаленную почву, вновь поднимаются вверх влажными миазмами, вобравшими в себя всю грязь и нечистоты.

Больше всего мне запомнились поездки в аэропорт в самый знойный период. Выглядели они следующим образом. Выдавалась мне для этих целей «представительская» машина – «Волга»-21 (сейчас мало кто помнит эту неповоротливую махину с оленем на капоте) черного цвета, который был обязателен для всех посольств, включая Африку. Рейс из Москвы прилетал где-то в районе часа дня. Вокруг аэропорта не было даже чахленькой пальмы, дающей минимальную тень, поэтому я оставлял свой «трактор» на прямом солнцепеке. Встретить прибывающих, оформить формальности, получить багаж – на все это уходило часа два. Подходим к машине: плюнь на нее – зашипит. Дальше начинался привычный ритуал – обжигая руки, распахиваем все четыре дверцы. После нескольких минут проветривания начиналась загрузка. У меня при себе всегда было полотенце, которое я расстилал на дерматиновом сиденье. Затем вынимал два носовых палатка, чтобы не только утереть ими градом льющий пот, но еще и иметь возможность взяться за пластмассовый руль. Потом трогались, и от горячего ветра все же становилось «комфортнее». Вот так мы служили в Африке в те времена. Нынешним дипломатам этого, видимо, не понять.

Ну, и еще одна байка (подлинная) из моих протокольнохозяйственных похождений. Среди прочих нагрузок за мной числилась обязанность обеспечивать бензином служебный автотранспорт посольства. Поясню: в те времена, да и позднее, у МИД'а было соглашение с крупными транснациональными компаниями о предоставлении оптовых услуг советским дипмиссиям. В ряде стран, где мне приходилось работать, поставки топлива осуществляла «Шелл». Сами сотрудники за него наличными на колонках не платили, а получали либо талоны на десять литров (Франция), либо некую книжечку, из которой выписывался «чек» за соответствующее количество залитого бензина (в виде чаевых можно было добавить один-два литра заправщику). В Мали местным отделением «Шелл» заведовал француз родом из Эльзаса, то есть все-таки исторически наполовину немец. Мы с ним довольно тесно общались, и однажды я решил пригласить его на «протокольное» мероприятие.

Мне уже доводилось излагать свою точку зрения на то, какую пользу можно извлечь из подобного рода дипломатических посиделок. Тогда, правда, речь шла о контактах на уровне послов, министров и прочих высокопоставленных лиц. А тут – переводчик (возможно, я и ошибаюсь, так как через год моего пребывания в Мали я получил должность и ранг атташе) и офисный клерк. Да и прием я устроил в садике под пальмами не за казенный счет, а на собственные средства. Обозвать это «безобразие» можно было бы звучным наименованием «Фестиваль русской водки». Приурочен он был к очередному подвозу из Москвы «Аэрофлотом» заказов по линии «Внешпосылторга». А он нас особым разнообразием не баловал: спиртное в широком ассортименте, икра, крабы, сырокопченая колбаса и прочие деликатесы, но в Мали в тот период мы больше всего нуждались в муке, крупах, растительном масле и прочих самых прозаических продуктах. Ну да ладно, сейчас не об этом.

Выставил я своему эльзасцу, звали его Жак, весь набор водок, производившихся тогда в Советском Союзе, – сортов аж шесть-восемь (может, и преувеличил). «Московская», «Столичная», «Старка», «Охотничья» – она моему гостю особо понравилась, ну и еще какие-то. Закусь к ним была из вышеперечисленного набора наших «специалитетов». Посидели душевно, несколько часиков. На следующий день я к восьми утра, как и положено, отправился на службу. Никаких проблем у меня не было – ведь даже пивом не усугубляли, не говоря уж о портвешке, посему был я в полной кондиции. Переделав текущие дела, позвонил в офис своему вчерашнему собутыльнику. Там ответили, что он приболел и сегодня его не будет. Я не слишком взволновался, но все же после работы заскочил к нему домой. Встретила меня ранее знакомая мне жена моего приятеля: «Юри, ты живой? А мой-то после вашей вчерашней вечеринки пластом лежит и с кровати встать не может». Вот вам и эльзасец, а если б был чистокровный француз, то и представить нельзя, что бы с ним случилось.

Эта история имела свое продолжение. Оклемавшийся Жак потом мне позвонил с выражением глубокой благодарности за настоящий русский вечер и обещал, что не останется в долгу. Он тогда подразумевал приглашение меня на свой французско-эльзасский ужин. Это тоже случилось, но другая оказанная им услуга была куда более значимой.

Идущее социалистическим путем Мали тогда находилось во враждебном окружении. Единственной дружественной страной был Алжир. Но их разделяли сотни километров Сахары. Через нее, кстати, наши герои танкисты гнали Т-34. Как они рассказывали, шли только по ночам, ибо днем на броне можно было моментально изжарить яичницу. Ну это так, небольшое отступление от темы. Но все-таки блокада Мали была неполной – многие необходимые товары поступали через Сенегал. И вот как-то раздался звонок от Жака: «Юри, надо срочно встретиться где-нибудь на нейтральной территории». Встретились, и он мне под большим секретом сообщает: через два дня Сенегал полностью закроет малийскую границу, так что заправляйте все ваши автомашины и подручные емкости, ибо бензина скоро не будет.

Поблагодарив эльзасца, я бросился в посольство на доклад к послу. Тот поинтересовался: информация достоверная? Рассказал – от кого («фестиваль водки» не упоминался). Леонид Николаевич поверил, но, прежде чем дать команду о пополнении запасов горючего, вызвал шифровальщика, чтобы отправить в Москву депешу о планируемых шагах Сенегала. Ну а машины все же заправили, и какое-то время из дипкорпуса по городу ездили только мы и французы.

На этом, пожалуй, с трудовой деятельностью в этой благостепенной стране пора и завязывать. На последние месяцы был я переброшен с протокола на культуру (ну совсем как во Франции, но об этом позже). Переводческие функции за мной, правда, оставались до окончательного отбытия на родину. Проводилось в Мали немало культурных мероприятий, может быть, и не слишком высокого уровня. Хотя прекрасный, помню, приезжал танцевальный ансамбль из Башкирии, с которым мне пришлось помотаться по местным городкам и весям. Особым событием стало проведение кинофестиваля советских фильмов. Главным в программе был показ недавно вышедшей «Гусарской баллады», на который прибыла и непосредственно Лариса Голубкина. Мне довелось провести с ней немало часов досуга, включая угощение редким по малийским временам блюдом – студнем из молодого поросенка. Свининку удалось раздобыть кому-то из военного атташе где-то в глубинке. Ну и мне по дружбе перепало. С Ларисой мы потом встречались в Париже. Несколько лет тому назад побывала она и у нас дома.

Ну а теперь перейдем от служебных будней к свободным досугам, кои тоже случались. Такой роскоши, как телевидение, в Бамако и близко не было. В парочке кинотеатров под открытым небом шли заезженные американские вестерны и какое-то другое малосмотрибельное старье. В Дагомее в этом смысле было гораздо лучше – там показывали относительно новые французские фильмы. Так что этот самый досуг как-то приходилось организовывать самим. И тут появился Святослав Дёмин, прибывший с ответственной миссией – преподавать малийским студентам на французском языке загадочный для меня предмет под названием «сопромат» (ну, о компромате я еще слышал, а уж такие технические дебри для меня звучали диковинкой, как позднее высокотемпературная сверхпроводимость, которой занималась моя жена).

Ну, а сейчас об этом самом Дёмине. Только что позвонил ему и спросил: «Дядя Слава (об этом запанибратском обращении чуть позже), а ты помнишь, как мы в первый раз в Бамако встретились?» Он честно признался, что это историческое событие не отложилось в его памяти. Но согласился с моим ранее высказанным предположением, что пришел он ко мне в посольство ставиться на «физкультурный» учет. Поясняю для несведущих: в те времена в загранкомандировках парторганизация именовалась профсоюзной, профсоюзная – месткомовской, а комсомольская – физкультурной (последнюю я в Мали и возглавлял). Вот была конспирация – враг ни за что не смог бы додуматься! Но суть не в этих конспиралогических наименованиях, а в том, что познакомился я с этим, тогда еще молодым, человеком (он и сейчас-то старше меня всего на неполные полгода), обладавшим незаурядным количеством разносторонних дарований.

Будучи технарем – окончил Московский автодорожный институт, освоил французский язык, занимался на театральных курсах, в студенческом театре МГУ в «Драконе» Шварца играл роль Ланцелота, а Луизой была Ия Саввина. В Советском Союзе тогда в полуподпольных условиях зарождался ныне официально признанный спортом наряду с шахматами бридж. Я, кстати, умудрился найти в Мали совершенно случайно толстенный томище, более пятисот страниц «Бридж тоталь», презентовал его Славе, а он затем тщательно перевел его на русский язык. Дёмин прекрасно играл в волейбол, шахматы, а вот первым его наставником по бильярду был я. Играли в жару под открытым небом в торгпредстве, на рассохшемся столе, с киями, больше напоминавшими дубинки, но любовь к этой игре я ему все же привил.

А теперь о главном. Только-только тогда в Советском Союзе зародилась другая игра, благополучно существующая и в наше время: «Клуб веселых и находчивых», КВН – одним словом. В 1964 году первым победителем этого, назовем его – конкурса, стала команда МАДИ, в состав которой входил и мой друг. Рассказал он мне об этом и предложил попробовать организовать это «игрище» и в скучном бытии нашего коллектива в Мали. А коллектив этот был в те времена весьма и весьма внушительным. Посольство, торгпредство, аппарат ГКЭС, ССОД – эти наличествовали и в других странах. А вот преподаватели, медицинский персонал (и врачи, и медсестры), профтехцентр, строители, ну и достаточно многочисленный штат военнослужащих, да всех и не упомнишь, присутствовали лишь в немногих странах, ставших на путь социалистического развития. Собралась инициативная группа: Дёмин, разумеется, первый примкнувший к нему – ваш покорный слуга, преподаватель математики Саша Крылов, ну а по мере развития этой забавы и еще несколько человек.

«Вирус» КВН достаточно быстро охватил всю советскую колонию в Мали. Там, конечно, было и немало других инфекционных заболеваний (с ними боролись врачи и лекарства), но против этого вакцины еще не придумали. Полагаю, что он серьезно ударил и по производительности труда. Когда тому или иному коллективу предстояло принять участие в очередном туре КВН, основная работа оставалась в стороне – все сочиняли, шили костюмы, что-то строчили, сооружали и т. д. Изощрялись все, как могли. Правда, и наша орггруппа иногда подкидывала своеобразные задания. Например, объявляется конкурс для болельщиков с начислением дополнительных очков для своей команды. Внимание, сейчас по рядам пройдут девушки с подносами, и в них складывайте пуговицы, с коими не поскупитесь расстаться для победы ваших любимцев, потом их вам вернут. Можете себе представить, что творилось. У женской части зрителей углубились декольте, у мужской… – молнии в брюках тогда еще не водились. Судите сами. Или другое. Придумали мы церемонию подарков для жюри (его возглавлял либо Слава, либо я). Выходит команда торгпредства в пять человек, замыкает которую симпатичный толстячок. Говорят приветственные слова и уходят за кулисы за подношением жюри. Вскоре возвращаются вчетвером, вынося дымящиеся шашлыки, а на жердочке макет скелета (как понятно, пятого участника). И тут в зале раздается истошный крик: папа! И тогда, и до сих пор думаю, что это была не инсценировка. Видимо, действительно ребенка не предупредили.

Заканчиваю главу все тем же Дёминым. За преподавание в Мали он получил медаль, но больше на это поприще не возвращался. Окончил Академию внешней торговли (досрочно, с красным дипломом на факультете экономистов-международников) и на долгие годы ушел в систему ООН, где достиг немалых успехов: и на выездных постах – был и резрепом (послом ПРООН), и в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке на директорском посту. Зовем мы друг друга, как упоминалось, дядя Слава, дядя Юра. Это тоже частично связано с Мали. Был у нас там общий друг – Виталий Федорович Феоктистов. Мы с Виталием делили общую виллу – точнее он ее снимал, как представитель ССОД, а мне за малую часть цены «сдавал» две спальные комнаты, а гостиная и столовая у нас были общие. Потом мы дружили «на троих», включая Славу. Продолжили общие встречи и по возвращении домой. Неоднократно ездили вместе на рыбалку: Черный Локай в Литве, Ферапонтово, еще куда-то. Виталий на первых порах брал туда с собой сына Колю. Ему тогда было где-то около десяти лет. Возникли у него сложности в обращении к взрослым – как-то называть нас по имени-отчеству длинновато, да и странно. А вот звать «дядями» он уже стеснялся. Ну и решили мы тогда сами себя ими называть: дядя Слава, дядя Юра, дядя Виталий. Виталия, увы, уже больше нет. Ну а мы вот так и общаемся: как ты там, дядя Слава? Нормально, дядя Юра. На сем до свидания, Мали, до свидания. Хотя можно сказать и иначе – до встречи в Москве.

И в москве все та же Африка

Отгуляв краткий отпуск, в сентябре 1967 года (у меня почему-то многие новые назначения начинаются именно с этого месяца – тогда мне стукнуло двадцать шесть лет) вышел я на службу в сталинскую высотку на Смоленской площади, в которой довелось проработать затем всего ничего – немногим более пятидесяти годков. Разве это срок для вечности? Определили меня в малийскую референтуру (потом она стала именоваться сектором, а сейчас в департаменте – отделом) 1-го Африканского отдела МИД СССР. Руководил им Алексей Алексеевич Шведов – признанный африканский «гуру». В Народный Комиссариат иностранных дел он пришел в 1944 году. Поначалу служил в разных подразделениях, но с 1958 года взял в свои руки Африку. Сначала возглавлял единственный Африканский отдел, а потом, когда тот «размножился», оставил за собой 1-й, куда входили страны Магриба и франкоговорящие страны Западной Африки. Суммарно он руководил им двадцать восемь лет, за исключением короткой паузы в три года, когда был послом в хорошо мне в дальнейшем знакомом Королевстве Марокко.

Алексей Алексеевич был, я бы сказал, по-настоящему интеллигентным человеком: хорошо образованным, мягким, доброжелательным к людям – в первую очередь к своим сотрудникам. До конца жизни он оставался холостяком, как и мой следующий шеф в Москве Игорь Николаевич Земсков. Хотя, как однажды упомянул последний, по «бабам» (возможно, было употреблено и более вежливое определение) им доводилось ходить вместе. Ну а так, помимо работы, у моего нового начальника было несколько увлечений. Прежде всего, он был филателист – на марки тратил основную часть своего оклада заведующего (да, как сам рассказывал, и посольское жалованье в Марокко в основном ушло на них). Собирал он монеты, была у него хорошая коллекция керамических изделий – даже в туалете его квартиры, в которой я бывал несколько раз, ручной росписи тарелки висели от пола до потолка. Картины он, правда, не собирал – нужды не было. А ими в его большой по тем временам трехкомнатной квартире были увешаны все стены. Прочитал я как-то многомного лет тому назад не то в «Правде», не то в «Известиях» статью под названием «Незаслуженно забытый русский художник». Была она посвящена Алексею Шведову – отцу Алексея Алексеевича. Мне он, в частности, показывал одну из его картин с комментариями: а вот этот персонаж написал Коровин, а вот этот Серов (возможно, я что-то путаю, но имена звучали подобные).

А теперь самое время перейти к моей службе в малийской референтуре. Возглавлял ее Юрий Алексеевич Юкалов – впоследствии посол, заведующий 2-м отделом Африки на момент моего «назначения» послом в Бурунди (надеюсь, и до этого эпизода дело дойдет). Были еще 1-й секретарь Александр Петрович Барышев, наверное, о его служебных перипетиях следует рассказать, что я сделаю чуть позже, и 2-й секретарь Влад Абаршалин, которого, видимо, за какую-то провинность после Дании отправили заниматься Мали. О нем мне запомнилось лишь следующее: в его гардеробе, как выяснилось, имелось десять-двенадцать костюмов. Я, обладатель двух-трех, искренне недоумевал: да зачем же одному человеку столько нужно?

Но вернусь к Саше Барышеву. Вот как выглядят его злоключения в собственном изложении тет-а-тет после пропущенных нескольких рюмочек у меня на кухне. Служил он (это любимый термин, применяемый к артистам театра, ну и у нас тоже им частенько пользуются) в советском посольстве в Вашингтоне. Как-то после очередного приема подошел к своей машине, а там рядышком под открытым капотом мучается симпатичная дамочка. Что-то у нее якобы сломалось. Саша, как настоящий советский дипломат, попытался помочь ей устранить неполадку. Но не преуспел и в итоге галантно предложил подбросить дамочку до дома. Та охотно согласилась, но по дороге, а она случайно оказалась неподалеку от Сашиной квартиры, у нее якобы слегка прихватило сердечко. Надо было срочно принять какие-то лекарства, которые у Саши имелись в доме (повторяю, это его версия, хотя по основной фактуре я ей верю). Короче, очутились они в Сашиной квартире, а через несколько минут стук в дверь. Полиция: к вам, гражданин Барышев, мы ничего не имеем, а вот эту барышню мы наконец-то застукали с поличным. Она профессиональная проститутка, знакомится с приличными людьми, а потом начинает их шантажировать. Ну а к вам у нас никаких претензий нет. Их и не было, но вот какое-то время спустя вышли на Александра Петровича некие люди в штатском и намекнули, что история эта может иметь неприятные для него последствия. Тот все смекнул, ринулся в посольство и во всем покаялся. Из Вашингтона убыл быстренько и оказался в результате в малийской референтуре. Где ему – американисту, да вдобавок еще и доктору исторических наук – было явно скучновато.

Через пару лет он из этой «ссылки» выбрался и занимался аналитической работой в различных подразделениях МИД. А в 1990 году был назначен послом СССР в Гвинею-Биссау. Но и там пробыл чуть более года. В 1991 году открыто поддержал ГКЧП и был немедленно отозван и в министерство больше не вернулся, став профессором Дипломатической академии. Скончался три года назад. Я довольно подробно описал эту историю в качестве иллюстрации того, какие крутые зигзаги случаются в нашем ведомстве. Меня ведь они – правда, другого рода – тоже не миновали. Об этом поведаю позже, а сейчас возвращаюсь к своей службе на африканском поприще.

Работал я на нем ровно год. Хоть и числился весь этот период в малийской референтуре, функции на меня были возложены иные. Шведов, в общем-то, неплохо владел французским языком, но все же не в такой степени, чтобы вести серьезные разговоры с иностранными собеседниками. Ему нужен был переводчик, коим я вскоре и стал. Справлялся с этими обязанностями вроде бы неплохо, так как потом меня стали подключать к этой деятельности и на более высоком уровне. Конечно, официальные переговоры Андрея Андреевича Громыко с африканскими коллегами мне переводить еще не доверяли, но на протокольных обедах с их участниками довелось это делать неоднократно. Но были случаи и участия во встречах более высокого уровня. Об одном хочется рассказать поподробнее.

Прилетел в Москву высокопоставленный представитель алжирского руководства (довольно крупная шишка) и запросился на личную встречу с председателем Совета Министров Алексеем Николаевичем Косыгиным. Тот согласился его принять. МИД, разумеется, подготовил необходимые материалы к беседе по всем вопросам, которые могли бы быть затронуты. Главным «дискуссионным» из них была задолженность алжирской стороны за поставки наших вооружений, хотя и весь остальной спектр двусторонних отношений был отражен. А переводить отправили меня.

Мандражировал я, естественно, изрядно, но до первого контакта с Алексеем Николаевичем. Меня провели в большущий пустынный кабинет, куда вскоре вошел и премьер. «Вы из МИД'а? – спросил он. – Переводить мне будете? Присаживайтесь, сейчас подойдет и визитер». Что через минуту и случилось.

Косыгин с алжирцем сели друг против друга, а я рядом в торце стола. Что меня сразу поразило: Алексей Николаевич не взял с собой никаких наших справочных материалов! Сидел, положив пустые руки на стол. Началась беседа, как и положено, с выступления иностранного гостя, который излагал свои просьбы, мотивируя их различными математическими выкладками. Речь, в частности, шла о поставках запчастей к авиационной технике, но и другие проблемы были затронуты. Косыгин все это внимательно выслушал, а потом скрупулезно, с точными цифрами начал давать на них ответы. На что-то согласился, в чем-то отказал или сказал, что это надо будет проработать дополнительно. Беседа подошла к концу, когда алжирец вдруг поднял вопрос, о котором в наших справках не упоминалось.

– Господин премьер-министр, – сказал он, – у нас в последние годы небывалые урожаи винограда для производства вина. Раньше мы его поставляли даже во Францию, но сейчас, в силу напряженности в отношениях с этой страной, нам его просто некуда девать. Не мог бы Советский Союз закупить его у нас?

Первый вопрос Косыгина был: вино бутилированное или разливное? Разливное – последовал ответ. Да, это создает проблемы, размышлял вслух Алексей Николаевич. Но у нас есть определенные емкости для его принятия в Новороссийске, можно переделать под виновозы пяток танкеров (при этом назывались конкретные цифры литража). Ладно, мы подумаем и позже дадим вам ответ. В итоге алжирское сухое вино мы стали закупать, но «укрепляли» его спиртягой, откуда и родился печально известный (для тех, кто помнит) напиток под названием «Солнцедар».

Беседа завершилась. Косыгин поблагодарил за перевод и ушел. Я собрался немедленно отправляться в МИД для оформления записи беседы. Но тут появился помощник премьера Ю.В. Фирсов и сообщил, что у них это положено делать на месте. «Что вам потребуется?» – спросил он. Стенографистку и чашечку крепкого кофе – была моя незамысловатая просьба. Запись беседы отдиктовал (сам ее потом в МИД'е не видел – не допущен был к материалам с таким грифом секретности) да выпил не одну, а две-три чашечки кофе. Ну а память о кратком общении с Косыгиным сохранил на всю жизнь.

Довелось мне разок в этот период переводить еще одному из членов «тройки» – так в те времена называли руководство Советского Союза. Речь идет о Председателе Президиума Верховного Совета СССР Николае Викторовиче Подгорном. Это была не конфиденциальная беседа тет-а-тет, а полупро-токольная встреча с очередной высокопоставленной делегацией из африканской страны (они тогда к нам приезжали чуть ли не ежемесячно). Вроде бы это был визит президента Чада Франсуа Томбалбая. Николай Викторович, постоянно постукивая янтарным мундштуком о пепельницу, тщательно зачитывал текст, подготовленный у нас в МИД'е. Переводить было несложно, но иногда он вдруг терял место, где остановился, и начинал что-то говорить «от себя». Это был кошмар – я ничего толком понять не мог, а мои импровизации с переводом африканскими собеседниками тоже воспринимались с определенным недоумением – что-то переводчика не туда заносит. Еще раз пришлось мне повидать Подгорного во Франции, куда он приехал на похороны генерала Де Голля. Там я ему не переводил, но наслушался такого, о чем даже писать не буду. Как говорил популярный киноперсонаж: за державу обидно.

Возвращаюсь к своей деятельности в 1-АФО. Через полгода меня повысили – стал 3-м секретарем. И тут небольшое отступление: как по-разному наши должности воспринимаются публикой, далекой от дипломатической деятельности. Служил со мной молодой толковый дипломат Сева Сухов, и выпала ему как-то честь дать короткое интервью, которое было опубликовано в молодежном журнале «Смена». Сам по себе факт очень для него приятный. Но Сева был возмущен – он уже почти год как 3-й секретарь, а они в редакции самовольно поставили подпись – атташе Сухов. Там-то, естественно, считали, что такая должность звучит гораздо солиднее.

Немножко отвлекся, хотя предупреждаю, что со мной это периодически будет случаться. «Значится», как говорил еще один популярный киногерой, возложил на меня Алексей Алексеевич дополнительные функции. Стал я как бы его помощником по протокольно-организационным вопросам при подготовке и проведении этих самых многочисленных визитов, о которых только что упомянул. Обставлялись они в ту пору с размахом и более чем достойным гостеприимством. Размещали делегации в госособняках на Воробьевых горах с полным обеспечением: охрана, обслуга, круглосуточное питание без лимитов на черную и красную икру и прочие деликатесы и на «дежурные», но высококачественные горячие блюда. Иногда, если требовалось, по спецзаказу: свинину нельзя – подайте баранину.

К тому же в этих скромных «избушках» проживали и двое «прикрепленных»: переводчик и представитель территориального отдела. Последним был я, а переводчиком чаще всего Николай Афанасьевский – впоследствии наш крупный посол и заместитель министра. О нем упомяну еще не раз. Были весьма приятные моменты в этих дежурствах. Когда иностранные гости уходили на покой, мы с Колей спускались в полуподвальное помещение. Это был совмещенный кинозал и бильярдная. Кино мы не смотрели, а вот бильярдом баловались. Подходила официантка (из 9-го Управления, ныне ФСО), вежливо спрашивала: чего вам, мальчики, принести? Мы с Николаем Николаевичем в зависимости от настроения ответствовали: будьте любезны, бутылочку коньячка, немного черной икорки и крабов (ведь до этого мы уже ужинали с делегацией и особого аппетита не было). Так и гоняли партийку-другую, изредка выпивая рюмочку по случаю удачно забитого шара.

Доводилось пару раз съездить с заморскими гостями и на наши курорты – в Ялту. Там тоже приходилось в основном работать, но и на досуг время все же оставалось. На днях на встрече в МИД'е по случаю Дня дипломатического работника вспоминали об одной такой поездке с Костей Мозелем, который тогда тоже работал в бюро переводов (К.К. Мозель – неоднократный посол, Заслуженный работник дипломатической службы РФ). Выйдя вечером на пляж, мы с Колей обращались с ним весьма строго: атташе Мозель, принесите пиво 3-м секретарям! Именно этот эпизод Костя не помнил, но зато сказал мне, что это был визит того самого, уже упомянутого Томбалбая.

Вот я и подошел к своему годичному пребыванию в славном африканском отделе. Деньжонок тогда в МИД'е платили крайне скудно (не то, что сейчас), а посему стал подумывать о возможности куда-нибудь смотаться в зарубежные страны. Как-то в коридоре встретил знакомого кадровика. «Юра, – спросил он меня, – вскоре будет вакансия 3-го секретаря в Алжире. Ты не хотел бы поехать?» После Дагомеи и Мали эта страна представлялась довольно приличной. Я сказал, что в принципе не отказался бы. На этом все и кончилось, больше ко мне с этим вопросом не обращались.

А какое-то время спустя зашел в нашу малийскую референтуру другой кадровик, А.Л. Шуваев. Я его не знал, а вот Юкалов был с ним знаком, хотя тот занимался не Африкой, а Европой. «Чего, Аркадий, бродишь?» – спросил мой непосредственный шеф. «Да вот, волка ноги кормят, хожу ищу кандидатуру на пост 3-го секретаря посольства во Франции». «Так чего ж далеко ходить, – продолжал Юра, – вот тебе сидит готовенький». Шуваев с сомнением (позднее мы с ним работали вместе в Париже) посмотрел на меня: а как с французским языком? Я сослался на вышеупомянутые эпизоды из своей практики на этом поприще. Шуваев задумался, ничего обещать не стал и удалился. А через несколько дней меня вызвал Шведов, которого я заранее предупредил о своем желании убыть в загранкомандировку. «Вы согласие на поездку в Алжир давали?» – начал он разговор со мной. Я рассказал о своем «коридорном» разговоре. «А во Францию?» Признал, что возникал такой вопрос, но тоже без каких-то последствий. Алексей Алексеевич снял трубку «вертушки» и позвонил какому-то руководителю в кадры. «Вы кем намереваетесь Котова в Алжир направить?» – спросил он. Ответа я не слышал, но Шведов сказал: «Нет, туда только 2-м секретарем. Ну, если нет свободной вакансии, тогда поедет 3-м в Париж».

Так все и случилось, к тому же я попал «в струю» – на повестке дня стоял вопрос о ротации сотрудников, работавших в странах с тяжелыми климатическими и бытовыми условиями, в благополучные государства в Европе и прочих достойных местах. Под эту удачную «гребенку» попал и мой коллега по отделу, 1-й секретарь Лева Сухарев. Мы с ним даже были приглашены на заседание коллегии Министерств (там утверждают только должности послов, генконсулов, советников-посланников) в качестве наглядных экспонатов этой самой ротации. Так на какой-то период, но не окончательно, я расстался с Африкой.

Здравствуй Франция!

Написал фразу. Слово вычеркнул – сверху другое поставил. Подумал – еще раз перечеркнул. И так несколько раз.

М. Булгаков. Записки на манжетах

Не скрою, к написанию этого раздела воспоминаний я подходил со скрипом, причиной коего являлся все тот же многострадальный «Петух в вине». Ведь там, помимо всех кулинарных описаний, содержится и изложение наиболее интересных (на мой взгляд, конечно) историй, связанных с пятилетним пребыванием в упомянутой в заголовке стране.

Целые отдельные главы в нем посвящены и визиту Брежнева во Францию, и перипетиям с «куплей-продажей» посольских «дачек», общению с Надеждой Петровной Леже и Марком Шагалом, или, скажем, эпопее с приглашением на ужин в посольство президента Жоржа Помпиду – вопреки всем установленным протокольным канонам. Да и еще многое, многое другое.

Мое мнение, разделяемое далеко не всеми теми, с кем я советовался, было следующим: повторяться не буду – и точка! Они же, в том числе жена, уговаривали: это же тобой написано, так что никто в плагиате обвинять не станет. Но, конечно, ты автор – тебе и решать.

Я и решил – повторов не будет. Исходил при этом из двух соображений. Первое: если это произведение когда-то будет закончено и опубликовано, то, скорее всего, его читателями будут те, кто знаком с «Петухом». Второе: ну а другие, если им это будет интересно, могут ознакомиться с полным его текстом в Интернете – он там имеется. После этого краткого вступления перехожу к своему первому в жизни приезду в Париж.

Произошло это «историческое» событие в начале сентября 1968 года. Отправился я к месту нового назначения поездом – и с перевесом багажа проблем не было, да и сама поездка представлялась весьма интересной. Надо было проехать через несколько стран: Польшу, ГДР, ФРГ, Бельгию, и можно было хоть из окошечка посмотреть на дотоле не виданные мною места.

Пятьдесят два часа в пути пролетели незаметно. Была довольно долгая техническая остановка в Бресте – там меняли колесные пары для перехода на европейскую колею. В соответствии с рекомендациями бывалых людей сходил на местный рынок, купил великолепные яблоки (таких в Париже нет!) и изрядный шматок доброго сала. На короткой остановке в Западном Берлине посреди территории ГДР приобрел (валюта с собой была) какую-то «западную» мелочевку. Ну и, наконец, прибыл на Gare du Nord Парижа – Северный вокзал, на котором впоследствии бывал десятки, если не сотни, раз по случаю различных встреч и проводов.

Меня встречали два человека: мой предшественник на посту шефа протокола Янис Яундземс и завхоз Лев Владимирович Черников. С первым я учился в МГИМО – он был на два курса старше меня, но знаком с ним не был. Лева Черников с первых дней парижского пребывания стал моим добрым приятелем и оставался им долгие годы. Много общались с ним позже и в Москве, и немного в Мадриде, где была его следующая командировка, тоже довелось повидаться. Ну да речь сейчас не об этой паре, а о том, что отвезли они меня к месту моего проживания (на четыре года) в посольство на Rue de Grenelle. Вот это историческое здание следует описать подробнее.

Великолепный особняк был построен известным французским архитектором Робером де Котом (учеником великого Ардуэн-Мансара – личного зодчего короля-солнца Людовика XIV) в 1710 году. По имени первых владельцев он носит гордое название «дворец д'Эстре». К этому родовитому семейству принадлежали многие известные во Франции личности, в основном военачальники, но была среди них и знаменитая любовница Генриха IV – Габриэль д'Эстре. Есть легенда, что среди гостей, посещавших дворец, однажды был и сам Петр Первый.

Разумеется, само по себе богатое историческое прошлое принадлежавшего нам здания может вызывать лишь чувства почтительного уважения и даже гордости. Я, в частности, их испытывал. Но надо откровенно признать, что для нормального функционирования современного посольства оно подходило крайне мало. Исключением являлись роскошные представительские помещения: большая столовая и три зала для проведения приемов. А вот про рабочие места и жилищные условия в нем говорить не приходится.

Помимо самого посольства, во «дворце» размещались в боковых флигелях постпредство СССР при ЮНЕСКО и довольно значительный аппарат военного атташе. Весьма внушительными и просторными были лишь кабинет посла и приемная перед ним, где располагалась протокольная служба – два дипломата и секретарша. Все остальные – и дипработники, и административно-технический персонал – теснились, как сельди в бочке, в крохотных комнатушках.

В служебном здании проживали два дипломата: сам посол (его квартира состояла из четырех комнат: столовой, двух маленьких узких проходных и спальни) и шеф протокола. У того «апартаменты» были скромнее и состояли из одной комнаты где-то в двенадцать-четырнадцать метров и отделенной от нее фанерной стенкой крохотной кухоньки. Расположены они были в мансардном помещении под самой крышей. Там же находились еще около дюжины подобных квартир, где по режимным соображениям жили работники референтуры. На всех проживающих приходилось два туалета, а для того чтобы принять душ, надо было спуститься на лифте на первый этаж и через гараж, где частенько бегали крысы, пройти в соседнее флигельное крыло.

Прибыл я в Париж в пятницу, где-то в середине дня, разместился в описанном помещении. После чего сопровождавший меня Янис (сам он за несколько дней до отъезда перебрался в один из жилых домов посольства) сказал: ну, вот, устраивайся, Юра, встретимся на работе в понедельник утром. На чем мы вежливо распрощались. Бухгалтерия была уже закрыта, и получить причитающийся мне аванс я в тот день не смог. Но, к счастью, мой добрый знакомый Володя Иванисов попросил меня кое-что для него закупить и выдал на эти цели соответствующую сумму во франках. Так что я был при деньгах, со знанием французского языка и имел двое с лишним суток на то, чтобы начать знакомиться с Парижем.

Ну, скажем так, заочно я с ним уже был знаком в немалой степени. После русской французская литература была моей самой любимой. Уже в детстве я прочитал «Собор Парижской Богоматери» Гюго, позже Бальзака, Стендаля, Флобера, Мопассана и даже «Гаргантюа и Пантагрюнеля» Рабле. О современном Париже знал в основном из романов Жоржа Сименона. В молодые мои годы они только начинали публиковаться, и мне приходилось ездить в Библиотеку иностранной литературы, чтобы почитать их в подлиннике.

Во французской живописи – знал ее в основном по репродукциям (собирал, в частности, открытки с картинами – их в советские времена издавали немало) – Париж тоже был представлен весьма широко. Но все-таки одно дело – вычитанное и увиденное на бумажных страницах, и совсем другое – все это воочию! Сначала и не знал, с чего же начать. Впрочем, первый шаг был весьма прозаическим – в ближайшем газетном киоске купил карту города. Вторым приобретением было «карне» (пачка, подборка) из десяти билетов на метро. В розницу они стоили намного дороже. Вооруженный этими необходимыми атрибутами, отправился к станции метро «Rue du Вас» неподалеку от посольства.

Разумеется, сейчас не вспомнишь, в каком порядке я начал свои экскурсии по осмотру парижских достопримечательностей, да это и не важно. За короткий срок осмотрел все основные – от Эйфелевой башни до собора Парижской Богоматери, побывал в Лувре, прошелся по набережной и и покопался в лоточках букинистов (правда, ничего не купил – дороговато).

Случился со мной и один курьезный случай. Вечером в субботу отправился я на Монмартр, однако на вершину Butte (холм) не добрался – пешком от метро далековато. Поэтому побродил у подножья по известным «злачным» местам: бульварам Бланш и Пигаль. Посмотрел на казино «Мулен Руж» с красными светящимися фонарями на лопастях этой знаменитой «мельницы». Но опять же только снаружи – билет на представление советскому дипломату невысокого ранга был не по карману. Ну а по соседству находилось множество заведений со знакомым по известной интермедии Хазанова названием «стриптиз».

Вот в них вход был крайне дешевым – всего два франка. Поколебался, поколебался и решился: дай, думаю, загляну буквально на минуточку посмотреть на это «безобразие» буржуазной культуры. Постою где-нибудь в уголочке и быстро смоюсь. Зашел и сразу понял, что «вляпался». Стоячих мест не было, а услужливый официант немедленно ринулся ко мне и усадил за один из свободных столиков. Мало того – тут же ко мне подсела и симпатичная девица. Ну и что делать? Вскочить и бежать бегом к выходу? Крайне смешно это будет выглядеть. Набрался смелости, заказал себе и соседке какую-то выпивку. Как потом узнал, это была никакая не проститутка, а так называемая «антренёз» – в их обязанности входило выставлять клиента на напитки, развлекать, но категорически запрещалось предлагать интимные услуги.

Первым делом она меня спросила, говорю ли я по-французски.

– Да, немного, – признался я.

– Перестаньте скромничать – у вас даже акцента почти нет. Из какой вы страны?

– Из Югославии, – выпалил я первое, что пришло мне в голову.

– Давно в Париже, надолго приехали?

– На несколько дней с приятелями. Ой, кстати, у меня же с ними на ближайшее время намечена встреча, так что долго я здесь задерживаться не могу…

Стриптиза я почти и не видел, так как через пяток минут попрощался с собеседницей и с облегчением покинул стрип-бар.

Ну, хватит, пожалуй, о прогулках и «аморальных» походах, пора перейти и к служебной деятельности. Что и случилось в понедельник. С утра прибыл на пост – в тот самый шикарный «предбанник» перед кабинетом посла. Познакомился со своим «заместителем» – атташе Юрой Мусиенко, который вскоре стал одним из моих ближайших приятелей. А затем Янис провел меня и к самому послу. Им тогда был Валериан Александрович Зорин – один из виднейших представителей советской дипломатии. Дважды заместитель министра, дважды постпред при ООН, посол в Чехословакии и ФРГ. Ну и, между прочим, в 1949-51 годах возглавлял Комитет по информации при МИД СССР. Тогда под этой «крышей» скрывалась служба внешней разведки.

Зорин меня принял довольно сухо. Поинтересовался, где я служил до сих пор (а то он не знал!), и велел приступать к работе, Яундземс введет вас в курс дел. На том первая аудиенция и закончилась. Отправился я входить в этот самый «курс дел».

У шефа протокола были как бы две основные функции: личный секретарь посла и ответственный за организацию проведения всех протокольных обедов, ужинов и приемов, проводимых в посольстве. Янис, среди прочего, вручил мне толстенный гроссбух – книжку-календарь, где на срок, аж до месяца, были записаны все предстоящие встречи и мероприятия с участием посла. Мне предстояло составлять ежедневный график его деятельности: кого он принимает, куда должен ехать, кто будет его сопровождать и переводить.

Протокольные мероприятия в Париже – это отдельная песня. Никогда впоследствии на всех своих постах мне не приходилось сталкиваться с подобным обилием этого рода законных «посиделок». Сейчас, возможно, их бы называли модным ныне словом «тусовки». Конечно, я не совсем прав – польза от них была: укрепление связей, контактов, более близкое знакомство с партнерами и так далее и тому подобное. Но для шефа протокола их все же было многовато.

Здесь, видимо, надо сделать некоторые пояснения. И сейчас во Францию приезжает в командировки масса делегаций и высокопоставленных персон. Несколько лет тому назад мне довелось инспектировать деятельность нашего посольства в Париже. Посол (тогда им был Александр Алексеевич Авдеев) жаловался мне: такое у нас количество важных визитеров, что дипломаты – вплоть до советников – в основном работают водителями, а телеграммы по ночам пишут. Но есть одно существенное отличие от советских времен.

Тогда это выглядело следующим образом. Поступала депеша о скором прибытии той или иной делегации, а в конце ее, как правило, была следующая фраза: для проведения протокольного мероприятия посольству (подчеркиваю – посольству) выделяется такая-то сумма в инвалютных рублях. Вот и получалось так, что, бывало, в один вечер у нас в разных залах проводилось одновременно два приема: один для делегации Минсельхоза, а другой, к примеру, для труппы Театра кукол Образцова.

А теперь возвращаюсь к многочисленному коллективу посольства. Остановлюсь лишь на нескольких личностях и начну с руководства. Зорин был, как уже упоминалось, весьма многоопытном дипломатом. Больше всего он любил работать с документами (здесь нет никакой иронии и намеков на хорошо известного нам российского руководителя). Правил и переправлял до позднего вечера подготовленные проекты шифртелеграмм и других наиболее важных документов. По характеру он был весьма сдержанным, не помню, чтобы когда-то на кого-то повысил голос. Но при этом с абсолютным числом сотрудников общался весьма холодно, в сугубо деловой и сухой манере.

Так, меня он довольно долгое время называл просто «вы», без обращения по имени. В Юрии Михайловичи я по возрасту (двадцать семь лет) еще не вышел, а звать меня просто Юрой он себе позволить не мог. Только спустя какой-то срок во время неофициального выхода в город он, после некоторой заминки, пробурчал: «Слушайте, Юрий, надо будет сделать то-то и то-то». Вот, оказывается, подумал я, он все же знает, как меня зовут! Так он меня затем и продолжал называть: на «вы» и Юрий.

Перейдем теперь к советникам-посланникам – их тогда в Париже было два (сам по себе крайне редкий случай). Первый – Валентин Иванович Оберемко, второй – Алексей Алексеевич Крохин.

Валентин Иванович работал с Зориным в постпредстве СССР при ООН и пользовался его полным доверием. Он был правой, да и левой тоже, рукой посла. На него были возложены обязанности по практическому руководству всей деятельностью посольства. Все текущие вопросы, включая хозяйственные, кадровые и прочие административные дела, да и все проекты исходящих телеграмм поступали к послу только с его визой.

Биография Крохина подробно изложена на нескольких сайтах в Интернете, а посему каких-либо государственных секретов я не открою. Вот некоторые эпизоды его служебной карьеры. В 1953–1954 годах он возглавлял резидентуру внешней разведки в Париже, затем являлся заместителем начальника ПГУ КГБ, одновременно являясь начальником Управления «С» (нелегальная разведка), в 1966–1971 вторично возглавлял резидентуру КГБ во Франции. Алексей Алексеевич был опытнейшим работником, но с весьма жестким характером. Сотрудники резидентуры уважали шефа, но заметно побаивались. А вот его рабочие отношения с послом, мягко выражаясь, не сложились. Мне это хорошо известно из собственного опыта, ибо попал я, как говорится, между молотом и наковальней. Приведу один конкретный пример.

В посольстве готовится большой обед – человек на двадцать – с рядом высокопоставленных французских чиновников. С нашей стороны посол определяет восемь-десять дипломатов – его участников. Крохина среди них нет. Тот, разумеется, сразу об этом узнает и вызывает шефа протокола. «Почему среди приглашенных на важный деловой обед меня нет? – строго вопрошает он. – Я официально являюсь советником-посланником, и мое отсутствие на нем будет непонятным. Ты-то должен это понимать, не забывай, кто твой отец. Да ему за тебя стыдно будет! В общем, иди и доложи о моем пожелании послу».

Что делать? Иду, робко информирую Зорина о мнении Крохина относительно его отсутствия на обеде. В ответ слышу решительное возражение: «Нечего ему там делать! И вообще, вы где работаете, в МИД'е или в их службе?» Вот такие сложные переговоры, в коих мне доводилось участвовать в качестве неудачного посредника.

Ладно, хватит на эту грустную тему. Расскажу лучше о парочке старших товарищей, с которыми у меня, несмотря на разницу в возрасте, сложились дружеские отношения.

Начну с Владимира Николаевича Келина – советника по политвопросам. Умница, эрудит, аналитик – все было при нем. Гены, наверное, все же имеют значение, ибо его сын Андрей (тогда ему было одиннадцать лет, и он ходил в посольскую школу на несколько классов старше, чем моя дочь Юля) недавно был назначен послом России в Великобритании. Мне с ним в МИД'е пересекаться не приходилось, но слышал о нем только положительные отзывы. Посмотрел на фотографию, выставленную в Интернете, – похож на отца, только постарше будет, чем тот, когда мы вместе с ним работали в Париже.

Не знаю, как это случилось, но вскоре после моего приезда мы перешли с ним на «ты» – Юра, Володя, да и жена его, тоже, кстати, наша мидовская, была для меня просто Софа (София, наверное?). Володя опекал меня, приучал к дипломатической деятельности. Помнится, однажды он был приглашен на какую-то международную конференцию в Лион и обратился к послу с просьбой: можно я возьму с собой Котова? Тот согласился. Интересно мне было впервые поприсутствовать на подобном форуме. Да к тому же в памяти остались кулинарные воспоминания. Именно там, на приеме, я впервые попробовал фуа-гра, а в местном ресторанчике мы с Володей заказали типичное лионское блюдо – тарт (открытый пирог) со сморчками.

К сожалению, мои добрые взаимоотношения с Келиным длились не слишком долго – где-то через год он вернулся в Москву. Но еще один забавный эпизод, правда, не с ним лично, у меня все же случился. Заносят мне как-то короткое письмо от Володи, в котором говорится, что передаст его мне его добрый приятель и тезка Владимир Николаевич Казимиров – вновь назначенный посол СССР в Коста-Рику. «У них там, понимаешь, Юра, такие порядки, что требуется полный набор официальной одежды – всякие там смокинги, визитки и тому подобное. Он будет в Париже всего несколько дней, и я сказал ему, что единственный человек, который сможет помочь ему в этом вопросе, – это ты. Постарайся, пожалуйста».

Задача была непростая, но решаемая. Я сразу же связался с Казимировым. А когда увидел его, то ахнул – оказывается, мы слегка были знакомы! Я в МИД'е ходил на курсы английского языка, которые проходили на диванчиках перед лифтами. Посещал их нерегулярно, а состав группы постоянно менялся. Как-то среди учеников присутствовал и достаточно молодой, крепкого телосложения человек. Мы не знакомились, и почему-то я решил, что это дипкурьер – такими они обычно выглядели. И вот тебе на – оказывается, это посол!

Много позже мы вспоминали с ним об этой первой парижской встрече. Владимир Николаевич (для меня просто Володя) является одним из самых заслуженных ветеранов (недавно ему исполнилось девяносто лет) советской и российской дипломатической службы. Был послом в шести странах, возглавлял подразделения центрального аппарата Министерства. В 1992-96 годах являлся полномочным представителем президента РФ по урегулированию конфликта в Нагорном Карабахе. Написал объемную книгу «Мир Карабаха». В дарственной надписи он пишет: «Дорогому Юрию Котову в порядке переклички между Балканами и Кавказом с низким поклоном юбиляру» (свой презент он вручил на моем семидесятилетии).

После этого небольшого отступления возвращаюсь к своим парижским приятелям – они же старшие товарищи. Виктор Степанович Володин являлся представителем ССОД'а (Союз Советских обществ дружбы) в должности советника посольства. Его отец был первым советским торгпредом во Франции – поэтому он знал эту страну с юношеских лет. У него были широчайшие связи с самыми известными деятелями французской культуры. Могу, к примеру, упомянуть, что среди тех немногих людей, которых согласился увидеть Пикассо незадолго до своей кончины, был Виктор Степанович.

По характеру это был весьма общительный человек, с чувством юмора, остряк и балагур. Как его знакомый композитор Никита Богословский, любил разного рода розыгрыши. Однажды он подшутил над маршалом Баграмяном, который посетил Францию по линии общества советско-французской дружбы. Отправились они в поездку по стране. Заночевали в каком-то городке, а утром двинулись дальше. Во время краткой остановки вылезает Баграмян из своей машины, подходит к Володину и, смущенный, слегка шепелявя, говорит: «Видите ли, голубчик, тут со мной в спешке приключился такой казус – я оставил в отеле свой зубной протез. Не могли бы съездить туда и забрать его?»

Володин, разумеется, развернулся и отправился обратно к месту ночевки. Протез уже нашли и с облегчением отдали ему. Но вот тут-то он решил устроить довольно неудачный, на мой взгляд, розыгрыш. Вернувшись к Баграмяну, он огорошил его следующим сообщением: «Вы знаете, Иван Христофорович, протез нашелся, но эти гады-французы не хотят отдавать его просто так! Это же реликвия от прославленного полководца, а посему требуют за него «выкуп» в десять тысяч франков». Маршал растерялся окончательно: «Как же быть? Он и близко не стоит такой суммы, да и вообще у меня, кроме командировочных, никаких денег нет». «Да, не переживайте, – успокоил его Володин, – придумаю что-нибудь».

Снова отъехал куда-то, а вернувшись, торжественно вручил маршалу его прозаическую потерю. «Спасибо вам, – сказал тот, – за мной ящик хорошего армянского коньяка». Когда Володин приехал в отпуск в Москву, его жена Светлана (она была скрипачкой в ансамбле Реентовича и Париж своим посещением особо не баловала) сообщила ему, что приходил какой-то офицер и оставил для него картонную коробку. В ней оказалось дюжина бутылок армянского коньяка, к которому прилагалась короткая записка: «Большому шутнику Виктору Степановичу от маршала Баграмяна». Понял, что его разыграли, но особо не обиделся и обещание выполнил.

Ну а маршальский коньячок довелось попробовать и мне. По возвращении в Москву, а мы уехали с Виктором Степановичем примерно в одно время, он как-то пригласил меня к себе в гости. Коньяк коньяком, а вот его квартира меня поразила. Это был мини-музей с картинами в основном французских художников, включая того же Пикассо и Фернана Леже. Но особенно мое внимание привлекли два красочных этюдика по обе стороны двери. Я поинтересовался, чьи это произведения. Левитана – был краткий ответ.

В Москве Володин получил новую, весьма важную и престижную должность – стал председателем правления «Совэкспортфильма». Эта государственная организация занималась не только экспортом советской кинопродукции, как это следует из ее названия, но и импортом – закупкой иностранных фильмов. Однажды позвонил мне Виктор Степанович и предложил подъехать к нему в контору посмотреть хороший фильм. Я охотно согласился.

Хорошим фильмом оказался «Крестный отец», гремевший тогда на киноэкранах всего мира. Как объяснил Володин, нам его копию дали на просмотр на короткое время. Купить его, мы, конечно, не сможем, добавил он, слишком дорого. Но успеем прокрутить на дачах руководителей страны, ну а первыми зрителями будем мы с тобой. Расположились в небольшом просмотровом зале в комфортабельных креслах и, не скрою, с бокалами виски на стоящих рядом столиках. Фильм меня потряс – я до сих пор считаю его одним из лучших в истории кинематографии.

О дальнейшей судьбе Володина я больше ничего не знаю. Уехал в очередную командировку в Сенегал, вернулся, закрутился на новом месте службы. Координаты его куда-то запропастились. А сейчас во «всезнающем» Интернете я о нем ничего найти не смог.

Пришла пора спускаться с дипломатических верхов и переходить к рассказу о простых посольских тружениках, с коими мне довелось работать бок о бок. С одним из них, Юрой Мусиенко, в прямом смысле слова – его стол примыкал непосредственно к моему. Непосредственно протокольной службой он не занимался, хотя и числился за ней.

В его обязанности в первую очередь входила обработка почтовой корреспонденции, ежедневно пачками поступающей в посольство. Прежде всего отбрасывался так называемый сегодня в Интернете спам – мусор, состоявший из всякого рода рекламных предложений. Затем надо было пробежать десятки писем и сделать краткую аннотацию к тем, в которых затрагивались какие-то более-менее интересные темы.

Кроме того, Юра занимался вопросами административно-хозяйственной деятельности, в частности, довольно обширным автопарком посольства, включая страховку автомашин. К сожалению, какие-то мелкие инциденты случались довольно часто. На некоторые мы просто не обращали внимания – это относилось к нарушениям правил парковки. Существовало специальное подразделение французской дорожной полиции, целиком состоявшее из молодых девушек, из-за цвета своей униформы носивших прозвище «баклажанчики», которые неутомимо закладывали за дворники неправильно запаркованных машин квитанции о необходимости уплаты штрафа. С особым удовольствием они лепили эти так называемые «контравансьоны» на авто с дипломатическими номерами. Провинившиеся сотрудники приносили штрафы Юре, он складывал их в большую корзину, а через какое-то время отправлял их в бумагорезку. Из протокольного отдела МИД'а в наше посольство, как и во все другие, регулярно приходили ноты о том, что дипломатический иммунитет не распространяется на дорожные правила. Мы с этим соглашались. Но ссылались на принцип взаимности – мол, у французских дипломатов в Москве никаких проблем нет, паркуйтесь, где хотите – свободных мест полно. И это была правда, в которую сейчас трудно поверить.

Но случались время от времени и ДТП с участием наших дипломатов. Серьезных, к счастью, на моей памяти не было, а вот простые столкновения автомашин во Франции решались весьма просто. У всех водителей в бардачке всегда лежал бланк «конста д'эмабль» – этакой «любезной констатации». Стукнулся или задел кого-то, достаешь этот бланк и отмечаешь на нем, кто с какой стороны ехал, кто кому в бок въехал. Расписываетесь и отдаете этот документ каждый в свою страховую компанию. А те уже потом между собой решают, чей клиент был виноват и кто из них будет оплачивать ремонт.

Увы, разок в подобную малоприятную ситуацию угораздило попасть и меня. Своей машины у меня тогда не было, а служебные полагались только начиная с должности 1-го секретаря. За исключением «соседей» – у них и атташе имел свое авто. В период летних отпусков машины простаивали и ими давали пользоваться «доверенным» лицам, к числу коих относился и я. Выдали мне на месяц старенькую «Пежо»-404 – по моим понятиям весьма достойную машину (как упоминалось, в Мали у меня была списанная «Шкода Фелиция», а в Москве я был обладателем допотопного «Москвича»-407).

И вот однажды вечером, задержавшись из-за какого-то срочного задания, я опоздал вовремя забрать дочку Юлю из французской «Ecole maternelle» – нечто вроде подготовительного класса к настоящей школе. Расстояние до нее от посольства было менее километра, по узеньким пустынным переулочкам – совсем спокойное движение. Но я торопился и перед зданием школы на перекрестке посмотрел налево – не видно ли там дочки? А во Франции при езде на автомобиле есть только «правый приоритет» – смотри вперед и направо, а что делается с левой стороны – тебя не касается. Из этого исходил таксист, на довольно большой скорости протаранивший меня. Особых пререканий не было, составили «конста д'эмабль» и расстались.

Дочку забрал, добрался до посольства и побежал к своему дружку Леве Черникову. Рассказал ему о случившемся, и мы условились, что рано утром он меня возьмет на буксир и потащит до знакомой нам авторемонтной станции. Там машину осмотрели и поставили неутешительный диагноз: лопнули лонжероны (я и тогда, и сейчас не представляю, что это за штуки). Ремонт, конечно, возможен, но он будет стоить дороже, чем само «Пежо» такого возраста.

К началу рабочего утра вернулись в посольство. Я тут же изложил Юре Мусиенко сложившуюся ситуацию. Тот, не задавая лишних вопросов, немедленно снял трубку телефона и позвонил в наше страховое агентство. Так и так, сказал он, автомашину номер такой-то со вчерашнего дня надо перестраховать из минимальной «тьерс коллизьон» на более высокую – «валёр веналь». Для меня и тогда эти страховые детали были малоизвестны, впрочем, как и сейчас (например, я не знаю разницу между КАСКО и ОСАГО, правда, и своей машины у меня теперь нет). Страховщики сразу все поняли – она что, попала в аварию? Тогда это невозможно. «Вот что, друзья мои, – ответил Юра, – мы уже давно изучаем возможность поменять страховую компанию, есть весьма заманчивые предложения, так что подумайте». Те думали недолго и через час привезли новый страховой полис.

Заполучив его, я отправился каяться к «соседям». Изучив новый документ, они пришли в восторг: «Мы же эту машину через два месяца собирались продавать и рассчитывали в лучшем случае получить две тысячи франков, а теперь за нее компания компенсирует четыре тысячи. С нас причитается!» На этом истории с автомашинами и их парковками в Париже хотелось бы закончить, чтобы не было перебора. Но что делать? Хочется рассказать еще парочку, а раз хочется – ведь это все же воспоминания, – то и расскажу.

Следующая будет связана уже с моим личным авто – «Москвичом» (по-моему, его модель называлась 426, но может, и ошибаюсь), приобретенном в бюро АПН в Париже. Это был вишневого цвета пикап, на котором достойное Агентство Печати Новости на протяжении ряда лет развозило советскую пропагандистскую литературу по всей Франции. Заведующий бюро, мой добрый приятель, похвастался: наконец-то получил средства на покупку новой машины, а старую могу продать тебе. «Да что ты, – ответил я, – у меня и на велосипед-то хороший денег нет». – «Да я тебе отдам за «символику», – возразил тот, – мне только нужна бумажка от французской конторы по купле-продаже автомашин с указанием суммы, за которую они готовы ее купить».

На следующий день «Москвичонок» пригнали в посольство, а Юра Мусиенко вызвал соответствующих агентов. Те осмотрели наше автостроительное достижение и сказали: ну, хорошо, мы можем забрать его, и это будет вам стоить, учитывая наши дружеские отношения, не дороже пятисот франков. Но нам нужна была бумага о продажной цене авто. Французы были в ступоре: ну мы же назвали – «минус» пятьсот франков. В конце концов Юра все же уговорил их выдать «купчую» на двести франков, клятвенно заверив, что не обманет и не потребует совершить подобную сделку. Бюро АПН получило официальное заключение и сообщило, что автомашина продана сотруднику посольства за в два раза более высокую сумму – четыреста франков. Подобная цена была пригодна даже для меня. Правда, обмывая подобное приобретение, пришлось потратить почти половину ее стоимости.

На этом «Москвиче» я проездил в Париже пару лет, а затем еще и в Москве год-другой. А история с ним произошла следующая. После ухода с поста шефа протокола и перехода в группу культуры я переехал из посольства в один из жилых домов на улице Прони. В нем, кстати, помимо квартир для сотрудников, размещался и офис того самого бюро АПН.

Перед зданием было выделено с десяток мест для парковки наших автомобилей, которыми и я пользовался. Но однажды вечером, вернувшись с работы, обнаружил, что все они заняты. Пришлось покружиться по соседним переулкам, пока не нашел «дырочку», чтобы приткнуться. А утром мои коллеги выходят из дома и видят, что все их машины из пульверизатора расписаны несмываемой краской надписями антисоветского содержания.

Это уже был политический скандал. Обратились с соответствующим демаршем в МИД. Там его поизучали, а затем ответили: приносим извинения, а автомашины отправьте на перекраску – все расходы будут покрыты за счет французской стороны. Все так и сделали, выбрав, разумеется, самую солидную мастерскую. У пострадавших машинки потом блестели как новенькие. А я, сначала порадовавшись, что так удачно не припарковался у дома, затем горько сожалел – моему-то «Москвичу» такая перекраска была бы весьма полезна.

Ну а теперь, заключительная «страховая» история, после которой читатель, как и я сам, сможет облегченно вздохнуть. Перебор, наверное? Но что делать – ведь забавно. После приезда посла Абрасимова появился у нас новый сотрудник – очередной «дипломат» в должности атташе, но по хозяйственным вопросам. До назначения в Париж он работал помощником, как он сам признавался, по «блатным квартирам» у вечного градоначальника Москвы Владимира Промыслова (тот возглавлял Моссовет двадцать три года).

Неплохой оказался мужик Иван Карпов, без гонора, общительный, в дела никакие активно не лез, но и вреда особого не приносил. Мы с ним вскоре были уже на приятельской ноге: Юра – Ваня. В порядке исключения посол выделил ему служебную автомашину – старенький «Москвич» 407-й модели. Когда я поинтересовался, какие у него водительские навыки, то он честно признался: да практически никаких. Перед отъездом позвонил в ГАИ, чтобы ему выправили права, да взял несколько уроков практической езды. «Ты начинай поосторожней, – рекомендовал ему я, – здесь трафик крайне сложный, так что будь повнимательней».

Ваня, конечно, старался, но получалось у него неважнецки. Даже во дворе посольства он умудрился пару раз зацепить стоявшие там автомашины (одна из них принадлежала Надежде Петровне Леже), да и еще несколько раз попадал по своей вине в мелкие ДТП. В страховой компании начали понемножку нервничать, но и представить себе не могли, какой «сюрприз» им готовится.

В Париж с очередным визитом прибывал Владимир Федорович Промыслов (он только при мне посещал его трижды). Персона высокая, так что протокольная программа, начиная со встречи в аэропорту, – по полной выкладке. Понимая, что Карпов обязательно захочет лично поучаствовать в церемонии при прилете, пусть и не в официальном качестве, я предложил ему поехать со мной. Но тот отказался: «Да нет, я тронусь пораньше, своим ходом, так что не беспокойся».

Далее идут разъяснения. Посольство располагалось на улице Гренель с односторонним движением, которое шло в направлении с правой от выезда из ворот стороны. То есть, у водителей, проезжающих по ней, был тот самый уже упоминаемый «правый приоритет». Идя нам навстречу, городские власти установили напротив наших ворот постоянный пост автоинспектора. Как только он видел, что ворота открываются, незамедлительно поднимал свой жезл и перекрывал движение. Так было всегда – с раннего утра и до поздней ночи.

Но иногда инспектор на минутку отлучался, скажем, «руки помыть». Так и произошло в тот день. Ваня Карпов на своем «Москвиче» лихо выехал из ворот, а по улице быстро мчался новенький шестидверный «Мерседес». В ту пору в Париже таких практически и не водилось (не нынешняя Москва, чай). Я из своей приемной услышал резкий звук скрипящих тормозов и последующего удара. А затем раздался звонок испуганного дежурного коменданта: Михалыч, беги скорее сюда, тут такое случилось.

Я быстро выскочил на улицу и увидел весьма впечатляющую картину. Карпов протаранил «Мерседес» в середину корпуса и прогнул его в виде буквы «Г». А потом, когда его «Москвич» занесло, умудрился еще добавить и по капоту. К счастью, пассажиров в «Мерседесе» не было, а оба водителя отделались шоком и синяками. Шикарный лимузин восстановлению не подлежал, и наша страховая компания, хоть и достаточно солидная, чуть не прогорела, компенсируя владельцам его стоимость. Москвичонок же наши умельцы даже не отдали в мастерскую, а выправили вмятины своими силами. Карпову, правда, его не вернули, запретив ему впредь садиться за руль.

Всё – с автомобильными историями закончено. Возвращаюсь к паре своих коллег, с которыми мне приходилось тесно сотрудничать практически ежедневно. Речь идет о завхозе Льве Черникове и поваре Александре Ивановиче Курочке. Оба они довольно быстро стали моими добрыми приятелями.

Лева Черников к тому времени находился в Париже около двух лет, а до этого работал у Валериана Александровича Зорина в постпредстве при ООН. По образованию инженер, он стал докой во всех хозяйственных делах, включая обслуживание протокольных мероприятий. За ним числились два склада: один – винно-продуктовый (напитки в нем были представлены в полном ассортименте, а вот из продуктов в основном черная икра, присылаемая из Москвы), и второй – с подарочным фондом.

Каждое утро Лева приходил ко мне за указаниями, что и когда ему надо будет выдать с первого склада. Так, например, когда посол принимал иностранцев, то к чаю или кофе практически всегда подавались канапе с икрой. Я также информировал его, какой текущий прием или обед у нас в ближайшее время будет, на сколько человек, в каком зале, какие и в каком количестве понадобятся напитки. Про госприем 7 ноября и парадные приемы для визитеров высшего уровня я уже и не говорю: они готовились заранее, и дел у нас обоих было выше крыши.

С подарочным фондом возни было меньше, но и в него периодически надо было заглядывать, подбирая по указанию посла тот или иной сувенир, когда этого требовали обстоятельства. Но было и одно исключение – новогодние подарки. Я готовил послу список людей, которым предполагалось направить подарки (более сотни человек), с предложением кому что вручить. После утверждения наша приемная (другого помещения не было) превращалась на несколько дней в большой упаковочный цех. Лева заворачивал подарки, а я приклеивал к ним соответствующие открытки с праздничными поздравлениями от посла.

Была у Левы Черникова еще одна «служебная нагрузка», исполнять которую я ему помогал в качестве переводчика. У него имелась карточка с двадцатисемипроцентной скидкой в один из шикарнейших парижских магазинов «Галери Лафайет». Предназначалась она не для его личных закупок (хотя он, разумеется, и мог это делать, да и делал для себя и своих друзей), а для похода туда по указанию руководства с высокопоставленными гостями из Москвы. По окончании срока перед возвращением в Москву выступил он со следующим предложением к Зорину: давайте я передам скидочную карточку в «Лафайет» не моему сменщику, а Котову. Он все равно всегда меня туда сопровождал, все там знает. Наверное, так будет практически удобнее. Посол слегка поколебался, но затем согласился. Так я на оставшиеся несколько лет стал обладателем «высокой привилегии».

Ежедневно общался я и с поваром – Сашей Курочкой. Он приехал уже при мне и сменил своего коллегу по фамилии Чикин («чикен» по-английски – «цыпленок»). Последний, кстати, при отъезде сказал мне: «Устал я, Юра, от должности посольского повара, больше в загранкомандировки не поеду – во всяком случае, до того, как послом станешь ты». Послом я в конце концов стал, а вот следов Чикина к тому времени обнаружить уже не смог. Короткое шутливое добавление к фамилиям «сменщиков» – почти в то же время в Париж прибыл новый представитель «Совэкспортфильма» Миша Шкаликов – на замену Рюмкину. Вот так «повышался уровень» назначенцев во Францию!

Саша Курочка был одним из лучших поваров страны – серебряным лауреатом всесоюзного конкурса. «Вообще-то я должен был взять золото, – рассказывал он, – но малость похулиганил, за что и лишился его». Для меня было большим удовольствием посмотреть, когда выдавалась свободная минутка, какие чудеса он творит на кухне, с какой невероятной скоростью разделывает всю продукцию, как, например, одним мановением ножа из свеклы получается роскошный цветок розы.

И с Черниковым, и с Курочкой мы продолжали встречаться и по возвращении в Москву. Лева, в частности, помогал нам с разными практическими заботами во время ремонта квартиры. Саша Курочка одно время работал заведующим производством ресторана на верхотуре Останкинской башни. Ранее мне однажды удалось побывать в нем, сопровождая наследного принца, а впоследствии короля Непала Бирендру (сам я тогда был заместителем заведующего отдела Южной Азии). Ресторанная кухня оказалась не слишком впечатляющей, но вот открывающаяся с высоты панорама Москвы была поразительной.

Поэтому, когда несколько лет спустя я узнал, что «начальником» там стал Курочка, то позвонил ему и попросил забронировать столик уже для нашего частного визита туда вместе с женой. После долгого подъема на лифте добрались до ресторана. Полюбовались великолепным видом и прошли к забронированному столику, на котором уже были расставлены обильные закуски и соответствующие напитки. На мой удивленный вопрос – откуда все это? – последовал ответ: так распорядился Александр Иванович. К десерту появился и он сам лично – в огромном белоснежном поварском колпаке, коим привел в восторг мою жену. Посидел с нами недолго, а на прощание сказал, что за ужин платить не надо: «Всё за счет заведения». Мой буйный протест по этому поводу был оставлен без внимания.

Из Останкинской башни возвращаюсь в Париж, где у меня, кроме описанных персонажей, было еще два приятеля, никакого отношения к моей служебной деятельности не имеющие. Оба – Виталий Юденков и Володя Бабенков – были 2-ми секретарями постпредства СССР при ЮНЕСКО. Также оба были кадровыми сотрудниками службы внешней разведки. Во время моей краткой второй командировки во Францию, когда я «имел честь» оказаться персоной нон-грата, список из сорока семи человек, высланных из Парижа, замыкал именно Виталий, хотя сам он покинул французскую столицу аж за год до этого.

Ну, а в описываемые времена, Юденковы жили в однокомнатной «коммуналке» в одном из наших домов, а Бабенков арендовал весьма комфортабельную квартиру в городе. Наличествовал в ней двойной салон, состоявший из гостиной и столовой, где за стол можно было усадить до десяти человек. Поэтому, когда мы собирались пригласить в гости каких-то визитеров из Москвы, то всегда пользовались квартирой Бабенковых. А среди этих самых гостей встречались и весьма известные люди.

Вот передо мной лежит извлеченная из личных архивов фотография с дарственной надписью: «Юре Котову на добрую память о нашей дружбе». А под ней от руки нарисованный «автошарж» и подпись – Юрий Никулин. А началась эта дружба в Париже, куда перед Рождеством (католическим) на довольно долгие гастроли прибыл Московский цирк.

Мы с приятелями, естественно, были среди первых зрителей. Сходили раз, другой и познакомились с двумя цирковыми звездами: клоуном Юрием Никулиным и фокусником Игорем Кио, а также их женами. Татьяна Никулина иногда ассистировала мужу, а у Иоланды Кио (в просторечии – Ёлка) был свой собственный номер с большими белыми дрессированными попугаями. В первый свободный вечер мы пригласили их к себе на ужин.

Поначалу чувствовалась некая скованность – всё же знакомы были только шапочно. Но вскоре инициативу взял в свои руки Юрий Владимирович. Когда дело дошло до супчика, он рассказал, а точнее сыграл мизансценку, как известного актера-комика Сергея Филиппова однажды пригласили на обед в одну интеллигентную ленинградскую семью.

В качестве первого блюда сервировали бульон с целиковым сваренным вкрутую яйцом. Далее было изображено, как Филиппов с ним «боролся», три раза выкидывая его из тарелки «за борт». Концовка содержала в себе ненормативную лексику. Описать эту сценку невозможно, но, поверьте, мы от хохота скатились под стол. А затем последовала целая серия знаменитых никулинских анекдотов. Атмосфера полностью разрядилась, и вскоре мы выпили на брудершафт и перешли на «ты».

Разумеется, в часы досуга мы возили вновь приобретенных приятелей по парижским достопримечательностям. И вот как-то дело дошло до робкого вопросы с их стороны: а вот на этот самый знаменитый стриптиз нельзя будет взглянуть? Организуем – был наш ответ. В отличие от моей первой неудачной попытки познакомиться с подобными заведениями, мы к тому времени уже хорошо знали, куда можно сходить и как сэкономить на напитках.

Вот как выглядел этот наш поход. Поехали мы не на Пигаль, а в один из переулочков недалеко от Елисейских полей в известное нам, назовем его условно, кабаре. Просторный зал человек на сто, а то и больше, уютная обстановка. На сцене небольшой оркестр, исполняющий музыкальные номера. Все весьма пристойно, но все же через каждые десяток минут появляются девушки в красивых нарядах, а покидают подиум уже без оных.

Заход наш в данное заведение происходил следующим образом. Под наброшенным палантином на груди Ёлки Кио (а бюст у нее был достойный) была размещена полуторалитровая бутылка коньяка. Приобнявши Ёлку, я поддерживал ее (то есть бутылку) снизу, чтобы не выпала. Быстро зашли в зал, заняли столик, под который незамедлительно был помещен коньяк. Заказали две бутылки шампанского (нас было девять человек), какие-то орешки и солененькое печенье.

Этого было достаточно, чтобы к нам больше не подходили. Разлили в бокалы немного шампанского, а когда в зале гас свет – на время раздевания девушек, плескали в него немного коньячку. Все шло тихо-мирно до тех пор, пока женщина-конферансье не вышла на сцену с объявлением: «Внимание, дамы и господа, сейчас для зрителей будет проводиться конкурс. Желающих прошу подходить сюда и дирижировать оркестром. Лучшему дирижеру будет вручен приз».

После некоторой паузы два-три человека по очереди выходили к оркестру и пытались весьма неумело дирижировать. Особого веселья это ни у кого не вызвало. И вдруг неожиданно ведущая направляется к нашему столику: «Тут, я вижу, собралась веселая компания, вы откуда будете, мсье-дам (так сокращенно на французском обращаются к дамам и господам)?» – «Из Польши», – незамедлительно ответил я. «Замечательно, давайте попросим кого-нибудь из наших польских друзей тоже выйти и подирижировать».

Мы попытались отвертеться, но ведущая от нас не отвязывалась: ну я очень вас прошу. Ну что было делать? «Давай, Юра, выручай!» – обратились мы к Никулину. Тот поначалу тоже отказывался, но потом все-таки сдался и встал из-за стола. Одет он был в строгий темно-синий костюм, белую рубашку, галстук, тщательно причесан.

И вот, повернувшись к публике спиной, он направился к сцене. На ходу передернул вкривь пиджак, растрепал волосы, а затем взял в руки дирижерскую палочку. Профессионально постучал по пюпитру, что сразу вызвало взрыв смеха в зале. Юрий Владимирович испуганно вздрогнул и обернулся к залу. Все ахнули: только что видели элегантного подтянутого мужчину, а сейчас на них смотрел хорошо известный нам (но не им) Балбес из популярных кинофильмов. Смех перешел в хохот. Следуя его ритму, Юра начал дирижировать. Наверное, это было не такое уж и трудное задание даже для студента какого-нибудь театрального вуза. Так что же тогда говорить о Никулине!

После того как он закончил свой экспромт и вернулся за столик, все еще задыхающаяся от смеха ведущая сказала: «Дамы и господа, вы понимаете, что на этом выступлении конкурс завершается – никто и близко не сумеет подойти к мастерству нашего польского друга». Вскоре после этого Никулину был вручен довольно скромной приз – большая цветная фотография нашей компании, сделанная «Полароидом» (тогда это была редкость, а сегодня подобной «архаики» уже не существует), вставленная в картонную рамку, на которой мы все поставили свои подписи.

Перед Рождеством на бульварах, идущих от площади Пигаль, устанавливаются различные павильоны, аттракционы и прочие увеселительные заведения. Как-то поздним вечером мы повезли туда наших цирковых приятелей. Развлекались, как могли, иногда с детским задором. В частности, катались на маленьких машинках (на два человека каждая – я сидел с Татьяной Никулиной), по бокам обитых толстым слоем плотной резины. Сделано это было потому, что задачей ездоков было протаранить или, наоборот, увернуться от соперников. Иногда столкновения были довольно сильными, настолько, что во время одного из них у Татьяны слетел с головы парик. Она сначала несколько смутилась, но быстренько подобрала его и водрузила обратно на голову.

Слегка утомленные всеми забавами, мы вернулись к месту, где стояли наши машины. Было уже поздно и весьма холодно. Кто-то высказал пожелание: хорошо бы сейчас для согреву принять по глоточку чего-нибудь горячительного. «Да нет проблем! – сказал Виталий Юденков. – У меня в багажнике для такого случая припасена бутылочка». Извлек он ее, а потом с досадой сообщил, что никакой питейной посуды нет, так что придется хлебнуть из горла.

Метрах в двадцати от нас стоял павильончик с прохладительными напитками, конфетами и прочей съедобной мелочью. За прилавком сидела очаровательная кукольная старушка – с тщательно уложенными седыми кудрями и раскрасневшимися от холода щечками. «Подождите минуточку», – сказал Никулин и отправился к ней.

Далее для нас была разыграна очередная маленькая антреприза. Мне очень трудно описать ее – эту сценку надо было видеть. Юра подошел к старушке и, лучезарно улыбаясь, сказал, естественно, по-русски: «Добрый вечер, мамаша, извините, пожалуйста, а стаканчик у вас позаимствовать можно будет (их перед ней стояло несколько штук)?» Та растерянно пробормотала по-французски: «Пардон, мсье, кеске ву вуле (что вы хотите)?» «Да стаканчик, мамаша», – продолжал тот. Не дождавшись ответа, взял один и вернулся к нам.

«Вот – наливайте, не из горла же действительно пить!» Послушно мы по очереди маханули грамм по сто. После чего Никулин отнес стакан обратно к оторопевшей продавщице, тщательно пару раз стряхнул его и проникновенно сказал: «Спасибо, мамаша!»

Мы корчились от хохота, а старушка осталась в полном ступоре.

Такие сценки, даже еще короче, он разыгрывал частенько. Обратилась ко мне директор школы: я слышала, вы часто видитесь с Никулиным, не могли бы его уговорить хоть на полчасика заглянуть к нам – ребята так будут рады. Юра охотно согласился. А перед встречей директор спросила меня: как вы думаете, удобно будет преподнести ему какой-нибудь маленький подарочек, например, бутылочку французского коньяка? Да, разумеется, сказал я, только заверните ее, чтобы не было видно, что это такое. После того как Никулин пообщался со школьниками, рассказав им всякие забавные истории, директор поблагодарила его и несколько смущенно вручила завернутый в цветную бумагу сверток. Поблагодарив, Юра поднес его к уху и тщательно потряс, после чего проникновенно сказал: «Понятно – печенье!»

На этом о первом этапе своего знакомства с Никулиным я заканчиваю, но было и продолжение. На протяжении пары лет я получал от него довольно объемные письма, которые, увы, по не зависящим от меня обстоятельствам не сохранились. С тех пор прошло около трех лет. Моя командировка подходила к концу. И вот телефонный разговор с мамой. «Ты знаешь, – сказала она, – тут о тебе справлялись. Позвонил какой-то мужчина и вежливо спросил, вернулся ли Юрий уже в Москву или все еще в Париже? А на мой вопрос, кто его спрашивает, ответил: Никулин Юрий Владимирович. Сначала мы решили, что это розыгрыш, но это и на самом деле оказался он».

А через несколько дней он позвонил мне уже из Парижа, куда вместе с Татьяной и сыном Максимом ненадолго прилетел по частному приглашению какой-то ассоциации или группы любителей цирка и, в частности, клоунады. Юденковых, Бабенковых тогда в Париже уже не было, поэтому договорились об ужине на квартире моего ближайшего на тот период друга Бори Борисова. Ужин был подготовлен достойный, но одна маленькая «промашка» все же случилась. Уж не знаю почему, но мне как-то казалось, что Максиму Никулину лет этак девять-десять, ну, мы и зарезервировали ему место за «детским» столиком – вместе с нашими дочками.

К назначенному сроку прибыла семья Никулиных. И я остолбенел: сыночек Максим был на добрую голову выше своего отца – оказалось, что ему где-то около шестнадцати лет! Ну, быстро сделали перестановку, усадили юношу за «взрослый» стол. На вопрос, что он будет пить, последовал ответ: «А джин у вас есть?» Джин нашелся, Максим особо в застольной беседе не участвовал, но бутылочка с джином убавилась почти наполовину.

На этом эпопею с Никулиным я заканчиваю. Как-то уже после возвращения в Москву оказался вечером в районе цирка на Цветном бульваре. Подошел к служебному входу и спросил, нельзя ли по внутреннему телефону связаться с Юрием Владимировичем. После долгих объяснений меня с ним во время антракта все же соединили. Тот дал команду пропустить. Встретили меня приветливо, но чувствовалось, что и Юра, и Татьяна были после представления крайне утомленные. Чуть-чуть поговорили, и я понял – злоупотреблять долгими разговорами не стоит. Тепло распрощались, договорившись, что встретимся как-нибудь в другой раз. Но больше такой возможности не представилось.

А вот с Игорем Кио мы как-то встретились. Произошло это перед стадионом Динамо, куда мы оба пришли на какой-то матч. Радостно улыбнулись друг другу, обнялись, о чем-то поговорили. В цирк он меня не звал, да и времени и желания у меня особо не было. С Ёлкой и ее попугаями он развелся, и о ее дальнейшей судьбе мне неизвестно, да и не слишком интересно.

Далее хотел поведать в деталях о встречах с Эдитой Пьехой, но передумал. Ничего заслуживающего описания в них особо не было. Приезжала она в Париж в качестве «конферансье» на гастролях Московского мюзик-холла (помимо нее, усиленного Муслимом Магомаевым). Упомяну только об одном. Вела она выступления на французском языке (родилась ведь во Франции). И вот как-то в беседе о ее отношении к французам она сказала: «Да я их ненавижу! Во время войны мы с мамой нищенствовали, ходили побираться по дворам, а они на нас спускали собак и кидались камнями». В каком-то недавнем интервью я читал иное мнение Эдиты Станиславовны о своем французском прошлом – довольно сильно отличавшемся от изложенного мне. Где правда – не мне судить. Лучше я перейду к Алексею Баталову.

Он приехал в Париж на неделю по приглашению общества дружбы, которое устраивало какие-то мероприятия, связанные с Гоголем. В них входил и просмотр кинофильма «Шинель» – одного из немногих, в котором Баталов выступал не в качестве актера, а режиссера. Я в то время уже трудился в группе культуры, связи по киношной линии входили в мою компетенцию. А посему от встречи в аэропорту до проводов мне пришлось очень много общаться с Алексеем Владимировичем.

Известнейший и всенародно любимый актер оказался в общении крайне доброжелательным и простым человеком. Несмотря на разницу в возрасте (он был старше меня на тринадцать лет), уже в первые дни по его инициативе мы стали называть друг друга Юрой и Лешей. Встречались мы с ним ежедневно, в том числе и в рабочее время, а как же – это были мои служебные, хотя и очень приятные обязанности. После осмотра основных парижских достопримечательностей Алексей сказал мне: «Юра, я тут недавно обзавелся новым блейзером (тогда это был крик моды), надо бы прикупить к нему подходящие брюки, чтобы в Доме кино можно было достойно появиться».

Отправились, само собой разумеется, в «Галери Лафайет», прихватив мою карточку со скидкой в двадцать семь процентов. С выбором проблем не было: отобрали четыре-пять пар, которые любезно несла молодая симпатичная продавщица, и пошли в примерочную. Когда Леша зашел туда с первой парой, продавщица, слегка смутившись, спросила меня, из какой мы страны. Поскольку это было не заведение со стриптизом, то я честно ответил – из Советского Союза. Потом она поинтересовалась, кто мой друг по профессии. Известный киноактер, сказал я. «А это не он играл в кинофильме «Кан пас ле сигонь» («Летят журавли»)?» Услышав утвердительный ответ, она выронила из рук предназначавшиеся к дальнейшей примерке брюки. Но все завершилось благополучно: Баталов приобрел необходимую обновку, а продавщица получила автограф с теплыми словами от столь популярного и во Франции актера – «Золотую пальмовую ветвь» Каннского фестиваля у нас получало не слишком много фильмов, а точнее – только этот один.

Но на этом наши закупочные дела в «Лафайете» не завершились. Пересчитав оставшиеся деньги, Баталов сказал, что, пожалуй, у него хватит еще и на «портки» Гитане – так звали его жену. Женские брюки в ту пору только входили в моду, и его желание было понятным. А когда я спросил, какой у нее размер, Алексей честно признался, что понятия не имеет, и предложил побродить по магазину, найти женщину с похожей на Гитанину фигурой и узнать у нее размер. Разговаривать с ней, разумеется, должен был я.

Затея эта мне не слишком приглянулась, но другого варианта я предложить не смог. Отправились присматривать подходящую француженку. «Вон та, пожалуй, вроде бы подходит», – указывает Баталов. Я следовал к ней и, рассыпаясь в извинениях, пытался объяснить сложившуюся ситуацию, побаиваясь, что вместо ответа мне залепят оплеуху. Обошлось, размер узнал, но Баталов, взглянув на «объект», засомневался: «Все же у Гитаны ж…. побольше будет». Взяли на размер больше. А подошли ли жене Баталова парижские брючки, узнать мне так и не довелось.

И вот настал день отлета Алексея Владимировича. Рейсы «Аэрофота» в то время перенесли из маленького Бурже в Орли, а там недавно построили новый комплекс «Orly Sud». Это был не только сам аэровокзал, но и примыкающие к нему кинотеатры, магазины, аттракционы и прочие заведения для досуга ожидающих своего рейса пассажиров. Баталов должен был вылетать где-то около пяти вечера. И вдруг накануне он меня спросил, не можем ли мы поехать на три-четыре часа раньше – хотелось ему посмотреть, что собой представляет это самое «Южное Орли», о котором столько говорят. Я, конечно, согласился.

Часам к одиннадцати утра подъехал к отелю, где разместили Баталова, – маленькому, симпатичному, расположенному на узкой, с односторонним движением улочке неподалеку от Лувра. Быстренько загрузили его немногочисленные пожитки (включая две пары приобретенных брюк), сели в машину и тронулись в путь. Но, проехав метров эдак десять-двадцать, встали в пробке, что для Парижа дело весьма привычное, но подобной мне до тех пор видеть не доводилось. Короче – простояли на месте мы около трех часов, сначала шутили, о чем-то болтали, а потом загрустили, понимая, что об экскурсии по «Орли-Сюд» речь уже не идет – успеть бы к отлету.

В результате энергичных действий французских «гаишников» – даже вертолет прилетел – тесное переплетение автомашин на площади перед двумя проезжими арками через Лувр, а на нее выходило еще пять или шесть улиц и переулочков, включая наш, все-таки удалось «рассосать». Дальше пришлось гнать в силу возможностей моей машинки. В аэропорт мы прибыли через несколько минут после окончания срока выхода на посадку. Но представители «Аэрофлота» и экипаж самолета знали, что этим рейсом должен лететь Баталов, и просили еще чуть-чуть повременить. Тут-то мы и явились.

Перед отъездом Алексей Баталов оставил мне номера своих московских телефонов – и домашнего, и служебного (наверное, не надо напоминать, что появление мобильных на тот момент казалось фантастикой). «Будешь в Москве, позвони мне. Только… – несколько смущенно добавил он, – поймать меня не всегда просто. Это я здесь, в Париже, провел практически недельный отпуск, а как вернусь – съемки, киношные дела. я ведь еще и секретарь Союза кинематографистов…» Я все понял и полученными телефонными номерами не воспользовался.

Коли начал сюжет о киноактерах, то продолжу его немного. Однажды в посольство поступило письмо из небольшого городка Пуатье. Сам по себе он действительно невелик, но со славным историческим прошлым и с одним из самых древних во Франции университетом. На его базе нам предполагалось организовать фестиваль советских фильмов. Советник по культуре от предложения отмахнулся – хлопот много, а аудитория будет небольшая. Я с этим мнением не согласился и через голову непосредственного начальника отправился к послу. Тот встал на мою сторону и послал соответствующее предложение в Москву. Там его рассмотрели и приняли.

Спустя пару месяцев, ушедших на решение всех практических организационных вопросов, я отправился в аэропорт встречать весьма представительную делегацию наших кинематографистов. Возглавлял ее Николай Трофимович Сизов – Генеральный директор «Мосфильма». Человек весьма уважаемый, хотя и трудился на новой для себя ниве, – до этого назначения он был начальником Московского уголовного розыска. Вместе с ним прилетели: актриса Елена Драпеко, актер Всеволод Сафонов, актер и режиссер Николай Губенко и актриса Жанна Болотова (его жена).

Встретил делегацию, познакомились. Затем ее члены разместились по машинам: в посольскую с водителем сели Сизов, Драпеко и Сафонов, а в мой «Москвич» Жанна с Колей. По пути, естественно, разговорились, и я сказал: «Знаете, Жанна, а ведь меня уже дважды знакомили с вами, хотя сильно сомневаюсь, что вы об этом помните».

Первый раз это произошло в мидовском пансионате в Чкаловске. Было это во время зимних каникул (я тогда учился в десятом классе), и мы поехали туда с дружком Славой Божановым на денек покататься с горок на лыжах. Пообедать заскочили в столовую пансионата, где отдыхала Славина сестра Эльвира. Вот она-то меня и представила: знакомься, Юра, – это Жанна Болотова. Я был ошарашен. За год до этого вышел фильм «Дом, в котором я живу», после которого Жанна стала всенародной любимицей. Ну, поговорил чуть-чуть с молодой знаменитостью, и на этом первая наша встреча окончилась.

Вторая была еще короче. Тогда я учился уже не в школе, а на втором или третьем курсе МГИМО. Однажды неподалеку от своего дома на Фрунзенской набережной встретил я своего однокашника по институту Андрея Свердлова (его дед был братом Якова Свердлова) со спутницей. И в очередной раз услышал: знакомься, Юра, это Жанна Болотова.

И вот третья встреча, которая длилась гораздо дольше. За неделю пребывания в Париже и Пуатье мы довольно быстро подружились, так как все время были вместе. Как часто публично утверждал Николай Николаевич, мы с ним даже ходили смотреть стриптиз. Я ему верю, но у самого меня это событие в памяти как-то не отложилось. Кинофестиваль прошел весьма успешно, пришло время расставаться. Коля с Жанной оставили мне свой домашний телефон и велели обязательно позвонить по возвращении в Москву. А моя командировка в Париже действительно вскоре завершилась.

В Москве я приступил к работе на новом месте в секретариате Игоря Николаевича Земского (об этом следующая глава). Закрутился с делами и всё как-то не находил времени связаться с четой Губенко-Болотова. Да, может, и слова Баталова о том, что ему в Москве дозвониться трудно будет, тоже свою роль сыграли – вдруг и сейчас такое случится. Прошло месяца два.

Жил я тогда в родительской квартире на 3-й Фрунзенской улице и однажды в воскресенье спустился вниз в расположенный в том же здании продуктовый магазинчик. Встал в очередь в кассу за какой-то молодой женщиной. И тут она случайно обернулась… Мать честная – это же Болотова! Я глазам своим не поверил, да и Жанна тоже была в изумлении. «Юра, это ты? Как ты сюда попал? И когда вернулся из Парижа?» Выслушав мои объяснения, она решительно сказала: «Пойдем немедленно к нам, Коля как раз дома!»

Жили они рядышком, и вскоре я предстал перед Николаем Николаевичем. «Нет, ты посмотри, – возмущенно сказала Жанна, – этот тип (эпитет был другой, но я его опускаю. – Ю.К.), оказывается, уже два месяца как в Москве и до сих пор не удосужился нам позвонить!» Пришлось мне посыпать голову пеплом, оправдываясь за свое постыдное поведение.

С тех пор прошло почти полвека. За исключением периода загранкомандировок мы постоянно общаемся. Регулярно посещаем спектакли в возглавляемом Губенко театре Содружества актеров на Таганке, ходим друг к другу в гости (последний раз Жанна с Колей были у нас дней десять назад), вместе отмечаем дни рождения, а иногда и Новый год. Чаще всего это происходит в компании с моей сестрой и ее мужем, которые вслед за мной тоже подружились с этой замечательной во всех отношениях – как творческих, так и личных – супружеской парой.

Да, жизнь порой бывает весьма тяжелой, а порой и трагической. Написал я предыдущий абзац где-то с полгода назад. А недавно провожали мы в последний путь Николая Николаевича Губенко. Великого актера, режиссера, крупного государственного деятеля и истинного патриота своей страны. Помнить его во всех этих ипостасях будут долго. В том числе и мы – но еще и как доброго, всегда отзывчивого друга.

Хватит, пожалуй, рассказов о встречах с представителями артистических кругов. Пора бы вернуться к дипломатическим будням в советское посольство в Париже. А его в сентябре 1971 года ожидало немаловажное, если не сказать кардинальное, событие – смена посла. Уехал Зорин, а на его место прибыл Абрасимов. Как говорят в Одессе: это были две большие разницы.

Петра Андреевича Абрасимова к тому времени можно было считать опытным дипломатом: был несколько лет послом в Польше (после чего вернулся ненадолго на пост 1-го секретаря Смоленского обкома партии), а затем девять лет возглавлял нашу дипмиссию в ГДР – оттуда прямиком в Париж. Долго излагать его биографию не буду. Он и сам о себе написал книгу (точнее надиктовал фактуру, остальное взял на себя Юлиан Семенов), да и перечисление всех его должностей заняло бы не одну страницу.

Упомяну только, что прошел он большую часть войны в танковых частях, был дважды тяжело ранен. О второй контузии он мне рассказывал лично: пришел в себя, а как меня зовут – не знаю, равно как не помню имен двух своих дочерей. Затем занимался партизанским движением в Белоруссии. Вот такой человек с героическим прошлым возглавил наше посольство в Париже.

По характеру он был весьма сложной личностью – жесткий руководитель, можно сказать, с диктаторскими замашками, а вместе с тем и проявлял добрые чувства и заботу по отношению к людям, которым он поверил и приблизил к себе. Поясню этот тезис на нескольких примерах. На первых порах в посольстве от него больше всего досталось, наверное, троим сотрудникам: советнику-посланнику Валентину Ивановичу Оберемко (должность второго посланника уже была ликвидирована), шефу протокола (ваш покорный слуга) и завхозу В.П. Курдасову (Лева Черников тогда уже тоже убыл).

Оберемко из «посла номер два» был разжалован в руководители группы советско-французских отношений, то есть практически уравнен в правах с просто советниками. Да и на совещаниях дипсостава в его адрес периодически звучали критические замечания. Валентин Иванович замкнулся, терпел, но, как и раньше, в делах выкладывался на полную катушку. Абрасимов это оценил и где-то месяца через три все вернулось на круги своя. Руководство основной частью политико-дипломатической работы Оберемко вновь водрузил на свои плечи, вот, правда, все хозяйственные вопросы посол оставил за собой.

Когда Абрасимов в апреле 1973 года вернулся в Москву, чтобы возглавить отдел ЦК КПСС по работе с загранучреждениями и выезда за границу (весьма крутой пост), то Оберемко был немедленно назначен его заместителем. Проработал в ЦК восемь лет, уехал послом в Италию, где отслужил всего несколько месяцев – скоропостижно умер на посту. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Завхоз, понятно дело, далеко не советник-посланник, но и на его голову в первую очередь вылились все волны гнева нового руководителя. Курдасов был честным, трудолюбивым работником. Ну, может, иногда бывал излишне суетливым или не сразу врубался в суть поставленных задач. Хотя и оправдать его было можно – хозяйство огромное, дел выше крыши, а необходимого опыта он еще не приобрел.

Так или не так, но посол мордовал его ежедневно. Почти каждый вечер Петрович (а мы были на «ты», но не по именам, а по отчествам) заглядывал ко мне и чуть не со слезами говорил: «Ну за что он меня так, Михалыч? Что ни сделаю – все неправильно: ругань, ругань, а я ведь так стараюсь. Ну что мне теперь делать: повеситься или в Москву убывать?» Я, как мог, его утешал: мол, мне ведь тоже несладко – терпи.

Петрович терпел и через два-три месяца экзамен «на верность» сдал и был допущен к личным делам посла. По возвращении на родину Абрасимов его в отдел ЦК КПСС пристраивать не стал, и Курдасов получил «скромную» должность проректора Дипакадемии МИД СССР по хозяйственным вопросам. Первые месяцы работы на новом месте занимался, впрочем, в основном обустройством новой четырехкомнатной квартиры около метро «Фрунзенская», куда переехал новый зав. отделом ЦК.

Ну а теперь дело дошло и до взаимоотношений нового посла с шефом протокола. Скажем прямо – с первого дня они не очень-то сложились. На следующий день после беседы состоялась моя ознакомительная беседа с Абрасимовым, который первым делом поинтересовался, сколько времени я занимаюсь протоколом. «Четвертый год пошел, Петр Андреевич, – ответил я. – Как сами видите, срок более чем солидный, может быть, вы сочтете возможным перевести меня в какую-нибудь группу?» – высказал я робкую надежду.

Подобная моя просьба к Зорину перед его отъездом успехом не увенчалась. Он лишь сказал: «Сами понимаете, мне сейчас уже неудобно решать этот вопрос. Вот приедет новый посол – обращайтесь к нему». Реакция Абрасимова на мой заход была весьма бурной: «Вы что, не понимаете значения должности шефа протокола? Вы ведь работаете непосредственно при после, фактически являетесь его личным помощником! Или вам это не подходит?»

Далее последовал гневный монолог о том, что сотруднику, не осознающему важности протокольной работы, вообще-то не место в посольстве, и так далее и тому подобное. По окончании «головомойки» я пробкой вылетел из кабинета с тревожным ощущением того, что скоро мне, возможно, придется паковать чемоданы. В итоге, правда, все обошлось и, как будет видно, не совсем даже плохо. Хотя на первых порах доставалось мне изрядно: иногда, наверное, по делу, но чаще без особой причины.

Так, например, Абрасимов первое время никак не мог смириться с парижским дорожным трафиком. По его собственным рассказам, в Берлине он ездил как член Политбюро – постовые, завидев машину советского посла, перекрывали все движение, обеспечивая ему зеленый коридор. В Париже подобное не делалось даже для Президента Республики.

Новый посол начинает наносить визиты к представителям французского руководства. Назначена у него на одиннадцать часов встреча с каким-то из министров. «Сколько до него ехать?» – спрашивает он у меня. Я такие вопросы продумывал заранее. В данном случае прикинул: утренние пробки схлынут, обеденные еще не наступят. Поэтому довольно уверенно отвечаю: «Думаю, минут десять-пятнадцать». «Что значит думаете? – взъярился шеф. – Вы что, за все время пребывания в Париже не удосужились узнать, где находится это министерство?»

Взяв себя в руки, спокойно отвечаю: «Пешком, Петр Андреевич, размеренным шагом минут восемнадцать-двадцать, а на машине от шести минут до часа, а может, и более. Кому как повезет – это Париж. Где и когда возникнут пробки и сколько они могут продлиться, вряд ли знает сам Господь Бог». Абрасимов подобной аргументации не принимал – все равно во всем виноват разгильдяй шеф протокола. Длилось наше взаимное притирание где-то все те же два-три месяца, как и с вышеописанными персонажами.

А потом дела начали налаживаться. Одним из первых позитивных сигналов стало решение моей квартирной проблемы. Я прекрасно понимал, что о переселении меня из посольства в какой-нибудь жилой дом речи идти не может. Но был и иной – единственный приемлемый для меня вариант – переезд внутри посольского здания. В нем имелась так называемая дипкурьерская квартирка: две комнаты, маленькая кухня и совсем крошечная, но своя собственная ванная с туалетом.

Дипкурьеры приезжали в Париж поездом, сдавали привезенную диппочту, забирали обратную в Москву, и на все это у них уходили сутки, редко двое. Поэтому я как-то обратился в Зорину: а может быть, на этот короткий срок им подойдет и моя комнатка, а мне бы переехать в диповскую? Тот отмахнулся: решение подобного вопроса входит в компетенцию Центра, и он его ставить не будет. И вот однажды я вновь изложил эту свою просьбу теперь уже Абрасимову. Тот выслушал, но ничего мне в ответ не сказал.

Прошло несколько дней, и как-то поздним вечером по окончании трудового дня шеф спросил меня: «Дипкурьерская, говоришь? У кого от нее ключи?» Узнав, что у завреферентурой, посол снял телефонную трубку и позвонил тому: «Возьмите ключи от диповской квартиры и передайте их Котову – он сейчас в нее будет въезжать». Через несколько минут появился мой, в общем-то, добрый приятель, завреферентурой. «Ты уж извини меня, старина, – с сожалением в голосе сказал он, – но я должен доложить послу, что смена дипкурьерской может быть осуществлена только с согласия Москвы». Я к тому времени уже был хорошо знаком с характером Петра Андреевича и потому дружелюбно посоветовал приятелю: «Ну иди, иди, докладывай, раз так нужно». Дверь в кабинет была приоткрыта, а посему я услышал, как на столе от удара по нему кулаком подпрыгнул массивный письменный прибор. Вылетевший из кабинета красный, как рак, мой приятель спешно сунул мне ключи от желанной квартиры и бегом удалился от гневного начальника.

В общем, как сами понимаете, работа под Абрасимовым – не соскучишься. Камнем преткновения мог стать любой пустяк. Например: «Почему на обеде не было супа?» – «Так вы же сами накануне сказали, что не надо». – «А я что, вникал в твои изложения!» – «Ну раз вы так ко мне относитесь…» – «Не нравится – можешь собирать манатки и убираться из посольства». На следующее утро, правда, слегка оправдывался извиняющимся тоном: «Ладно, не дуйся, подумаешь, накричали на него. Давай-ка лучше займись тем-то и тем-то». И благодарности он мне публично объявлял, а за участие в проведении визита Брежнева (этому посвящена целая глава в «Петухе») за одни сутки добился повышения меня в должности с 3-го до 2-го секретаря. Так что разное случалось.

На этом с диктаторскими замашками Абрасимова закругляюсь. Расскажу лучше о некоторых человеческих, иногда даже наивных чертах его характера. Он был большой любитель кино и за довольно короткий срок своего пребывания в Париже умудрился построить четыре кинотеатра: совсем маленький во флигеле посольства, небольшой, но крайне шикарный и комфортабельный в новой загородной резиденции в Марль-ан-Бри и два на загородной даче посольства в Манте.

Фильмы он смотрел разные: и наши советские, и французские. Последние мне приходилось переводить, для чего по моему настоянию была приобретена необходимая аппаратура. Но вот что меня однажды умилило: разыскиваю я посла по какому-то срочному вопросу в воскресное утро. Да он, кажется, в кинозале, подсказали мне. Заглянул туда, действительно, он там, в компании дюжины ребятишек, и все вместе с увлечением смотрят какую-то немудреную историю на экране. Я тихонечко закрыл дверь, чтобы не смущать посла, и дождался окончания сеанса.

Другая киношная история будет подлиннее. Предстоял очередной Каннский кинофестиваль. После долгих уговоров со стороны организаторов было дано согласие направить на него «Солярис» Андрея Тарковского. Сначала-то мы категорически отказывались, но после намека, что его может ждать «Золотая пальмовая ветвь», все-таки сломались. В Канны приехала представительная советская делегация во главе с начальством из Госкино и с самим Тарковским, а также с исполнителями главных ролей Донатасом Банионисом и Натальей Бондарчук. Получил приглашение на открытие кинофестиваля и советский посол.

Собрались мы ехать, а точнее лететь до Марселя (оттуда на машине Генконсульства в Канны) втроем: Петр Андреевич с женой Марьей Борисовной и я при них. Послу был забронирован номер в «Карлтон» – самом престижном отеле города. Мне разок довелось останавливаться в нем, сопровождая Зориных, во время передачи музея Фернана Леже государству (ну, извините, опять упомяну, что этому событию посвящены несколько страниц в «Петухе»). Тогда мы жили в шикарных апартаментах, а на этот раз Абрасимовым выделили обычный однокомнатный номер (люксовый, конечно, других в «Карлтоне» нет). А вот мне пришлось долго бороться, чтобы заполучить там комнатушку где-то под крышей, наверное, обычно они резервировались для водителей или прислуги. Но не важно, дело сделано – на следующий день вылетать.

И тут между четой Абрасимовых возник конфликт. Марья Борисовна опоздала на какое-то протокольное мероприятие, вызвав гнев своего сурового супруга. И он решил ее слегка наказать или, точнее – попугать наказанием. Вызвал меня и спросил: «Билеты на самолет уже получил?» Узнав, что они на руках, посол забрал у меня билет жены и приказал: «Сейчас отправляйся к ней и спроси: Марья Борисовна, разве вы не летите в Канны? Петр Андреевич велел мне купить только два билета – на себя и на меня. И обязательно достань эти билеты из кармана и покажи ей».

Приказание получено – приказание исполнено. Пошел я разыгрывать этот спектакль перед Марьей Борисовной – женщиной очень скромной, ни в какие посольские дела (в отличие от Зориной) не вмешивавшейся. Та восприняла мое сообщение с некоторым удивлением, но потом сказала: «Ну раз Петр Андреевич так решил, значит, так и будет – ему виднее». Улетели мы, естественно, втроем, а этот случай – просто еще одна черточка разноплановой натуры Абрасимова.

А теперь – о «Солярисе». Перед его официальным просмотром ко мне подошел взволнованный представитель «Совэкспортфильма» Отар Тейнешвили (за глаза – Киношвили) и поделился своей радостью: за покупку этого фильма ему уже предлагают миллион. Но он не торопится продавать права на его прокат. Вот сейчас получит «Золотую ветвь», и цена на него еще как подскочит! Увы, этого не произошло.

Начался просмотр – зал набит битком. Проходит полчаса-час. Томительно длятся длинные затянутые сцены. Зрители начинают покашливать, ерзать на своих местах, а затем заскрипели кресла: многие начали покидать киносеанс. К его завершению их осталось не больше половины. К послу подошел Ролан Леруа – член Политбюро компартии Франции и секретарь по вопросам идеологии. Его комментарии были следующие: «Может быть, это и шедевр, но создан он для людей вот с такой головой», – и, сложив руки кругом, показал, с какой именно. «Золотая ветвь» от Тарковского уплыла, в утешение ему дали «Гран-при» жюри. Но это была награда уже другого уровня. Позднее он приезжал в Париж, чтобы на месте подкорректировать свой фильм. Пробыл где-то дней десять и сократил-таки его минут аж на пятнадцать. Но и после этого во французских кинотеатрах особого успеха «Солярис» не имел.

Хватит, пожалуй, о деятелях нашей культуры. Надо бы что-то поведать о представителях французской. Правда, придется признать, что особо часто они мероприятия, проводимые в посольстве, не посещали. Исключением, наверное, была лишь Марина Влади, которая (помимо того, что в этот период начался ее роман с Высоцким) являлась не только кинозвездой, но еще и вице-президентом общества французско-советской дружбы. Именно в этом качестве мне удавалось затащить ее на какой-нибудь прием по случаю приезда очередной высокопоставленной советской делегации.

Но все-таки о паре-тройке неожиданных случаев постараюсь вспомнить. Вот первый. Приехала как-то во Францию наша молодежная сборная по боксу. Заметного интереса это событие в спортивных кругах Франции не вызывало. Единственная встреча с их молодыми французскими соперниками была организована в воскресенье в маленьком зале на окраине Парижа. Высокая честь представлять на ней советское посольство была поручена вашему покорному слуге. Понятно, что энтузиазма это поручение у меня не вызвало – были и другие, более интересные планы на выходной день.

Но что поделаешь, пришлось отправляться на бокс. С трудом разыскал захолустный спортзал, встретился с нашей командой, а затем занял почетное место на смотровой трибуне вместе с немногочисленными зрителями. Начались первые поединки, и вдруг в помещение вваливается довольно шумная группа человек из десяти и размещается рядом со мной. Я взглянул на своего нового соседа и глазам не поверил: мать честная, да это ведь сам Жан-Поль Бельмондо! Отойдя от легкого шока, представился знаменитому актеру.

Завязался оживленный разговор, но не о кино, а только о боксе. Впрочем, длился он недолго – Бельмондо с азартом наблюдал за тем, что творилось на ринге. А там наши ребята изрядно колошматили французов. Мой сосед только восклицал в их адрес: «La vache!» Основное значение этого слова – «корова», но на жаргоне у него масса значений типа: скотина, гад, подлец, ну и просто – злой человек. За избиением соотечественников Жан-Поль следил недолго – минут пятнадцать-двадцать, а затем так же стремительно, как вошел, покинул спортзал со словами, обращенными ко мне: рад был познакомиться. Больше лично Бельмондо я не видел, ну а фильмы с ним пересмотрел практически все.

Другой эпизод с еще одной французской кинозвездой, произошедший уже в нашем посольстве. Очередной прием по случаю пребывания в Париже наших артистов, если не ошибаюсь, Театра кукол Образцова. Как уже отмечалось, такие мероприятия проходят в фиксированное время – чаще всего с шести до восьми вечера. Первые гости обычно начинают подходить где-то спустя десять-пятнадцать минут после шести. Как всегда, незадолго до начала приема я осматриваю готовность к его проведению. И вдруг звонок от дежурного коменданта: «Михалыч, тут уже появился первый посетитель, что делать?» Чертыхнувшись, отвечаю: «Впускай, сейчас подойду его встречать».

Подошел к гардеробу – дело было зимой, вижу какой-то пожилой (мне-то тридцать лет) человек снимает скромное полупальтишко. Подтянутый, стройный, с легкой сединой, ростом пониже меня (у меня сто восемьдесят три сантиметра), а лицо вроде бы знакомое. Мучительно пытаюсь вспомнить: где же я его все-таки видел? Провожу гостя в зал и только там соображаю: быть не может – это же Жан Маре! Так и оказалась – именно он – ему тогда было под шестьдесят, и в жизни он оказался совсем не таким, как выглядел на киноэкранах во многих виденных мною ранее фильмах. «Господин Маре, – сказал я, – для меня большая честь лично познакомиться с вами. Вы уже бывали в нашем посольстве?» «Когда-то давно, – ответил тот, – я, знаете ли, не очень часто посещаю всякие светские мероприятия – je suis timide (я скромный, застенчивый)». От рюмки водки Жан Маре отказался, взял бокал красного вина. А дальше уже потоком пошли остальные приглашенные, и больше поговорить с ним мне не пришлось.

Ну и в заключение еще об одной встрече, которая была гораздо продолжительнее, чем предыдущие, да вдобавок к тому же и продуктивной. В 1972 году в Советский Союз на двухнедельные гастроли отправлялась группа французских исполнителей. В ее состав, в частности, входил Ги Беар – весьма популярный во Франции поэт, композитор и певец, но, к сожалению, довольно мало известный тогда в нашей стране.

Я в то время работал в группе культуры и был в курсе этой поездки. И все равно был немного удивлен, когда раздался телефонный звонок и мне сказали, что со мной хотел бы поговорить Ги Беар. Разговор с известным бардом был довольно коротким. Он сказал, что в преддверии отлета в Москву устраивает у себя на вилле небольшой прием, на который хотел бы пригласить меня. При этом он просил, если это возможно, приехать за часок-другой до его начала, мол, хотел бы кое о чем посоветоваться. Естественно, я охотно согласился.

В условленный срок прибыл в поместье Беара – наверное, такое определение больше всего подходит к его месту жительства. Большой особняк, расположенный в парке на склонах Сены, с прекрасной панорамой на саму реку. Хозяин встретил меня весьма любезно и после непродолжительной дружелюбной беседы поведал причину своего желания пообщаться со мной наедине.

Выяснилось, что во время предстоящих гастролей в Советском Союзе (в Москве, Киеве, Риге) он предполагает исполнить одну песню на русском языке и хотел бы, чтобы я послушал ее исполнение и поправил возможные ошибки в произношении. Мэтр взял гитару, сделал несколько аккордов и запел столь любимую мной песню «Эх, дороги». На мой, любительский взгляд, исполнил он ее прекрасно, особенно для человека, не владеющего русским языком. О чем я ему и сказал, отметив, правда, что некоторые погрешности в произношении все же имеются, надо попытаться их исправить.

Особые трудности у Беара возникли со звуком «ы». Он пел так: «Эх, дороги, пиль да туман…» «Пыль, Ги, пыль», – подсказывал я ему. Он старался подражать мне, но «пиль» так и осталась «пилью». Сейчас я без труда нашел в Интернете сделанную Беаром в Москве запись этой песни. Как почти пятьдесят лет тому назад, его исполнение мне снова понравилось, несмотря на начало: «Эх, дороги, пиль да туман…»

Когда я начал писать этот пассаж, то вспомнил, что где-то в моих архивах должна храниться пластиночка, подаренная автором. После долгих поисков нашел ее – вот она передо мной с размашистой короткой надписью: «Юрию Котову на память от Ги Беара». На пластинке всего две песни: «Колыбельная» на стихи Эльзы Триоле, музыка Ги Беара и «Те, кто любят» – стихи Ги Беара по мотивам русской мелодии. Признаюсь, я эту пластинку никогда не проигрывал, а теперь вряд ли найдешь допотопную аппаратуру, на которой это можно сделать. Так что какая это наша мелодия, видимо, так и не узнаю.

Кажется, пора уже заканчивать эту слегка затянувшуюся главу. В заключение упомяну лишь об одном эпизоде, связанном с моим тридцатилетием. Но начать придется издалека – с баскетбола. Это моя любимая игра, которой я посвятил много лет. Поэтому, когда кто-то из знакомых, работавших в ЮНЕСКО, сказал, что у них на вечер, отведенный для игры в баскетбол, не хватает игроков, мы с несколькими «баскетбольными ветеранами» с готовностью откликнулись.

Прекрасно оборудованный спортзал располагался в полуподвале основного служебного здания ЮНЕСКО. Посещали мы его регулярно раз в неделю, хотя на полные составы, то есть пять на пять, игроков иногда не хватало, приходилось играть и четыре на четыре, а то и трое на трое. Изматывались физически весьма сильно и после принятия душа с трудом по пандусу выползали на улицу. А там, буквально в ста метрах, находился весьма симпатичный пивной ресторанчик.

Во Франции пиво в основном подается в бокалах на двести пятьдесят миллилитров – так называемый demi (половинка). Бывают и пол-литровые кружки, а больших объемов встречаются редко. Мы с первого захода сказали хозяину: будут у вас литровые кружки – станем вашими постоянными клиентами. Пришли во второй раз: литровок снова нет. Но уже на третий хозяин с гордостью показал специально приготовленные для нас кружки. Ждать, пока наполняются литровые емкости, надо было весьма долго, а посему первый добравшийся до ресторана баскетболист еще с улицы показывал на пальцах, сколько штук надо наливать.

Пива мы пили вволю, а вот на закуску особенно раскошелиться не могли – довольствовались несколькими тарелками картошки фри с горчицей. А когда поближе познакомились с хозяином, спросили у него, не разрешит ли он нам по дружбе приносить с собой нашу национальную пивную закусь – воблу (ее как раз в больших металлических банках завезли в посольский кооператив). Тот, поколебавшись, все же согласился. И вскоре официант уже привычно вопрошал: «У э вобля (где вобла)?» и расстилал большую бумажную скатерть.

Увлекся описанием наших баскетбольно-пивных посиделок и чуть было не забыл упомянуть о своем предстоящем тридцатилетии. А оно с ними связано следующим образом. Одним из самых активных членов нашей спортгруппы, можно сказать ее старостой, был мой добрый приятель – заместитель военного атташе Юрий Рылев. И вот подходит дата моего юбилея. Прикинул: воленс-ноленс, а где-то минимум человек двадцать пять придется приглашать. С готовкой, разумеется, вызвался помочь Саша Курочка, а вот с местом проведения банкета встал вопрос – не в моей же комнатушке! Тут-то Юра и говорит мне: «Да о чем тут думать, давай в моей квартире, она хоть и не очень большая, но поместимся, как говорится, в тесноте да не в обиде. Вот только посуды у меня на такое количество гостей нет». Я предложил арендовать посуду у завхоза, который, кстати, тоже был в числе приглашенных. На том и порешили.

И вот стою я утром накануне своего дня рождения во дворе посольства с несколькими коробками рюмок, стаканов, тарелок и прочей необходимой утвари и жду Юру, чтобы загрузить их в его машину. Что-то он запаздывал, что на него не похоже. Начинают съезжаться на работу сотрудники, и кто-то из военного атташата меня спрашивает: «Ты тут, случайно, не Рылева ждешь? А ты сегодняшнюю «Аврору» (французская газета «Aurore») еще не видел? Бросай свои коробки и иди почитай».

Бросился в посольство, схватил упомянутую газету, а в ней на первой странице большая фотография Юры Рылева с надписью: «Разоблачен советский шпион». Как выяснил через несколько минут, сам он в это время подлетал к Ленинграду на грузовом самолете, куда его умудрились посадить. Жаль было расстаться с хорошим товарищем, хотя он нас, баскетболистов, не забывал, и в пивную мы пару раз приносили не воблу, а вяленых лещей, которых он нам с оказией присылал. Позднее довелось встретиться с ним в Варшаве, где он был военным атташе.

Всё. На этом в главе о первой французской командировке ставлю жирную точку. О том, как я сам в спешке покидал Париж, расскажу в следующей.

Незаслуженно забытый И.Н. Земсков

Начну с того, что во всезнающем Интернете, включая его Википедию, практически нет упоминания об Игоре Николаевиче Земскове. Несколько скучных абзацев от Совета ветеранов МИД'а по случаю его восьмидесятипятилетия да отдельные отрывки из его работы о дипломатическом открытии 2-го фронта во времена Великой Отечественной войны. Надо же, обо мне десятки страниц найти можно, о любом после, хоть раз поработавшем в Африке, – пожалуйста, а о человеке, много сделавшем для организационно-структурного переоформления родного Министерства, да и в целом немало потрудившемся на различных дипломатических направлениях, – почти ничего. Придется мне внести свою скромную лепту в освещение трудовой деятельности этого незаурядного человека. Но начну по порядку, со своего знакомства с ним.

Собственно говоря, вот именно этого факта я в деталях и не запомнил. Знаю только, что познакомил меня с ним А.А. Шведов, когда они пару раз проездом залетали в Париж. Игорь Николаевич тогда был Генеральным секретарем МИД'а, как раз и внесшим существенные изменения в работу этого весьма важного подразделения нашего ведомства. Ну а в начале марта 1973 года мне выпала приятная обязанность пообщаться с ним потеснее. Париж жужжал, как потревоженное осиное гнездо. Нет, это были не молодежные волнения весны 1968 года и не нынешние «уик-эндовские» демарши желтых жилетов. Просто во французскую столицу съехались десятки делегаций во главе с министрами иностранных дел на международную конференцию по случаю окончательного мирного урегулирования вьетнамской войны. Вся центральная часть города была перекрыта из-за снующих туда и сюда правительственных кортежей.

Многочисленная советская делегация, возглавляемая Громыко, включала в свой состав двух его заместителей: Николая Павловича Фирюбина, курирующего Азию, и только что вновь назначенного Игоря Николаевича Земскова – за ним, в частности, числилось УПВМ (такого давно не существует, а тогда эта аббревиатура значила: Управление по планированию внешнеполитических мероприятий). Французы на себя взяли только организационную сторону проведения самой конференции, а технические заботы – размещение делегаций, обеспечение их автотранспортом – легли на плечи соответствующих посольств.

Не скрою, меня это особо не волновало. После четырех лет пребывания на посту шефа протокола я мог спокойно наблюдать из окошка за всей происходящей кутерьмой (а куда от нее деться?). При таком наплыве высокопоставленных гостей она всегда имела место быть, – а для меня теперь это был истинный, как сейчас выражаются, кайф. Единственное, что я сделал при первой оказии, вылез поприветствовать Земскова, скромно поздравив его с новым назначением. Игорь Николаевич, вроде бы даже огорчившись, что теперь не я отвечаю за все эти «безобразия», попросил по старой памяти оказать ему содействие в приобретении мелких покупок для мамы (сам женат он не был), что-то для себя и тому подобное. Разумеется, я охотно согласился. Возникла, правда, мелкая техническая проблема. Посольство на двух замминистров смогло выделить лишь одну автомашину с шофером. Фирюбин, как старший по возрасту, не говоря уже о долгих годах, проведенных на высоких постах на государевой службе, в основном ее приспособил для себя. Я предложил Игорю Николаевичу возить его на моем стареньком «Москвиче». «Сойдет, – демократически ответил заместитель министра, – ездит, и хорошо».

О самом походе в «Галери Лафайет» и сделанных там покупках ничего сказать не могу. Но продолжать ведь надо. Ибо как гласит народная мудрость: взялся за гуж – не говори, что не дюж. Главное, что по окончании всей этой покупательской тягомотины вернулись в номер скромненькой гостиницы, который Земскову забронировало посольство. Оно же, расщедрившись, завезло туда аж целую бутылку коньяка «Курвуазье» стандартного размера. Сели мы с Игорем Николаевичем и за душевным разговором как-то незаметно ее уговорили. Из закуски у нас была только минеральная вода, но прошло все как-то совсем неплохо.

Почему я упомянул о стандартном, то есть обычном, объеме бутылки коньяка в пол-литра? Дело в том, что когда я, будучи еще шефом протокола, «курировал» посольский кооператив, то посоветовал ему приобрести для московских сувениров этот напиток в разной таре: от стограммовых «мерзавчиков» до галлона (это, если не ошибаюсь, четыре с лишним литра). К моим рекомендациям отнеслись со вниманием. А сам я такую «галонную» бутыль «Курвуазье» приобрел под предстоящее где-то через полгода возвращение на родину. Абрасимов мне предлагал продлить пребывание в Париже на более долгий срок, но я отказался. При всей моей любви к этому городу казалось, что пяти лет будет достаточно.

Поскольку маханули мы бутылочку коньяка, да еще с устатку, под минеральную воду, в голове у меня немного помутилось, и, прощаясь, я пообещал Игорю Николаевичу привезти завтра – в день отлета делегации – почти такую же, но чуть-чуть другую. Тот, естественно, принялся возражать, мол, бросьте вы, какая ерунда. Так-то оно так. Но с утречка, когда надо было ехать провожать делегацию, я о своем спонтанном обещании вспомнил. Не скрою – пожалел я о нем, но что было делать? Оттащил заветный сувенир в аэропорт и презентовал его Земскову.

О его дальнейшей судьбе, а заодно и моей, знаю из рассказа Людмилы Александровны Ивановой, потом для меня Люси, которая являлась секретарем и доверенным лицом Земскова (пару лет тому назад мы встретились с ней на площади перед МИД'ом, а где-то через год она скончалась). По ее словам, когда она помогала шефу распаковывать привезенные из Парижа сувениры, удивилась, увидев галлон «Курвуазье», и решила, что это подарок посла. «Да нет, – сказал Земсков, – есть там у меня знакомый 2-й секретарь Котов, вот он и удружил. Толковый такой парень, был шефом протокола, сейчас занимается культурой, через полгодика собирается в Москву». Вновь назначенный замминистра Земсков в ту пору только начинал формировать свой секретариат. Возглавил его Александр Михайлович Трофимов, занимавший эту же должность у Генсека. А вот вакансии дипработников, в частности, 1-го секретаря, еще оставались. «А может быть, предложить ее этому самому Котову? – спросила Люся. – Вдруг он сочтет возможным поскорее закончить свою командировку?» Земсков нашел эту идею прекрасной.

А на следующее утро меня вызвал посол Абрасимов и сообщил, что из Москвы пришла срочная депеша – Земсков предлагает мне место 1-го секретаря в своем секретариате (а я еще и 2-м-то был менее года). В случае моего согласия я должен вернуться в Москву в течение десяти дней. Покрутиться пришлось изрядно, но в апреле 1973 года я уже приступил к работе на совершенно новом для себя поприще.

Земсков курировал довольно обширный круг вопросов: консульское управление, ранее упомянутое УПВМ, отдел культурных связей, из территориальных подразделений – отдел скандинавских стран. Ну и, разумеется, свой родной архивный отдел, где он прошел все ступени от самых низов до руководства. В секретариатах замминистров тогда работало пять человек: три дипломата и две секретарши. Но Игорь Николаевич специально под «архивы» выбил еще одну дополнительную дипломатическую должность. Помимо прочего, он еще являлся Председателем комиссии СССР по делам ЮНЕСКО. Вот тут и я подсуетился: из Парижа возвращался мой ближайший друг Боря Борисов, а он как раз работал в этой международной организации и прекрасно разбирался во всех премудростях ее деятельности. Я рекомендовал его шефу, тот прислушался, и вскоре мы с Борей трудились за соседними столами.

Ну и нельзя, разумеется, не упомянуть о еще двух моментах – служебном и личном. Первый из них – у Земскова с его генсековских времен были налажены устойчивые рабочие контакты с представителями всех ведомств, с которыми МИД'у приходилось иметь дело. Перечислять их не буду – проще попытаться вспомнить, с какими у него их не было. Второй – он был палочкой-выручалочкой для тех, у кого случались какие-то неприятности или возникали те или иные проблемы. Обращались не в партком или местком, а записывались на прием к нему. И он очень многим помогал.

В качестве мелкого, но забавного решения личного вопроса приведу следующий эпизод. Нынешнему поколению трудно вообразить себе, что всего-то тридцать-сорок лет тому назад было крайне сложно заполучить домашний телефон. О том, что через исторически краткий срок появятся мобильники, тогда еще и фантасты не писали. При помощи отца я обзавелся кооперативной квартирой. А вот телефона в ней не было, как не было и надежды на скорое его появление. Вскоре после моего возвращения в Москву об этом случайно узнал Земсков. «Что за ерунда, – сказал он, – мы эту проблемку решим моментально», и при мне набрал номер своего доброго знакомого – 1-го заместителя министра связи Н.В. Талызина (впоследствии министра, а затем зампреда Совмина). Объяснил ему, что у помощника домашнего телефона нет, а он ему по службе крайне необходим. Талызин попросил сегодня же направить ему соответствующее письменное обращение. Что и было сделано. Через несколько дней я сам позвонил в секретариат Талызина, где мне сообщили, что необходимая резолюция на него наложена. Спустя какое-то время получаю по почте уведомление, что меня поставили в очередь на получение номера, но пока с этим трудности и придется подождать. Доложил об этом шефу. Дальше на моих глазах была разыграна следующая сценка.

Незадолго до этого от Талызина Земскову пришел очередной официальный запрос о содействии в пересылке диппочтой какого-то оборудования. Технический вопрос – и решен он был без проблем. Ну, а на тот момент состоялся примерно следующий телефонный разговор: «Николай, – говорит мой шеф, – сообщаю тебе, что ваша просьба об отправке техники была незамедлительно исполнена, у нас ведь Министерство иностранных дел, а не Минсвязи». – «В каком смысле?» – удивленно спрашивает Талызин. «Ну в том, что я, замминистра, дал соответствующее поручение и этого было достаточно». – «А при чем тут Минсвязи?» – «Ну у вас, как я понимаю, другие порядки. Вот я просил тебя помочь установить телефон моему помощнику. Спасибо, знаю, что ты дал соответствующее поручение. Только телефона у него как не было, так и нет». Телефон мне установили на следующий день.

Но это так, хоть правдивые, но все же шуточки. А вот к делам весьма серьезным пришлось приступить без раскачки. Одним из важнейших международных событий того времени была подготовка к завершению первого этапа Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Работа над ним шла уже пару лет и приближалась к закономерному финишу – встрече в Хельсинки в начале июля 1973 года министров иностранных дел из нескольких десятков государств для подписания итогового документа. Шеф довольно быстро подключил меня к ней, определив экспертом в 3-ю «корзинку» – по гуманитарному сотрудничеству. В 1-ю входили политические вопросы, во 2-ю – экономика. Честно признаюсь, уж особо я на этом поприще не переусердствовал – времени не хватало. Поскольку свалились на меня, хотел написать – дополнительные, но они-то оказались основными, обязанности.

С подачи Игоря Николаевича исполнительным секретарем нашей делегации, отвечающим за все организационные вопросы, был назначен Ю.И. Вольский – заведующий отделом культурных связей с зарубежными странами (к этому замечательному человеку – сейчас ему девяносто семь лет, я вернусь чуть позже). Но при этом мне было сказано: Юрий Иванович во всю эту хозяйственную чехарду особенно влезать не будет (он, кстати, даже в Хельсинки не ездил), а посему ему нужен толковый заместитель по оперативным делам – вот вы им и будете. И я стал. И на протяжении двух месяцев занимался только этими самыми организационными проблемами. А их была уйма. Например, было принято решение об установке прямой защищенной линии телефонной связи с посольством в Хельсинки, так называемой «ВЧ» (она у нас была в соцстранах, дожила и до времен моей работы в Белграде). Оказалось, что сделать это весьма непросто. Приходилось доставлять тонны разных кабелей, аппаратуры и еще чего-то из Москвы в столицу Финляндии. Я в этих технических деталях особо не разбирался, только подписывал своим звучным титулом – заместитель исполнительного секретаря советской делегации – различные заявки в те или иные ведомства.

И опять парадоксы нашей тогдашней (а может, и нынешней?) жизни. Настал момент, когда я получил указание выехать в Хельсинки и продолжить исполнение своих обязанностей уже на месте предстоящих баталий. Поехал на площадь Революции, где тогда располагалось агентство по продаже билетов на железнодорожные заграничные линии. Пришел с официальным заявлением, подписанным, кажется, самим собой. А симпатичная девушка вежливо мне говорит, что свободных мест на поезд Москва – Хельсинки на эту дату нет. Я поначалу возмутился: да как же так? Я туда целые составы отправляю, а мне и одного местечка не найдется? Уже собрался обращаться к высшему железнодорожному начальству. А потом пошарил в карманах, нашел шариковую ручку, еще какую-то мелочь, вручил их кассирше, одарив ее якобы приветливой улыбкой. И место нашлось. В вагоне на самом деле ни одного свободного места не было – до Ленинграда. А вот до Хельсинки ехали всего пять-шесть человек. Вот видите, даже в те советские времена у достаточно обеспеченных людей существовал свой престиж: в Питер ехать не «Красной стрелой», а тем поездом, который до Хельсинки, – там и простыни чище, и туалеты свободнее.

В Хельсинки в целях экономии государственных средств поселился я не в гостинице, а в квартире у родителей (отец тогда находился в Финляндии в своей третьей командировке). Правда, появлялся я в ней часов на семь-восемь, чтобы тупо лечь спать. Все остальное время проводил с коллегами по делегации в разного рода заботах. В первый же день принял меня посол Виктор Федорович Мальцев. Чувствовалось, он не слишком доволен, что из Москвы прислали какого-то 1-го секретаря для оказания «содействия» – у самих, мол, сил и ума хватает. Да и то верно, и без меня бы обошлись, но вот для нужд делегации я все-таки был полезен. Выделил мне посол «напарника» – первого секретаря Юрия Дерябина (позднее тот и сам возглавлял наше диппредставительство в Финляндии, а в Москве жил со мной в одном доме на Уральской).

Земсков взял с собой в Хельсинки большую часть своего секретариата: помимо меня, Борю Борисова (он переводил с французского) и двух наших дам (хотел написать «девушек», но все же решил, что первое определение к ним больше подходит) – Люсю Иванову и Галю Кабанову. Вместе с Юрой Дерябиным и примкнувшим к нам Виктором Суходревом (понятно, на нем был английский перевод) мы составили дружную оргбригаду. Трудились, конечно, каждый на своем участке, но редкие случаи досуга проводили вместе. Выезжали, помнится, на ночное купание в Финском заливе, забившись, как сельди в бочку, в единственную имевшуюся в нашем распоряжении автомашину 1-го секретаря посольства.

Случались иногда и короткие свободные паузы по ходу работы самой конференции. В одну из таких мы поиграли в бильярд с Анатолием Леонидовичем Адамишиным – одним из «гуру» советского, а затем и российского МИД'а. Он неоднократно был замминистра, в том числе 1-м, послом в Италии и в Великобритании. После этого ушел из родного ведомства, став министром по делам сотрудничества со странами СНГ. Занимался общественной, преподавательской деятельностью, написал кучу книг, вел внешнеполитическую программу на телевидении и так далее. Мы с ним поддерживаем добрые отношения не один десяток лет. И вот как-то на одной из относительно недавних встреч я спросил его, помнит ли он, как мы в Хельсинки играли в бильярд. Вполне понятно – такое «историческое» событие не оставило следов в его памяти. Сражались мы не на деньги, а на «интерес» – проигравший должен был либо лезть пол стол, либо прокукарекать – такие бывали наказания за проигрыш. Анатолия Леонидовича я обыграл вчистую, но от отбытия повинностей милостиво освободил. Теперь, полагаю, стало понятней, почему я этот эпизод запомнил, а он нет.

Конференция по безопасности и сотрудничеству в Европе завершилась. На следующий день вся делегация отбывала на родину. Ну, а мой шеф неожиданно говорит: «А вам, Юрий Михайлович, вместе с главбухом придется остаться еще на несколько деньков – завершить все оставшиеся дела». Я сначала даже обиделся, поскольку накануне, просидев до трех часов ночи, доделал все, что за мной числилось. «Да знаю, – ответил Земсков, – а с родителями-то вам хоть пару часов удалось провести, кроме того, что вы к ним спать приходили? Так что даю вам три дня, и до встречи в Москве». Поскольку делать мне действительно было нечего, да и дни эти выпали на уик-энд, отвез нас отец с бухгалтером на шикарную рыбалку (был, кстати, день рыбака), а потом в одну из лучших в Финляндии саун.

Игорь Николаевич, уйдя на повышение с генсека на должность замминистра, оставил за собой прежнюю привилегию – получать почти все шифртелеграммы, за исключением технических, изо всех стран (к генсеку они и раньше, и теперь так и поступают). Он, конечно, по-прежнему хотел быть в курсе всей информацонно-оперативной работы министерства. А каково было нам? Обязанности в секретариате делились следующим образом. Мы с Сашей Трофимовым по квалификации Земскова числились помощниками. Это значит, что когда он задерживался на работе до десяти часов вечера, один из нас оставался с ним. А вообще на меня была возложена обязанность заниматься в основном шифровками.

Сама по себе, даже чисто практически, это была весьма кропотливая работа. Бывали случаи, и весьма частые, когда этих депеш приносили по несколько сотен в день. Соответствующий сотрудник 10-го отдела (сейчас он называется иначе) выкладывал пачку толщиной в пятнадцать-двадцать сантиметров и начинал диктовать номера входящих документов. После чего я расписывался за их получение. Затем бегло просматривал поступившие и отбирал процентов пятнадцать-двадцать для доклада шефу. Остальные сразу складывались в сейф «на сброс». Их потом периодически, под ту же самую расписку, забирали обратно. Через какой-то небольшой срок пришли к нам с первой проверкой – все пересчитали, и оказалось, что пяти-шести шифртелеграмм у нас не хватает. Ну что ж, собрались с Сашей идти домой и сушить сухари. Однако все обошлось. Парочку депеш откопали у шефа в сейфе, одну извлекли из его знаменитой папки «К министру» – она у него всегда была наготове. Ну а еще две-три оказались все-таки списанными, но не отмеченными. И это понятно, к концу рабочего дня голова уже работала с перебоями.

Мои служебные обязанности далеко не ограничивались только обработкой шифровок. Довелось мне пройти и настоящую профессиональную школу работы с разного рода документами – от мелких текущих вопросов до главных – записок в ЦК КПСС (сейчас они пишутся на имя президента России). Конечно, многие детали их оформления могут показаться сейчас каким-то анахронизмом или излишним буквоедством. Пожалуй, в чем-то соглашусь. Вот один из конкретных примеров.

Только придя в секретариат, я узнал, как следует оформлять обращение к тому или иному официальному лицу. Высшая форма: «Товарищу А.А. Громыко». К равным по положению: «Тов. И.И. Иванову». К подчиненным достаточно высокого ранга: «Т. П.П. Петрову». И, наконец, к простым исполнителям: «Т. Сидорову С.С.» Наверное, смешно. Но меня и сейчас чуть-чуть коробит, когда я получаю какие-либо приглашения на мероприятия в МИД, на конверте которых стоит Котову Ю.М., а не Ю.М. Котову. Ну, это так, о курьезах. Вернемся к запискам в Центральный Комитет – это они так официально назывались, а на самом деле предназначались для рассмотрения в Политбюро.

Были они двух видов: «направляется в порядке информации» и «прошу рассмотреть». Здесь надо сделать уточнение: «прошу» – это когда документ подписывал один человек – А.А. Громыко. Но по важнейшим международным проблемам стояло «просим». Под ним чаще всего стояло четыре подписи: министр иностранных дел, министр обороны, министр государственной безопасности и Секретарь ЦК по международным вопросам. Помимо этого, к «прошу» или «просим» добавлялась и дополнительная фраза: «Проект постановления политбюро ЦК КПСС прилагается».

Иногда бывали и варианты. «Вносится предложение о назначении Ю.М. Котова Чрезвычайным и полномочным послом СССР в Тоголезской Республике. Проект постановления Президиума Верховного Совета СССР прилагается». Такие вопросы Политбюро не рассматривало – хватало подписей Секретарей ЦК, которые и слухом не слыхивали о каком-то Котове, да и где находится это загадочное Того, тоже не особенно догадывались.

Помимо каждодневной работы в здании на Смоленской площади, а как упоминалось, длилась она по десять-двенадцать часов, были и редкие выезды с шефом в зарубежные края. Об одном из них расскажу чуть подробнее. Были подготовлены проекты двух правительственных соглашений о культурном сотрудничестве с Югославией и Румынией. Оставалось досогласовать кой-какие детали и подписать их. С этой целью шеф, прихватив меня как большого специалиста по этой тематике (ну и в самом деле – во Франции ею пришлось немало заниматься), отправился в Белград и Бухарест.

Про сами переговоры ничего писать не буду – проходили, как и положено, в дружеской и конструктивной атмосфере. Ну, а о некоторых деталях упомяну. В Белграде к нам был приставлен 1-й секретарь Леня Керестеджиянц, он в посольстве занимался вопросами культуры. Естественно, вскоре перешли на «ты», но какой-то особой дружбы между нами не установилось – просто добрые рабочие отношения. И вот прошло тридцать с лишним лет.

Я – посол в Югославии и получаю извещение, что мой сосед – посол в Хорватии Леонид Владимирович Керестеджиянц – будет проездом в Белграде и просит его разместить на пару дней. Само собой разумеется, отдал я соответствующие распоряжения и попросил передать коллеге, что будем рады принять его с супругой на ужин в резиденции. Что и произошло. Сидим, непринужденно общаемся: спасибо вам за прием, Юрий Михайлович, да о чем вы говорите, Леонид Владимирович, и т. д. и т. п. Ну а где-то ближе к концу ужина я говорю: «А помнится, мы когда-то были на «ты». Собеседник несколько опешил: «Не может быть, а когда это было и где?» – «Да вот именно здесь, в Белграде», – ответил я и напомнил ему о визите Земскова. Леня был поражен, а потом вроде вспомнил. Вот вам и еще один пример избирательной памяти. Потом мы с женой и свояченицей ездили к нему в гости в Хорватию, где он устроил нам прекрасный отдых.

О пребывании в Румынии ничего интересного припомнить не могу. Поведаю лишь о поездке туда на поезде. Забыл упомянуть, что делегация наша состояла из трех человек. Был еще ранее упомянутый Вольский – заведующий отделом международных культурных связей (тот, которому сейчас девяносто семь лет). Несмотря на разницу в возрасте, мы с ним были в добрых приятельских отношениях, а тут сошлись еще ближе. В поезде у Земскова было отдельное купе, ну а мы с Юрием Ивановичем делили одно на двоих.

Проводили нас в Белграде достойно и хлебосольно, да к тому же и с собой в вагон погрузили напитков и закуски на роту голодных солдат. Тронулись в путь и через какое-то время решили переоблачиться в дорожную одежонку. Юрий Иванович снял рубашку, и я заметил у него на боку старый шрам, оказалось, что и с другой стороны такой же имеется. В ответ на мой вопрос, откуда это, Вольский сказал: «Воспоминания о войне. Я служил в морской пехоте, и как-то пришлось с немчурой схватиться врукопашную. Ну, меня фриц и проткнул штыком насквозь, хотя повезло – даже ребра не затронул, по мякоти пришлось. Ему, правда, повезло меньше – горло-то я ему кинжалом перерезать успел». Вот такие у нас в МИД'е служили герои.

А теперь заключение. Провел я в секретариате Земскова два с небольшим года. Хорошее это было время: и интересное, и познавательное. Когда вышел на работу в секретариат, Игорь Николаевич сказал мне: «Я хорошо понимаю, что дипломат должен трудиться не только в Москве, но и в посольствах. Не исключаю, что такое желание через какое-то время может возникнуть и у вас. Одна просьба – первым человеком, который об этом узнает, должен быть я. Никаких переговоров о возможном отъезде за моей спиной не ведите. Это единственное условие». И вот такой момент настал. Пришел я к шефу и сообщил ему о моем таком желании. Игорь Николаевич отнесся к нему с пониманием. Более того, сказал следующее: «Юрий Михайлович, вы еще относительно недавно были 2-м секретарем, поэтому в Париж, Вашингтон, Лондон придется ехать 1-ым секретарем, ну а в страны третьего мира – советником. Мне надо сейчас в кадры звонить, или вы сами что-то подыщите?» Я поблагодарил и сказал, что сначала попробую сам. И отправился к Шведову.

«Гамбийский» Сенегал

Алексей Алексеевич Шведов к моим намерениям поехать на работу в африканское посольство, но советником отнесся весьма благожелательно. И вскоре принялся за поиски моего возможного трудоустройства. Первый вариант звучал крайне заманчиво – советником в Тунис. Но в соответствующем отделе аппарата ЦК КПСС решили иначе. В Тунисе – это второй номер, а Котов на него пока еще не тянет. Тогда у Алексея Алексеевича возникла другая идея: будет вакансия в посольстве в Сенегале советника по Гамбии. Поясняю: посол в Дакаре был аккредитован по совместительству и в этой стране-анклаве, на четыреста километров рассекающей бывшую французскую колонию. Только сама-то она была ранее английским владением и, как будет видно дальше, сильно отличавшимся от своего соседа. Мне это предложение показалось весьма приемлемым. Вскоре началось практическое оформление, а затем и отъезд.

В сенегальском посольстве наличествовала отдельная гамбийская референтура, состоявшая аж из целых двух человек: советника и атташе. С последним из них мне привелось познакомиться еще в Москве, благо он приехал туда в очередной отпуск. Им оказался Григорий Карасин. Поначалу, да и сейчас, для меня он по-прежнему просто Гриша, хотя долгие годы был заместителем министра, статс-секретарем, а теперь стал сенатором. А тогда встретились у него на квартире, где он показывал слайды на простыне об этой очередной экзотической стране. Быстро сблизились, и я предложил ему перейти на «ты». В личном общении, разумеется, а не на официальных сборищах. На том и порешили. А вскоре Григорий встречал меня в аэропорту сенегальской столицы.

Прямой рейс Москва – Дакар, не слишком долгий перелет, да и к тому же в салоне первого класса (в те времена советникам полагался именно он). Вновь встреча с Африкой. Какая она на этот раз? Оказалось – довольно приличная, за исключением погоды. Умышленно употребляю именно это слово, а не другое – климат. Последний-то в целом в Сенегале был уж не совсем и плох, кроме нескольких месяцев, включая август. Зимой иногда даже приходилось и свитерок надевать для прогулок по океанскому побережью.

Сам по себе Дакар, особенно применительно к понятию «черная Африка», оказался вполне современным городом. Правда, это относилось только к его центральной части, а не к окраинам. В центре же несколько кварталов вполне напоминали французскую провинцию. Узенькие улочки, на которых теснились вперемешку магазинчики, включая фирменные, рестораны, кафе и даже вполне комфортабельные кинотеатры, где показывали новые фильмы. Не Европа, конечно, но, например, солидное здание местного театра, где выступала труппа нашего Большого (об этом чуть позже), вполне достойно вписалось бы и в европейский антураж.

А теперь приступим к главному – началу моей службы в посольстве. По африканским масштабам оно было довольно крупное – порядка пятнадцати дипломатов, включая, разумеется, «представителей служб». Руководящий состав был следующим: посол Георгий Арташесович Тер-Газарянц, советник по Сенегалу – Олег Черный, советник от «ближних» – Виктор Кураков (только на днях узнал, что Витя недавно скончался), ну и, наконец, советник по Гамбии, которым оказался я. Встретили меня, не скрою, с некоторой настороженностью: тридцать три года, недавний 1-й секретарь, да потянет ли? Вскоре выяснилось, что потяну. Да и не только эту обязанность. Впрочем, обо всем по порядку.

Работа на гамбийском направлении велась по всему спектру обычных двухсторонних отношений пусть и с совсем маленьким, но суверенным государством – членом ООН. Мы ездили туда регулярно раз в месяц на несколько дней. Проводили деловые встречи, выполняли директивные указания Центра, как правило, на достаточно высоком уровне. Возвращаясь в Дакар, отписывались по полной программе: делались тексты шифртелеграмм, записи бесед, справки и информации и важнейший для посольства документ – годовой отчет. Все это вроде бы исполнялось на приличном профессиональном уровне – во всяком случае, так полагал и посол, а не только мы сами с Григорием.

Ну а теперь, чтобы слегка расцветить предыдущий скучный абзац о трудовых достижениях, постараюсь что-то рассказать о колорите гамбийских поездок. Расстояние от Дакара до Банджула, столицы Гамбии, составляло чуть больше трехсот километров. Машина за мной была закреплена представительского класса «Ситроен», солидная, но довольно-таки старенькая и без каких-либо дорогостоящих удобств – типа кондиционера или приемника-проигрывателя. Передвигаться поэтому в африканских условиях приходилось с открытыми окнами, а посему у Гриши, который большую часть пути сидел за рулем, была особо загорелой левая рука, частично выставленная наружу.

Второй момент – ехать к тому же было скучно. Все примечательные факты из своих биографий мы друг другу рассказали, все известные нам анекдоты изложили не по одному разу. Ну и какое в конце концов мы нашли развлечение? Догадайтесь с трех раз, думаю, не получится. А мы начали петь. Глотки у нас обоих были луженые, а потому и репертуар соответствующий: «Люди мира на минуту встаньте, слышите…» или «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» Все бы хорошо, но ни в одной песне мы больше двух-трех куплетов не помнили. Эта проблема была решена, правда, довольно быстро – из Москвы нам с первой оказией прислали два-три песенника. Теперь громогласного песнопения хватало на весь маршрут.

А он выглядел следующим образом. Большая часть пути пролегала через мелкие села и поселки, где особо разогнаться было нельзя. Потом был кусок – мы называли его «финишная прямая» – около восьмидесяти километров, где можно было притопить, хотя тоже с осторожностью. Однажды переехали выползавшего удава да несколько раз чуть не сбили бродячих собак. И вот, наконец, черный асфальт кончается. Стенд: «The Gambia», а за ним белая полоса ракушечника. Где-то с десяток километров, к концу которых мы пристально всматривались вдаль: что там на паромной переправе? Гамбийский паром – это отдельная песня. Выглядело это сооружение так.

Первый раз, увидев нечто похожее на большое деревянное корыто с дребезжавшим от старости движком, я был в шоке. И на этой развалине нам предстоит пересечь устье реки Гамбии (а оно на выходе к океану превышало пять километров)? Да как же такое возможно? Оказалось, что все-таки возможно, но вот комфортабельной такую переправу я бы, пожалуй, не назвал. Во-первых, самой загрузки приходилось иногда ждать больше часа под палящим солнцем. Во-вторых, забивалась эта самая посудина в течение получаса под завязку. Восемь автомашин. Несколько десятков «безлошадных» пассажиров с многочисленным багажом: мешки, баулы, коробки, да еще и живой груз в виде коз, свиней и куриц. Ну и само морское путешествие тоже занимало тридцать минут. Так что в славный город Банджул мы прибывали в полном изнеможении. Но зато там мы проживали в весьма приличных условиях.

Посольство арендовало на постоянной основе большую квартиру по адресу Бакл Стрит, дом № 7. Это обходилось дешевле, чем снимать номера в гостинице. К тому же мы использовали ее в представительских целях. Состояла она из салона, разделенного на гостиную и столовую, трех спален с кондиционерами, просторных кухни и ванной. Заход наш в заветное обиталище выглядел следующим образом. Молча, поскольку у обоих горло за время песнопений в пути и вышеописанной паромной переправы высохло полностью, поднимались на второй этаж. Бросали кое-как привезенные запасы еды (в Гамбии она стоила намного дороже, да и такого выбора, как в Дакаре, там не было) и сменную одежду. После чего я немедленно отправлялся под душ, а Григорий тем временем доставал большущие стаканы, лед, виски и минеральную воду. После моего выхода из ванной он в свою очередь заходил туда, а я готовил живительную смесь. Первый бокал выпивался без слов и сразу же наполнялся по второму разу. Вот теперь можно было и закурить и поздравить друг друга с благополучным прибытием.

О профессиональной стороне пребывания в Гамбии я уже вкратце упоминал. Хочу только отметить, что так называемых «записей бесед» мы вдвоем в месяц делали больше, чем все остальные дипломаты в Дакаре. Это свидетельствовало и об интенсивности деловых контактов, и о необходимости их фиксировать. А посему перейду к бытовым аспектам гамбийской действительности.

Это была крайне маленькая, но весьма активная в разнообразных торговых операциях страна. Где-то полуконтрабанда, где-то просто посредничество в перегонке товаров из одного места в другое. Так, например, в товарообороте с нами значительное место занимал импорт спичек. Закупали их столько, что, казалось, берут их просто на дрова. Но вот как-то подходит ко мне торгпред и говорит: гамбийцы вдруг отказываются от ранее заключенных контрактов. Начали выяснять, что же случилось с нашими спичками. Может, отсырели и перестали зажигаться? Объяснение оказалось крайне простым. На протяжении ряда лет на спичечных коробках у нас одним из изображений был верблюд. Именно такие и пользовались спросом в окружающих странах. Затем мы его поменяли на что-то другое, и вот те на – потеряли выгодный рынок.

Впрочем, спички нас в Банджуле особо не интересовали. А вот списки заказов от друзей-приятелей из Дакара мы с собой привозили весьма солидные. На втором месте шли модели автомашинок всех возможных марок, изо всех стран мира. Просили их приобрести для детей, хотя некоторые отцы и сами вожделенную коллекцию собирали с удовольствием. Третье место занимали тогда тоже недавно появившиеся конструкторы «Лего» – от простейших «складышей» до сложных композиций в виде каких-то многоэтажных сооружений. Были еще просьбы об английских пластинках, иногда о шмотках и еще о чем-то. В Сенегале все это наличествовало, но стоило на порядок дороже. Понятно, скажет внимательный читатель, а что же автор забыл назвать первое место?

Смущенно опущу голову. Ведь речь снова пойдет об изделии № 2 Баковского завода, об «аналогах» которого уже упоминалось в главе о Дагомее. Да, именно о них – прекрасного качества английских презервативах. В Гамбии имелась организация «Фэмели плэнниг», в которой эти самые предохранительные штуки местным аборигенам выдавались бесплатно. Посторонние же могли их приобрести по крайне низкой цене. Мы с Григорием закупали их для членов совколонии в Сенегале (а те ведь отсылали эту продукцию еще и в Москву) целыми коробками. Продавщицы смотрели на нас с определенным изумлением (а может, и с восхищением?) – вот они какие, оказывается, эти русские ребята! На сем, пожалуй, о Гамбии пока хватит. Время вернуться в Сенегал.

Советская колония в этой стране была довольно многочисленной. Помимо посольства, наличествовали торгпредство, аппарат экономсоветника, культурный центр, преподаватели (один из них, мой приятель Автандил, был хореографом в местной балетной школе), несколько журналистов, представитель «Совэкпортфильма» и еще кто-то. Большой коллектив представляли собой судоработники, работавшие по вахтовому методу, занимавшиеся текущим ремонтом заходящих в Дакар наших промысловых и торговых кораблей. Одним словом, количество сотрудников, многие из которых состояли в рядах КПСС, было значительным. Но все же не настолько, чтобы у нас был освобожденный секретарь «профсоюзного» комитета. Точнее, был в посольстве 1-й секретарь Володя Чашников из аппарата ЦК КПСС, которого нам предстояло переизбрать этим самым секретарем, но на него были возложены и какие-то конкретные обязанности по дипломатической работе.

И вот – сюрприз. Из Москвы приходит депеша, что Чашникова переводят советником в Гвинею, где он будет уже именно освобожденным. А своего собственного нам поручается избрать из имеющегося состава. Посол, видимо, какое-то время размышлял, а потом вызвал меня и сказал: «Ну что, дорогой товарищ Котов, придется нам свой выбор остановить на тебе». – «За что?» – только и смог вымолвить я. Но Георгий Арташесович был непреклонен – другого варианта нет, так что дерзай, а я тебе во всем помогу.

Так на меня были возложены дополнительные функции. А они оказались весьма хлопотными. Регулярно надо было готовить и проводить заседания объединенного парткомитета, партийные собрания и, соответственно, оформлять их протоколы. С каждой ежемесячной диппочтой я отправлял в отдел работы с загранкадрами ЦК КПСС объемистый конверт с документами. Выдали мне специальную медную печать и сургуч, коим я этот пакет опечатывал. Нашлось, правда, и другое применение этим атрибутам. Но об этом чуть позже.

Ну а теперь, пожалуй, пора бы и перейти к отдельному сюжету – изложить свои впечатления и воспоминания о тех людях, с которыми довелось и трудиться, и проводить свободное время. Начну, как и положено, с посла Георгия Арташесовича Тер-Газарянца. При этом сделаю это не с начала, а скорее с конца. А точнее – с прощального ужина по случаю моего убытия из Дакара по окончании срока командировки. Вот в этот момент со всей свойственной мне прямотой я наконец-то смог выложить откровенно, что я думаю о своем начальнике и его супруге. В тезисном виде это выглядело так: «Георгий Арташесович, теперь я могу в лицо сказать вам то, что уже не раз говорил своим друзьям за вашей спиной. Конкретно: я рассматриваю службу под вашим началом, как орден, доставшийся мне за работу с предыдущими пятью послами. А Елену Тадевосовну я называю втайне от нее ходячим очарованием». И это была чистая правда.

У меня были прекрасные деловые и дружеские отношения и с моим последующим и последним, седьмым, послом Юрием Михайловичем Хильчевским (потом уже я и сам стал таковым), но все же Тер стоит на особом месте. Попытаюсь объяснить почему. Но прежде – о его весьма многоступенчатой, с определенными перепадами биографии. Сначала, как это уже случалось, обращусь к Википедии. Там его описывают так: политический и государственный деятель Армении, СССР и России, дипломат. Все правильно. Но до этого надо сказать, что среднюю школу он окончил 21 июня 1941 года. Как сам мне рассказывал, собрались с однокашниками отметить это событие, засиделись до утра, а тут сообщение: Германия объявила и начала войну против Советского Союза. Тер, прошедший в школе военную подготовку, сразу ринулся в военкомат и вскоре рядовым отправился на фронт. Воевал, судя по всему, доблестно, ибо уже в 1942 году получил самую почетную солдатскую награду – медаль «За отвагу». Дважды был ранен, а закончил Великую Отечественную уже в звании гвардии капитана.

По окончании войны вернулся не в Ереван, а в Москву, где в 1950 году окончил Военно-политическую академию. После этого продвигался по служебной лестнице по молодежно-комсомольской линии, а в итоге в 1966 году стал 2-м Секретарем ЦК компартии Армении. Случай сам по себе довольно редкий – как правило, вторые в союзных республиках были всегда русские. На этом высоком посту он находился до 1973 года, когда в армянском руководстве вспыхнул стихийный бунт (нынешнюю ситуацию в этом независимом государстве комментировать не берусь). Достал всех армян их 1-й секретарь Кочинян, звали которого Антон Ервандович, но в неформальном общении отчество у него было «Брильянтович» – за любовь к этим симпатичным камушкам, уважаемым и некоторой частью нынешнего поколения молодых девиц. Короче: собрали армяне свой не согласованный с Центром пленум и постановили – Кочиняна снять, а на его место избрать Тер-Газарянца. Любителя бриллиантов, однако, недооценили – он немедленно ринулся в Москву: в Ереване националистический переворот! В итоге он недолго оставался на своем посту и в 1974 году был отправлен на пенсию. А Тер на четырнадцать лет «загремел» в послы. Сначала на восемь лет в Сенегал, а затем еще на шесть в Зимбабве. В те времена существовало такое понятие – «невыездной», ну а Тер, по его собственному выражению, был «невъездным».

Но после четырнадцати лет дипломатического «изгнания» он все же в 1987 году вернулся на родину, правда, не в Армению, а в Москву. Стал 1-м заместителем председателя правления Всесоюзного агентства по охране авторских прав, а затем до 2004 года был председателем правления Российского авторского общества. Теперь после этого биографического очерка можно и вернуться к нашему общению с опальным политическим и государственным деятелем в Дакаре, а изредка и в Банджуле.

Георгий Арташесович, хотя и не был профессиональным дипломатом, но с возложенной на него миссией посла справлялся очень достойно. Установил прочные отношения с руководством Сенегала, включая его президента Леопольда Сенгора. Пользовался уважением в дипломатическом корпусе. А про его авторитет в посольстве, да и в советской колонии в целом, и говорить не приходится. Тера уважали и за его политическую мудрость, и за доброе, дружелюбное отношение к людям, готовность всегда оказать содействие в случае необходимости.

Теперь для разнообразия перейду к своему коньку – кулинарии. Чета Тер-Газарянцев была очень гостеприимной. Елена Тадевосовна (кандидат биологических наук) прекрасно готовила. Пишу об этом с полным знанием дела, так как отведать приготовленные ею блюда мне приходилось много раз. Так, например, никогда затем в жизни мне не доводилось есть такую вкусную чихиртму (кавказский суп из курицы, реже баранины), как в ее исполнении. Впервые я познакомился с теперь уже и мною хорошо освоенной долмой в виноградных листьях (уточняю для непосвященных, что на Кавказе долмой называют и наши голубцы, и, скажем, фаршированные перцы или помидоры). Вот что я не очень ценил, так это армянский плов. В целом-то он был превосходно сделан, но только вместо баранины в него клались сухофрукты и орехи. Вкусно, конечно, но все же узбекский уважаю больше.

Отдельного описания заслуживает армянский хаш. Георгий Арташесович признавал его в классическом виде с использованием только говяжьих голяшек, без добавления в него рубца и прочей требухи, как это чаще всего делается в Грузии. Его друзья нет-нет да и присылали ему с прямыми рейсами «Аэрофлота» ведро с этим замороженным супчиком. На мой взгляд, и он был неплох. Но Тер так не считал и однажды сообщил мне: готовься, завтра пришлют голяшки из Армении, так что будем варить настоящий хаш.

Я уже был наслышан от него, как это происходит в армянских деревнях. Сутки говяжьи ножки вымачиваются в горных ручьях, а затем хозяйки кропотливо выщипывают из них все волоски. И вот на следующий день захожу в кабинет к послу и вижу его чуть ли не в предынфарктном состоянии. Что случилось, спрашиваю. «Повар такое натворил! – отвечает он. – Я ему сам показал, как надо ощипывать голяшки, а сейчас зашел на кухню, так он, подлец, взял острый ножик и начал их как картошку чистить, а ведь в верхнем слое весь смак». Но хаш получился приличный, и на следующее утро в субботу мы с ним разделались. Как и положено, под рюмочку крепкой тутовки, которую самолично гнал отец Елены Тадевосовны.

В редких случаях посол лично принимался за готовку (жена ненадолго улетала). В его репертуаре, правда, было только одно наименование. «Завтра воскресенье, – говорил он мне, – приходи, будем есть окрошку». Не скрою, что этот холодный супчик был и остается одним из моих самых любимых блюд. Но только в нашем русском понимании, то есть, прежде всего, на основе кваса. Тер же его изготовлял на кавказский манер – с использованием если не мацони, то некоего похожего кисломолочного продукта. В жаркое время тоже было неплохо, к тому же и повар накануне вносил свою лепту в предстоящее застолье. А дальше ассоциации, они же – сквозные сюжеты.

Меня и в Сенегале, и в последующих командировках всегда снабжали концентратом или сухой заготовкой кваса. Однажды решил я попотчевать окрошкой иностранных гостей на небольшом протокольном мероприятии в Гамбии. Сделал все как положено. Разложил по тарелкам овощную основу, залил холодным квасом и подложил по ложке сметаны. Гости слегка насторожились, но все же принялись понемножку пробовать незнакомое яство. И тут кто-то из них спросил: а вот что это такое ваш русский квас? Не успел я ответить, как Гриша Карасин говорит: «А это нечто вроде нашего варианта кока-колы». После такого объяснения аппетит у присутствующих иностранцев как-то пропал.

А теперь вспомню навеянную этим сюжетом еще одну историю. Она касается не окрошки, а того, как послы самолично что-то готовят (речь идет не о таких полупрофессиональных поварах, как я). Случилось это лет тридцать спустя в Англии.

Мы в очередной раз приехали туда из Парижа (впервые прокатившись на поезде в туннеле под Ламаншем) по приглашению Григория Борисовича Карасина, который тогда возглавлял там наше посольство. Выдался в этот период свободный для посла уик-энд, который он предложил провести на «даче». Извините, что поставил кавычки, но для старинного замка, расположенного на тридцати пяти гектарах садов и лесов, это слово вряд ли подходит. Гриша привез с собой гору наготовленных поваром продуктов, но строго заявил: одно блюдо я буду делать сам. Для этого мы вместе съездили в ближайший супермаркет для закупки необходимых ингредиентов, а затем посол, отвергнув мои предложения о помощи, лично приготовил классический греческий салат, который после сеанса в сауне прошел, как говорится, на ура. Вернемся, однако, вновь к нашим служебным делам в Сенегале и Гамбии.

Как упоминалось, вторым человеком в посольстве был Олег Черный. Во многом незаурядная личность: прекрасно владел французским языком, глубоко знал африканскую тематику, обладал бойким пером. Элегантно одевался и своей легкой рыжиной внешне напоминал английского джентльмена. Таким, кстати, и восприняла его моя мама, когда ей довелось встретиться с ним в Москве. Но при этом… С подчиненными зачастую держался довольно высокомерно. Как ни странно для профессионального дипломата, машину не водил и за шофера у него чаще всего была жена Марина. Но это ягодки, а цветочки заключались в том, что Олег был запойным алкоголиком.

Поясняю: он по месяцу-другому не прикасался ни к каким спиртным напиткам, включая пиво или сухое вино. Но если уж вдруг выпивал хоть одну рюмку, то срывался и «уходил в штопор» на несколько дней. Мигом терял свой аристократический облик, а главное – был полностью нетрудоспособен. Посол, естественно, устраивал ему взбучки, но все же терпел эти его выходки на протяжении трех лет. С одной стороны, ценил его за высокий профессионализм, с другой – Тер, как я уже упоминал, был очень добрым человеком, благожелательно относившимся к людям.

Однако настал час, когда Георгий Арташесович вызвал меня к себе, и сказал: «Олег снова в запое. Только что у меня был Кураков и рассказал, что вчера он в таком виде отправился на прием в американское посольство, где громогласно вещал, что в посольстве полным-полно шпионов. По словам Куракова, терпение у него лопнуло и он по своей линии отправил соответствующую депешу в Москву. Ну и что мы будем делать?» Посовещались, обсудили возможные варианты, и в итоге было принято решение откомандировать Черного в Москву, известив Центр о причинах таких действий. При этом посол все же попросил оставить его в системе и из МИД'а не выгонять. К его мнению прислушались, Олег много лет проработал в высотке на Смоленской площади, а под конец карьеры в 1989 году был назначен послом СССР в Того, сменив на этом посту своего бывшего сослуживца, а точнее – вашего покорного слугу (подробнее об этой моей должности в соответствующей главе). Ну а для меня самого вся эта история закончилась тем, что более чем на полгода я приобрел третью ипостась – помимо советника по Гамбии и секретаря объединенной парторганизации, стал еще и советником по Сенегалу.

В Гамбию я, конечно, продолжал ездить с новым помощником – Костей Кожевниковым. Он был неплохим парнишкой, смышленым, хорошо играл на гитаре и пел цыганские романсы. Но Григория во всех отношениях он мне заменить не мог. Да дело и не в этом, поскольку в тот период я в основном трудился на сенегальском фронте. Почти каждый день готовил по проекту шифртелеграммы. Те, которые носили серьезный характер, мы всегда обсуждали на заседании тройки – посол, я и Виктор Кураков. Последний взаимодействовал с нами весьма продуктивно, делился в рамках возможного (с учетом специфики его службы) полученной информацией. В общем, был хорошим коллегой по службе. Ну а в быту я с Витей, его женой Женей и даже детьми (их у них было трое, старший, Дмитрий, стал сейчас послом России в Габоне) поддерживал теплые дружеские отношения. Была, правда, у нас одна сфера, где мы были соперниками. Вы уж извините, но речь пойдет снова о кулинарии.

Витя действительно весьма и весьма неплохо готовил, хотя с не свойственным мне тщеславием полагаю, что в целом у меня это занятие выходило лучше. Особенно когда дело доходило до каких-то деликатесных и достаточно дорогих блюд. А такими мы с моими «соквартирниками» и ближайшими друзьями – четой Ровновых (описание нашего совместного проживания оставляю на десерт) – потчевали наших гостей частенько. И вот Витя как-то возмутился: «Я понимаю – лангусты, дорогая рыба, вырезка и все подобные деликатесы – это, разумеется, замечательно. Но вот ты, Юра, на скромную сумму хороший обед приготовить сумеешь?» – «Да уверен, что смогу», – ответил я. Тут сразу подсуетился Александр Иванович Ровнов и предложил нам устроить этакий маленький поединок и приготовить достойный обед человек на шесть на определенную незначительную сумму. Мы с Витей, не слишком долго раздумывая, согласились. Определили и максимальный лимит – три «мили» (во французском языке mille – это тысяча).

Теперь немножко арифметики: в Сенегале действующей валютой был западно-африканский франк, намертво привязанный к своему французскому собрату в пропорции пятьдесят к одному. Таким образом, на «милю» выходило двадцать франков. Каким тогда был его точный курс к доллару, понятия не имею, но усредненно в те годы – четыре-шесть к одному баксу. Значит, на готовку нам отпускалось где-то около десяти «зеленых». Было оговорено, что в эту сумму не входят специи типа соли или перца, а также, само собой разумеется, подаваемые напитки. Все остальные необходимые ингредиенты для создания кулинарных шедевров закупались под неусыпном контролем членов жюри. Такого в моей жизни, наверное, больше не случалось. Вот, взвесьте мне, пожалуйста, вон ту морковку. Нет, она великовата, давайте вон ту, поменьше. Результаты нашего поединка отражены в сохранившемся у меня подлиннике вердикта жюри. Вот его полный текст:

ПРОТОКОЛ

заседания жюри конкурса «Трехмильный обед» от 5 октября 1977 года

Жюри конкурса кулинаров «Трехмильный обед» в составе: Ровное А. – самозваный председатель, Куракова Е. -симпатизирующая болельщица, и Ровнова И. – любительница острых блюд и ощущений, на совершенно секретном заседании, состоявшемся в неизвестном для участников конкурса месте, дабы избежать давления и влияний, со всей серьезностью и вытекающими отсюда последствиями обсудило представленные на конкурс обеды, а также внешние и деловые качества конкурентов.

Жюри конкурса отметило, что оба участника продемонстрировали отличное знание приемов и методов воздействия на жюри как через желудок, так и через имеющиеся у каждого члена жюри слабости.

Конкуренты использовали исключительно честные способы борьбы, невзирая на некоторые имевшие место со стороны жюри провокации в смысле подкупа и взяток.

Несмотря на напряженную борьбу, оба участника вели себя по отношению друг к другу, как истинные джентльмены и друзья-соперники в самом хорошем смысле этого слова.

Жюри вынуждено констатировать, что дегустация двух представленных на его рассмотрение обедов поставила ряд сложных для решения задач, а это, в свою очередь, заставило жюри использовать все свои резервы выдержки и спокойствия, чтобы избежать внутренних столкновений и даже противоречий при подведении итогов.

Жюри отмечает также, что ни один из участников не вышел за пределы трех миль, а следовательно, был брошен вызов как членам жюри, так и всему обществу в целом.

Жюри конкурса постановляет считать конкурс действительным и выражает надежду, что соперники не успокоятся на достигнутом и порадуют членов жюри своими дальнейшими новшествами и достижениями.

Жюри торжественно объявляет, что оценки обедов и конкретных блюд распределились следующим образом:

Холодные закуски – соревнование по качеству и особенно по ассортименту – выиграл тов. Котов Ю.М. и получил 3 очка.

Первые блюда – здесь пальма первенства осталась за тов. Кураковым В.П., который отказался от всяких там западных идей и выступил с националистических, а может быть, великодержавных позиций, что все равно порадовало членов жюри. Ему 2 очка.

Рыбное блюдо – жюри было очень приятно почувствовать себя министрами, что и повлекло за собой 1 очко для тов. Куракова. А тов. Котов вообще в этом плане от борьбы отказался, а мог бы!

Мясное блюдо – несмотря на внутренние противоречия и даже некоторый мордобой, члены жюри согласились на ничью, судорожно сглатывая слюни в ожидании повторов.

За блинчики, которые женская половина, а может быть, и две трети жюри, считают подвигом, тов. Котов, по настоянию председателя жюри, получает 1 очко.

Банан фламбе за одно только название получает 1 очко.

В результате жюри констатирует боевую ничью и предлагает конкурентам либо продолжить конкурс до окончательной и бесповоротной победы, либо поставить членам жюри обещанное шампанское и вообще отметить это дело.

Жюри конкурса планировало раздачу призов и прочих благ, но, учитывая сложности международной обстановки и принятие новой советской конституции, решило воздержаться до приезда посла, а то как бы чего не вышло.

Жюри конкурса «Трехмильный обед»:

А. Ровное

Е. Куракова

И. Ровнова

5 октября 1977 года

Ну что тут скажешь? Мне опять кажется, что у меня ассортимент блюд был поинтересней, да к тому же и Виктор у Саши был прямым начальником, а я только другом. Но все это не помешало нам и в дальнейшем без всякого соревновательного начала продолжать ходить друг к другу в гости и пробовать когда простенькие, а когда более замысловатые блюда.

Пора бы уже и прерваться с кулинарными экскурсами и вернуться к рабочей стороне пребывания в Сенегале и Гамбии. Хочется поведать, в частности, о развитии культурных связей с этими странами. Не удивляйтесь – во времена Советского Союза они существовали на межгосударственной основе даже с самыми небольшими государствами. Подписывались межправительственные соглашения о культурном сотрудничестве, а к ним прилагался конкретный протокол – какая страна направит, какая примет того или иного исполнителя, музыкальный коллектив или художественную выставку.

Так вот, в случае Сенегалом и Гамбией среди прочего было предусмотрено: советская сторона направит балетную группу Большого театра для выступления на местных сценах, а со своей стороны примет на гастроли танцевальные ансамбли из этих стран. Соглашений, понятно, было два, но некоторые планируемые мероприятия, как в случае с Большим, увязывались по времени проведения.

Начну с гастролей нашего балета. Состав, разумеется, был не особенно звездным, хотя в него входила и восходящая тогда чета Козловых (вскоре после этого они благополучно «сделали ноги» и в Аргентине сбежали на Запад). На финальное представление в Дакаре прилетела и народная артистка СССР Малика Сабирова. В Сенегале особых проблем с выступлениями не было. Как упоминалось, там существовало прекрасное здание театра.

А вот в Гамбии было труднее. Там никаких подходящих помещений не было. Выручил наш с Гришей друг – Камаль Милки. Ливанец, владевший несколькими отелями, предложил подготовить сцену в одном из них. Сделано это было весьма оригинально – на половине большого бассейна установили дощатый настил, освещенный мощными лампами. Поначалу мы сильно засомневались – а согласятся ли наши балеруны выступать на такой доморощенной сцене? Но они не только не отказались, но были прямо очарованы таким необычным антуражем. На второй, незакрытой стороне бассейна под лучами света переливалась бирюзовая вода. Программа выступления наших артистов состояла из двух отделений. Сначала большой отрывок из «Лебединого озера» (разумеется, с танцем маленьких лебедей), а затем отдельные концертные номера. В Банджуле предполагалось ограничиться лишь ими. Но, увидев маленький кусочек «озера», группа сказала: будем танцевать лебедей.

По окончании гастролей в Сенегале по пути в аэропорт чуть было не случилось серьезное автодорожное происшествие. Вся труппа едет в автобусе – за исключением Малики Сабировой и тех самых впоследствии сбежавших Козловых. Их я отвожу лично на своем «Ситроене». Дорога пустынная, скорость соответственно довольно высокая. И вдруг оглушительный хлопок, как выстрел, и вместо переднего стекла – чернота. Не знаю как, но резко тормозить я не стал. В боковые окна все было видно, и я потихоньку прижался к обочине. Вылез, посмотрел, что же произошло. Авария случилась весьма необычная. Длинный капот «Ситроена» вырвало из двух креплений, и он буквой «зет» облепил ветровое стекло (оно даже не треснуло) и часть крыши. Металл на французских машинах – не чета нашему. Я отогнул капот на место, нашел в багажнике какую-то веревку или проволоку и привязал его к переднему бамперу. После чего мы, уже не торопясь, добрались до аэропорта.

С поездкой гамбийского ансамбля в Советский Союз история будет более забавной. Если бы каждый сюжет в рамках одной главы имел свой заголовок, этот можно было бы назвать так: «Притча о том, как посол СССР при пособничестве секретаря парторганизации раздевал гамбийских девушек». Звучит несколько загадочно, но ведь по сути дело именно так и обстояло. А из зала кричат: давай подробности! Даю.

Национальный ансамбль из Сенегала имел неплохую международную репутацию. Выступал в европейских странах, побывал на гастролях и в Советском Союзе. Как рассказывали очевидцы, с немалым успехом. Да и как ему не быть в начале 70-х годов. Высокие, красивые африканские девицы, с прекрасными формами, не скрытыми такими атрибутами более поздней цивилизации, как бюстгальтеры. Одним словом, было на что полюбоваться. Танцы ритмичные, под звуки тамтамов, так что тоже посмотреть можно было. Экзотика.

Гамбийские танцовщицы были намного слабее своих сенегальских коллег. И ростом, и фигурами не вышли, да и исполнительское мастерство было не на высоте. Поэтому для них зарубежная поездка – в данном случае в Советский Союз – стала знаменательным событием. Готовились к ней очень тщательно. Было назначено два просмотра – на первый подъехал я, а на следующий день появился и сам посол. Поэтому на «смотрины» к нам присоединился и министр культуры Гамбии.

И вот под звуки тамтамов и еще пары каких-то национальных инструментов на сцене появляются гамбийские девушки. У меня от удивления чуть челюсть не отвалилась – на всех надеты лифчики, пошитые чуть ли не из коленкора, художественно обрамленные ракушками. «Что это такое? – спрашивает у меня Георгий Арташесович. – И они в таком виде собираются у нас выступать? Да на них и в сельском клубе никто не придет смотреть!» – «Вчера было все нормально, – отвечаю я. – Груди у них, конечно, не как у сенегалок, но тоже смотрелись неплохо». – «Вот что, – заключил посол, – забирай министра культуры и иди объяснять ему, что так дело не пойдет». Хорошенькая задачка!

Дождались небольшого перерыва, и я под ручку отвел в сторону министра для конфиденциального разговора.

– Послу что-то не понравилось? – взволнованно спросил он.

– Да нет, все в полном порядке, единственное, что у нас вызывает вопрос – зачем девушки надели эти страшноватые лифчики?

– Да как же, – воскликнул министр, – мы же понимаем, куда едем, нам хорошо известны высокие моральные устои, которые существуют в Советском Союзе. Поэтому специально их и пошили.

– Нет, конечно, в целом вы правы, – продолжал я, – но ведь это же фольклорный ансамбль, отражающий быт и культуру многих веков. Мы это очень ценим, у нас самих артисты в подобных коллективах одеваются в наряды, которые давным-давно никто не носит. Это же историческая традиция, и все это хорошо понимают.

– Так что, лифчики можно будет снять? – с облегчением спросил гамбиец.

Больше всего этому решению, по-моему, обрадовались сами девушки – уж так их стесняло подобное облачение. Ну а гастроли гамбийского ансамбля в нескольких советских городах прошли, как рассказывали, с аншлагом. Вот такие бывают дипломатические переговоры, скажу я в заключение этой мини-эпопеи.

Однако пора возвращаться в Дакар, куда к тому времени уже подъехала чета Ровновых. Они заметно скрасили мое одинокое пребывание там. Гриша с Ольгой вернулись в Москву, а мой новый помощник Костя Кожевников, хотя и прекрасно исполнял под гитару всякую «цыганщину» и прочие любимые мною романсы, заменить их в личном общении не мог. Так что я слегка захандрил. Но вот приходит ко мне становиться на «профсоюзный» учет вновь прибывший в Сенегал собственный корреспондент газеты «Известия» Александр Иванович Ровнов. Принял я у него прикрепительный талон и, натурально, поинтересовался его биографией.

В 1966 году окончил МГИМО, арабист со знанием французского языка. Получалось, что он закончил институт на следующий год после меня. То-то мне его лицо показалось знакомым. Да и мое ему тоже. И тут нас осенило: «Мгимовские зонтики»?!

В те далекие годы в Москве с огромным успехом шел кинофильм «Шербурские зонтики»» с молодой и очаровательный Катрин Денёв. И одна из наших молодых преподавательниц предложила нам, старшекурсникам (видимо, в значительной степени бездельникам, по ее мнению), сочинить собственный, назовем это «мюзикл», к большому развлекательному вечеру, подготовленному кафедрой французского языка. Что и было сделано.

После таких трогательных воспоминаний (скупых мужских слез по щекам, правда, не размазывали) мы с Александром Ивановичем сразу прониклись взаимной симпатией. Далее у секретаря парторганизации были лишь простые вопросы: виски уважаешь? – Да хошь с содовой, хошь «стрейт», как и жена моя Ирина Павловна (в девичестве Гришкова – неоднократная чемпионка СССР в танцах на льду). – В преферанс играешь? – Да с превеликим удовольствием, как и Ирка. – Ну, чувствуется, будем дружить семьями. Так и случилось (моя, правда, состояла только из меня самого, а к ребятам вскоре подъехал их шестилетний сын Петька). Сейчас он Петр Александрович и входит в руководство информационной программы телеканала «Россия».

Жили Ровновы на первых порах в гостинице, но ужинать регулярно приходили ко мне. Ира и тогда весьма неплохо готовила, а сейчас стала признанным кулинаром. За некоторыми ее изысками, жена не даст соврать, мне не угнаться. Но все-таки на уик-энды бразды правления на кухне я брал в свои руки. Возникли у них и некоторые мелкие бытовые проблемы. Одежонку, например, постирать надо. В отеле это было не слишком сподручно. Поэтому стирали у меня. Сашка вместо «стирать» употреблял другой глагол – «енотить» (как известно, еноты разделяются на ракоедов и полоскунов).

Затем я уехал в довольно долгий отпуск – помимо положенных за службу в Африке двух месяцев, еще добавилось время, отведенное на участие в совместном совещании послов и секретарей парторганизаций. В нынешние времена за отсутствием последних такие совещания раз в два года проходят только на уровне послов. Мне в этом качестве не раз приходилось на них присутствовать. Да и после выхода в отставку меня на них регулярно приглашают – по сложившейся традиции в связи с имеющимся у меня почетным званием «Заслуженный работник дипломатической службы Российской Федерации».

После этого краткого отступления вернусь к возвращению из отпуска в Дакар. В аэропорту меня встречали Ровновы, которые категорически заявили, что мы сейчас отправляемся в их квартиру – обед уже приготовлен. Снятое Александром Ивановичем помещение в современном доме на шестнадцатом этаже разделялось официально как бы на две части: служебный офис представительства газеты «Известия» и собственная квартира его корреспондента. На самом-то деле они представляли собой единое целое: большущие совмещенные гостиную и столовую, несколько комнат (одна из которых, числившаяся якобы кабинетом, была мне отведена под спальню), просторная кухня. Были две отдельные ванные, два туалета, плюс дополнительное помещение для нужд приходящий прислуги.

Всё было прекрасно меблировано – только стены голые. Но этот недостаток декора постепенно был исправлен. Саша Ровнов был (и остается) прекрасным художником, на мой взгляд – настоящим профессионалом. Пишет и большие полотна, и изящные миниатюры. Вот и в Дакаре он сразу принялся за художественное оформление квартиры. Стоило, правда, это удовольствие весьма недешево: краски, кисти и особенно рамы с холстами. И тут помогло непредвиденное обстоятельство.

В июне 1977 года был снят со своего поста председатель президиума Верховного Совета СССР Николай Викторович Подгорный. А в посольстве висел его большой портрет масляными красками на холсте в приличной раме, который был благополучно отправлен в подвал. Узнав об этом, Саша спросил, можно ли его забрать. В итоге вместо Николая Викторовича появился «синий человек» (слегка в духе раннего Пикассо) – яркая, экспрессивная картина. В общем-то, Саша писал и более простые вещи. Как-то отметили в посольстве очередной Новый год, вернулись на квартиру, еще немного посидели и разошлись спать. Утром просыпаюсь, а на стене на большом листе ватмана висит нарисованная за ночь нашим художником роскошная, вся в игрушках елочка. Сели мы под нее, достали припасеннные шампанское и большую банку черной икры (мне из Москвы прислал Саша Трофимов) и славненько позавтракали.

Как уже упоминалось, после получения жилплощади к ребятам завезли их шестилетнего сына Петю (младшая дочка Аня осталась в Москве). Подошел сентябрь, и перед нашим дружным коллективом встал вопрос: а не отдать ли малыша в школу? При посольстве таковая имелась – начальная, то есть первые четыре класса. Был даже маленький полуофициальный пятый класс и совсем крошечный шестой, в котором учились всего два ученика: Козлов и Баранов. Бывают же курьезы. Петю на учебу мы все же решили отправить. Одним из дополнительных, пусть и незначительных, резонов для такого решения стало мое предложение, что к восьми утра – времени начала занятий и работы в посольстве – в школу буду его отвозить я. Когда Ровновым через полгода пришлось вернуться в Москву (Саша так и не получил свою журналистскую аккредитацию), Петя, осматривая новую квартиру, сразу же задал вопрос: «А где будет жить дядя Юра?»

Перейдем к отдельной теме – преферанс. В те годы это была весьма популярная игра, в том числе и в среде представителей интеллигенции. Мы играли в нее в разных вариантах – от самого обычного до «ленинградки» (кажется, это так называлось, а может, я и ошибаюсь). Весьма азартная разновидность с так называемыми «темными», когда заказываешь ту или иную игру вслепую, не заглядывая в карты. Но вот сражаться в нее просто за победу или, скажем, на спички было невозможно. Нужен был материальный лимит во избежание безрассудных заявок. То есть, надо было играть на деньги. А мы – закадычные друзья, да и «едальная» казна у нас скоро стала общей. Как тут быть?

Выход был найден следующий. Бралась пустая банка из-под растворимого кофе. В крышке делался прорез, достаточный для того, чтобы в него входила не только мелочь, но и бумажные купюры. Сама тара красочно оформлялась Сашей и опечатывалась сургучом и имеющейся у меня партийной печатью.

В будние вечера играли мы в основном втроем, причем чаще всего выигрывала Ирина. Мы с Александром Ивановичем справедливо возмущались: ну почему ей постоянно такая карта прет? Но, что поделаешь, факт есть факт. В выходные дни к нам присоединялись и другие игроки. Чаще всего Витя Кураков и еще один наш добрый приятель Виталий Баранов – руководитель представительства ГКЭС (Госкомитет по внешнеэкономическим связям), тоже официально числившийся советником посольства по экономическим вопросам. Бывало, к нам присоединялся и кто-нибудь еще. Играли по нашим правилам: выиграл – ну и радуйся, проиграл – клади положенные средства в прорезь кофейной банки.

Постепенно банка наполнялась, и наступал момент, когда в присутствии всех участников торжественно вскрывалась. Подсчитывались совместно выигранные (а точнее – проигранные) денежки, после чего меня отправляли в дипшоп. Средства, конечно, были не слишком большие, но на приобретение некоторого количества деликатесов (семги, французских сыров, паштетов) и соответствующих напитков все же хватало. Затем все это вмиг уничтожалось, и с подкрепленными силами мы садились за наполнение новой банки.

Впрочем, играли мы в преферанс не только с «местными», но иногда и с визитерами из Москвы. Случалось, что среди них встречались и весьма известные люди. Например, знаменитый скрипач Виктор Третьяков. Тогда он еще не был Народным артистом СССР, но уже имел заслуженный успех на международной арене, много гастролировал, и однажды его занесло в Сенегал. Прилетел он вместе с женой, и оба они оказались завзятыми преферансистами. Играли мы с ними не на западноафриканские франки, а на рубли, договорившись, что рассчитаемся по итогам расписанной пульки в Москве. Третьяковы проиграли, но в особой обиде на нас не остались. Более того, когда я вернулся в первопрестольную, то был приглашен к ним в гости, а жили они в доме напротив нашей мидовской высотки.

Запомнилась еще одна колоритная личность – Мирэль Шагинян, дочка писательницы Мариэтты Шагинян. Сама же она была довольно известной художницей. С ней мы ездили и в Гамбию, где помимо игры в преферанс, а она была весьма искушенным игроком, произошел один забавный инцидент, который любит вспоминать Григорий Карасин. Собственно, с его слов я о нем и знаю, так как сам при этом не присутствовал. Поехали они вчетвером: Гриша с Олей, Мирэль Яковлевна и приехавший в посольство на стажировку молодой человек по фамилии Хрусталев, на прогулку по прекрасным гамбийским пляжам. Бредут себе неторопливо по песочку, и вдруг перед ними возникает группа молодых не то немцев, не то шведов. Особого значения это не имеет, а суть в том, что они оказались нудистами и соответственно гуляли в чем мать родила. Застенчивый стажер Хрусталев с криками: «Тут же женщины, отойдите, пожалуйста!», пытался, раскинув руки в стороны, изобразить эдакую живую ширму. И сразу же получил грозный окрик Мирэль Яковлевны: «Да отойдите вы в сторону, не мешайте смотреть – какие у них замечательные фигуры, их писать надо!»

И, наконец, последний сюжет на преферансную тему. Во все посольства на регулярной основе приезжают специалисты из Валютно-финансового управления для скрупулезной проверки на месте правильности ведения материально-финансовой деятельности. Приехал такой ревизор и в Дакар. Дело это обычное и особых треволнений не вызывало. Правда, на этот раз прибыл визитер довольно высокого уровня, уже в годах и поначалу несколько суховатый в общении. И вот вызывает нас с Григорием посол и говорит: «Вы у меня два боевых штыка, поручаю вам ответственную миссию. На уик-энд забирайте московского гостя с собой в Гамбию, хорошо развлеките его там, чтобы в Дакар вы вернулись добрыми приятелями».

Задание понятное, и на следующее утро втроем выехали. День пролетел незаметно, сходили в хороший рыбный ресторан, осмотрели все то немногое, что там представляло интерес, и вечером вернулись в нашу квартиру. И вот тут возник вопрос: а чем бы еще заняться до сна? С некоторой опаской я спросил, не играет ли уважаемый Альфред Петрович в преферанс. «Преферанс, – сказал тот, – это, кажется, такая карточная игра? Как-то доводилось в молодые годы несколько раз играть. Но сейчас я и правила-то подзабыл, наверное. Ну давайте, напомните мне, как там с чего ходят и прочее». Мы с Гришей, конечно, чувствовали себя слегка смущенными, неловко как-то получилось: и отказываться поздно, и обыгрывать неумелого гостя тоже не слишком удобно. Но что делать? Разложили картишки и начали игру. Поначалу не сразу поняли, что к чему, но потом все-таки сообразили, что попался нам преферансный «гроссмейстер». Обыграл он нас вчистую, что не помешало вместе посмеяться над нашей наивностью, а главное – вернуться в Дакар действительно добрыми приятелями.

Гамбийско-сенегальская глава подходит к концу. В заключение скажу лишь несколько слов о последних месяцах пребывания в Дакаре. После отъезда Ровновых арендуемую ими квартиру решено было оставить за посольством. И я некоторое время пожил в ней в одиночестве, за исключением короткого периода, когда погостить ко мне приехала дочка Юля. Посол на пару недель улетел в отпуск в Москву, я на это время остался временным поверенным в делах СССР. На несколько официальных мероприятий довелось проехаться на заднем правом сиденье автомашины – так положено, когда на той же стороне капота развивался красный флажок. Ожидать следующей подобной оказии пришлось десять лет, и случилось это уже в Коломбо. В последующем ездил уже под триколором. Но первая поездка запомнилась навсегда.

Возвращался я на родину из Сенегала с определенными трудностями – сначала не было замен на моих двух советни-ческих должностях. А когда они наконец были оформлены, возникла новая преграда – в групкоме (отдел ЦК КПСС) посчитали, что меня пока некем заменить на посту секретаря объединенного парткомитета. Только благодаря помощи Тер-Газарянца и подключившегося к решению этой проблемы Шведова удалось, наконец, добраться до Москвы.

Четыре года с Фирюбиным

Извините, но начну с Википедии. Что делать? Времена нынче такие. Куда уж без нее? Читаем: Н.П. Фирюбин – советский государственный и партийный деятель. Трудовую деятельность начал в шестнадцать лет строительным рабочим, после окончания Московского авиационного института работал на авиазаводе. С 1938 года – на руководящей партийной и советской работе. В 1940-49 годах секретарь Московского горкома ВКП(б). В годы Великой Отечественной войны – уполномоченный Госкомитета Обороны, член Военного совета Гвардейских минометных частей Красной Армии. Принимал участие в создании наших легендарных «Катюш».

С 1953 года до последних дней жизни был на дипломатической работе: посол СССР в Чехословакии и Югославии. С 1957 по 1983 год – заместитель министра иностранных дел СССР. Генеральный секретарь политического консультативного комитета государств-участников Варшавского договора.

Был трижды женат. Вторая жена Екатерина Фурцева. После ее смерти ушел к Клеопатре Гоголевой, вдове А.В. Гоголева, секретаря Московского обкома КПСС – знакомые называли ее Клера. Это дословно, и все правильно. Не упомянуто лишь, что стажировался или, правильнее сказать, работал Николай Павлович до войны на заводах «Рено» во Франции, а после помогал создавать промышленные предприятия в Узбекистане.

Меня с Николаем Павловичем познакомил Земсков во время их пребывания в Париже на уже описанной конференции по Вьетнаму. С ним я так же, как и с Земсковым, отправился в «Галери Лафайет» за покупками. Ходим, смотрим. Фирюбин никак ни на чем остановиться не может, только упомянул, что хотел бы что-то приобрести для супруги. Я предложил купить для Екатерины Алексеевны платье. Выяснилось, что и он не знает ее размеров. Вот тут я и ляпнул: «Да это не проблема – мне они хорошо известны, как и ее предпочтения к разным моделям». Фирюбин несколько опешил: ничего себе, он размера собственной жены не знает, а мне они откуда-то известны? Пришлось смущенно объяснять, что в качестве шефа протокола и переводчика мне доводилось несколько раз во время заездов министра культуры сопровождать ее, в том числе и при закупках туалетов. Будущий шеф, слегка поморщившись, объяснения принял, но платья покупать так и не стал, ограничившись какими-то мелкими приобретениями. Но в итоге мы расстались весьма дружелюбно.

Почему я об том вспомнил? Есть и сему объяснение. В 1978 году я вернулся в Москву из очередной загранкомандировки в Сенегал. Сразу же после приезда меня изловил мой добрый приятель Толя Дрюков. Несколько последних лет он работал помощником у Фирюбина (сам он менял Олега Босторина, которого позднее уже я сменил на посту начальника управления стран Южной Азии МИД СССР) и сказал, что шеф отпускает его на повышение – заместителем заведующего отдела Юго-Восточной Азии Игоря Рогачева, но требует найти ему подходящую замену. Толя рекомендовал ему меня. И уже на следующий день я был принят Фирюбиным. «Так это вы тот самый Котов? – встретил он меня. – Ну, конечно, я же вас знаю и помню. Ну что, будете работать у меня?» Сочту за честь, скромно ответил я. И через несколько дней вступил на новое поприще. А оно оказалось весьма обширным.

Николай Павлович курировал в МИД'е значительный круг проблем. Отношения со странами почти всей Азии (заведующие отделами А.И. Вальков, И.А. Рогачев, Н.Н. Соловьев), отдел международных экономических отношений (заведующий Е.Н. Макеев), весь пласт финансово-хозяйственной деятельности: валютно-финансовое управление, управление капстроительства, управление делами, УПДК. Плюс ко всему он еще был генеральным секретарем Политического Консультативного Комитета стран Варшавского Договора (ох, уж и досталось мне с этим последним, правда, хоть медаль «За укрепление боевого содружества» получил). Так что поначалу приходилось весьма нелегко. Но потом мало-помалу втянулся. Помимо этого на меня через какое-то время повесили функции замсекретаря партийной организации секретариатов по оргвопросам (самой крупной в МИД), где состояли на партучете Громыко, его замы, послы по особым поручениям и т. д. Правда, на партсобраниях мы их как-то особо не видели.

А началась моя деятельность на новом посту с довольно прозаического поручения. Шеф улетал в очередную командировку и, поскольку у меня даже еще не было соответствующего диппаспорта, с собой взял Толю Дрюкова. Меня же он попросил за время своего отсутствия постараться разыскать материалы, касающиеся нашего представительского особняка на улице Алексея Толстого. Несколько дней я провел в телефонных разговорах и в результате в каких-то архитектурных архивах раздобыл подлинные чертежи Шехтеля, которые очень помогли при реставрации.

Правда, потом уже во все командировки Николая Павловича я летал вместе с ним. В силу широкой сферы его обязанностей они были весьма частыми (у меня, как и у шефа, даже было два диппаспорта) и проходили по различным направлениям. Прежде всего, конечно, поездки в азиатские страны, частенько также в связи с решением крупных хозяйственных вопросов. По линии ОМЭО в основном ездили в Женеву на различные внешнеэкономические форумы. Две недели провели в Варшаве, готовя вместе с хозяевами юбилейное заседание ПКК. Бывали и отдельные неожиданные поездки, например, в Луанду в составе правительственной делегации во главе с Председателем Совмина РСФСР Соло-менцевым на похороны ангольского президента Агостиньо Нето. Там я встречал свой очередной день рождения под аккомпанемент траурных церемоний.

Как правило, шефа в командировки кроме помощника сопровождал заведующий соответствующим отделом. Чаще всего это был Игорь Алексеевич Рогачев. Игорь Алексеевич – знаковая фигура в советской и российской дипломатии на азиатском направлении. В 1986-92 годах был заместителем министра иностранных дел СССР, затем тринадцать лет российским послом в КНР (начинал он там переводчиком, а в целом являлся самым крупным специалистом у нас по этой стране, доктором исторических наук по китайской тематике). По возвращении в 2005 году был избран в Совет Федерации, где и работал сенатором до своей кончины в 2012 году.

Для меня лично он был наставником в дипломатической деятельности на протяжении многих лет. В Москве я учился его умению составлять записки в ЦК КПСС и прочие важные документы. В многочисленных командировках мне довелось совместно написать с ним десятки шифртелеграмм. Конечно, он был ведущим, а я только ведомым, но для меня это была бесценная практика.

У меня сохранились дневниковые записи об одной такой поездке. Писал я их шутя, не особенно, а точнее, совсем не вдаваясь в саму политическую суть событий. Но полистал их – забавно. И кое-что изложу сейчас. Поездка была весьма долгая: сначала в Лаос на крупную международную конференцию по проблемам Индокитая, затем визиты в Кампучию и Вьетнам. Начал я свои «непутевые» заметки еще в самолете. Вот кусочки из этих «записок на манжетах».

…Летим. Уже на этапе Ташкент – Карачи. Как сообщили, высота – одиннадцать тысяч метров. Все спят, а я нет. Пью джин с тоником, со льдом и лимоном и приступил к писанине. Улетели мы где-то около семи часов вечера. В самолете нас сразу покормили и напоили. Потом прибыли в Ташкент. Мне там понравилось. Погода дивная – около пятнадцати градусов, сухо. Встретили нас душевно: зампредсовмина, мининдел, другие достойные люди (Николая Павловича в Узбекистане хорошо помнили). Стол был уже накрыт, и я горько посетовал, что в самолете был голодный и все, что давали, съел. А не надо было, потому что в Ташкенте все было лучше, вкуснее и красивее, и подавались всякие местные блюда (очень много и все разные) и прекрасные фрукты. На сем заканчиваю. Джин допит. Карачи уже не за горами. После него напишу снова…

Следующая запись уже имеет точную дату: 21.12.81 года. Пномпень (по-нашему в те времена мы его звали Пень-пнём), 14:10 (местное время), двадцать восемь градусов.

…Так вот, продолжаю. После первой посадки в Ташкенте была вторая в Карачи, третья в Бомбее, четвертая в Рангуне. Везде нас довольно радушно принимали, наливали хотя бы по рюмочке, а в промежутках поили и кормили в самолете. Спал я, а точнее был в тупой полудреме, всего лишь тридцать-сорок минут. Во Вьентьяне вылезли полуживые. Разместились, как я и предполагал, мы вдвоем с Рогачевым на вилле отпускника (нашего коллеги и приятеля советника-посланника Рашида Хамидулина)[1]. Кое-как пришел в себя, полчаса отмокая под попеременно горячим и холодным душем, побрился, выпил кофейку – и пошли в бой.

Сначала собрались на часок в полном составе все делегации и решили, что поручат группе экспертов окончательно согласовать итоговый документ. После чего отправились на шикарный прием с многочисленными местными, весьма экзотическими блюдами. Затем началась работа экспертов, в кои попал и я. Согласовывали до 24:00. Напоминало все это турецкий базар Сук в Стамбуле (правда, там было интересней): шум, гул, взаимная торговля, легкие толчки друг друга в грудь с криком «А ты кто такой?» и т. п. Я, разумеется, слегка утрирую. Все проходило в целом, как пишут в коммюнике, в сердечной и дружественной атмосфере, но спорили, причем все сразу, почти по каждой фразе. Каждый хотел что-нибудь улучшить. Поэтому считаю нашей победой, что в итоге документ ухудшился лишь не в значительной степени. Закончив окончательное согласование (и действительно, затем попытки еще что-то изменить предпринимались всего лишь двенадцать-четырнадцать раз, не больше), пошли отписываться в посольство, где просидели до 03:30. После этого у нас появилась роскошная возможность поспать аж до 06:30, так как в 08:00 началась официальная работа конференции. Правда, наглотавшись черного кофе, я не смог ее использовать, но все же около часа подремал в состоянии отупения и кошмаров.

В первой половине следующего дня на самой конференции я не был, так как с 08:00 утра до 14:55 сидел и пытался править, а точнее заново переписывать перевод речи шефа на французский язык (как выяснилось уже на месте, он на конференции оказался рабочим), который за ту же ночь кое-как был сделан в посольстве. К указанным 14:55 я исправил около половины текста и пришел к разумному выводу, что закончить его весь я не сумею, поскольку Фирюбин должен был выступать первым в 15:00. После короткого, энергичного и несколько панически проходившего совещания было найдено единственное разумное (по всеобщему мнению нашей делегации, за исключением одного воздержавшегося) решение для спасения положения дел – отправить воздержавшегося при голосовании в будку синхронного перевода, высказав при этом лестное для него мнение, что только он один способен на такой подвиг. Робкие возражения пострадавшего, что, мол, он и готов бы был, но вот фактор тридцати-сорока минут сна за двое суток, видимо, не будет способствовать блестящему выполнению этой миссии, были отведены как несостоятельные. Так я очутился в кабине.

Первые полчаса шеф говорил от себя, стараясь блеснуть риторическими способностями и заткнуть Цицерона в разные непотребные места. Затем решил более-менее следовать заранее подготовленному тексту, не делая отступлений более чем на десять-пятнадцать минут. В этот момент я обнаружил, что пять страниц текста из тех, что я проработал, отсутствуют. Ограничившись коротким словом merde (его значение можно найти в словаре), я ринулся в воды французской лексики и грамматики. Регламент выступлений для всех был двадцать-тридцать минут. Предполагалось, что Фирюбин будет выступать сорок-пятьдесят минут. Он умудрился проговорить около двух часов. Когда под бурные аплодисменты не заснувшей части аудитории (а я внес в это свой вклад, ибо, как утверждали завистники, мой «левитановский» голос был слышен во всем зале и без наушников, прямо из кабины) вынесли мои бренные останки, они, эти самые останки, справедливо решили, что могут заслуженно спать до отлета в Ханой. Однако, вернувшись после ужина у посла, где по его указанию «герою дня» виски налили в тонкостенный стакан до краев, «дабы поднять в нем необходимую бодрость духа», мы с Игорем Рогачевым умудрились проболтать за густо красным арбузом и бутылкой сухонького (которое я принимал исключительно для сонливости) еще до двух ночи. Но на следующее утро после аж пяти часов сна дело обошлось уже без альбуцита, который мне закапывали накануне, чтобы я, хотя бы прищурившись, мог смотреть на белый свет.

Далее все разворачивалось по обычному сценарию: писанина, еще один заключительный прием, перелет в Ханой, встреча, обед, утрясание программы (это все было уже вчера, то есть утро в Лаосе, а день и ночь в Ханое). Вчера же после официального ужина от имени министра иностранных дел выбрались в баню, где я совершил свой второй подвиг (все время хвастаюсь, но ведь хочется) – стоически, не пикнув, перенес экзекуцию двух асов, работавших двумя вениками каждый. А потом было много пива с копченым омулем, которым посольство, как и большинством других продуктов, снабжалось через соответствующие структуры Минобороны. Это было хорошо.

Затем, поспав очередные четыре-пять часов, мы утром на военном самолете прилетели в Кампучию, где и находимся. Опять же после официального обеда и посещения посольства сейчас первый раз сели за стол переговоров. Кстати, очень красиво уставленный цветами, разнообразными фруктами (я, в частности, периодически кидаю в себя по дольке плода хлебного дерева – именно в сию минуту его и жую) и разными напитками.

Первую часть заседания говорил шеф, и я использовал эту возможность, чтобы продолжить свой «мемуар». Потом два часа говорил главный хозяин, и я исписал полблокнота. Сейчас снова с заключительным словом выступает шеф. Видимо, он заканчивает, так что придется закончить и мне. После этого идем на официальный ужин, затем в посольство поработать. Вернемся с Игорем Рогачевым в нашу весьма внушительную резиденцию (на двоих у нас целый дворец, так как Николай Павлович, как всегда, остановился в посольстве), видимо, после полуночи, немного поспим, а завтра утром продолжим беседы и в 12:00 на том же самолете возвращаемся в Ханой…

Здесь я от своего дневника слегка отвлекусь и теперь уже по памяти упомяну об одном загадочном происшествии, случившемся в этом самом когда-то шикарном дворце (это когда он был королевским), а на тот период весьма мрачном и пустынном. К тому же выяснилось, что и с водоснабжением в нем дела обстояли весьма плохо. Холодная вода еще текла тоненькой струйкой, а вот горячей совсем не было. Поэтому перед тем как отправиться на покой, я спросил у сонного администратора, который вроде бы говорил по-французски, нельзя ли будет утром часиков около восьми доставить нам в комнаты немного горячей воды для бритья. Тот пообещал, что все будет сделано.

Лег я в кровать на мокроватые простыни и моментально заснул. А через какое-то время был разбужен настойчивым стуком. Зажег свет – было где-то в районе трех утра (или ночи?). Что-то накинул на себя, подошел к двери и спросил: кто там? «Это моя вам воду принесла», – ответил на ломаном французском женский голосок. Открыл дверь – стоит симпатичная, слегка смущенная девчушка с кувшином в руках. «Да ты что, сдурела, милочка? – довольно невежливо сказал я. – У тебя что, часов нет? Приходи к указанному времени». И на том выпроводил посетительницу и отправился обратно спать. Только лег, снова стук в дверь. На этот раз явился Рогачев. «Слушай, к тебе девица с водой приходила? Такая миленькая, в красненьком платьице?» – «Заходила, – говорю, – только моя была в синеньком». – «Ну и что? – вопросил Игорь Алексеевич. – Как ты полагаешь, что это значит? Глупая ошибка? Или «гостеприимство» местных хозяев, или просто провокация?» Ответа на эти вопросы мы не нашли и отправились досыпать. А горячую воду утром мне молча принесла другая, уже немолодая женщина.

И вот мы летим из Ханоя. Какое это счастье – очутиться в салоне (где к тому же никого, кроме нас, нет) самолета, зная, что все уже позади и остался лишь последний участок пути. Красотища за иллюминатором – необыкновенная. Сначала летели низко – набирали высоту, и была зелень, красные черепичные крыши домов – таких красивых с высоты и, увы, невзрачных на самом деле. Потом пошли густые белые кучи облаков, я их видел десятки и десятки раз и все-таки каждый раз поражаюсь – до чего же красиво и неправдоподобно. Северный полюс, снежные торосы, а на них розовый свет заходящего солнца. В отдельных прогалинах – красно-коричневые горы, с отдельными зелеными оазисами деревенек и белыми ниточками дорог.

В самолете – дивно. Сидим все по отдельности, в отдалении друг от друга, и никто никому не мешает. Вернусь по этому поводу к своим «вуайяжам» (говоря по-французски).

…В Ханой мы вернулись, как и было запланировано, на том же военном самолете. Кстати говоря, он был весьма неплох, хотя и не очень велик, но даже с кроватью, на которой поспал шеф, и весьма миленьким салончиком на шесть человек. Это я к тому, чтобы снять излишний оттенок героизма – вот, мол, какие мы – на военных самолетах летаем, и вообще черт знает чего.

Вернувшись в Ханой, сели в посольстве писать за Пномпень. На следующие утро, возложив венок к мавзолею Хошимина, приступили к переговорам. На них первыми говорили до обеда хозяева, а посему на вторую часть, равно как и на очередной официальный ужин, я уже не пошел, сидел в кабинете посла и диктовал. Сначала сделал большой материал, потом из него проект депеши для Москвы, затем пришли с ужина начальники и продолжили коллективную работу. Я, правда, особо не встревал и, честно скажу, за каждую строчку не дрался, что правили, я со всем соглашался, ибо вообще по характеру человек мирный, а уж тут и устал как собака. Сидели в общей сложности до 00.20.

В перерыве прочитал послу[2] лекцию о французских коньяках и шотландских виски. Перед отлетом это была единственная тема для разговоров. Шеф и прочие утверждали, что я нанес неизлечимую травму нашему хозяину, весьма к тому же гостеприимному, поскольку теперь ему придется ликвидировать весь резерв представительских напитков (после моей лекции он осознал, что до сих пор закупал все не то, что нужно) и начинать новую протокольную жизнь…

На этой мажорной ноте повествование об одной из азиатских поездок завершается. Перехожу к другой.

Но сначала речь кратко пойдет о Николае Николаевиче Соловьеве. Он, по моему мнению, был любимцем всего МИД'а – от Фирюбина, который в нем души не чаял, до официанток и уборщиц, не говоря уже о его непосредственных подчиненных. Николай Николаевич являлся крупнейшим японистом (сейчас, после его кончины, таковым стал наш общий друг Александр Николаевич Панов). Возглавлял 2-й дальневосточный отдел, был советским послом в Токио, а затем в Китае. В российском МИД'е мы с ним, будучи директорами департаментов, делили пополам Азию, сидели рядышком на заседаниях коллегии. Николай Николаевич был не только профессионалом высшего качества, но и необычайно обаятельным человеком с неиссякаемым чувством юмора. Он являлся поставщиком всех новых анекдотов в те времена, когда еще не было Интернета, да и в газетах, как теперь, их не печатали.

Ушел он из жизни, которую так любил, очень рано – в шестьдесят шесть лет. На своем последнем посольском посту в Индонезии. Помню, как я его отговаривал от этого решения: Коля, зачем тебе это надо, поезжай в какую-нибудь европейскую страну, где хороший климат и нормальные бытовые условия. Но он был непреклонен: я – азиат, а Индонезия крупная страна, занимающая важную позицию в этом регионе.

Ну а по жизни Коля был одним из моих самых близких друзей по совместной работе в нашей «лавочке». Общались мы с ним практически ежедневно и в период, когда он приходил в секретариат Фирюбина, и впоследствии в российские времена, когда мы ходили вместе обедать в начальственный буфет или наскоро перекусывали либо в моем, либо в его кабинете. Дружили, как говорится, семьями – мы с моей Люсей частенько бывали у них в гостях (его Люся, как я всегда признавал, готовила многие блюда лучше, чем я, но я-то другие тоже неплохо), а они у нас.

Но вот в командировку вместе с ним мне довелось съездить лишь один раз – в его любимую Японию. Это была весьма долгая и для меня крайне интересная поездка. Она как бы делилась на две части и на две «ипостаси» Фирюбина: сначала политическую, а затем хозяйственную. Несколько дней провели в Токио, где проходили весьма сложные переговоры с японцами по всему комплексу двусторонних отношений. Затем отправились в Осаку, где Николай Павлович «принимал на баланс» новое здание генерального консульства. Возвращались оттуда на скоростном поезде (тогда это была новинка) с остановкой на осмотр древней японской столицы Киото. На самолете слетали ознакомиться с деятельностью другого нашего генконсульства в Саппоро. В общем, впечатлений у меня от впервые увиденного – начиная с традиционной чайной церемонии до общения в одном из ресторанов с гейшами – была масса. Гейши, кстати, были очень милые. Одеты в национальные одежды, изящно «наштукатуренные», крайне внимательные к гостям: развлекали разговорами, подливали сакэ, раскуривали и передавали нам сигареты. И никаких даже намеков на что-то фривольное не было.

Напоследок вернусь к еще одной поездке с четой Соловьевых, на этот раз не такой дальней – на отдых в санаторий Барвиха. И сделаю это с тем, чтобы рассказать об очередном курьезном случае или совершенно неожиданном совпадении. Связано оно с упоминавшейся на первой странице этой главы Клерой Леонидовной – женой, а на описываемый момент вдовой Фирюбина. Когда я вернулся из своей второй краткой командировки из Франции (а Николай Павлович скончался в этот период), мы с ней отправились на его могилу на Новодевичьем кладбище. Я купил букетик цветов, а Клера два, пояснив, что там же похоронен и ее первый муж Гоголев. Прошло немного времени, и она активно принялась за поиски третьего супруга. И как стало известно из достоверных источников, вроде бы довольно успешно – нашла себе в женихи еще одного видного вдовца – бывшего председателя Госплана Байбакова. Дело вроде бы шло к очередному законному браку, но в последний момент что-то сорвалось.

И вот в Барвихе лежим мы с Николай Николаевичем в павильончике около озера и болтаем на разные темы. И вдруг речь заходит, не знаю уж с чего, именно об этом. «Так что, – спрашивает у меня Коля, – это правда, что Байбаков «сорвался с крючка» у Клёпы (так мы ее называли между собой)?» Не успел я ответить, как к нам подбежала взволнованная Люся Соловьева. «Ребята, ребята, – закричала она, – вы знаете кого я сейчас видела? Клеру Леонидовну!» – «А ты не ошибаешься?» – засомневались мы. «Да точно – она». – «Одна или с кем-нибудь?» – «Ну я ее видела одну, а там кто знает».

Подошло время ужина, и мы вчетвером отправились в ресторан. А через несколько минут в него заходит вдова Фирюбина! Увидев нас, радостно бросается к нашему столику: «Николай Николаевич, Юрий Михайлович, как я рада вас видеть! Вот, познакомьтесь с моим мужем Леонидом Васильевичем». Как выяснилось чуть позднее, им оказался бывший зампред Совмина СССР Л.В. Смирнов. Посмотрел сейчас в Википедии – он скончался в 2001 году, похоронен на Новодевичьем кладбище. Так что Клере Леонидовне (если она еще сама жива), видимо, на могилы приходится покупать три букета.

Теперь, завершив азиатскую тему, воспользуюсь своими записками, чтобы рассказать об одной поездке в Женеву в марте 1981 года на конференцию по экономическому сотрудничеству в Европе. Вот «обрывочки» из них.

…Живу, где и раньше, – в гостинице представительства. Скромненько, неприхотливо, да мы и сами такие. Ванна есть, кухонька с холодильником, а кроватей аж целых три. Чего нам еще надо. Вот стулья бы забрать у соседей (отдал им на время), а то так и пишу, сидя на журнальном столике. Конференция у нас открывается завтра утром, и надеюсь, что условия там для писания дневника будут даже лучше – в смысле стульев. А вообще-то мне тут уже надоело. И я бы с большим удовольствием завтра же отправился обратно в Москву. Но, увы, суточные уже получены (и частично прогуляны), а посему придется отрабатывать… Что сказать о Женеве? Тут живут швейцарцы, которые делают сыр и часы, а также держат деньги, свои и чужие, в больших и красивых банках. Поэтому погода у них переменчивая. Полтора дня шел дождь, а сейчас ничего, не льет. И даже случилось, что солнышко вышло. Правда, мне теперь все равно холодно, потому что я стал мерзляком. Но когда солнце, в Женеве, но только на первый взгляд, разумеется, не так уж и плохо. У них тут зеленая трава, в которой даже кое-где растут такие маленькие-маленькие ромашечки. А еще здесь озеро. И по нему плавает много лебедей. Белых и даже черных. А в нашем представительстве – это там, где я живу, озера нет. Но зато есть маленький фонтанчик, и в нем плавают два красивых селезня и одна серенькая уточка. Она хоть и серенькая, но очень им обоим нравится. И поэтому они из-за нее дерутся. И один другому выдернул полкрыла. А когда не дерутся, то разгуливают вперевалочку друг за дружкой по всей территории представительства, не обращая ни малейшего внимания на весь шум и гвалт, который производят десятки, если не сотни, командированных, постоянно ошивающихся здесь. К славной когорте коих мы сейчас также и принадлежим.

Вообще-то о Женеве я хотел написать несколько позже, когда впечатлений будет побольше. Я, правда, достаточно изучил этот городишко во время предыдущих сюда визитов, хотя и не запомнил того, что мне рассказывали о той либо иной достопримечательности. Если откровенно, то их тут, по-моему, не так уж и много. А вообще-то приехали мы сюда рановато. Город только готовится к весне, хотя ее приближение уже и не за горами. А они, то есть эти самые горы, здесь вокруг. И даже в центре города есть указательные таблички с лаконичной надписью «Монблан». Но я на него не поеду. И так устал. Так вот, вернусь-ка я лучше к наступающей весне. Про травку и солнышко я уже чуть-чуть написал. Про зелененькие листочки на деревьях написать не могу. И не потому, что не хочу, а просто их еще нет. И платаны вдоль набережной стоят черные и страшные. Зато владельцы многочисленных яхт, яхточек и яхтищ уже активно начали подготовку к сезону: красят, смолят, ремонтируют и прочее.

Как оказалось, писать дневник на сессиях не так просто, как мне представлялось, и в первую очередь по чисто техническим причинам. Заседаем мы уже около часа. Отведен нам для этих целей далеко не центральный зал, то есть не тот, в котором мне доводилось скучать на заседаниях в прошлом. Помимо того, что здесь душно, тесно – единственный выход на противоположной стороне (то есть для того, чтобы потихоньку выйти, надо будет пробираться через колени почти всех членов делегаций и на глазах у президиума), так вот, помимо всего этого, столы имеются лишь у непосредственных членов делегаций, а все остальные советники и эксперты сидят сзади и, ежели желают что-либо написать – по работе, разумеется, то должны это делать на коленях. Как я сейчас. Свой здоровый кейс на заседание я не взял, а захватил мягкую папочку. Ходить с ней, безусловно, гораздо удобнее, а вот использовать ее в качестве столика – много трудней. По опыту прежних лет я-то думал, что буду сидеть где-нибудь на галерке огромного зала в грустном одиночестве за комфортабельным столом, ан нет. Сижу скрючившись, да еще вдобавок ко всему на меня нещадно светит солнце. Вообще-то на улице дует холодный сильный ветер с гор, и поэтому, несмотря на яркое солнышко, особенной жары не ощущается. А здесь в зале ветра почему-то нет, и посему сижу как на сковородке. И писать уже устал. А поэтому сделаю маленький перерыв, поскольку эти неполные полстранички пишу уже почти полчаса. Покурю, а там и первое утреннее заседание подойдет к концу. А полновесное пленарное начнется после обеда. Там и продолжу…

Началось второе заседание. В перерыве занимались делами, и пообедать не удалось. Ну, это не страшно, так как вчера опять-таки поужинал весьма плотно. После перерыва народу в зале поубавилось. Многие разошлись работать по комиссиям. Но писать мне по-прежнему весьма неудобно. Сегодня, кстати, особо расписаться у меня и не получится. Я имею в виду на сессии. Всего двое выступающих, сейчас говорит венгр, и его можно не слушать. А вот следующий будет западник, и сразу же может начаться драчка. После заседаний сегодня вечером генсек Комиссии дает коктейль для членов всех делегаций. Придется снова пойти. Утешаю себя тем, что обычно такого рода «праздники» бывают довольно скудно обставлены. Так что надеюсь, что удастся обойтись малой кровью – одним, двумя стаканчиками виски с содовой и несколькими канапушками. А потом прийти к себе в нумер и очень рано лечь спать. Завтра выступает шеф, и надо будет быть готовым к любым поворотам событий. Доживем, увидим. На пока кончаю. Надо настраиваться на рабочую волну.

Ну, наконец-то пишу в полностью нормальных условиях у себя в номере, за столом и на стуле. Но зато устал так, что сил, видимо, не хватит и на то, чтобы дописать страничку. Хотя это-то я все-таки сделаю. День сегодня заканчивается так. Драка на заседании уже была. Но далеко не последняя и, скорее всего, не самая кровопролитная. Будут и еще, и посильнее. Потом вернулись в представительство, посовещались, опять поехали в тот же Дворец Наций, где проходят совещания, но теперь уже на коктейль. Воздал должное горячей ветчине, которую, аж дымящуюся, нарезали от целиковых окороков, а также всяким вкусненьким мелочам и, даже стыдно признаться, пирожным. Но что поделать – человек слаб, а женевские кондитеры – большие мастера своего дела. Я, правда, ел только один сорт, а точнее разные его варианты – корзиночки с фруктами. В корзиночки они, сволочи, сначала кладут взбитые сливки, а на них уже фрукты: клубнику, вишню, сливы, ананасы, груши и еще черт знает что. А потом это все заливается тонким слоем желе. Ну вот я и не устоял – перепробовал все виды. А сейчас иду ложиться. Полчасика почитаю и спать. Завтра трудный день, и очень бы хотелось быть в форме.

Вчера был такой день, что взяться за заметки не получилось. На утреннем заседании выступал шеф, в обеденный перерыв я работал над возможной репликой на инсинуации наших противников, после обеда развернулась такая баталия, что только пух летел. Дрались почище тех селезней, о которых я уже упоминал. Правда, сами они тоже еще продолжают – сегодня сменили поле боя и гоняли друг друга в фонтанчике, а вот у нас вроде стало потише. На теперешнем заседании половина, если не больше, мест делегаций пустует, а из присутствующих все больше наши представители и союзники. Те, другие, видимо, сдрейфили и решили вообще не ходить. Ну и правильно. К тому же и подметки целее будут.

Продолжаю о вчерашнем дне. После драки для охлаждения пыла был устроен общий коктейль. В целом, он как две капли воды походил на предыдущий, только с той разницей, что вместо исключительно вкусной ветчины давали тоже весьма приличные штучки – называются «киш лорен», представляющие собой тарталетки с начинкой из сыра и ветчины, которые тоже подают горячими[3]. Поскольку коктейль организовывал председатель сессии – венгр, то помимо обычных западных напитков были отличные венгерские вина, которые я с удовольствием попробовал. Ну, а далее я продемонстрировал подлинный пример того, как надо вести себя советскому дипломату в трудных условиях. Несмотря на мнение руководства, что отписаться можно будет завтра (то есть тот день, который стал сегодня), я настоял на том, чтобы мы – я сам и еще один коллега, закончили наше общение с дружественными нам венгерскими винами и пошли работать. Этим скучным занятием мы занимались до половины двенадцатого. Учитывая весь напряженный день в целом, до своей гостиницы добрался на четвереньках и рухнул спать.

С утра сегодня на заседание не ходил. В перерыве шеф давал свой первый и довольно большой официальный обед, и я предпочел лично понаблюдать за всей подготовкой к нему, вместо того чтобы сидеть в духоте в зале. Ланч прошел на высоком идейно-гастрономическом уровне. Себя я в последний момент вывел из числа участников, мотивируя это тем, что со мной будет нечетное число и рассадить гостей будет крайне трудно. А сам пошел и немедленно залег спать, хоть и получилось у меня это не очень, но минут двадцать все-таки вздремнул. И вот сейчас заседаем. Кто спит, кто читает газеты, а кто, очень даже может быть, пишет свои «дневники». В общем, каждый тихо и мирно, не привлекая к себе внимания, занимается своим делом. Докладчики, в основном из малых стран, ведут себя очень прилично – говорят не громко, чтобы не вспугнуть спящих, а главное, коротко. За то время, что я пишу, выступает уже третий человек. Остается еще трое, думаю, если не подведет представитель нашей Белоруссии, то минут через сорок, может, и закончим.

Погода стоит великолепная – солнышко, около пятнадцати градусов. В городе я за последние дни в силу служебной занятости не был, но сильно рассчитываю это сделать во время приближающегося week-end'a. На сегодня наша мини-орггруппа приглашена на ужин к шоферу посла (точнее «послицы»)[4]. Он тут давно и возил нас еще во время предыдущих заездов сюда. Завтра также пойду ужинать к одному своему знакомому еще по Парижу. Консервы так и лежат, видимо, надобности в них не возникнет. Сейчас начал говорить представитель Польши – его следует послушать. Поэтому буду кончать. Тем более что пишу, как и раньше, на коленях и меня, кажется, уже всего скрючило.

21-00

Пишу в своей комнате. Больше на заседании ничего сочинить не успел. Сразу по его окончании шеф забрал меня, не заезжая домой, выгуливать в парк Monrepos – Монрепо, что означает – «Мой отдых». В свое время в этом парке гулял Владимир Ильич с Надеждой Константиновной, а теперь вот Н.П. со мной. Дожили швейцарцы. Вообще-то ничего особенного он из себя не представляет, особенно в это время года, но все-таки весьма красивый и приятный. Он английского типа – то есть с большими полудикими (только на первый взгляд) газонами типа тех, о которых рассказывается в старом английском анекдоте. Это когда садовника спрашивают с восхищением и удивлением: «Как же это англичане добиваются таких чудных газонов?» А тот отвечает, что надо, мол, лишь регулярно поливать да аккуратненько подстригать – и так лет эдак триста-четыреста. Вот и здесь, видимо, так. На газонах – отдельные яркие заплатки из очень молодых и ярких анютиных глазок и каких-то других незнакомых цветочков.

После долгого утреннего совещания у шефа он всех направил заседать по разным комитетам и подкомитетам, а мне предложил с ним проехаться. Что мы и сделали. И поехали в Лозанну, а точнее в ее пригород, где расположены два-три больших supermarket'a. На предмет ознакомления с тем, как они тут загнивают. С этим делом – загниванием – у них все в порядке. Благополучно, значит, загнивают. Простому советскому человеку смотреть на все это безобразие крайне неприятно. После нескольких часов хождения по этим достопримечательностям буржуазного образа жизни вернулись в родную Женеву, значительно облегчив свои карманы. Приехали уже часа в три, шеф пошел обедать и, видимо, спать. А я, бедолага, померив свои новые вельветовые штаны, купленные исключительно по соображениям доступности их цены для бедного командированного, пошел в представительство. Наших никого нет – все на этих самых заседаниях. Я посмотрел кое-какие бумаги, а теперь дожидаюсь их возвращения, чтобы продолжить работу.

В воскресенье в девять утра выехали навестить наше посольство в Берне в следующем составе: шеф, генконсул, водитель и я. Туда есть два пути: по скоростной автостраде, без единого светофора и пересечения, и более дальний, старый – по узкой дороге вдоль берега Женевского озера. Первый, разумеется, быстрей, а второй – гораздо более приятный. Мы пошли на компромисс сами с собой – до Лозанны решили ехать старой дорогой, а далее по автостраде. Так и сделали. Мне довольно много приходилось путешествовать по подобным местностям и во Франции, и в ряде других стран, и даже здесь, в Швейцарии, уже проделывал этот маршрут. Но все равно приятно. Проезжаешь маленькие симпатичные городочки, иногда дорога выходит на берег озера, иногда едешь через относительно гористую местность. Кругом виноградники, а чуть дальше и настоящие горы, вершины которых, да и многие склоны, покрыты снегом. В машине (новенький «Мерседес», одной из последних моделей) негромко играет музыка: Иглесиас, Челентано и спокойные мелодии без слов. Правда, здорово мешали шеф и генконсул. Один рассказывал истории, которые я слышал десятки раз, а другой непрерывно восклицал: «Ах, что вы! Неужели? Да, да, конечно!» и так далее. Я, впрочем, старался их особо не слушать и смотрел в окно.

В Лозанне, непосредственно на берегу озера, сделали небольшую остановку. Чуть-чуть прошлись, а потом сели на солнышке в кафе «Англетер». Шеф выпил чаю, а мы с ген-консулом по бокалу бочкового пива. И уже собираясь уходить, я заметил на стене здания кафе (а оно расположено при гостинице) табличку, что здесь жил Байрон. И не только жил, но и написал своего «Шильонского узника». Сам Шильонский замок находится несколько дальше, за Монтрё, там мы были в свой первый заезд в Швейцарию. Рядом с этой гостиницей находится другая. Там не писали поэм, но зато убили Воровского. Мы ее тоже внимательно осмотрели. Снаружи. Мемориальных досок там нет. Но зато напротив садик с чудесными клумбами.

Дальше поехали по автостраде. Что уже гораздо менее интересно. Но зато, как ранее отмечалось, быстрее. С дороги свернули только один раз, чтобы заскочить в совершенно очаровательный средневековый городишко – Морат, расположенный также на берегу озера, но уже другого – относительно небольшого. Городок построен на его высоком берегу и весь обнесен старинной крепостной стеной со сторожевыми башнями. Мы вылезли из машины и прошлись по центральной улице, а точнее улочке. Улочка – прелесть. Трехэтажные здания с разноцветными ставнями, с обеих сторон крытая галерея, где вереницей идут маленькие ресторанчики – все сплошная старина, сувенирные лавочки, антикварные магазинчики. Вообще описывать все хочется только в уменьшительных формах – такое все это кукольное и симпатичное. Подобных городков я видел предостаточно. Но этот меня почему-то просто пленил. Вдруг возникла ассоциация с пьесой-сказкой Тамары Габбе «Город мастеров», которую я очень любил в детстве. Будь я режиссером и снимай еще один фильм по этому произведению, я бы выбрал только Морат. Я купил открытку с видом центральной улочки, но, судя по машинам, фото сделано лет двадцать тому назад и даже наполовину не отражает ее действительной прелести. Хотя зачастую бывает как раз наоборот – на открытках все красивее, чем на самом деле.

Потом двинулись без остановки до Берна. Из окошка посмотрели на замок, тоже сугубо средневековый и весьма солидных размеров, принадлежавший сэру Артуру Конан Дойлу, именно в нем написавшему свою баскервильскую собаку. И сейчас им владеют какие-то его отдаленные родственники. Проезжали римские развалины, которые понапиханы по всей Европе, да, кстати, и не только по ней. И, наконец, прибыли в Берн. Вот он мне не понравился совсем. Центральная часть – в немецком строгом и тяжелом стиле, районы малоинтересных новостроек, а также двухэтажных вилл малосимпатичной наружности. Хорош только старый город, который мне весьма сильно напомнил Таллинн. Есть в нем, правда, и еще одна местная и весьма симпатичная достопримечательность. На гербе города изображен медведь, являющийся его то ли талисманом, то ли хранителем. И по этому поводу в центре города есть эдакий мини-зоопарк, где в трех вольерах живут на редкость приятные и веселые мишки. И взрослые, и медвежата. С густым длинным мехом, шоколадного цвета, все какие-то чистенькие, кругленькие, одним словом – миляги. Сцены они вытворяют всяческие – почище дрессированных: и играют, и слегка дерутся, и милуются ко всеобщему удовольствию многочисленных зрителей. Почему-то не понравились они только одному здоровому эрдельтерьеру, который, поджав хвост, всем своим видом показывал, что ничего интересного в их забавах не видит, и ясно давал понять хозяевам, что зря они тратят время на столь никчемное зрелище, – лучше бы шли домой.

У нас в Берне, как и в Женеве, своего дома не было, и мы отправились в посольство. Там провели два с половиной часа за обеденным столом в обществе посла и его супруги, а также жареных перепелок. Последние мне понравились гораздо больше. Откушав, отправились обратно. Стоило, конечно, ехать в общей сложности четыреста километров ради такого случая. Впрочем, знакомство с мишками и перепелками несколько скрасило это скучное в целом пребывание в их столице.

Вот ведь какие дела пошли. Никак не мог найти возможности черкануть в своем дневничке. Собственно говоря, навалилось все еще позавчера вечером – трудились где-то до полуночи. Вчера весь день была нервотрепка, дела идут пока очень туго, а времени на их урегулирование остается весьма мало. Очень долго заседали у себя в представительстве, потом у нас же был большой ланч с западниками, с мелкими накладками, которые, тем не менее, основательно всех, в том числе меня, издергали. Правда, в конечном итоге все прошло нормально. Потом опять суета и беготня. Очень рассчитывал, что смогу вечерком спокойно посидеть у себя и рано лечь спать.

Ан нет, опять не получилось. Сюда, в Женеву, на один день приехали все чемпионы и призеры европейского и мирового чемпионата по фигурному катанию, включая три наши пары и Бобрина. Они каждый год разъезжают с показательными выступлениями по всей Европе, включая и нас. Для разрядки шефу предложили пойти посмотреть их выступление. Он согласился и, разумеется, потащил меня за собой.

В целом-то против самой идеи похода на это культурно-массовое мероприятие у меня возражений не было. Был фактор дикой усталости, к которому в их дворце спорта, а по-нашему – бетонном, грязном сарае, прибавился еще один. Здесь после весны с позавчера и вчера опять вернулась зима. Мокрый снег, ветер и большая общая климатическая противность (сегодня, кстати, опять весна). А я с собой взял только легкий плащик. Да еще по наивности рассчитывал, что у них во дворце спорта будет тепло и сухо, как у нас в Лужниках. Там же стоял такой холод-задрыга, что окоченел напрочь. Программа была довольно длинной, почти все исполняли два-три, а то и четыре номера, или как его назвать – танца, что ли? В общем, продолжалась вся эта петрушка с половины девятого почти до полуночи. Даже когда я вылез после десятиминутной поездки в машине с полностью включенной печкой, зубы лязгали еще полчаса, а внутренняя дрожь была аж утром. А сегодня в восемь часов был уже на службе.

Уже перевалило за десять часов вечера, а у нас еще не началось последнее пленарное заседание. Хотя появилась робкая надежда, что оно вот-вот начнется и даже, возможно, будет не очень длинным. Вот так, значит, обернулись дела. Под конец досталось солидно. Пока все-таки еще неизвестно, когда закончим здесь, а потом еще предстоит поработать в представительстве. Хорошо, если завершим к утру и удастся нормально упаковать свои собственные шмотки и многочисленные передачи. А завтра утром в 11.45 на самолет и в Москву. Хотя мне в это еще до конца и не верится…

Завершив изложение некоторых аспектов политической и внешнеэкономической деятельности своего шефа, перейду к его следующей ипостаси – «хозяйственной» деятельности. Вот несколько эпизодов из нее, которые мне лично запомнились больше всего. Я не случайно выбрал это определение. Как уже не раз отмечал – у каждого человека своя избирательная память. Так, мне рассказывали истории, в которых я вроде бы участвовал. Охотно верил, что так и было, но честно признавался – в упор не помню. И наоборот – я напоминаю своему собеседнику о том или ином факте, который для меня очевиден, а в ответ слышу – да разве такое было? После этого краткого вступления перехожу к первому сюжету.

Было завершено многолетнее строительство жилого комплекса нашего посольства в Вашингтоне. Помимо многоквартирных домов, он включал в себя школу, клуб, гаражи и прочие хозяйственные помещения. Для его официальной приемки была назначена госкомиссия во главе с Фирюбиным.

Полетели в Штаты, где сначала на пару дней остановились в Нью-Йорке (туда был прямой рейс из Москвы с технической посадкой в канадском Гандере). Жили в генконсульстве, ну а шеф (и, понятно, я при нем) были приглашены на беседу и ужин к нашему постпреду при ООН Олегу Александровичу Трояновскому. Я недавно рассказал об этом своему другу Саше Панову, он тогда как раз работал советником в постпредстве. Он удивился: «Вот как? А ты никогда раньше не упоминал о том, что бывал в Нью-Йорке». Ну да ладно, с этим все понятно – мы и знакомы в тот период еще не были.

А перед этим у меня состоялась беседа с еще одним своим дружком – Сашей Лосюковым. Вот того я хорошо знал по совместной работе в секретариатах: я – у Земского, а он – у первого замминистра Кузнецова. А в описываемый период он был помощником у нашего посла в США Анатолия Федоровича Добрынина. Вот я и позвонил ему, чтобы уточнить кое-какие детали нашего пребывания в Вашингтоне. Но и он об этом «историческом» событии ничего припомнить не смог. Так что придется опираться лишь на свою память. А запомнилось мне, в частности, следующее.

Прилетели мы из Нью-Йорка в Вашингтон так называемым «шаттлом»: становишься в очередь на самолет, как на автобус, один загружается, подается очередной, билеты оплачиваются непосредственно в салоне. Нас с Фирюбиным посадили в разные места, и к нему первому подошел «кондуктор». Мне пришлось через несколько рядов кричать, что с этим джентльменом мы вместе и за билеты заплачу я. Не знаю, существует подобная практика и сейчас, а тогда для меня она была в диковинку.

И вот добрались мы до американской столицы, расположенной на берегу Потомака. Разместили нас в шикарной гостинице, практически прилегающей к посольству. У Фирюбина – люкс, у меня огромный номер с шикарной обстановкой, телевизором, по многочисленным каналам которого показывали всякие интересные программы. У нас их тогда было всего ничего, а тут – только нажимай кнопку. И здесь – очередной экскурс.

У Фирюбина была редкая «болезнь» – назовем ее «отелефобией». Уж не знаю почему, что-то, видимо, когда-то с ним случилось, но факт остается фактом: в гостиницах он селиться категорически отказывался. Как правило, всегда находились какие-то возможности на территориях посольств или генконсульств для более-менее нормального размещения. Хотя, например, в Бангкоке ему предоставлялась убогая дипкурьерская на чердачном этаже служебного флигеля (других свободных помещений не было). И он был доволен – главное, не в чужой гостинице.

В Вашингтоне же на следующий день после подписания всех документов о принятии на баланс нового жилищного комплекса шеф извиняющимся голосом сказал мне: «Юрий Михайлович, ну зачем нам нужен этот отель? Давайте переедем в построенные посольские квартиры». Я слегка опешил: ведь в них пока даже мебели нет. «Это не проблема, – возразил шеф, – поставят кровати, шифоньер, тумбочку, а что нам еще надо?» Так мы и стали первыми жильцами нового комплекса.

На подошедший уик-энд посол А.Ф. Добрынин пригласил нас посетить свою резиденцию в штате Мэриленд, расположенную в сотне километров от Вашингтона. Ту самую, которая на протяжении последних двух лет была незаконно, вопреки всем правилам международного права, включая Венскую Конвенцию о дипотношениях, закрыта для нас. Собственно говоря, это не только резиденция посла. На большом участке в восемнадцать гектаров расположен поселок, застроенный двухэтажными коттеджами – каждый на четыре семьи, где отдыхали сотрудники посольства. Значительная часть территории отведена под детский (тогда он назывался пионерский) лагерь, футбольное поле и прочие спортивные сооружения.

Сам особняк, куда приезжал на отдых посол, был довольно внушительных размеров, хотя мне за годы дип-службы, в том числе во время инспекционных поездок, приходилось повидать не менее интересные. Исходя из моего личного опыта, считаю, что наиболее гармоничным и комфортным является Марль-ан-Бри во Франции. Меня, конечно, могут упрекнуть в предвзятости – ведь именно его при моем самом активном участии приобрел для государства Абрасимов. Впечатлил нас с женой огромный замок с анфиладой шикарных залов с дюжиной каминов в графстве Кент. Это загородная резиденция российского посла в Великобритании. Тогда им был наш друг Григорий Карасин, и мы славно провели там пару дней.

Но вернемся в арестованное ныне американское поместье. После того как Анатолий Федорович показал нам все посольское хозяйство, мы прошли в основной дом. И начали с подвала, где был расположен вполне профессиональный тир. Добрынин оказался весьма заядлым любителем спортивной стрельбы. Надев наушники, он взял пистолет и отстрелял очередь по расположенным мишеням, а затем предложил сделать это нам. Фирюбин категорически отказался, а вот я…

Сделаю краткое отступление. Еще в отроческие годы отец подарил мне духовое ружье, с которым я немало потренировался, позже, будучи в интернате, окончил курсы ворошиловского стрелка. Надо признать, что стрелять нам особо не давали, но вот разобрать и собрать затвор винтовки с завязанными глазами мы насобачились довольно быстро.

Во время командировки во Францию мы с моим уже упоминаемым дружком Юрой Мусиенко выписали из Германии за профсоюзные деньги солидный пневматический пистолет. На первых порах пользовались им сами: почти каждый вечер спускались в подвал и по полчаса палили по мишеням. В мероприятия 23-го февраля по случаю дня Советской армии и флота, проводимые в Париже, был включен и турнир по стрельбе из спортивного оружия. Приняло в нем участие несколько десятков человек – в основном, что греха таить, представители «ближних» и «дальних» соседей – у них-то этот вид спорта считался обязательным. Короче – победил я! Не сочтите за нескромность, но соответствующая грамота и приз – макетик под бронзу из парижских достопримечательностей – мне были вручены под аплодисменты «гражданских» лиц.

Возвращаюсь к прерванной фразе. А вот я решительно взял пистолет (может, это был и револьвер, но не в этом дело), расслабился, затем сосредоточился и тоже выпустил десяток пуль. Комментарий Добрынина был следующий: «Слушай, Николай Павлович, ты, оказывается, с собой не просто помощника возишь, но еще и охранника в одном лице!» Но на этом пальба не кончилась. Посол вывел нас на берег залива, чтобы показать открывающуюся панораму – а она была великолепна, а заодно приобщить к еще одному виду спорта – стендовой стрельбе.

Вообще-то заочно или, скажем, теоретически я с ним был хорошо знаком. Мой зять, которому я шурин, Саша Покровский занимался им с юных лет и сам по тарелочкам стрелял – мастер спорта, и на Московской Олимпиаде входил в состав судейской бригады. И это вполне понятно, ибо отец его Николай Дмитриевич, как написано в Интернете, – поистине уникальное явление в советской стендовой стрельбе. Бессменный тренер сборной СССР в течение многих лет (и сам был чемпионом СССР), под руководством которого она добилась наибольших успехов. О нем среди стрелков ходили легенды. Сам же я в первый и последний раз в жизни, стреляя по тарелочкам, оплошал. Они стремительно вылетают, и, чтобы попасть в них, надо правильно рассчитать скорость и траекторию полета. А для этого нужен соответствующий опыт, которого у меня, увы, не было. Не могу сказать, что сильно расстроился, в тире-то я проявил себя неплохо, и этого было достаточно.

После стрельбы отправились на обед, где к нам присоединилась жена посла Ирина Владимировна. Она в тренировочном костюме, голубом с белой буквой «Д» (обычный динамовский), каталась по территории на велосипеде и спросила, можно ли ей не переодеваться. Естественно, все мужчины согласились. Ну а ближе к вечеру Анатолий Федорович сел за руль автомашины (Фирюбин рядом с ним, а я сзади) и повез нас кататься по окрестным местам. Рощицы, перелески, маленькие тихие деревеньки. Для меня это полная релаксация, пояснил посол, завтра возвращаться в Вашингтон, ну а там совсем другой ритм жизни. На следующее утро мы уехали вместе с ним, затем снова вернулись в Нью-Йорк и оттуда благополучно вылетели в Москву. На сем американская история заканчивается и начинается испанская.

В Испании нас ожидала задача посложнее: было принято правительственное решение о приобретении в Мадриде участка земли под строительство посольства, а также здания резиденции посла. После тщательной проработки посольство подготовило несколько вариантов предполагаемых покупок. А вот решение, что именно следует приобрести, было оставлено за Фирюбиным. В этих целях мы и вылетели с ним в Мадрид.

Принял нас посол Юрий Владимирович Дубинин, естественно, весьма радушно и гостеприимно. Поселил на временно арендованной вилле. Познакомил с советником, который занимался поисками подходящей резиденции, заметив, что он полностью поступает в наше (и мое, в частности) распоряжение. Мне, правда, его услуги для внеслужебных дел не пригодились. Как уже мельком упоминал, в посольстве завхозом работал мой давний приятель Лева Черников, который полностью взял их на себя. Только когда мы отправились на экскурсию в Толедо, «прикрепленный» советник в качестве водителя вез меня на своей машине. Фирюбин с семьей Дубининых ехали на другой.

С выбором территории под строительство особых проблем не возникло – консенсус был найден сразу. А вот с резиденцией у Фирюбина возникли вопросы. Из трех предложенных вариантов один выглядел гораздо заманчивее других, но и стоил он заметно дороже. По утрам, еще до завтрака, Юрий Владимирович выгуливал меня в парке, убеждая повлиять на шефа для принятия правильного решения: «Ведь, сами посудите, я не для себя лично предлагаю купить именно эту виллу, а для государства». Меня он убедил, а вместе мы уговорили и Фирюбина.

Когда я был послом в Марокко, министр (о нем чуть ниже) дал согласие на мою командировку в Мадрид для обсуждения с коллегой вопросов крайне обострившихся тогда марокканско-испанских отношений, а также решения некоторых хозяйственных вопросов. К трем рабочим дням присовокупил уик-энд, и вместе с женой (ее пролет – за свой счет), поселились на пяток дней в той самой резиденции, к приобретению которой и я приложил руку.

Нашим послом в Испании тогда был Борис Григорьевич Майорский, который занимался одно время югославскими делами и частенько бывал у нас в Белграде. Приняли они нас с супругой крайне радушно, устроили несколько кратких поездок по стране. Ну а мадридские достопримечательности показали досконально. Причем Боря, великолепный знаток изобразительного искусства, настоял на том, что экскурсию по Прадо он проведет лично, и за три часа сделал это просто блестяще.

Чуть было не забыл упомянуть о дальнейшей судьбе того самого советника, который разок был у меня водителем. А она сложилась не так уж и плохо – он ведь в дальнейшем стал министром иностранных дел России. Зовут его Игорь Сергеевич Иванов. Я, впрочем, никогда ему о нашем кратком знакомстве в Мадриде не напоминал. Ну а он сам – и подавно.

Напоследок еще немного об одном из хозяйственных дел. Как упоминалось, в ведомстве Фирюбина было УПДК. Возглавлял его тогда Владимир Николаевич Кузнецов, с которым я познакомился ранее во время поездки в Малайзию, где он был послом. Владимир Николаевич прошел Отечественную войну, был ранен в ногу и ходил прихрамывая, нося ортопедический ботинок. Кавалер боевых орденов, весьма простой советский человек. Поэтому я немало удивился, увидев у него в резиденции набор профессиональных клюшек для гольфа. Он оказался большим любителем этой, как мне представлялось, аристократической игры.

И вот однажды, теперь уже в Москве, начальник УПДК пришел к нам в секретариат с объемистым досье документов, обосновывающих возможность и будущую рентабельность сооружения поля для игры в гольф в Завидово. Помимо прочих широко известных государственных заведений, там располагался и дачный поселок для отдыха иностранных дипломатов, находившийся во владении УПДК. Кузнецов подробно изложил нам все детали своей задумки и добавил, что хочет зайти к Фирюбину и представить их на его одобрение.

«Мне лично ваша идея и доводы в пользу ее реализации понятны, – сказал я, – но сейчас я бы не рекомендовал вам ходить с ними к шефу. Он, уж не знаю почему, сегодня в исключительно плохом и раздраженном настроении и уже завернул несколько представленных ему на утверждение материалов». Но Владимир Николаевич моими рекомендациями пренебрег и решительно отправился к Фирюбину. Уже через десяток минут Кузнецов вышел от него в крайне расстроенном состоянии: «Ну вот, он меня толком даже слушать не захотел и велел больше с подобными «прожектами» не выступать». Я предложил ему оставить досье мне, чтобы при случае его протолкнуть. «Да нет, бесполезно, – возразил Владимир Николаевич, – я-то шефа тоже хорошо знаю – раз он уперся, то от своего уже не отступит». Но все же бумаги мне оставил.

Прошло несколько дней, и как-то вечером, когда Николай Павлович был в прекрасном расположении духа, я с этим вопросом к нему сунулся. Поначалу он повозмущался: ну, вот, и вы туда же с этой ерундой. Но потом отошел и согласился выслушать подготовленные Кузнецовым аргументы, а затем и посмотреть все досье. В конце концов махнул рукой: так и быть, давайте я подпишу, пусть прорабатывают дальше. В результате, правда, много лет спустя, поле для гольфа в Завидово было построено. Но сейчас, как я понял из Интернета, расположенный там шикарный гольф-клуб уже не является собственностью ГлавУПДК'а, а представляет собой крупное коммерческое предприятие. Поиграть в аристократическую игру могут не только дипломаты, но и желающие со стороны – только плати. Ну и тарифы там за это удовольствие соответствующие.

Завершить эту главу я решил коротким рассказом о еще одном коллеге и друге. Когда я приступил к своим обязанностям помощника Фирюбина, выяснилось, что у нас есть вакансия 3-го секретаря. Зашел к шефу, мол, кого на эту должность брать? Тот был категоричен – вы завсекретариатом, вам и решать, меня это не касается. А что делать мне? Никаких молодых «азиатов» я не знал. Позвонил в управление кадров, попросил подобрать какие-то кандидатуры. Прислали пяток личных дел. Анкеты, фото, положительные характеристики. Ну и кого брать?

Где-то на этом этапе раздумий встречается мне Алик Кадакин (Александр Михайлович Кадакин – впоследствии посол в Непале (с моей подачи), в Индии, Швеции (где мы побывали у него в гостях) и снова в Индии, где он и ушел от нас два года тому назад. А тогда он работал в секретариате 1-го замминистра Виктора Федоровича Мальцева, и мы успели познакомиться. «Я слышал, вам 3-й секретарь нужен? – спросил Алик. – Послушай, в отделе Южной Азии есть атташе Леша Федотов, мы с ним вместе учились (равно как с Сергеем Викторовичем Лавровым, который вместе с Лешей был в одной группе сингальского языка. – Ю.К.) – хороший парень, посмотри его». Послушался, позвонил, пригласил Федотова на беседу. Просидели мы часа два в так называемой «темной» комнате – в отделах там располагалась служба шифрпереписки, а у нас она использовалась для питья кофе и прочих нужд женской части секретариата. Прекрасное на меня произвел впечатление атташе Федотов – умница, с большим чувством юмора, что для меня немаловажно. Одним словом, побеседовали, и я предложил ему перебраться с повышением, да и не просто так, а в секретариат замминистра (по тем временам это было как бы двойное повышение).

Ну а затем проработали мы с Лешей более четырех лет. Стал он 2-м секретарем, потом 1-м. Пришел момент, когда я в силу определенных причин решил отправиться на работу за границу. Были предложения более высоких должностей, но я согласился на советника постпредства СССР при ЮНЕСКО – из любви к Парижу.

Накануне отъезда прихожу прощаться к шефу. И он мне в который раз: «Ну вот, уезжаете и даже замены себе не нашли». А я ему тоже снова: «Николай Павлович, не мудрите, сделайте им Алексея – он с вами столько лет работает, все знает. А то, что сразу из 1-х секретарей в помощники (а это был большой разрыв. – Ю.К.), так кому до этого дело?» Шеф заколебался, а потом махнул рукой и набрал номер начальника управления кадров.

Леша недолго отслужил у Фирюбина, в феврале 1983 года занимался его похоронами. Дальше его карьера пошла без моей поддержки. Стал он замгенсекретаря МИД, затем директором департамента кадров, заместителем министра иностранных дел, был послом в Праге, а сейчас вернулся из Братиславы. Ну, а дружим мы, как говорится, семьями и по сей день.

Вот я и персона (правда, нон-грата)

В конце октября 1982 года прибыл я к своему очередному месту службы – в Постпредство СССР при ЮНЕСКО. Еще в Москве познакомился со своим новым начальником Юрием Михайловичем Хильчевским. Очень хорошее впечатление он на меня произвел, да и я на него, как позднее утверждал мой двойной тезка, тоже вроде весьма приличное. За пять месяцев совместной работы наши деловые отношения перешли в дружеские, коими остаются и по сей день.

Обязанности на меня были возложены до тех пор мне совсем не знакомые – руководить самой большой в представительстве (семь человек) группой науки. А в этом качестве курировать и советских сотрудников секретариата, занимающихся этой сферой деятельности ЮНЕСКО (более двадцати человек). Далее, не полагаясь на память, я вновь прибегну к своим дневниковым записям. Вот некоторые отрывки из них. Может быть (а скорее всего так и есть), они несколько сумбурны, но какое-то представление о моем житье-бытье в Париже дают.

…Живу в отеле. Номерочек маленький, парижская мансарда с балконом и окнами на потолке, углом спускающемся вниз. С одной стороны, это даже симпатично – эдакая парижская экзотика. Но жить в гостинице, конечно, тяжко. Все основные вещи так и лежат у товарища. Там же пропадают с трудом собранные в Москве продукты. Проблема питания меня на очень волнует – один раз в день поел, и хорошо. А поскольку уже пять раз был в гостях, то оставалось лишь пару раз сходить в ресторанчик, что я и сделал. Цены, правда, стали дикие. Первые дни я с моими прежними воспоминаниями прямо-таки шарахался от них. Особенно фантастически подорожали продукты питания и, соответственно, рестораны. Но и остальные товары тоже на месте не стояли. Даже на сегодняшний день у меня нет твердой уверенности в том, что зарплаты хватит просто на пропитание. Хотя, с другой стороны, остальные ведь как-то живут. Плачутся, конечно, но все-таки вроде бы все и не так плохо. Ну, да эта сторона жизни меня волнует не особо. В общем-то – проживу.

Об отношении ко мне. В посольстве кое-кто вспомнил меня и встретил более-менее искренне. А большинство с улыбками, похлопываниями по плечу. Привет, привет! Рады, что ты здесь, как-нибудь увидимся. Ну, может, и действительно – как-нибудь увидимся. В представительстве отношение пока сдержанно-вежливое. Людей каких-то масса. Каждый день знакомишься чуть ли не с десятками новых. Разумеется, сразу забываешь, кого как зовут и кто он такой. Пока, одним словом, в голове полный сумбур. В ближайшее время собираются оказать мне высокое общественное доверие – избрать аж в профсоюзное бюро ЮНЕСКО'вской организации. Я последний раз на таких высоких постах был в Мали в 1965 году, где являлся, правда, зампредседателя объединенного месткома и председателем совета клуба колонии. Ну ничего, вспомним и культурно-массовую работу, если, конечно, не введут в сектор по работе с детьми или еще чем-нибудь подобным. Я, правда, попросился в агитаторы или пропагандисты, но эти важные посты уже разобраны.

Единственная маленькая отрада – машина. Игрушка, конечно, роскошная (пятицилиндровая «Ауди»-100). Насколько я к ним в целом-то равнодушен, но и мне первые дни ездить на ней нравится. Серебристо-металлического цвета, со всеми необходимыми штучками-дрючками, стереомагнитофонами и прочим. Примерно класса среднего «Мерседеса». Для Парижа, правда, она слишком велика. Размеры ее не позволяют решать трудную, а точнее архитрудную, проблему с парковкой. Кстати, видимо, поэтому, а не только из желания сделать мне приятное от нее и отказался прежний владелец – зам. постпреда, который взял себе машину на вид поскромнее, но зато в парижских условиях более удобную.

Две недели живу все в той же гостинице, по-прежнему плохо сплю, устаю и пока лишь самую малость вхожу в курс дел. Прошли так называемые «праздники». 5-го ноября с утра ездил с начальником на визит, потом писал о его итогах, в обед поехал в аэропорт (по дороге, разумеется, слегка заблудился, ибо его еще не было в мои прежние времена) встречать делегацию. Самолет опоздал, просидел битый час в аэропорту и стремглав ринулся в свой отель переодеваться, так как в тот вечер в посольстве был прием.

На приеме пытался знакомиться с нужными мне по работе людьми, к столам даже и не подошел. Правда, в толчее и поговорить ни с кем толком не сумел. К концу приема валился с ног – в прямом смысле. Пока посол уже после ухода иностранцев долго и нудно толкал речь, я думал, что упаду. На следующий день, в субботу, с утра снова на работу. Потом поехал в большой магазин, купил кое-что из продуктов и устроил в номере для себя самого маленький пир. Вчера, хоть у нас формально был выходной день, с утра вышел на работу, поприсутствовал на заседаниях пары конференций, которые сейчас проходят по моей линии: одна по воде вообще, а другая по океанам в частности. Потом сделал привычное турне по агентствам, где выслушал уже привычную фразу, что, к сожалению, свободных квартир нет.

Я сегодня за день – а он был таким долгим – страшно испсиховался. В связи с траурными делами (кончина Брежнева) получил ряд конкретных поручений организационного характера. Поскольку в этих делах я разбираюсь неплохо, выполнил все и даже больше, по-моему, четко и как было нужно. После этого рванул на конгресс своих океанографов. Там тоже стояли политические задачи, в которых мне более-менее удалось разобраться. Так что в области работы первая половина дня прошла весьма и весьма удовлетворительно. А потом пошли накладки. Причем не по моей вине, а по разгильдяйству некоторых вышестоящих товарищей. Я вмешался, два-три часа психовал за общие для нас всех дела и в очередной раз решил, что сам дурак – ибо те самые товарищи отнеслись ко всему очень спокойно: «Ну, мол, не получилось, и ладно». А я-то метался, искурил очередную пачку сигарет, укоротил на какое-то время кусок отпущенной жизни, да и непонятно зачем. После чего мы пошли и выпили по рюмочке.

Началась работа Генконференции. Вчера и сегодня без перерыва заседала моя комиссия – по естественным наукам. Как-то предполагалось, что после общих дискуссий, которые закончились к двум часам ночи, будет все-таки перерыв на небольшой сон, после чего господа делегаты перейдут к главному – обсуждению и голосованию резолюций. Из этого исходили мои высокоуважаемые коллеги. До 00.30 сидели мы вдвоем с академиком Хохловым – известным биохимиком, но потом и он ушел отдыхать.

Я остался дослушать несколько оставшихся выступлений. И вдруг, по их окончании, председатель объявил, что сразу перейдем к голосованию. К трем основным проектам резолюций было около тридцати поправок, из них четыре наши. Надо было защищать свои, отводить чужие и т. п. Сначала обалдел и, честно говоря, сильно замандражировал – я один, а их много, да к тому же ничего особо не понимаю. Но что делать, за столом с табличкой «Союз Советских Социалистических Республик» был только я. Отступать некуда, и посему ринулся в бой. Все делегации в основном засыпали, а я пытался бороться. Раз десять брал слово, в итоге прошли две наши резолюции, а две, при определенных оговорках, я от имени СССР снял. Рубка была довольно основательная. В основном между мной и председателем – сенегальцем[5]. По одному пункту, частично политическому, у нас с ним разгорелась жаркая баталия. И ошалевшие и осоловевшие делегаты к четырем часам утра, ничего не поняв, поддержали меня, то есть СССР.

Вернувшись домой к пяти утра, заснуть не смог. Пошел в представительство, отписался. Но до вечера результата не знал. И только совсем недавно, после приема и кинопросмотра, было общее заседание делегации, на котором ее глава заммининдел Виктор Федорович Стукалин, всыпав походя остальным членам, публично вынес мне благодарность за твердое проведение нашей линии.

Но, должен признать, сам испуган я был и растерян в момент голосования до предела. Особенно когда сдавался и на свой страх и риск от имени нашей страны, правда, с соответствующими оговорками, заявлял, что: «При данных обстоятельствах делегация Советского Союза готова отказаться от своего предложения». А по важнейшему для нас пункту, в котором просто произошла ошибка, а я-то в этом не был до конца уверен, председатель был вынужден публично извиниться и заявить, что я прав, а он ошибался.

С Сашей Трофимовым мы были вместе только в первый день. Сходили вечером еще с одним приятелем, Сергеем Крючковым, погулять по Парижу, а потом пошли в один симпатичный ресторанчик на острове Сен-Луи, где шведский стол и в еде, и в выпивке. Мы все не обедали (в это время встречали поезд), погуляли и поэтому лицом в грязь не ударили и за свои кровные взяли, что смогли. А смогли неплохо. Думаю, если такие клиенты будут попадаться хозяину каждый день, дела его пойдут не лучшим образом. Особого разнообразия блюд там не было, но то, что было, – все качественное и в хороших, достойных Гаргантюа количествах. Потом еще пару раз ходили с Сашей в гости, но это в самые первые два дня, а сейчас работаем по разным комиссиям и встречаемся лишь в коридорах. Он через час с небольшим (сейчас у нас воскресенье) уезжает на Мон-Сен-Мишель. Собирались поехать мы втроем, но моя комиссия все заседает, а уже почти шесть утра, и я, конечно, теперь не смогу. После бессонной ночи ехать на день за четыреста-пятьсот километров в одну сторону будет тяжеловато. Тем паче, что в понедельник у меня к Генконференции добавится коллоквиум по биологии. Сегодня, то есть теперь уже вчера, съездил в аэропорт, встретил Юрия Анатольевича Овчинникова и еще пару академиков.

Вчера закончилась Генконференция, всю ночь писали отчет о том, как чего-то отстаивали и проводили в жизнь. Голова дурная-дурная, и рука ручку не держит. Все это время не было ни одной свободной минуты. Когда не сидел на заседаниях или не писал об оных, занимался культурным и прочим обслуживанием членов делегации.

Завершилась Генконференция, начались Дни Советского Союза (кстати, многие говорят, что видели меня в телевизоре и даже неоднократно). Впрочем, работа в основном велась не перед телекамерами, а на других фронтах: таскали ящики, в том числе скульптуру Мухиной чуть не в тонну весом, прибивали, расклеивали, развешивали, разворачивали – и все это много и много раз. А также дежурили, создавали толпу у экспонатов, на встречах, на кинопросмотрах и т. п. Закончили Дни очередной упаковкой и загрузкой ящиков и сели писать годовой отчет. И вот пишем, а он все не пишется, и не верится, что когда-нибудь эта работа будет закончена.

Где-то к началу Нового года осилил годовой отчет. Накопилась масса долгов с текучкой, да плюс ко всему повесили на меня по новому распределению обязанностей курирование административно-хозяйственной и финансовой деятельности, включая предполагаемое строительство собственного жилого здания. Только этого последнего «привеска», если им заниматься серьезно, хватит с достатком на полную рабочую загрузку. Но я не жалуюсь, все же чувствуешь какую-то свою полезность. Шеф моею деятельностью по всем направлениям вроде бы доволен.

На недельку прилетала делегация во главе с министром геологии Козловским и кучей разного рода геологических академиков. Сам министр (я его, впрочем, немного знал по Дакару, где он был проездом), равно как его жена, оказались на редкость приятными и симпатичными людьми. Так что и работать и отдыхать (для меня, правда, последнее слово в кавычках) было приятно. А про кавычки я упомянул потому, что до сих пор от такого «отдыха» в себя прийти не могу. Устал до предела. Сегодня, наконец, пятница, и завтра можно будет отоспаться.

А то получилось так: все дни встречи и переговоры, вечерами знакомство с Парижем, а субботу и воскресенье поездки вокруг столицы и немного по стране. Ваня Снежко (сотрудник секретариата ЮНЕСКО) ездил в «Мерседесе» с шофером, где сидели министр с женой (он-то – геолог, ему нужней), а я с помощником сзади на своей машине. За полтора дня проехали около тысячи километров, по так называемым хайвеям дули 160–170 км/час, по обычным – 120–140. Когда ездили по замкам Луары, то заночевали рядом с одним из самых известных – Шамбором, в ста метрах. В гостинице было в этот период весьма пусто, выбирай любой номер. Я выбрал полумансарду с видом на замок. Красотища. Приобрел соответствующую открытку с видом на мой номер. Замок сам был охотничий, а посему и гостиница оформлена в охотничьем стиле – сплошные рога на стенах, и люстры из них сделаны и т. д. Сначала мы погрелись у министра в номере водочкой под икорку, а потом посидели внизу в ресторане. У большого и жаркого камина. Ели рыбку под беленькое и сыры под красненькое. Уложив спать министра с женой, а также водителя, потом втроем сидели у помощника и беседовали под рябину на коньяке.

Встали рано утром и поехали в Орлеан, где их геологи окопались. Снежко спал в машине у министра, а помощник у меня. А я рулил. В Орлеане они уже без меня беседовали с коллегами (поскольку те не юнесковские, то для меня интереса не представляли), а я возил мадам министершу по городу и окрестностям. Правда, на этот раз с водителем. Но на геологический обед я поехал. И, как оказалось, не зря. Предвидя конгресс в Москве, французы постарались и угостили вполне прилично и даже более. Но, несмотря на это, из Орлеана до Парижа (135 километров) умудрились доехать за пятьдесят минут. Хоть мне было и не просто, но от начальства не отстал. Это было в понедельник. Вечером снова прощались у министра в номере, где-то за полночь. Утром во вторник в аэропорт.

Вечером – заседание месткома с криками и руганью, местами доходящей до легкой драки и словесных оскорблений. А в среду вечером деловой коктейль у нас в представительстве для постпредов из разных стран. Пришлось активно угощать гостей. После их ухода подводили итоги и допивали и доедали, что осталось. А вчера вечером партсобрание до полдесятого, а потом еще на часик заседание какой-то никому не понятной группы не то контроля, не то еще чего-то, куда вхожу и я. И вот сегодня, наконец, пятница и есть хоть какая-то надежда отоспаться…

Комментарии к этому отрывочку, написанные уже сейчас. В короткую сноску в низу страницы они не поместятся, поскольку заслуживают отдельного описания. Если бы мне кто-то рассказал подобную историю, то я, наверное, не поверил бы. Мистика, да и только. Но ведь против фактов не попрешь. А они следующие. В 2005 году поехали мы в очередной раз в гости к Покровским во Францию, в том числе с целью отметить очередной день рождения любимой сестры. Программа пребывания была целиком выбрана хозяевами. Сначала съездили в Труа за покупками, а затем отправились в поездку по замкам Луары. Напрягать память особо не надо, благо передо мной альбом с подписанными фотографиями. Вот начинаем отмечать день рождения Елены Михайловны грогом с утра в Амбуазе, вот мокнем под дождем в Шенонсо, а вот и добираемся до места ночевки в Шамбор.

Вот фотографии в гостинице «Сен-Мишель», где было заказано два номера. Один просторный, а второй оказался маленьким, в самом уголке здания. Покровские, естественно, настаивали, чтобы мы заняли большую комнату. Мы же под справедливым предлогом – день рождения ведь у Лены, да к тому же и аперитив перед ужином надо будет принимать у них, настояли на маленькой. Вечером пошли в охотничий ресторан – на фото даже подписано, что я заказал паштет из косули и рагу из кабана. Вот вроде бы и вся история. Однако она имела неожиданное продолжение.

Где-то двадцать с лишним лет спустя залез я в свои домашние архивы и обнаружил ту самую фотооткрытку с видом замка Шамбор и гостиницы, где мы останавливались с министром. На обороте надпись: «Слева с красными занавесками гостиница, где я жил, а комната у меня с крайним верхним и левым окошечком». Сравнили фото и открытку и документально удостоверились, что жили мы в том же самом номере, о чем я никогда бы и предположить не мог.

PS. А на днях прочитал в «Московском комсомольце» интервью с Евгением Александровичем Козловским – ему скоро будет девяносто лет, но выглядит он на фото прекрасно и рассуждает крайне здраво. Возвращаюсь к своим запискам.

…Здесь на праздники (Восьмое марта) стояла исключительная погода – небо голубое, солнце, температура до пятнадцати градусов. В парке Багатель, что в Булонском лесу, уже вовсю цветут нарциссы, крокусы и еще какие-то цветочки, названия которых я не знаю. Но не до прогулок – надо приступать к работе. Тем паче, что в ближайшее время предстоит написать по крайней мере три большие бумаги. Над одной, правда, думать не надо – за нее я возьмусь сейчас, так как сегодня срок ее сдачи – это план мероприятий по моей линии на следующие два квартала. Но их так много – для того чтобы просто расставить их по порядку и переписать понадобится, наверно, целый день. Потом отчет о тех же мероприятиях за I-й квартал. Это уже посложнее, но опять же материал есть, а это главное. Напишем. А вот что делать с третьей, основной бумагой, аналитического и объемного характера, срок представления которой к концу месяца, я даже и не знаю. И пока не могу себе представить, как я ее (эту самую гадкую бумагу) одолею. Утешает только, что вроде бы не в первый раз даже здесь, в Париже, встает такая, на первый взгляд непосильная, задача…

На этом дневниковые зарисовки заканчиваются, и далее идет написанное по памяти.

…Генконференция, Дни Советского Союза, написание годового отчета остались позади. После завершения всех этих многотрудных дел Хильчевский решил, что мы заслужили право на не слишком обременительную командировку. Надо, мол, ознакомиться с работой группы наших врачей в Лионе и специалистов в международном океанографическом комплексе в Монако (все они находились в командировке по линии ЮНЕСКО). Ну, а на обратной дороге, пользуясь предстоящими выходными, осмотреть еще несколько достопримечательностей на юге Франции. Помимо жены Рады Ивановны и водителя, в эту поездку он взял и меня.

Прибыли в Лион, провели обстоятельную встречу с врачами, по завершении которой согласились на предложение руководителя группы – гостеприимного грузина, отужинать у него дома. Сидим спокойненько за хорошо сервированным столом, дружески беседуем. И вдруг телефонный звонок. Хозяин взял трубку и, выслушав несколько фраз, передал ее Хильчевскому – это вас спрашивают, Юрий Михайлович. Далее последовало несколько реплик со стороны шефа: «А что такое стряслось? Что-то личное у меня или Котова? Нет? Служебные дела? Ну, хорошо, мы часов в шесть утра выедем. Ах, вот как! Ну ладно, тогда мы вскоре тронемся и к раннему утру будем в Париже».

Вернулись в гостиницу, быстренько собрались и отправились в обратный путь. В машине, естественно, только и разговору было о том, что же такое могло случиться. Обсуждали, в частности, следующую версию. За последний год (до нашего приезда в Париж) было два случая бегства советских сотрудников ЮНЕСКО на Запад. По тем временам это было серьезное ЧП. Ну и что – снова кто-то сбежал? Неприятностей, конечно, не оберешься: не уследили, проморгали и т. д.

Часам к пяти-шести утра были в постпредстве, а оно тогда размещалось в здании посольства, там же в жилом доме была и квартира Хильчевского. Останешься у меня, сказал он мне, в гостевой комнате, а я пока пойду попытаюсь узнать, что же все-таки произошло. Вскоре он вернулся со следующим сообщением: «Ну и дела, такого мы и предположить не могли! В десять часов вечера в МИД был вызван советник-посланник Афанасьевский, где ему заявили, что французские власти объявляют персонами нон-грата где-то около пятидесяти советских дипломатов, среди них есть и наши юнесковские. Сам список с фамилиями у посла, а он ненадолго уехал передохнуть в резиденцию и вернется через пару часиков. Давай и мы чуть-чуть отдохнем».

Ну, особого отдыха, конечно, не получилось. К восьми утра отправились в служебные помещения: Хильчевский к послу – им тогда недавно стал Юлий Михайлович Воронцов, а я в холл представительства. Там уже было полно народу. Никто толком ничего не знал, но все понимали, что произошло что-то неординарное. Минут через пятнадцать появился постпред. Молча прошел в свой кабинет, на ходу только бросив: Юрий Михайлович, зайдите ко мне. Я последовал за ним. Закрыв дверь, он сразу же сказал: «Юра, ты в списке!» Я сказал, что предполагал это. «Да перестань, с какой стати, визу относительно недавно тебе дали, нормально работал – и вот, так вдруг? Ах, черт, пойдем ко мне выпьем по рюмке коньяка!»

Вернулись в квартиру Хильчевского. Тот с порога закричал: «Рада, Рада, Котов попал в персоны нон-грата!» Реакция его супруги была следующая: «Да как же так? С единственным человеком подружились, и вот на тебе! Юра, а ты не можешь его обменять на двух-трех других сотрудников?» Вместо ответа Юрий Михайлович достал бутылку коньяка и налил всем по довольно солидной порции.

А теперь попытаюсь изложить свои соображения относительно моего изгнания из Парижа. На мой взгляд, причин могло быть три – вместе взятые или по отдельности.

Первая. Вся эта заранее продуманная кампания по высылке с подачи американцев (об этом потом писалось и во французской прессе) была направлена на предотвращение «разведдеятельности по получению научно-технической информации». Из постпредства СССР при ЮНЕСКО целиком были объявлены «персонами» все семь сотрудников группы по науке. Видимо, выглядело бы довольно странным, если бы это не коснулось ее руководителя.

Вторая. Банальная месть за профессиональную деятельность моего отца. Вряд ли можно считать совпадением, что в число изгнанных «чистых» дипломатов кроме меня попал мой дружок Сережа Крючков (сын Владимира Крючкова) и 1-й секретарь посольства Андросов (сын генерал-майора С.П. Андросова, в то время резидента внешней разведки в США).

Третья. Хильчевский поручил мне заняться подыскиванием здания или участка под строительство для постпредства (с учетом моего прошлого опыта по купле-продаже «дачек», подробно описанного в «Петухе»), поднимая все мои старые знакомства. В этой связи он дал указания завхозу, не обращаясь каждый раз к нему, выдавать мне средства на проведение необходимых протокольных мероприятий. Поскольку к тому времени я уже арендовал весьма приличную квартиру, сразу начал их организовывать. Такое сочетание: простой советник, живет в городе, ездит на шикарной машине да еще и иностранцев к себе домой в гости приглашает. Как-то это было не похоже на «чистого» дипломата.

На сборы нам французы щедро отвалили не двадцать четыре часа, а аж целых пять суток. При этом утечка в СМИ об этой акции произошла лишь за несколько часов до отлета в Москву. Этого было достаточно, чтобы утром в этот день у посольства собрались десятки машин с журналистами, вооруженными теле– и фотокамерами. Они, правда, не смогли запечатлеть торжественную церемонию прощания с речами, цветами, шампанским, которая проходила внутри здания. А там нас чествовали как героев, незаконно пострадавших от произвола французских властей.

По окончании этого мероприятия все отъезжающие, а их с членами семей было более ста человек, разместились в шести автобусах и выехали в аэропорт Орли. Сопровождали нас более десятка легковых автомашин с сотрудниками посольства, а также вся упомянутая журналистская братия. Кортеж растянулся где-то на несколько сот метров. В аэропорту нас подвезли не к зданию аэровокзала, а к воротам, выходящим прямо на летное поле, где был установлен временный погранпункт (таможенного не было).

В соответствии с правительственным решением за нами из Москвы были посланы два самолета: пассажирский ИЛ-62 и грузовой под багаж. Перед отлетом все были проинформированы, что летят они первым классом. Фиксированных мест не было, расположились в соответствии с собственными пожеланиями. Мы с Сережей Крючковым сели на первый ряд в основном большом салоне. Взлетели, и вскоре нас начали кормить обедом. Подкатили к нам столик с закусками. «Ну, а на аперитив, девушка, – сказал я стюардессе, – нам, пожалуйста, налейте височки со льдом и газированной водой». – «Извините, – смущенно ответила та, – но спиртные напитки полагаются только пассажирам с билетами первого класса». – «Так мы же все им летим?!» – «Да, да, конечно, но за исключением спиртного». Пришлось мне лезть в карман и извлекать билеты первого класса (они полагались советникам и членам их семей). «Ну, а теперь нальете?» – «Разумеется, а что же вы сели не в соответствующий салон?» Инцидент был исчерпан, ложечки нашлись, но осадок остался.

Следующий сюрприз нас ожидал уже в Москве. Опять же предварительно было обещано, что посадят нас в элитный аэропорт Внуково-2. Приземлились в Домодедово. И снова, как и в Париже, обошлись без аэровокзала. Высадили нас прямо на летное поле и на него же в полном беспорядке выгрузили весь багаж. Уже стемнело, включили прожектора, и мы битый час под их лучами собирали свои коробки. На сем рассказ о пятимесячном пребывании во Франции заканчиваю и возвращаюсь на Смоленскую площадь в родное здание МИД'а.

Мой вынужденный отъезд из Парижа имел значение не только для меня, но и для моей сестры. Ее муж Саша Покровский, будучи доктором химических наук со знанием иностранного языка, стоял в списке кандидатов на пост в секретариат ЮНЕСКО. Но поехать туда не мог – родственник, то есть я, уже там находился, а по тем временам это было недопустимо. Ну а после моей высылки дорога ему открылась.

Южная Азия и посольские пертурбации

Встретили нас, «персон нон-грата», в родном министерстве доброжелательно и с сочувствием. Всем «невинно пострадавшим» было обещано подобрать достойные места для продолжения службы. Мне, в частности, Виктор Федорович Стукалин, тот самый замминистра по кадрам, который приезжал в Париж на Генконференцию ЮНЕСКО, сказал, что смогу рассчитывать на должность заместителя заведующего отделом, но каким именно, не уточнил. А на тот момент нас отправили в незапланированные отпуска. Обещания обещаниями, но я все же и сам отправился на поиски возможного нового назначения. Первым делом обратился к Шведову. Тот заверил, что будет готов взять к себе заместителем, когда появится соответствующая возможность, а пока, мол, придется подождать.

Бреду я грустный по мидовским коридорам и вдруг встречаюсь с Анатолием Ивановичем Вальковым – заведующим отделом Южной Азии. Тот, естественно, знал, что меня выслали из Парижа, и сразу же поинтересовался моими планами. Рассказал я ему о беседах со Стукалиным и Шведовым, а в ответ услышал: «Да зачем тебе сдалась эта Африка? Ты ведь у Фирюбина столько лет занимался Азией. Давай к нам, у меня прямо сейчас есть свободная вакансия, так что хоть завтра можешь выходить на работу». Конечно, так быстро дело не пошло, но через пару недель с середины мая 1983 года я был официально назначен заместителем заведующего ОЮА МИД СССР.

Определил мне Вальков две сферы деятельности: двусторонние отношения с так называемыми «малыми» странами (Бирма, Бангладеш, Шри-Ланка, Непал, Мальдивская Республика), а также участие в подготовке и проведении визитов на высоком и высшем уровне, которые выпадали на долю отдела. На практике это касалось лишь одной страны – Индии, но вот с ней-то подобные встречи были в те времена крайне интенсивными.

О работе по «двусторонке» ничего заслуживающего описания в голову не приходит. Решались текущие проблемы, которых и было-то не слишком много. Тем не менее пришлось наладить постоянные деловые контакты с соответствующими посольствами (мальдивского, правда, не было). Наиболее добрые, можно сказать, дружеские отношения у меня сложились с послом Шри-Ланки Невилем Канакаратне. Маленького росточка, похожий на гнома, с очень живой мимикой, он оказался весьма интересным собеседником с глубоким знанием южноазиатской проблематики в целом, да к тому же и с изрядным чувством юмора. Как выяснилось впоследствии, ему пришлось сыграть свою роль в моей дальнейшей дипломатической судьбе. К этому еще подойдем.

Но зато по своей второй ипостаси – штатного «писаря» по индийским делам – я частенько был загружен до предела. Конкретными вопросами двусторонних связей – торгово-экономических, научных, культурных и прочих – занимались мои коллеги. А вот общие международные проблемы были в основном за мной. Поясняю: к каждому высокопоставленному визиту в Москву или в Дели готовились обширнейшие (на полторы-две страницы газетного текста) совместные коммюнике. Подготовкой и согласованием их проектов на рабочем уровне приходилось заниматься мне совместно с политсоветником индийского посольства Роненом Сеном. Также было принято принимать какую-нибудь совместную декларацию – обычно они назывались Московская или Делийская, а дальше уже шло упоминание о том, чему именно она посвящалась.

Разумеется, мы подготавливали именно проекты, над которыми потом работали эксперты из соответствующих подразделений министерства. Затем они докладывались руководству МИД'а, а затем уходили на окончательное утверждение в «инстанцию» – ЦК КПСС. Вспоминается забавный эпизод, как с нашим творением обращался Юлий Михайлович Воронцов – один из столпов советской дипломатии. Я познакомился с ним еще в Дели, где он был послом, когда мы заезжали туда с Фирюбиным. Встречался с ним в Париже, где он тоже был послом во время знаменитой высылки сорока семи советских дипломатов, среди которых был и я. С 1986 года Воронцов стал 1-м заместителем министра иностранных дел СССР и курировал, в частности, наши отношения со странами Азии.

Предстоял визит в Москву Раджива Ганди, который стал премьер-министром Индии после убийства в октябре 1984 года его матери – Индиры Ганди (сам он тоже погиб от руки убийцы в 1989 году). Приходим мы с Вальковым поздно вечером в кабинет к Воронцову с проектом очередной Московской Декларации (он с подобного рода документами предпочитал знакомиться в присутствии авторов). Очень быстро пробежал наш текст, внес в него кое-какую правку, а затем взял в руки ножницы и скотч. Ловко орудуя ножницами, перекроил наш документ, подклеивая скотчем соответствующие страницы. «Ну всё, порядок, идите перепечатывайте начисто и присылайте на подпись». Вот какие первые заместители министра бывали у нас. Уточню: один такой только был – Юлий Михайлович Воронцов.

Помимо двусторонних документов, отдел к каждому саммиту готовил еще два внутренних. Они тоже были весьма объемистыми – порой до тридцати страниц. Это были записки в ЦК КПСС. Первая называлась, допустим, «К предстоящему визиту Раджива Ганди в СССР». В ней скрупулезно прописывались все оргдетали визита, начиная с того, в какое точно время озвучить на телевидении дату его проведения, а затем на следующий день опубликовать соответствующее сообщение в газетах «Правда» и «Известия». Затем шла содержательная часть относительно тематики переговоров, списка предполагаемых к подписанию соглашений и тексты проектов, упомянутых в Декларации и совместных коммюнике. После того как высокий гость покидал нашу страну, подготавливалась вторая: «К закреплению итогов визита Раджива Ганди в СССР». В ней содержался подробный график того, что и к какому сроку предстоит сделать многочисленным советским министерствам и ведомствам по результатам достигнутых договоренностей.

Всё это, разумеется, тщательно с ними согласовывать, равно как и с Международным отделом ЦК КПСС. Так что обычно никаких изменений в проект подготовленного в МИД'е Постановления ЦК КПСС не вносилось. За исключением одного случая, явившегося для нас приятным сюрпризом. Поступает к нам, не помню уж, после какого визита, очередное Постановление, а там последним пунктом стоит фраза примерно такого содержания: «С учетом особо важного характера развития советско-индийских отношений преобразовать Отдел Южной Азии МИД СССР в Управление Южной Азии». Мы были в недоумении: как это вдруг могло произойти? Ларчик открылся просто – наши коллеги из Международного отдела надумали выделить себя в отдельный сектор, «прицепив» для баланса и изменение с нашим отделом. Когда это увидел секретарь ЦК по международным вопросам Борис Николаевич Пономарев (как впоследствии удалось выяснить), то сказал, ну пусть в МИД'е так и будет, а нам отдельный сектор по Индии резона образовывать нет. Так у нас в министерстве появилось второе территориальное управление – до этого было лишь США и Канады. Я, правда, заместителем начальника управления Южной Азии МИД СССР не стал (позднее, правда, был уже начальником, но до этого времени рассказ еще не дошел), а помешали этому те самые вынесенные в заголовок посольские «пертурбации». Я взял это слово в кавычки, хотя словарь Ожегова дает ему четкое определение: внезапное изменение, осложнение в обычном ходе чего-нибудь.

Года через три после моих трудов на южно-азиатском поприще раздался звонок из управления кадров – меня хотел бы видеть его начальник В.В. Цыбуков. Несколько удивленный, я отправился на встречу с ним. Мы были хорошо знакомы, на «ты» – Юра, Валера (он раньше был помощником Громыко, а я тогда же у Фирюбина). Прихожу и после взаимных приветствий и короткого разговора о текущих делах слышу такой вопрос: а что ты знаешь о такой стране Сан-Томе и Принсипи? Честно признался, что название слышал, а знаю только, что это маленькое островное государство где-то у побережья Западной Африки, но не более того. «Ну а как бы ты отнесся к тому, чтобы отправиться туда послом?» – спросил меня Цыбуков. В те времена (в отличие от нынешних) кадровые дипломаты послами становились крайне редко, кажется, я уже об этом упоминал, да и возраст – сорок три года – тоже тогда считался довольно «юным» для такого рода должностей. Короче говоря, я поблагодарил за доверие и согласился.

Встреча наша проходила поздно вечером, и сразу после нее я отправился домой, где огорошил жену неожиданно поступившим предложением. Она поохала, но разделила мое мнение, что соглашаться надо. В томе «География» Детской энциклопедии нашли краткую статью о Сан-Томе вместе с Принсипи, и на этом, как выяснилось чуть позднее, наше знакомство с этим государством и закончилось. На следующее утро я сообщил о полученном предложении своему непосредственному начальнику. Вальков воспринял его в штыки, а как только я вышел из его кабинета, позвонил нашему куратору – 1-му заместителю министра, которым тогда был Мальцев. Мол, вскоре у нас очередной визит на высшем уровне, а кадры у меня забирают единственного пишущего сотрудника. Через час вызвал меня Виктор Федорович и благожелательно, но твердо сказал: «Зачем вам какие-то там Сан-Томе и Принсипи? Поработайте еще годик в отделе, и мы вам подберем страну посолиднее». Мои робкие попытки доказать, что мне на первых порах подошла бы и эта, ни к чему не привели. И еще год мне пришлось трудиться на прежнем месте.

Но вот у нас появился новый министр – Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. Через какое-то время по его инициативе было решено учредить в Дипакадемии полугодовые курсы усовершенствования руководящих дипломатических кадров. Речь шла об учебе на них будущих послов, генкон-сулов и советников-посланников. Причем каждый из «студентов» уже знал место и должность своей предстоящей работы. В состав первой группы попал и я – в качестве посла СССР в Республике Нигер. Всего нас было в ней двенадцать человек – по четыре кандидата на указанные должности. Несколько месяцев, проведенных в академии (я все-таки умудрился попасть на них с опозданием, так как принимал участие в проведении очередного визита на высшем уровне, не упомню какого – столько их за те годы было!), были самым (или точнее – единственным?) спокойным периодом за десятилетия моей службы в МИД'е. «Учились» мы с утра до двух часов, а потом были свободны. Взял в кавычки «учились» умышленно, так как учебный процесс мы в основном верстали сами – выбирали себе интересных собеседников, ездили по самым различным местам, например, целый день провели в телецентре «Останкино» или посетили Троице-Сергиеву лавру, где нас, помимо прочего, угостили прекрасным обедом. Под конец занятий нас отправили на десяток дней на Украину. И вот, находясь в Киеве, я получаю звонок – нужно срочно возвращаться в Москву. Мой Нигер меняется на Того, и мне следует идти на беседы в соответствующие отделы ЦК КПСС.

Вернувшись в Москву, с «энтузиазмом» рассказывал жене о преимуществах нового места назначения, которое хорошо знал по личному опыту. Мол, по сравнению с несостоявшимся Нигером в бытовом плане оно гораздо лучше. Главное – столица Ломе расположена на берегу океана, кругом песчаные пляжи, большое разнообразие рыбы и морепродуктов, хорошие тропические фрукты, есть немало симпатичных французских ресторанчиков. В общем, для первого посольского поста – совсем неплохо. Ну а дальше началась обычная в таких ситуациях довольно долгая процедура решения всех предотъездных вопросов: от юридического оформления новой должности до, скажем, пошива парадного мундира. Об этой нашей служебной одежде расскажу подробнее.

В дебри царских времен залезать не буду, а начну с того, что в Советском Союзе дипломатические ранги (нечто вроде воинских званий) от атташе до посла были введены в 1943 году во время Великой Отечественной войны. К ним полагалась и соответствующая повседневная и парадная форма – последняя только для высшего состава: Посланников 1-го и 2-го класса и Чрезвычайных и Полномочных послов. Однако просуществовала она для всех дипломатов не так и долго – до 1954 года. После чего ее оставили только для упомянутой «высшей» категории, при этом только в виде парадного мундира и фуражки для ношения во время официальных мероприятий.

Перед тем как вышел указ о моем назначении послом в Того, появился еще один – о присвоении мне ранга Чрезвычайного и Полномочного посланника 2-го класса. После чего я отправился в мидовское ателье для пошива так называемого «тропического» варианта мундира светло-кремового цвета (тем не менее из плотного шерстяного сукна), с тремя генеральскими звездами на лацканах. У посланников первого «сорта» их было четыре, а у полных ЧПП одна большая – типа маршальской. Хотя, на мой взгляд, это все-таки было довольно условно. Новенькую форму мне довелось надеть четыре раза: съездил к родителям на дачу и сфотографировался с ними, затем при вручении верительных грамот на Шри-Ланке и в Мальдивской Республике. Последний, четвертый раз надел мундир Седьмого ноября в Коломбо, поскольку за два года как-то незаметно прибавил в весе и перед походом на госприем обнаружил, что лишь он сидит на мне достаточно прилично. Правда, появление в нем вызвало живой ажиотаж у большинства коллег – смотри-ка, Юрий, а ты, оказывается, генерал, или какое еще у тебя там звание?

Минуточку, спросит внимательный читатель, а что же в Того его не пришлось поносить? Да, не довелось в силу следующих обстоятельств. Передо мной сейчас лежит извлеченный из личных архивов пожелтевший номер газеты «Правда» от 24 июня 1987 года. На последней странице в самом нижнем левом углу короткое сообщение: «Хроника. Президиум Верховного Совета СССР назначил т. Котова Юрия Михайловича Чрезвычайным и Полномочным послом СССР в Тоголезской Республике». Это была среда, а в ночь с воскресенья на понедельник мы должны были вылететь в Ломе, где на вторник уже была назначена церемония вручения верительных грамот. У меня сохранилась их копия. Вот, кстати, как они выглядят:

«ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ

ГЕНЕРАЛУ АРМИИ ГНАССИНГБЕ ЭЙАДЕМЕ

ПРЕЗИДЕНТУ ТОГОЛЕЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ,

Следуя политике укрепления сотрудничества между народами и желая способствовать развитию дружественных отношений, существующих между Союзом Советских Социалистических Республик и Тоголезской Республикой, Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик постановил назначить гражданина Юрия Михайловича КОТОВА в качестве своего Чрезвычайного и Полномочного Посла в Тоголезской Республике.

Аккредитуя гражданина Юрия Михайловича КОТОВА настоящей грамотой, Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик просит ВАС, ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ, принять его с благосклонностью и верить всему тому, что он будет иметь честь излагать ВАМ от имени Правительства Союза Советских Социалистических Республик.

А. ГРОМЫКО

Скрепил Э. Шеварднадзе

Министр иностранных дел СССР

Москва, Кремль

26 июня 1987 года»

Воскресенье. Все предотъездные мероприятия завершены, весь багаж упакован, проверен и перепроверен. Остаются считанные часы до убытия в аэропорт. И тут неожиданный звонок от дежурного по Министерству, моего доброго знакомого: «Слушай, Юра, тут из посольства пришла какая-то дикая телеграмма – тоголезцы вызвали поверенного в делах и сообщили ему, что отзывают у тебя агреман. Такого в принципе не может быть, но вот случилось. Так что вместо аэропорта завтра утром подгребай в секретариат министра к его обычному совещанию с замами по понедельникам».

Слегка ошарашенный, я сообщил экстраординарную новость жене, затем обзвонили родственников и сообщили им, что остаемся с ними: «не нужен нам берег турецкий, и Африка нам не нужна», как поется в популярной песне. Все, конечно, заохали, запричитали: да как это так, да что же теперь будет? Любимой теще я ответил, в частности, так: «Дорогая Лидия Павловна, ну отобрали у меня агреман, так ведь не жену же, пробьемся как-нибудь». Пришлось распаковать зубные щетки, тапочки, ночные рубашки и прочую необходимую мелочь. А остальной багаж оставили на потом, торопиться особо было некуда. Вечером налили по рюмочке из чего-то оставшегося после череды проводов и пораньше легли спать.

Сюрпризы на этот день, правда, не закончились. Около двенадцати ночи позвонила снизу консьержка (тогда у нас таковая имелась, но уже многие годы подобной роскоши в нашем подъезде не существует) и, сообщив растерянно, что к нам гости, передала трубку Саше Авдееву. «Юрик, – сказал тот, – мы с Галкой приехали вас проводить, сейчас поднимемся». Пришлось накинуть на себя что-то и открывать двери поздним визитерам. Те вошли весело, но, увидев нас в неглиже, были явно обескуражены: «Ребята, в чем дело? Вам же скоро в Шереметьево выезжать, а вы явно не готовы». Пригласили их на кухню и объяснили сложившуюся ситуацию. Саша, тогда он был завсектором в 1-м Европейском отделе, естественно, был в недоумении: да такого ведь быть не может, ну и что же дальше с тобой случится? «Завтра утром узнаем», – высказал я робкую надежду.

С самим Авдеевым дипломатическая судьба тоже не раз выкидывала фортели: вместо планируемого отъезда советником в Рим, он был назначен послом в Люксембург. На эту должность была масса претендентов, за которых хлопотали их высокопоставленные покровители. Все это крайне надоело Шеварднадзе, который дал указание кадрам: найдите на этот пост женщину. Таковой кандидатуры на тот период не оказалось, тогда последовала другая команда: тогда пусть будет дипломат в возрасте до сорока лет. Авдееву было тридцать девять, и в результате выбор пал на него. Пробыл он в Люксембурге не полный срок – срочно пришлось освободить место для Чингиза Айтматова, которому оно приглянулось. Впрочем, к Авдееву, с которым мне довелось тесно поработать, я еще вернусь в соответствующих главах. А сейчас отправляюсь на Смоленскую площадь к кабинету министра, где проходило его очередное заседание с замами.

Сам я на этом мероприятии не присутствовал, но получил о его содержании подробную информацию. «Тоголезская тематика» заняла на нем весьма важное место. Обсуждались два вопроса: один крупный политический – что делать с Того? а другой мелкий кадровый – куда деть несостоявшегося посла в эту африканскую «державу»?

В дипломатической практике встречались случаи, когда то или иное государство не давало своего согласия (агремана) на назначение к ним послом предложенной кандидатуры. Сам по себе сей факт рассматривался как весьма недружественный и обычно влек за собой ответные меры. Но вот дать агреман, а потом забрать его назад – такого понятия в юридическом плане просто не существовало. И вот так какое-то Того поступило с Советским Союзом! Анатолий Леонидович Адамишин (тогда он был замминистра, курирующим Африку) был категоричен: незамедлительно разорвать дипотношения. Многие с ним были согласны, но осторожный Шеварднадзе такую инициативу не поддержал. Такой шаг, как шило в мешке, не утаишь – станет достоянием гласности, придется что-то объяснять западным партнерам. А посему ограничились «мягким наказанием» – понизить уровень отношений с посла на поверенного в делах. Вот на это никто внимания не обратит.

Со вторым – «внутриминистерским», а не международным – вопросом было проще. Мою должность в управлении Южной Азии уже несколько месяцев со дня моего ухода на учебу в Дипакадемию занимал мой приятель Юрий Виноградов (он потом еще раз менял меня уже на посту посла СССР в Шри-Ланке). Я был готов получить новое назначение в центральном аппарате, но министр распорядился иначе: пусть пока возвращается на работу в свое подразделение, а пока подыскивайте ему такую страну, где ему дадут агреман, несмотря на его «французское прошлое». Так и произошло – подставили в мой бывший, а теперь Юрин кабинет второй стол, за которым я начал исполнять свои прежние обязанности.

Кадры тем временем принялись искать для меня подходящую страну. Надо было еще исходить из освобождающихся вакансий – я ведь не был великим советским писателем, как Чингиз Айтматов, и для меня никого раньше времени откомандировывать не собирались. Первым возникшим вариантом стала Гана, у которой в то время были крайне напряженные отношения с соседним Того. Может, они из «вредности» агреман дадут. Но тут же последовали другие мнения – там сейчас велико влияние Великобритании, а у нее с Францией союзнические натовские взаимоотношения. Не годится, одним словом. Гану отставили.

И вот проходит два-три месяца, вызывает меня Адамишин и говорит: «Всё, подыскали тебе страну, где тебя примут со стопроцентной гарантией, – Бурунди». Сидючи последние годы в своей Южной Азии, я, честно говоря, не очень разбирался в политической обстановке в различных странах «черного» континента. «Ну и почему именно там я придусь ко двору?» – искренне удивился я. «А потому, – растолковал мне замминистра, – что у власти в этом государстве находятся молодые офицеры, большинство из которых окончили наши военные учебные заведения. Они в полных контрах с Западом, натовцами и заполучить себе советского посла – персону нон-грата сочтут за честь и особое доверие». Мне оставалось только покорно согласиться.

Вернувшись домой, а до этого слегка ознакомившись с географическим расположением и климатом Бурунди, вновь разъяснял жене, что это весьма интересное предложение. Океана там, конечно, нет, но есть одно из самых больших и красивых в Африке озер – Танганьика, столица – Бужумбура, находится на плато, и посему особой жары там не бывает, очень разнообразная и живописная природа. Так что, может, на этот раз все получится с этим не самым плохим вариантом. «В Бурунди так в Бурунди, – вздохнула она. – И когда это может случиться?» – «Да обещали, что оформление начнется в ближайшее время».

Все так и произошло. Снова пришлось довольно быстро пройти через все инстанции, и вскоре в ЦК КПСС ушла соответствующая записка. После чего я покинул управление Южной Азии и перебрался во 2-й Африканский отдел. Его начальником был в то время Юрий Алексеевич Юкалов, который когда-то являлся моим непосредственным шефом в малийской референтуре. Выделил он мне свободный стол в одном из кабинетов, где я принялся за ознакомление с бурундийскими документами.

Проходит пара дней. Сижу я спокойненько за этим занятием, и вдруг звонок от жены: в новостях по «Маяку» только что сообщили, что в Бурунди государственный переворот! Да быть этого не может – я сижу непосредственно в отделе и ничего подобного слыхом не слыхивал. Но все же бросил телефонную трубку и устремился к заведующему отделом. Практически одновременно со мной к нему зашел и сотрудник с внеочередной телеграммой из Бужумбуры, в которой подтверждался сообщенный мне женой печальный факт. Депеша была короткой, но содержался ясный вывод – к власти в стране пришли прозападные силы.

От Юкалова побежал к Адамишину. Тот, получив указание министра, уже названивал в общий отдел ЦК КПСС: где записка по Котову? На голосовании (как я уже отмечал, такая процедура по мелким вопросам происходила в письменном виде, записка переходила от одного секретаря ЦК к другому). «Мы ее отзываем, – сказал Адамишин, – и просим вернуть в МИД». В общем, это был очередной мелкий скандальчик, связанный с моей скромной персоной. Надо отдать должное Шеварднадзе: от своего обещания отправить меня куда-нибудь послом он не отказался. Единственное, что спросил, а почему вы этого Котова все время суете в Африку. Он вроде бы последние годы занимался Южной Азией? Вот и подыщите ему что-нибудь там.

Вот таким образом в итоге и сложилась моя дальнейшая дипломатическая судьба. Через несколько месяцев открывалась вакансия посла СССР в Демократической Социалистической Республике Шри-Ланка, а в придачу к ней по совместительству и в Мальдивской Республике. Перед тем как принять окончательное решение, «прокачали» этот вопрос через упоминавшегося ланкийского посла в Москве Канакаратне. Тот сообщил, что в Коломбо меня хорошо знают как человека, немало сделавшего для развития советско-ланкийских отношений, и проблем с агреманом не будет. И вот в июне 1988 года были одновременно опубликованы два указа Президиума Верховного Совета СССР: один об освобождении Ю.М. Котова от обязанностей посла СССР в Того в связи с переходом на другую работу, другой о назначении того же Котова послом на Шри-Ланку. Третий указ о Мальдивах вышел на пару недель позже. Так что на этом с чехардой с моими поездками в разные страны можно закончить и перейти непосредственно к Шри-Ланке и Мальдивам.

Перечитал законченную главу. Все правильно, все так и было. Единственное, что меня смутило: а не слишком ли скучной она оказалась? Для меня это вроде бы не характерно. Везде стараюсь вставить что-нибудь забавное, а тут не получилось. А посему решил добавить пару эпизодов, произошедших за описанный период. А помимо прочего ознаменован он был началом антиалкогольной кампании. Но вот появлялись же поводы, чтобы ее слегка нарушить? Да, бывали.

В 1986 году уезжал на свой первый посольский пост на Кипр Юрий Евгеньевич Фокин. Впоследствии он был послом в Норвегии, Великобритании, ректором Дипломатической академии. Ушел Юра из жизни четыре года назад. А мне все кажется – совсем недавно виделись. Ну, да ладно, вернусь к тому, как мы провожали его в Никозию.

О ресторанах речь тогда идти не могла, и Юрий Евгеньевич организовал отходную у себя дома в квартире на Плющихе. Это был мальчишник – за исключением жены Майи и дочери, присутствовали только коллеги из МИД'а, человек тридцать, причем, надо понимать, те, которым он доверял. Ужин-фуршет был сервирован превосходный, хотя были только холодные блюда, но вкусные и в изобилии. А рядом с ними стояли бутылки с сухими винами – они под строгий антиалкогольный закон вроде бы не попадали. Но семга, икорка, селедочка под них все же как-то не очень шли. Но что поделаешь? Раз так положено, то придется удовлетвориться и этим.

И тут в какой-то момент появляется из кухни Виктор Суходрев – наш знаменитый переводчик Генсеков и Президентов, и быстренько хватает кусочек селедочки. И глазки у него такие масляные, масляные. Я на него с удивлением посмотрел, а он мне: ну чего уставился, пойди лучше загляни в холодильник. Пошел, как велели. Открыл холодильник, а там рядком лежат запотевшие бутылочки с нашим национальным напитком. А на столе и пустые рюмки расставлены. Пришлось налить себе рюмашку, махнуть и бежать закусывать чем-то подходящим. А затем и другие гости потянулись на кухню, посмотреть, что это там у Юрия Евгеньевича в холодильнике хранится. Нет, сам он ничего запретного приглашенным не предлагал, но, если они уж и нарушают святые правила – то это их забота и ответственность.

Другая история. Стукнуло пятьдесят лет моему другу Анатолию Дрюкову. Он тоже отмечал свой юбилей на квартире. Но гостей позвал еще меньше – это были семейные пары, всего человек двадцать. Но Толя не маскировался – все запрещенные напитки были открыто выставлены. А рассказать я хочу о внесенном нами с женой моменте «оживляжа» в это и без того достаточно веселое мероприятие.

На магнитофонной кассете (если этот отрывок будет читать кто-то из молодого поколения, то вряд ли поймет, о чем идет речь, ну а люди постарше, видимо, помнят об этой штуковине, сейчас канувшей в небытие) было записано начало выпуска вечерних новостей, передававшихся по радиоканалу «Маяк». Через минуту он прерывался, а дальше уже шел текст, читаемый нами самими. Подавался этот сюрприз следующим образом. Втайне от всех присутствующих (за исключением сына юбиляра, помогавшего нам) кассета заблаговременно была вставлена в радио-магнитофонный комбайн. И вот в подходящий момент я обращаюсь к гостям: «Вы уж извините, ребята, но у меня есть информация, что сегодня вечером в новостях должны сообщить об одном важном событии. Давайте прервемся на минутку и послушаем «Маяк». Народ в некотором недоумении все же согласился. Я подошел к аппарату и нажал на кнопку пуска, но, естественно, не радио, а магнитофона. И зазвучал текст нашего сочинения, зачитанный на два голоса: мужской (М.Г.) и женский (Ж.Г.). У меня сохранился его оригинал, привожу его полностью.

Ж.Г.: Уважаемые товарищи радиослушатели, мы вынуждены прервать выпуск последних новостей для передачи экстренного сообщения.

(Пауза)

М.Г.: Внимание… Внимание… Говорит Москва… Говорит Москва… Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем текст заявления ТАСС:

Как стало известно из крайне конфиденциальных источников, пятьдесят лет тому назад на территории нашей страны произошло знаменательное явление, исторические последствия которого пока еще не до конца осознаны благодарным человечеством. Полеты на Луну и освоение мирного атома, покорение Эвереста и появление мини-юбок, изобретение пива в банках и распространение бега трусцой – все эти события, безусловно, наложили свой заметный отпечаток на нынешний бурный XX век. Но все они, вместе взятые, не могут сравниться с эпохальной значимостью того, что произошло 4 сентября 1936 года. В этот день в исконно русском городе Воронеже появился на свет он сам – тот, чье славное имя позднее золотыми буквами будет вписано в вековые скрижали и исторические анналы мировой дипломатии.

Анатолий Матвеевич Дрюков – на первый взгляд простое, по-своему даже скромное имя. Но вслушайтесь внимательнее, вдумайтесь поглубже – Анатолий! Матвеевич!! Дрюков!!! Какая в этом заложена скрытая мощь, неукротимая энергия и динамизм, внутреннее благородство и красота. Пройдут века, сменятся десятки поколений. Неблагодарные потомки забудут имена Неронов и Макиавеллиев, Наполеонов и Талейранов. Но образ Анатолия Матвеевича всегда будет согревать их сердца своим неугасимым светом и теплом.

5 сентября сего года сейсмические станции, расположенные в разных концах нашей страны и за рубежом, зарегистрировали слабые надземные толчки, эпицентр которых находится в городе Москве, в районе, примыкающем к Сретенской улице.

В этой связи ТАСС уполномочен заявить, что данное явление не имеет никакого отношения к якобы отказу Советского Союза от своего одностороннего моратория на ядерные взрывы, как это пытаются инспирировать некоторые неблаговидные круги на Западе. Что же касается загадочного феномена в районе Сретенки, то он, по всей вероятности, наряду с Бермудским треугольником и Тунгусским метеоритом, надолго останется еще одной неразгаданной тайной природы.

(Этот отрывок я зачитал «левитановским» голосом, которым, по мнению некоторых моих друзей, я неплохо владею. – Ю.К.)

Ж.Г.: Уважаемые товарищи радиослушатели, продолжаем выпуск последних новостей. Известие о юбилее Анатолия Матвеевича Дрюкова было незамедлительно подхвачено всеми международными средствами массовой информации, полностью вытеснив со страниц газет и из радио– и телепередач все остальные события в мире.

Разумеется, реакция на этот юбилей – неоднозначна. Простые люди во всех уголках нашей планеты поздравляют Анатолия Матвеевича, желают ему счастья и долгих лет жизни. Вместе с самим юбиляром, его женой Галей и многочисленными друзьями его радость в этот день по праву разделяют суровые лесорубы Канады и гордые охотники на пингвинов из далекой Патагонии, жизнерадостные трубочисты из Гданьска и отважные пожарные с тропических островов Фиджи, скромные портнихи из Пномпеня и грациозные доярки верблюдов из загадочного Томбукту.

Мы представляем вашему вниманию несколько репортажей на этот сюжет из разных городов мира. Наш специальный корреспондент передает из Исламабада:

М.Г.: Вновь бурлит Пакистан. Массовые демонстрации и митинги развернулись в эти дни в Карачи и Лахоре, Пешаваре и Хайдарабаде, других пакистанских городах и деревнях. На этот раз они проходят не под привычными для этой страны лозунгами Движения за восстановление демократии. Сегодня в руках у многочисленных демонстрантов портреты в полный рост, по пояс и ниже знаменитого в Пакистане, далекого, но близкого им юбиляра, транспаранты со словами приветствий в его адрес. Долгие годы кровавой диктатуры Зия-уль-Хака не смогли вытравить в памяти простых пакистанцев светлые воспоминания о тех временах, когда в их стране скромно жил и трудился тот, чье имя сейчас на устах всего прогрессивного человечества.

В мрачной темнице диктатора томится молодая и поэтому бесстрашная лидер пакистанской оппозиции Беназир Бхутто. Через тюремную решетку она чистосердечно призналась нашему корреспонденту, что четвертое сентября для нее – день радости и скорби. Радости – за громадные творческие успехи и достижения в личной жизни юбиляра. Но вместе с тем и скорби – оттого, что в начале 60-х годов она была еще так мала и несмышлена. «Работай Анатоль в Пакистане чуть попозже или будь я чуть постарше, – заявила она на чистом урду, так хорошо известном юбиляру, – я бы ни за что не упустила своего шанса и убеждена, что сейчас мы бы рука об руку вместе с ним валили на свалку истории ненавистную диктатуру».

Ж.Г.: Лусака. В праздничном убранстве столица Замбии. В память о годах, когда здесь трудился Анатолий Матвеевич, специальным указом президента Каунды 4-е сентября отныне будет в этой стране нерабочим днем. На улицы и площади Лусаки высыпали тысячи и тысячи людей. Повсюду смех, оживление, щебет девичьих голосов. Замбибвянки принарядились, старательно уложили замысловатые прически, некоторые – даже помылись. Для них этот день – особый праздник. Им особо памятно плодотворное пребывание Анатолия в Замбии. Его результаты вы и поныне можете увидеть в различных уголках города – там и сям собрались веселые стайки симпатичных мулатиков и мулаточек с ярко выраженным славянским шармом на озорных оливковых лицах.

Не везде, разумеется, известия о юбилее Анатолия Дрюкова вызвало подобные радостные чувства. Вот что передает наш корреспондент из Вашингтона.

М.Г.: Паника и неразбериха царят на берегах Потомака. Официальный Вашингтон в растерянности. В квадратном кабинете Белого дома только что состоялась экстренная пресс-конференция высокопоставленного представителя администрации. Под мощным натиском журналистов он вынужден был публично признать факт неподготовленности Белого дома к подобному развитию событий. Юбилей Анатолия Матвеевича смешал все зловещие планы Пентагона и выбил из рук американских заправил последние крапленые козыри.

На собранном в спешке чрезвычайном заседании Совета национальной безопасности не додумались ни до чего лучшего, как отменить все отпуска и увольнения для личного состава сил быстрого развертывания. Зеленые береты и рейнджеры теперь вынуждены отмечать юбилей в своих казармах. В качестве мер особой предосторожности армада военно-морских сил США во главе с линкором «Нью-Джерси» и авианосцем «Карл Винсон», введенная недавно в японский порт Сасебо, была срочно переброшена в неизвестном направлении.

Ж.Г.: А вот что передают нам из Парижа. Прогрессивная артистическая элита Франции, сказал в беседе с вашей корреспонденткой один из маститых корифеев их шоу-бизнеса, не может остаться в стороне от празднования юбилея господина Дрюкофф. Нашим достойным вкладом в чествование этого эпохального события будет новый высокохудожественный телесериал, в основу которого ляжет бурная, полная неожиданных поворотов, острых приключений и необузданных страстей жизнь… Алена Делона. Воплотить на экране этот противоречивый образ мы попросили юбиляра, которого во Франции хорошо знают под его творческим псевдонимом – Бель Анатоль из суровой России. Наш выбор не был случаен, сказал далее корифей. Помимо неотразимых внешних данных и безграничного обаяния, их обоих объединяет также давняя привязанность к Индокитаю, где, напомним это советским радиослушатели, Делон служил в свое время в рядах французских парашютистов-десантников. Дублировать на французский язык роль Алена в исполнении Беля Анатоля вызвался Жан-Поль Бельмондо.

М.Г.: Редакция направила свою корреспондентку в штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке, где ей удалось взять интервью по поводу юбилея Анатолия Дрюкова у одного из столпов современной международной дипломатии, к сожалению, изъявившему пожелание остаться инкогнито. Вот оно:

– Ваше Превосходительство, вы, разумеется, слышали о…

– Ну как же, ну как же… и должен откровенно сказать, я потрясен.

– А как вы относитесь…

– Абсолютно положительно, хотя и с некоторыми оговорками.

– Вы хотите сказать…

– Да, да, именно это.

– Но ведь в таком случае…

– Нет, почему же, скорее наоборот.

– Да, но тогда…

– А вот в этом я с вами, голубушка, согласиться не могу.

– То есть вы имеете в виду…

– Нет, нет, здесь вы меня не совсем правильно поняли.

– Ах, вот как! Так, значит…

– Совершенно справедливо. Вот сейчас вы абсолютно правильно схватили мою мысль.

– Благодарю вас, Ваше Превосходительство, за глубокую, содержательную беседу.

– Ну что вы, не стоит благодарности. Нынешняя дипломатия не та, что была раньше. Теперь мы привыкли прямо, откровенно, без экивоков высказывать все, о чем думаем, как это говорится у вас в России, «резать правду-матку в глаза».

Ж.Г.: На этом мы заканчиваем наш специальный выпуск последних новостей. До новых встреч в эфире.

Как известно, человек я по натуре крайне скромный. Однако в данном случае могу похвастаться, что наше творчество было встречено со смехом, а отдельные моменты из биографии Анатолия Матвеевича потом живо обсуждались. Ну вот, пошутил, и как-то полегчало на душе. Можно теперь переходить и к следующей главе.

Шри-Ланка и Мальдивы

Признаюсь, что такое не совсем точное название этой главы я выбрал умышленно – из-за краткости. Правильнее было бы написать: Демократическая Социалистическая Республика Шри-Ланка и Мальдивская Республика. Ведь именно в этих государствах я три года был послом СССР и старался работать над укреплением и развитием наших связей с ними во всех областях: политических, торгово-экономических и культурных. А так по укороченному заглавию может сложиться впечатление, что речь пойдет о хорошо ныне известных местах экзотического отдыха. В те же времена в Советском Союзе о Мальдивах никто ничего не слышал и вообще вряд ли подозревал об их существовании. О Шри-Ланке было известно поболее, особенно когда во главе ее стояла первая в мире женщина премьер-министр Сиримава (я ее за глаза в шутку называл Сиримама) Бандаранаике. Знали также, что именно в этой стране производится популярный у нас цейлонский чай. Ну это я так – в виде краткого вступления, а теперь перехожу к основной теме: как нам тогда жилось и работалось в тех дальних краях.

Начну по порядку. В начале августа 1988 года отправились к месту нового назначения. Сделать это было нетрудно – еженедельно из Москвы в Коломбо летали два рейса «Аэрофлота», один с посадкой в Бомбее, второй в Арабских Эмиратах. Всего в пути где-то около одиннадцати часов. Вылетели ночью, а в аэропорт ланкийской столицы, ныне носящий имя Соломона Бандаранаике (мужа Сиривамы, которого она сменила на посту премьера после его убийства монахом-фанатиком в 1959 году[6]), прибыли рано утром.

Согласно общепринятому порядку, вновь прибывающих послов встречают представитель протокольного отдела МИД'а страны пребывания и несколько сотрудников посольства. В нашем случае это неписаное правило было слегка нарушено – подъехали представители общества ланкийско-советской дружбы и посол ЧССР Здене Литавский. Последний, в частности, объяснил это тем, что хотел бы лично пригласить нас к ним с женой пообедать. Ему, мол, известно, что повара у нас пока нет (действительно, повар Ольга Кузьмина с мужем Николаем прибыли чуть позже нас). Мы согласились и с первого дня пребывания в Коломбо Здене с Розой стали нашими добрыми друзьями. Оба, кстати, прекрасно говорили по-русски.

Но из аэропорта мы все-таки сначала поехали не на обед к чехам, а в резиденцию. Для людей, далеких от дипломатии, поясню: есть три вида официальных загранпомещений, над которыми с утра и до вечера вывешивается национальный флаг. Это посольства, резиденции послов и генконсульства (консульства). Последние являются самостоятельными консульскими учреждениями. Их глава должен получить у властей страны пребывания экзекватуру, в которой, в частности, содержится определение границ консульского округа. Зачастую путают эти подразделения (они всегда расположены в каких-то городах, а не в столице) с консотделами посольств. Хотя, надо признать, что мы и сами называем их заведующих консулами, что строго юридически является неправильным.

Но вернемся к резиденции посла. В Шри-Ланке у СССР не было собственной недвижимости – все здания: посольства, резиденции, торгпредства, культурного центра и прочие, равно как квартиры для абсолютного большинства сотрудников, арендовались.

Наше «пристанище» представляло собой старое двухэтажное здание. Крыша у него в дожди сильно протекала, и нам приходилось подставлять тазы в различных местах, спасаясь от довольно бурных потоков. Стены, перекрытия были основательно изношены, маленький внутренний садик наполовину представлял собой болото (мы, впрочем, его осушили и привели в более-менее приличный вид*). На капитальный ремонт арендованных помещений денег не выделялось – требуйте от хозяев. А те ссылались на то, что «квартплата» и так не менялась годами – не нравится, съезжайте.

А уезжать не хотелось, поскольку в целом-то резиденция неплохо подходила для выполнения своих основных – представительских – функций. На первом этаже был большой зал с баром, где мы устраивали приемы-фуршеты для семидесяти-восьмидесяти гостей. Хорошая столовая – там на ланчи и ужины могли принять до восемнадцати человек. На втором

Из растительности в нем находилось огромное дерево с дикими несъедобными манго и три-четыре куста с бананами. этаже находилась непосредственно квартира посла из двух комнат: небольшой уютной гостиной и просторной спальни с обширными гардеробами.

Был там и кабинет с солидным письменным столом, диваном и креслами и большая гостевая комната с ванной и туалетом. Посредине был обширный пустой холл, который мы позднее несколько «облагородили» и также приспособили для проведения некоторых протокольных мероприятий.

Вскоре после приезда мы внесли некоторые обновления в обустройство нашего быта в соответствии со своими наклонностями. Мои предшественники завтракали, обедали и ужинали в упомянутой представительской столовой. Мы приобрели угловой диванчик и стол на кухню, за коими обедали. Для завтраков и редких домашних ужинов оборудовали мини-кухоньку в предбаннике ванной в собственной квартире. Поставили там небольшой холодильник, электроплитку на две конфорки, парочку кастрюль-сковородок, немного посуды. И прекрасно себя чувствовали! Если вдруг выдавался свободный вечер, а это случалось крайне редко, что-то наскоро приготовишь (или повар сделает полуфабрикаты) и сядешь на диванчик у двух телевизоров (один принимал пару московских каналов, другой местное вещание), совсем как в Москве.

Теперь чуть-чуть о посольстве. Территория была довольно просторная, даже с садиком и местами для парковок, а во внутреннем дворике небольшой открытый кинотеатр. Само здание двухэтажное, но с небольшими пристройками на условном третьем этаже. Внизу будка для дежурного коменданта, крошечная приемная для иностранных визитеров, кабинет советника-посланника и небольшой «актовый» зал человек на тридцать-сорок для проведения разного рода собраний и общественных мероприятий. На втором этаже «обширный», аж метров восемнадцать-двадцать, кабинет посла и конурки для дипломатов. На пристройках третьего этажа референтура и закутки для «соседей». Но жили, как говорится, в тесноте, да не в обиде. А численный состав в Коломбо совучреждений, особенно для страны «третьего» мира, был весьма солидный.

Вот передо мной лежит полный список сотрудников и членов их семей в ДСР Шри-Ланка по состоянию на 1 апреля 1991 года. Всего в нем сто сорок четыре человека взрослых и сорок пять детей. Плюс семь человек в Мальдивской Республике. Самое большое штатное расписание было, разумеется, у посольства: двадцать один дипломат, военный атташе, его помощник и трое сотрудников аппарата, ну и где-то более двух десятков членов административно-технического персонала.

Достаточно крупным – около двадцати человек – был аппарат торгового советника. Когда мы приехали в Шри-Ланку, он именовался торгпредством СССР, а некоторое время спустя сменил свой статус на вышеуказанный. Расходы, правда, при этом были небольшие – пришлось поменять медную вывеску на здании да потратиться на новые визитные карточки для бывшего торгпреда и его заместителя. Все остальное полностью осталось так, как было и раньше. В Советском культурном центре, помимо его руководителя с паспортом 1-го секретаря посольства, трудились два преподавателя русского языка (остальные сотрудники нанимались из местных жителей). Три человека были в представительстве «Аэрофлота», ну а остальные представляли свои ведомства: ТАСС, АПН, «Совэкпортфильм», «Межкнига», Совфрахт, в единственном числе.

Теперь пора бы перейти к описанию начала моей деятельности на новом поприще. Через несколько дней после прилета я был принят и.о. министра иностранных дел Тироном Фернандо, которому передал копии верительных грамот. А чуть позднее наступил день торжественной церемонии вручения подлинников самих грамот. Я не случайно употребил подобное пафосное выражение. Ланкийцы к ней подходят крайне серьезно. Накануне мне передали буклет в глянцевой обложке из трех глав на нескольких страничках, где поминутно был расписан каждый шаг предстоящего события – от прибытия за мной шикарного «Ролс-Ройса» с эскортом полиции и мотоциклистов до беседы с президентом страны Джуниусом Джаявардене.

Сама она прошла в непринужденной обстановке. Президент, в частности, приветствовал царившую тогда у нас политику перестройки и гласности. Выразил уверенность в наращивании сотрудничества в двусторонних отношениях и на международной арене. Обещал лично содействовать этому. Однако неожиданно через пару месяцев ушел со своего поста в добровольную отставку. Человек он был, конечно, не слишком молодой – восемьдесят два года, но все равно подобные случаи, а уж особенно в Азии, случаются не слишком часто.

С отставным президентом (ему оставили и этот титул, и госрезиденцию с охраной) мне пришлось затем встречаться несколько раз, в том числе, когда он посещал наш культурный центр на каких-то мероприятиях. И вдруг однажды звонок: со мной хочет переговорить президент Джаявардене. Начали разговор с здравствуйте, как поживаете, как идут дела и т. д., а затем последовал неожиданный вопрос: «А вы не слышали, что в Шри-Ланку приезжает ваша знаменитая целительница Джуна?» Честно признался, что даже не подозревал о вероятности подобного приезда. «Ну, если это все же случится, – сказал экс-президент, – я был бы вам очень признателен за возможную организацию моей встречи с ней». Пообещал – это, понятно, было весьма просто. А сам в памяти особенно эту просьбу и не удерживал, а зря.

Прошло две-три недели, и снова звонок: «Юрий Михайлович, это Джуна Давиташвили, я приехала в Шри-Ланку на небольшую конференцию своих коллег, но прежде всего хотела бы нанести визит советскому послу». Согласовали время рандеву и вскоре встретились с Джуной, с ней были сын, тогда еще совсем мальчик, и помощник. По приезде в резиденцию она после взаимных приветствий преподнесла нам с женой свою картину – о ее судьбе напишу в конце этой истории. Мило побеседовали, мы пригласили ее на ужин (она на него пришла в «форме» – на черном жилете было нацеплено с десяток загадочных орденов, потом их у нее стало много больше).

И тут я вспомнил об экс-президенте, рассказал, кто он такой и о его просьбе. «Да о чем говорить, договаривайтесь, я готова к нему подъехать». Уже на следующий день, втроем (я прихватил с собой одного из дипломатов в качестве переводчика), мы отправились к Джаявардене. После короткой светской беседы тот, наконец, раскрыл карты: оказывается, на протяжении уже пары лет его мучают постоянные сильные боли в спине, зачастую такие, что даже ходить не может. Вызывали ему врачей из Англии и Китая, но те никаких заметных результатов не добились. Не могла бы его осмотреть Джуна? Та незамедлительно согласилась и, отказавшись от услуг переводчика, уединилась вдвоем с новообретенным пациентом.

Вернулись они где-то через полчаса. Все в порядке, сказала Джуна, но завтра мне надо будет сюда вернуться еще на один сеанс. Что и было сделано. Не скрою, я и раньше, и теперь не слишком верю в паранормальные способности различных экстрасенсов, всякие телепатии, хиромантии или еще что-то подобное, как бы это ни называлась. Но в данном конкретном случае факт есть факт, и, как говорится, против него не попрешь. Спустя некоторое время довелось мне увидеться с Джаявардене на каком-то приеме. После взаимных приветствий я поинтересовался, как у него дела со спиной. «Спина? – даже как бы слегка удивился он. – Да все в порядке, больше проблем нет».

Несколько дней, проведенных в Коломбо, Джуна моталась со страшной скоростью по разным встречам и мероприятиям. Не обошлось и без шопинга. Отправились они с моей женой прежде всего по ювелирным лавочкам. Но вот знаменитые на весь мир цейлонские драгоценные камни ее не заинтересовали. А различных украшений из серебра – ожерелий, браслетов, цепочек (и цепей) – она накупила несколько килограммов.

Ну и в заключение, как и было обещано, о картине. На довольно большом холсте (примерно метр на восемьдесят сантиметров) маслом написано красивое (даже слишком) женское лицо, смотрящее на некую стеклянную пирамиду, наполовину опущенную в воду. Символика, одним словом, хотя и не довелось спросить у Джуны, что она значит. Вернувшись в Москву, мы повесили ее в спальне над кроватью. И вдруг обратили внимание, что когда смотришь на девушку анфас, то выглядит она красавицей, а когда под определенным углом – вылитая ведьма. Более того, несколько наших приятелей клятвенно заверяли нас, что чувствуют от нее зловредную ауру. В итоге вот уже два десятка лет Джунино творение пылится на антресолях. В бытность мою начальником управления стран Южной Азии МИД СССР Джуна мне пару раз звонила по каким-то мелким практическим вопросам. Собирались встретиться, но так и не довелось. Экскурс закончен. Возвращаюсь к дипломатической деятельности.

Начал я ее, как и положено, с нанесения протокольно-ознакомительных визитов руководству местного МИД'а, членам ланкийского правительства, представителям общественных и деловых кругов. К тому времени был уже назначен новый министр иностранных дел Абдул Кадер Хамид, с которым у меня сложились добрые отношения. Об этом, в частности, свидетельствует следующий факт. Однажды мне в посольство доставили узкий пакет из плотной бумаги с тремя сургучными печатями на одной стороне, а на обеих напечатано «strictly confidential». Видимо, это можно перевести к данному случаю как «совершенно секретно». Внутри короткое письмо на официальном бланке Министерства иностранных дел в Шри-Ланке. Слева в углу все тот же гриф «strictly…». Вот его текст:

«29 октября 1988 г.

Мой дорогой посол,

Прилагаемый доклад может заинтересовать вас. Я шлю вам копию, если вы еще не видели этого.

С добрыми пожеланиями

Искренне Ваш

А.К.Ш. Хамид»

К этому письму прилагалась следующая копия депеши из постпредства Шри-Ланки при ООН в центр:

«Ниже следует текст сообщения Лондонского Иностранного доклада экономических публикаций от 15 сентября 1988 года. Сообщается для информации – цитируем:

Посланник КГБ

Старший офицер КГБ, который был выслан из Парижа в марте 1983 года, недавно прибыл в Коломбо с тем, чтобы занять свой новый пост в качестве Советского Посла в Шри-Ланке. Юрий Михайлович Котов был советником советского постпредства при ЮНЕСКО в Париже с октября 1982 года до того, как он был выслан вместе с другими 46-ю офицерами советской разведки.

По возвращении в Москву Котов получил назначение в Министерство иностранных дел на должность заведующего отделом стран Южной Азии. С 1986 по 1987 гг. он был на курсах в Дипломатической академии Министерства иностранных дел. Это может подразумевать, что он был переведен из КГБ в Министерство иностранных дел или получил более подходящее прикрытие для своей деятельности.

В июне 1987 года советское информационное агентство ТАСС сообщило, что Котов был назначен послом в Того, но он не приступил к своим обязанностям. Вполне возможно, что Того, дав согласие на его назначение, обнаружило факт его высылки из Парижа и сообщило Советскому Союзу, что изменило свое решение».

Кроме того, в конверте была еще и статья из индийской газеты «Стейтсмен». Она в основном дублирует вышеприведенное, но концовка была чуть другая: «Не впервой, когда КГБ пыталось пристроить куда-нибудь своих офицеров, которые были высланы из зарубежных стран, где они работали как дипломаты. В этом случае, как кажется, они преуспели. Г-н Котов должен быть счастливым человеком».

Как видно из вышеприведенного коротенького послания министра, ланкийцам была хорошо известна версия о моем якобы «шпионском» прошлом, но это их нисколько не смущало. Принимали меня охотно на всех уровнях, включая и нового президента страны Ранасингхе Премадасу, с которым мне довелось встречаться по разным поводам. Всех не упомнишь, но есть определенное подспорье в виде газетных вырезок с фотографиями из местной прессы. Будет, конечно, немного сумбурно, но что поделаешь – я и сам такой. К тому же и подписи на многих из них на сингальском языке, которым я, увы, в отличие от Лаврова и Федотова, не слишком уверенно владею. И все же вот некоторые примеры (там, где они подписаны по-английски).

«Советский посол Ю.М. Котов передает премьер-министру Р. Премадасе (он им был пару месяцев до того, как стать президентом. – Ю.К.) медали, которые Советский Союз подарил Культурному фонду в рамках программы помощи культурному треугольнику». Мои пояснения: медали – круглые бронзовые пластинки с великолепными, тщательно выгравированными рисунками шести самых известных достопримечательных мест этого самого «треугольника», расположенного между трех древних столиц Цейлона. Всего их было пять тысяч. Несколько наборов я оставил себе (один в специально сделанной рамке висит у нас в квартире), подарив их от своего имени некоторым ланкийским деятелям. Остальные тысячи были выставлены на продажу туристам, принеся уж не такую малую сумму Культурному фонду. Другой вопрос: пошли ли они на реставрацию древностей или осели в чьих-то карманах. История об этом умалчивает.

Следующие фото: «Советский посол дарит книгу президенту». К нему прилагается уже довольно большая статья. Вот ее начало: «Первый экземпляр переведенной на сингальский язык книги советского президента Михаила Горбачева (он, правда, тогда был «всего лишь» Генсеком ЦК КПСС. -Ю.К.) под названием «Перестройка и новое мышление для нашей страны и всего мира» (так написано в газете, а я за подлинное ее наименование не ручаюсь да признаюсь, и не читал). Далее идет мое описание успехов, которые эта книга имела в разных странах мира. И главное, сказал я: мы особо ценим, что предисловие к ней написали вы, Ваше Превосходительство. Эти слова были обращены к Р. Премадасе. Его ответную речь я пересказывать не буду – на бумаге экономлю. В конце статьи следует фраза: посол Котов воспользовался этой возможностью, чтобы попрощаться с президентом по случаю завершения своей миссии в Шри-Ланке. На следующий день в той же газете «Daily News» появилась короткая заметка: «Советский посол в отпуске». В ней признавали и сожалели, что была допущена досадная ошибка. «Когда я вернусь обратно, через два месяца, надеюсь, что ситуация здесь будет лучше», – якобы сказал я.

Так меня цитируют в этой газетке. Хотя сильно сомневаюсь в точности подробного изложения. Сказать именно так я не мог, хотя ситуация-то в стране была действительно весьма сложная – и на момент нашего приезда, и еще многие последующие годы. Не буду вдаваться в долгие перипетии вооруженного противостояния между радикальной (или террористической?) организацией «Тигры освобождения Тамил-Илама» и правительственными войсками. Суть его в том, что тамилы из южного индийского штата Тамилнаду были массово завезены на Цейлон, в основном чтобы трудиться на чайных плантациях, хотя и из них вышло немало знатных представителей ланкийской интеллигенции. Но тамильские радикалы боролись за независимость с оружием в руках, а также используя хорошо ныне известные индивидуальные теракты, в том числе с участием смертников. Под контролем «тигров» находились северные провинции острова и большая часть восточных. А в Коломбо регулярно гремели взрывы, вводился комендантский час.

Вернусь к своим многочисленным газетным вырезкам. Вот фото с подписью: «Юрий Михайлович Котов, посол СССР, приветствует следующего после Хамида министра иностранных дел Ранджана Виджератне» (в Википедии его сейчас обозначают как Уиджиратне, но для меня доктор Ватсон всегда останется Ватсоном, а не Уатсоном, как и мой добрый приятель ланкийский министр). Какое-то время спустя он сменил портфель министра иностранных дел на другой – министра обороны. И вот наступает день Советской армии и Военно-морского флота 23 февраля 1991 года. Совместно с военным атташе организуем прием по этому поводу в резиденции. Естественно, направляется приглашение и министру обороны. А за несколько дней до этой даты у меня где-то была короткая встреча с ним, и он обещал, что обязательно будет, хотя и отправляется в какую-то поездку по провинциям. В назначенное время: от 18:00 до 20:00 начинается и заканчивается прием. Расходятся последние гости, а Виджиратне так и нет. Ну, что поделаешь, подумал я, он ведь предупреждал, что будет в отъезде. А спустя десять-пятнадцать минут – оживление в нашем проулочке: машины сопровождения и сам министр. Радостно его встречаю. В холодильнике оставались «стратегические» резервы закусок, ну и соответствующие напитки к ним. Сели на диванчике и подняли тост за советскую армию. Цветная фотография, уже из моего личного альбома, хранится у меня до сих пор. Ну а самому министру я ее передать не смог. Через пару дней его взорвали тамильские «тигры». На похоронах, где я был, его останки лежали в закрытом гробу, собрать их не удалось.

Очередные фотографии с двумя видными ланкийскими деятелями (оба позднее претендовали на пост президента страны). Возьму по одной с каждым (а так их довольно много). Вот министр безопасности, торговли и судоходства Лалит Атулатмудали «оживленно беседует с новым советским послом Ю.М. Котовым на церемонии вручения призов Национальной стрелковой ассоциации (я там был среди почетных гостей. – Ю.К.) в отеле Интер-Континенталь». Другая: «Министр плантационных хозяйств Гамини Диссанаяне обсуждает с советским послом Юрием Котовым какие-то интересные сюжеты на мероприятии, посвященном 32-й годовщине установления дипломатических отношений между Советским Союзом и Шри-Ланкой».

Лалит Атулатмудали был одним из образованнейших деятелей страны. Окончил Оксфордский, а затем Гарвардский университеты по специальности юриспруденция. Жена его Сримани в молодые годы завоевала титул «Мисс Шри-Ланки», а после выхода замуж занималась общественной деятельностью. При этом оказалось, что она была еще и почти профессиональным фотографом. Мы это знаем не понаслышке – на центральном месте в мебельной стенке в нашей гостиной и сейчас стоит в красивой рамке наш с женой фотопортрет (другой такой же мы подарили теще). Сделала его Сримани, когда мы вместе проводили уик-энд в загородном отеле «Косгода» на берегу океана, принадлежавшем нашим общим друзьям Ивонне и Арджуне Дайясам.

Лалита «тамильские тигры» убили несколько лет спустя, почти одновременно с Гамини Диссанаяне, который наговорил мне кучу комплиментов во время нашей прощальной беседы перед отъездом на родину. Чуть позднее от рук тамильских террористов пал и сам президент Ранасингхе Премадаса. А Сримани после гибели мужа сама стала министром. Ну и, наконец, чтобы закончить с этой печальной тематикой, упомяну лишь, что и сам я лишь чудом не оказался в эпицентре мощного взрыва в Коломбо, организованного «тиграми». Спасла моя скрупулезная точность и желание докурить перед посадкой в машину начатую сигарету. Тронулся бы я на тридцать секунд раньше – не писал бы сейчас эти строки. Вот такие были условия нашего пребывания в этой стране. А в остальном, как поется в популярной песне: всё хорошо, прекрасная маркиза, всё хорошо.

На этом веселеньком мотивчике возвращаюсь к своей трудовой деятельности. Чтобы излишне не напрягать и так уж достаточно утомленную память, снова решил обратиться к фотографиям из своего досье. Они дают, на мой взгляд, хоть и отрывочные, но по крайней мере точные документальные сведения о некоторых аспектах повседневной работы посла. Хотя, признаюсь честно, самому мне они изрядно поднадоели. А поэтому постараюсь быть кратким.

Вот о достаточно крупном событии в развитии советско-ланкийских отношений, над организацией которого мне пришлось немало поработать. Речь идет о приезде в Шри-Ланку весьма представительной делегации Верховного Совета СССР. Такого не было уже более пятнадцати лет, со времен Соломона Бандаранаике, поэтому и ланкийское руководство, и местные СМИ уделили ему повышенное внимание. Освещалось все – от момента приезда депутатов в отель, где на каждого был повешен огромный цветочный венок, до встречи с президентом Премадасой. Состав группы соответствовал перестроечным временам – во главе ее находился член президиума Верховного Совета коммунист Г.Н. Киселев, а самым активным членом был представитель так называемой региональной группы Г.И. Фильшин. Он, кстати, был единственным, кто согласился поехать со мной на встречу с экипажем зашедшего в порт Коломбо крупного советского сухогруза. Мир тесен, но с ними обоими нам довелось позднее встретиться на родине.

Помимо встреч с официальными деятелями, я налаживал контакты и с представителями общественности. Начал с руководства компартии Шри-Ланки – она тогда уже потеряла какой-либо вес в политической жизни страны, но что поделаешь – старые верные друзья, никуда не деться. Много внимания уделял поддержанию тесных связей с руководством общества ланкийско-советской дружбы. Довелось вручить одноименный орден Дружбы ее генеральному секретарю Т.Б. Субасинхе (извиняюсь, что и не вспомнил бы об этом, но обнаружил соответствующие сведения в своем досье).

Ну и самое интересное. Отправился знакомиться с нашей соседкой, которая жила на той же улице, что и мы. Речь идет о Сиривамо Бандаранаике. Она на тот период была как бы вне политики – ей было юридически запрещено участвовать в ней. Но, разумеется, все равно внимательно следила за всем, что происходило в стране, и имела собственное суждение о внутриполитической раскладке сил. На первый визит к ней захватил с собой парочку фотографий, сделанных во время ее поездки в СССР. А на них она была изображена вместе с сопровождавшей ее зампредсовмина РСФСР Лидией Павловной Лыковой – по совместительству моей уважаемой и любимой тещей. Это как-то сразу помогло наладить дружескую беседу, в заключение которой она передала моей жене черенки собственноручно выращиваемых роз. У Соломона и Сиривамо Бандаранаике было трое детей: две дочери (одна из них в историю страны не вошла) и сын. С последним – Анурой, я тоже вскоре познакомился, но отношения с ним как-то не сложились. На мой взгляд, он производил впечатление самодовольного сноба, да к тому же не слишком доброжелательно настроенного к Советскому Союзу. Но вот об одной из дочерей – Чандрике, можно и поподробнее.

Окончила она Парижский университет по специальности политология. Вышла замуж за популярного ланкийского певца и киноактера Виджая Кумаратунга. А затем они вместе ударились в политику, основали собственную партию. Но совместная их жизнь продолжалась не так уж и долго – в 1988 году Виджай был убит все теми же «тиграми» (вы не устали от списка их жертв?). Испуганная Чандрика вместе с детьми отправилась в Великобританию, где подвизалась в каком-то общественном фонде. И вот в начале 1991 года ко мне на срочную встречу запросился мой добрый друг Невиль Канакардтне. Он к тому времени завершил свою деятельность посла Шри-Ланки в СССР и вернулся на родину. Ушел в отставку, но продолжал активно участвовать в разного рода мероприятиях, проводимых посольством. Невиль сообщил мне, что в Коломбо в ближайшие дни вернется Чандрика Кумара-тунга. «Я ее знаю лично, – сказал он, – у нее есть хорошие перспективы на успешную политическую деятельность. Прошу тебя: первое – встретиться и поближе познакомиться с ней, а второе – поприглашай ее на проводимые тобой протокольные мероприятия с участием иностранных послов».

Выполнить просьбу друга – дело обязательное, да и самому было интересно посмотреть на потенциальную фаворитку внутриполитических пертурбаций в Шри-Ланке. Встретились мы с Чандрикой несколько раз. Мне, в частности, было приятно, что общались с ней на хорошо нам обоим знакомом французском языке. Побывала она у нас и на нескольких обедах и ужинах, где познакомилась с моими коллегами по дипкорпусу. Ну а потом мы вернулись в Москву, а Чандрика в 1994 году стала Президентом Шри-Ланки (маму назначила премьер-министром, брат Анура был избран Председателем парламента). Вывод: где-то и мы внесли свой маленький, пусть и незначительный, вклад в развитие внутриполитической ситуации полюбившейся нам страны.

К контактам с представителями ланкийской общественности я с большим сомнением и возможной натяжкой отношу свои встречи с религиозными деятелями. Преобладающей религией в Шри-Ланке является буддизм. Не знаю, как сейчас, но в описываемые времена основные мусульманские и католические праздники, так же как и буддийские, официально были выходными днями для всего населения. Больше всего мне, разумеется, приходилось общаться с буддистами. Правда, в своем досье опять откопал фото, на котором изображена церемония передачи в дар ланкийскому исламскому центру (его возглавлял спикер парламента Эль-Хадж Мохамед) подборку наших книг.

Главным центром буддизма Шри-Ланки является город Канди, в котором расположен Храм Зуба Будды. Сама святыня надежно спрятана от посторонних глаз в семи драгоценных ларцах. В храм пускают посетителей, но взглянуть на эту условную «матрешку» они могут лишь с расстояния в несколько метров. Для отдельных гостей бывают и исключения – можно подойти вплотную к самой реликвии. Мы относились к числу этих привилегированных, поскольку установили дружеские отношения с главным хранителем Храма Неранжаном Виджератне и его женой. Сам он был назначен на этот пост по «двойной линии» – предложен правительством, которому он подчинялся, но с одобрения буддийских священников. Почти в каждый наш заезд в Канди мы заглядывали к ним в гости. Повидаться и с радушными хозяевами, и с их забавным домашним любимцем. Это был маленький, полгода от роду, слоненок, весь еще покрытый колючим пушком в несколько сантиметров. Жил он во дворе, но когда мы садились перекусить, без разрешения вторгался в дом в расчете чем-нибудь поживиться. Неранжан вынужден был руками и ногами выталкивать его из столовой, а это было весьма непросто – «малыш» и тогда, наверное, весил двести-триста килограммов.

Канди расположен на высоте пятисот метров над уровнем моря, а даже эта небольшая дистанция делала климат в нем получше, чем в Коломбо, – суше и прохладнее. Но так бывало не всегда. Однажды президент Премадаса надумал отметить там национальный день. Был приглашен и весь дипкорпус. Церемония была намечена на одиннадцать часов утра, и к тому времени мы все расположились на скамеечках под открытым небом. Проходит час, два, а президента все нет, а солнышко палит во всю силу. Сначала послы сняли галстуки, потом их жены начали небольшой стриптиз, стягивая с себя все, что позволяло приличие. У кого-то оказалась с собой газета, и он щедро поделился ею с соседями – понаделали бумажные колпаки. К тому времени, когда Премадаса появился, дипкорпус уже был «поджаренным» – так мы потом долго называли эту церемонию. Да, надо упомянуть, что многочисленные буддийские ламы, присутствовавшие на ней, сидели в своих оранжевых одеяниях в тенечке под навесом.

Не буду долго описывать этот симпатичный городок Канди, упомяну только о его знаменитом ботаническом саде, одном из известнейших в Азии. Помимо всяческих экзотических растений, огромной галереи с сотнями сортов орхидей, в нем растут и обычные деревья, но посаженные не рядовыми людьми. Есть деревце, посаженное Юрием Гагариным, а есть одно, столетнее, на корневище которого я присел сфотографироваться с навестившей нас сестрой. Вернувшись в Коломбо, с огорчением показал жене (она с нами не ездила) черное жирное пятно (смола) на любимых светлых брюках. На ее вопрос, где меня угораздило так вляпаться, я ответил: «Да все он виноват, царь-батюшка Николай Второй. – А затем пояснил: – Это самое дерево посадил тогда еще цесаревич Николай во время морского путешествия с посещением острова Цейлон. А тут советский посол появился – так ему и надо».

Иногда Канди был у нас всего лишь местом короткой передышки при поездках в мой самый любимый на Шри-Ланке городок Нувара-Элию. Нравился мне он, прежде всего, своим климатом, благо расположен был на высоте почти две тысячи метров над уровнем моря. Соответственно вечера и ночи были весьма прохладными (однажды, как нам рассказали, был даже мороз – аж целых минус 0,5 градуса), да и днем в тенечке тоже не слишком припекало. После постоянной жаркой и влажной погоды в Коломбо для меня это была желанная отдушина. Сам по себе городок был чистеньким, с садами и аллеями, где было приятно прогуляться. Сохранились в нем со времен английского владычества комфортабельные отели, в одном из которых размещалась резиденция генерал-губернатора Цейлона. Да и до наших пор некоторые порядки, заведенные колонизаторами, сохранились. Как-то в один из первых заездов решили мы с женой поужинать в одном из соседних ресторанов. Приходим в него, а нам говорят: извините, но к нам вход без галстука (а на мне такового не было) не разрешается. Вот так-так! Выход, правда, был найден моментально – за небольшую сумму можно было взять этот аксессуар напрокат в гардеробе. Что и пришлось сделать. Сам ужин проходил в весьма интимной романтической обстановке – при свечах. В общем, мы остались довольны.

Но все же главное, чем известен этот городок, – это то, что он является чайной столицей Шри-Ланки. На расположенных вокруг него плантациях выращивают лучшие сорта элитного высокогорного чая. Сам я, увы, никогда особенным поклонником этого напитка не был – предпочитаю кофе. Но вот, например, мой коллега и приятель Эдуард Шевченко им являлся. В момент моего назначения в Шри-Ланку сам он был советником-посланником нашего посольства в Дели (в дальнейшем – послом в Бангладеш и в Пакистане). Он меня крайне удивил, когда попросил при оказии прислать ему чайку. Я ушам своим не поверил: «Чай в Индию? Да это все равно, что самовар в Тулу! У вас же свой «Дарджилинг» и прочие известные сорта имеются». Но Эдик был непреклонен: индийские – индийскими, а цейлонский для настоящего знатока лучше.

Советский Союз являлся одним из крупнейших импортеров цейлонского чая. По количеству, но не по качеству – закупали мы самые дешевые сорта, хотя и они у нас пользовались большим спросом. Как-то условились мы с местными фабрикантами попробовать основать у нас совместное производство чая в пакетиках (тогда в СССР его и в помине не было) на базе нашей грузинской продукции. Выехала делегация их специалистов в Грузию, а вернулись они крайне обескураженными: использовать те веники, которые у вас комбайном режут для пакетированного чая, невозможно. Ну да, у них-то тамильские девушки ручками срывали верхние пять листочков, а в отдельных случаях и три. Видимо, разница действительно была.

Напоследок расскажу «чайную» байку. Перед окончательным отъездом из Коломбо наносил я прощальные визиты ланкийским партнерам. Был среди них и один из главных поставщиков чая в нашу страну Фернандо. Мы с ним были в приятельских отношениях, и он меня спросил, что бы я хотел получить в подарок, покидая их страну. «Не обижайся, дорогой друг, – сказал я ему, – но никаких подарков я не принимаю, не положено это у нас». – «Ну хоть чаю-то можно?» – не унимался тот. На это я согласился – возьму немножко. «Тонны хватит?» – сразу последовал вопрос. Я даже опешил, а потом огорошил и его: ну, три-пять килограммов возьму, но не больше. После жаркой дискуссии о том, что он считал бы это оскорблением для себя, и долгих уговоров я согласился на сто килограммов чая в металлических коробочках, которые были мне доставлены в десяти картонных коробках. Две-три коробки я подарил техсоставу посольства, две отдал в представительство «Аэрофлота», одну из которых попросил передать экипажу самолета, который должен был увезти нас на родину. Ну а остальные пришлось взять в Москву, где они довольно быстро разошлись на подарки.

Ланкийцы с большим сочувствием отнеслись к трагедии в армянском Спитаке, пострадавшем от сильнейшего землетрясения в конце 1988 года. Помимо официально выраженных соболезнований, последовали и практические знаки внимания. Вот фотографии церемоний: на одной из них министр иностранных дел Хамид передает мне символический пакет чая из партии в пять тысяч килограмм, подаренных для пострадавших жителей Спивака. На другой уже его супруга вручает моей жене образцы цейлонских специй и кофе, также переданных в дар. Были и другие пожертвования от местных бизнесменов и общественных организаций, в частности, довольно большая партия производимой в Шри-Ланке одежды, о которой речь еще пойдет немного подробней. Сотрудники посольства и других советских учреждений тоже скинулись – на собранные средства отправили свои гостинцы в Спитак.

О довольно многочисленных делегациях, посещавших Коломбо, писать не буду – скучно, наверное. Это были и официальные визиты, и заезды писателей, художников, артистов, врачей и т. д. Все они находили широкое освещение в ланкийских масс-медиа. Этому способствовало, в частности, что одним из моих самых близких ланкийских приятелей был госминистр по вопросам информации А.Ж. Ранасинге. Мне удалось организовать его поездку в Советский Союз, а затем вручить ему видеокассету о его пребывании там. Он участвовал почти во всех мероприятиях, организуемых посольством, будь то кинофестиваль советских фильмов или сельскохозяйственная выставка.

На этом я свою пухлую папку-досье закрываю. Последними в ней фигурируют снимки моего прощального визита перед окончательным отъездом к президенту Премадаса. Очень тепло мы друг другу улыбаемся. Ну, а дальше повествование продолжу в основном по памяти. Следующей темой будет дипкорпус и взаимоотношения в нем.

Он в Шри-Ланке был не слишком велик – где-то порядка тридцати двух-тридцати четырех посольств. Но вся палитра международного присутствия была достаточно широко представлена. Основные западные страны; представительства соцлагеря; ряд азиатских государств. Но вот список посольств в соответствующем сборнике МИД'а, а по нему и их размещение на разного рода официальных мероприятиях – так называемый «preseance» – был для меня в новинку. Обычно в нем располагаются главы дипмиссий в соответствии со временем вручения верительных грамот. Но в этой стране были свои особенности. Так, постоянным дуйаненом (как бы старшим по дипкорпусу) всегда был посол Ватикана – папский нунций. Затем шли не послы, а так называемые «хай-коммишенеры» – «высокие комиссары», как они именуют друг друга в странах Британского Содружества Наций. И лишь потом все остальные – по дате пребывания на посту.

Ну, а теперь перейду к самому интересному – нашему вхождению в этот незнакомый мне до тех пор посольский мир. Послушайте-ка, может спросить внимательный читатель, как же так, вроде бы автор утверждает, что он к тому времени уже двадцать пять лет состоял на дипслужбе? И для него это явилось новинкой? Всё именно так, за четверть века работы в МИД'е мне приходилось немало общаться с дипломатами тех или иных стран, но это был другой уровень и другие отношения. Главы дипмиссий, их внутренние взаимоотношения – это особый мир, своеобразный элитный клуб. Дипломаты – дипломатами, а послы – послами.

Приезд каждого нового посла в страну пребывания начинается с нанесения протокольных визитов коллегам. Опять по тому же упомянутому списку «презеанс». Хотя исключения и допускаются, можно посетить сначала более близких тебе по взглядам сотоварищей (как у меня с послами соц-стран). Следующая особенность ланкийского междипломатического протокола: посещения эти, как правило, были «спаренными» – то есть посол приходил на встречу со своей женой, и, соответственно, ответные визиты наносились таким же образом. Это в принципе малораспространенная практика, но в Коломбо она была принята, и нас это устраивало. С одной стороны, потому что визитеров можно было принимать в резиденции, а не в убогой комнатушке в посольстве. С другой – «посольский коллектив» (прилагательное от слова «послы») был весьма дружный и общительный, и, когда затем пошли нескончаемые приглашения на обеды и ужины, уже не надо было знакомить между собой супруг. Об одной из них – в качестве забавного отступления – расскажу чуть подробней.

Собирались мы на первый визит к английскому «верховному комиссару» Дэвиду Гладстону – внуку четырехкратного премьер-министра Великобритании и писателя Уильяма Гладстона. Жена немножко волновалась и особенно тщательно подбирала платье и необходимые аксессуары к нему – все-таки идем к потомкам древнего аристократического рода. Пришли – супруга посла встретила нас в потрепанном свитерочке и сандалиях на босу ногу. Вот тебе и английская знать! Иногда, правда, она надевала и шикарные вечерние платья, в одном из которых однажды пришла к нам на ужин. Все выглядело прекрасно, за исключением того, что молния на спине была расстегнута аж до самого копчика. «Люся, – сказал я жене, – пойди, что ли, ты застегни ее». Что и было сделано. Эприл при этом нисколечки не смутилась: это, мол, все Дэвид виноват – такой невнимательный.

Весьма скоро мы перезнакомились со всеми коллегами, перешли на «ты» – в английском языке, как известно, такого понятия нет, то есть стали называть друг друга по именам. Особенно тесные отношения поддерживали с представителями соцстран: уже упомянутыми чехами, послом ГДР Хельмутом и его женой Элзе, кубинкой Ольгой Триас, болгарами. Очень симпатичный парой были китайцы. Но и с большинством западников контакты были весьма дружественные. Среди них можно выделить итальянца Гвидо Мартини с женой-француженкой Мишель. Это был его второй брак (первая была австрийка), а вот с третьей женой, кореянкой, мы познакомились уже в Марокко, где нам довелось вновь служить в одно время. Об отношении Гвидо ко мне можно судить по такому факту. Когда в Коломбо после его отъезда приехал новый итальянский посол, то свой первый протокольный визит он нанес мне, сославшись на то, что так рекомендовал его предшественник: познакомься, мол, прежде всего с советским послом Юрием Котовым, он тебя лучше всех введет в курс ланкийских дел.

А вот швейцарский посол Анри Куэне и его жена Элизабет уехали из Марокко где-то за пару месяцев до моего назначения туда. Но в Рабат они по старой памяти заехали на несколько дней, по случаю чего мы дали обед в их честь. Вспоминали, в частности, о том, как мы занимались ими в Москве – это было в ланкийскую пору. Мы уехали в отпуск, а они в этот период предприняли турпоездку в СССР. Среди организованных нами мероприятий было посещение мидовского особняка, где я выступал в качестве гида, и МГУ, где эту роль уже играла моя супруга. Благодаря имевшемуся у меня блату в ресторане «Прага» нам накрыли шикарный ужин. Но главным шоком для швейцарцев явилось то, что посреди вечера заиграл оркестр и большинство присутствовавших отправились танцевать. Пришлось и нам присоединиться к ним.

С кем у меня не сразу сложились добрые отношения, так это с послом Югославии Ванчо Андоновым. Не знаю уж почему – то ли я сам пришелся не ко двору, то ли наша политика перестройки ему не особенно нравилась. Общались, разумеется, но как-то довольно холодно. Потом понемногу начали притираться друг к другу. И вот наступил перелом. Были на каком-то мероприятии вдали от столицы, и у югославского посла сломалась машина. Я предложил довезти его до дома, на что он с благодарностью согласился. Едем, обсуждаем какие-то проблемы. И вдруг мой коллега, чем-то возмущенный, посреди беседы на английском языке употребляет фразу на сербском (сам он, правда, был македонец) с ненормативной лексикой. Мне она оказалась понятной – у нас она звучит так же, а вот Ванчо, вернувшись домой, в восторге закричал жене: «Надка, Надка, а Юрий, оказывается, знает что означает… (пи-пи-пи)!»

После этого он заделался одним из моих самых близких приятелей. Купил он стол для пинг-понга: «Юрий, ну приходи ко мне поиграть, а то кроме охранника не с кем». Пришлось играть, благо я еще сохранил какие-то навыки с юношеских времен. Но это была мелкая покупка, а тут разрешили более дорогое приобретение – новую представительскую автомашину. Он за нее боролся несколько лет, и вот наконец свершилось. Звонок ко мне: «Юрий, когда ты сможешь подъехать? У меня есть повод, чтобы хорошо выпить». Причин я не спрашивал, согласовали приемлемое время. Приезжаю, а у порога резиденции стоит новенький белый «Мерседес». Ванчо его чуть ли не облизывает. Как положено, отметили мы это событие. А где-то пару недель спустя произошел в Коломбо тот самый взрыв, от которого чудом не погиб и я. Посольство Югославии располагалось недалеко от его эпицентра. Взрывной волной со здания снесло крышу, и она целиком рухнула на тот самый «Мерседес». Ванчо пришлось отпаивать, как на поминках.

Я даже сейчас могу описать почти каждого из ланкийских коллег. Вот что значит – первые впечатления. Обо всех все же не буду. Вот, к примеру, посол в целом-то мусульманской страны Малайзии – Тарик. Опять же мой добрый приятель. И поверьте, не только потому, что был большой весельчак, а также любитель Бахуса и признанный ловелас. Припоминаю вечер накануне отъезда моей жены на операцию глаза в Москву. «Не беспокойся, Людмила, – заверял ее Тарик, – за время твоего отсутствия я буду тщательно следить за добропорядочным поведением Юрия – со мной не загуляешь». Через несколько дней после этого он уговаривал меня: «Юрий, давай махнем на Мальдивы, туда летает наша авиакомпания – стюардессы красавицы, и любая будет наша». Я вежливо отказался, сославшись на служебную занятость.

Заканчиваю с дипкорпусом упоминанием об аксакале – после Египта Фаруке и его жене Аиде. Он был старше и опытнее всех нас. Помнится, однажды мы разговорились с коллегами о том, в какое время начинает работать то или иное посольство (наше с восьми утра). Когда дело дошло до египтянина, тот с недоумением спросил: «Посольство? Да какое это имеет значение? Вот я, посол, выйду, извините, в шесть утра в туалет, и меня уже сразу занимают мысли о государственных интересах – это и есть начало работы». Фарук научил меня ездить даже не на яхточке, а фактически на лодке с парусом. Но какие-то шкоты, а может быть, даже брамсели (сильно сомневаюсь в правильности этих терминов, но звучит красиво) научился кое-как переставлять.

Настало время попрощаться с коллегами по дипкорпусу, как в свое время это произошло и в Коломбо. Расставание у нас там было крайне насыщенным, даже с определенным перебором – нельзя же нормальным людям садиться за хорошо сервированный стол по несколько раз за день. А нам вот пришлось, чтобы никого не обидеть. Наиболее шустрые из друзей-приятелей заранее зарезервировали все вечера для обедов в честь отъезжающих. Другие успели назначить ланчи. Остальным пришлось приглашать нас на «файф-о-клок», а под конец единственной возможностью попрощаться с нами стали утренние завтраки.

Поскольку пришлось сейчас упомянуть о разного рода протокольных мероприятиях, то остановлюсь на этой хорошо мне знакомый тематике подробнее. В данном случае накопленный за долгие годы опыт деятельности на этом дипломатическом направлении весьма пригодился. Тут мне все было хорошо знакомо: и как проводить большие приемы-фуршеты, и как организовать камерные обеды и ужины на полтора-два десятка гостей.

Самыми бесполезными с точки зрения деловой отдачи я считаю государственные приемы по случаю национальных праздников. Средств на них тратиться весьма много, особенно как это было в Шри-Ланке, где у нас не было возможности сделать это на собственной территории. Приходилось арендовать парадный зал в одном из ресторанов при отелях. В нашем случае это был «Хилтон». Место престижное, да к тому же с одним из местных его совладельцев Корнелем установились добрые отношения, позволяющие делать для нас некоторые поблажки. Можно было выставлять большую часть собственного спиртного даже без оплаты так называемого тарифа – «cork» («пробка»), то есть выплачивать определенную сумму за каждую поданную бутылку.

Разрешалось приносить и кое-какие свои закуски, например, канапе с икрой или маленькие коктейльные пирожки на «один укус». Однажды наш приятель распорядился подать за свой счет всем гостям (порядка четырехсот человек) устрицы. Моя жена не без содрогания попробовала одну штучку и больше к ним не прикасалась лет пятнадцать. Полюбила она их (и любит, увы, до сих пор) лишь перед нашим отъездом из Марокко, о чем пойдет речь в соответствующей главе. На этом с госприемами по случаю национальных праздников заканчиваю – мероприятия эти обязательны для каждого посольства, и от этого никуда не деться.

Рядовые, рутинные ланчи и ужины (обеды) представляют собой важную часть дипломатической работы. Конечно, и попробовать на них разные вкусные блюда тоже интересно, но главное – это неформальное общение не за столом, а до и после него – в ходе аперитивов и завершающей чашечки кофе с коньяком. Поначалу в Коломбо я проводил их в классической традиционной форме. Гостям предлагались одна закуска (чаще всего это были блины с икрой, иногда, правда, просто черная и красная икра в половинке авокадо), рыбное и мясное блюда и десерт. Все это, как и принято, подавалось в разнос официантками (у нас их роль исполняли жены членов техсостава, а барменом был завхоз).

Ну а потом я как-то решился нарушить существующие порядки и предложить иностранным гостям наш привычный праздничный стол – то есть поставить на него дюжину холодных закусок: рыбное и мясное ассорти, салаты, заливные, солености и т. д. Объяснил, что именно так делается у нас в домах, и призвал приглашенных самим накладывать на тарелки то, что им больше приглянется. Разъяснил и наш обычай произносить тосты по ходу ужина, а не всего, как положено, два в конце – первый от главного гостя, второй от хозяина. Публика к новшествам оказалось восприимчивой – и закусывали с аппетитом, и поднимали рюмку водки с соответствующими тостами. Один из запомнившихся прозвучал из уст уже знакомой читателю Эприл Гладстон. Он был весьма краток: «Предлагаю выпить за меня. – И тут же пояснила: – Я бы никогда и вообразить не могла, что мне доведется хоть раз в жизни произносить тост, но вот благодаря объяснениям Юрия и Людмилы о русских обычаях, все-таки осмелилась на такой шаг».

Набив руку на организации ужинов «по-нашенски», мы даже расширили эту практику. Как уже упомянул, «тусуются» на них в основном сами послы, а остальные дипломаты приглашаются лишь на большие приемы. Мы же выступили инициаторами приглашений «посольство – на посольство», по шестнадцать человек с каждой стороны. Для размещения такого количества гостей пришлось использовать «облагороженный» холл на втором этаже. Устанавливали там составленный из нескольких переносных большой стол в виде буквы «П» – в торце садились мы и другая посольская чета, а по боковым сторонам остальные. Провели также мероприятия с китайцами, американцами и англичанами. Ну и им в свою очередь пришлось давать нам соответствующие ответные обеды. Правда, как помнится, сидели гости не за одним, а за несколькими столиками.

Ну а теперь очередной исторический экскурс. Когда я вышел в отставку, первым моим «литературным опытом» стало участие в подготовке к изданию на русском языке Большого кулинарного словаря Александра Дюма. Я взялся написать предисловие для него, подредактировать перевод текста (им занималась бригада из трех человек во главе с моей дочкой Юлей), а также сделать довольно много необходимых примечаний к нему. И вот в ходе этой работы я обнаружил доселе неизвестный мне факт.

Меня весьма заинтересовал следующий пассаж в «Словаре», в общем-то, посвященный приготовлению салатов. В нем Дюма, в свойственной ему манере постоянно отклоняться от основной темы, вдруг неожиданно обрушивается, «предает анафеме», по его собственному выражению, так называемую «подачу блюд по-русски». Она заключается, пишет он, в том, что вам показывают блюдо, которое предстоит съесть, а затем его уносят в сторону далеко от стола, там разрезают и потом уже кладут на вашу тарелку кусок, выбранный официантом, а не тот, который вы бы предпочли сами.

Памятуя о любимом русском выражении Рональда Рейгана – «доверяй, но проверяй», пришлось порыться в первоисточниках. И что же – Дюма оказался прав! Как выяснилось, обслуживание гостей «по-русски» вошло в моду в Париже в начале XIX века с подачи князя Куракина – тогдашнего нашего посла во Франции. До этого практиковалось обслуживание «по-французски», когда все блюда ставились на стол и каждый из сотрапезников ел то, что хотел, столько, сколько хотел, и тогда, когда хотел. У Куракина же все подавалось в обнос, одно за другим, согласно заранее установленному порядку. Только десерты оставались на столе среди цветов и канделябров со свечками (последних у нас в Коломбо не было). Вот это и вызвало негодование Дюма-отца. «Конечно, – возмущался он, – при такой манере обслуживания обед, стоивший бы четыреста франков, обойдется на сотню франков дешевле, но обеды даются не для того, чтобы экономить на них».

Смею заверить, что при подаче наших блюд «по-русски», а как выяснилось теперь – это, оказывается, было «по-французски», мы особо не экономили, скорее уж наоборот – выходило это даже подороже. Но гости, не знающие этих исторических нюансов (как и я сам в те времена), были очень довольны. Это – главное, думаю, что и Дюма в данном в контексте с этим бы согласился.

Немного о материально-бытовых условиях жизни сотрудников советских загранучреждений на примере Шри-Ланки (и чуть-чуть Мальдив – в соответствующем разделе). Начнем с окладов. Они для каждой страны устанавливались для посла – в советские времена в инвалютных рублях – по официальному курсу, то есть шестьдесят с чем-то копеек за доллар. А вот от этой суммы в процентах определялись зарплаты всем остальным. Советник-посланник, генконсул получали девяносто процентов, затем по понижающей до атташе – ему полагалось пятьдесят процентов. Административно-техническому персоналу поменьше, хотя и не всем. Так, скажем, зав. референтурой, старший бухгалтер, инженер получали больше, чем атташе, ну а водители, повара, дежурные коменданта где-то порядка тридцати-сорока процентов. Послу СССР в Шри-Ланке на момент моего назначения полагался оклад в пятьсот двадцать инвалютных рублей, что равнялась семистам пятидесяти американских зеленых банкнот (я, правда, получал еще прибавку в десять процентов за совместительство на Мальдивах). Таким образом, у атташе было триста семьдесят пять баксов, а цены на житье-бытье на острове кусались. Были, конечно, свои парадоксы: яблоки (импорт из Австралии) продавались поштучно: одно яблоко – один доллар. А за тот же доллар на развале можно было купить пять ананасов. Вкусно, конечно, но как-то приедается, да и сыт ими не будешь.

Из Москвы мы уезжали во время тотального дефицита продуктов, а в Коломбо найти можно было почти все. Речь, естественно, не идет о тропических фруктах или рыбе и морепродуктах. Но, как писала моя жена родне, здесь, оказывается, сосисок аж десять сортов. Не всем нашим сотрудникам они были по карману, но посол при желании мог себе позволить их покупку.

В целом же с установлением окладов в загранучреждениях дело обстояло следующим образом. Принималось соответствующие постановление Совета министров на основе долгой процедуры, в том числе с составлением так называемого «бюджетного набора». Он, по-моему, не менялся где-то с тридцатых годов, и в нем были подобные позиции: стоимость галош и демисезонного пальто, поход в баню или парикмахерскую, и все это независимо от того, для какой страны он составлялся. В Совмине был длинный список посольств, ожидающих решения о повышении денежного довольствия. В год обычно принималось решение по пяти обращениям. Шри-Ланка, если не ошибаюсь, стояла где-то на тридцать пятом месте.

По приезде в первый отпуск я нанес визит своему доброму знакомому Владимиру Купцову – он когда-то был помощником у Шведова, а в это время занимал пост 1-го заместителя начальника Валютно-финансового управления. Пожаловался ему на довольно непростое положение с материальным обеспечением сотрудников коллектива (клянусь, о себе я особо не беспокоился) и спросил, можно ли будет что-либо сделать. Тот поразмышлял и сказал: «Так, с повышением окладов в ближайшее время не получится, но есть другой вариант – можно изменить валюту финансирования, для этого решения Совмина не понадобится, хватит минфина, а там у меня зацепки есть. – А потом пояснил: – Сейчас твой инвалютно-рублевый оклад исчисляется в долларах, а мы переведем его швейцарские франки, и в соответствии с курсом доллар – франк прибавка у вас будет где-то в десять-пятнадцать процентов». – «Какие швейцарские франки? – изумился я. – Да что мы с ними в Шри-Ланке делать будем?» – «Да ничего не будете, – последовал ответ, – вот только бухгалтеру придется дополнительно поработать, пересчитывая по курсу франки в доллары».

Так все и случилось. Старший бухгалтер Марина Потапова (мы с ней до сих пор поддерживаем дружеские отношения – нет такого праздника, когда бы она не позвонила нам с поздравлениями) не слишком обижалась. К тому же курс швейцарского франка к доллару хоть и немножко, но повышался ежемесячно, и коллектив уже привык к тому, что в каждую зарплату что-то слегка прибавляется. Правда, потом это прекратилось, но все равно первичная надбавка осталась.

Перейду теперь к некоторым другим аспектам нашего ланкийского бытия. В первый же день нашего приезда в Коломбо помощник торжественно вручил мне три пластиковые карточки на две персоны для бесплатного посещения следующих отелей: «Гол-Фейс», «Ланка-Оберой» и «Хилтон». Первый из них является исторической достопримечательностью – он был построен в 1864 году. Два других – современные, входящие в широко известные международные гостиничные сети люксового порядка. Мы чаще всего в свободное время посещали «Гол-Фейс». Само по себе здание гостиницы к тому времени было весьма обветшалым (сейчас его отреставрировали), но расположено непосредственно на берегу океана. Открытый бассейн заполнялся прошедшей через фильтры океанской водой, а к самому океану вела небольшая лесенка. Пройдя несколько ступенек, можно было побродить в нем по колено (глубже не рекомендовалось – рядом порт, со всеми вытекающими последствиями), а затем вернуться в чистый бассейн. Под тентами стояли столики с креслами, за которыми можно было выпить холодного пива. Часто там к нам присоединялась кубинский посол Ольга.

В «Хилтон» и «Оберой» я ездил в основном без жены, так как они предназначались для спортивных занятий, в которых она не участвовала. В «Хилтоне» я попробовал вернуться к подзабытому теннису. Начинал чуть-чуть в Сенегале, где моим партнером был Григорий Карасин. Затем немного играл с тренером во времена учебы на курсах в Дипакадемии. И вот третья попытка. Ездить на игры с одним из наших советников приходилось рано – не позднее семи утра, а ведь это были выходные, и хотелось немного отоспаться за рабочие будни. Поездил, поездил, да и бросил это полезное дело и больше к нему никогда не возвращался. А Гриша продолжает играть в теннис и по сей день.

В «Оберой» я старался по воскресеньям ездить почаще, хотя тоже не всегда получалось, – два-три раза в месяц. Там я с полчасика занимался на различного рода спортивных тренажерах. Без излишних нагрузок, а главное с тем, чтобы потом пойти попариться в пару бань: сауну и турецкую с мокрым паром. После чего можно было выпить холодный сок или какой-нибудь другой безалкогольный напиток – они для членов клуба были бесплатные.

Отдыхать в таких комфортных условиях приходилось лишь послу. Члены коллектива довольствовались простыми выездами из города (на несколько километров) на дикие песчаные пляжи. Удобств там никаких, но вода приемлемо чистая, и купаться можно было прямо в океане. Иногда к ним присоединялись и мы с женой. Для наших спортсменов-любителей мы арендовали на уик-энды волейбольную площадку, с павильончиком и душевыми кабинами.

Я в волейбол не играл (хотя в Мали даже входил в сборную посольства) – возраст уже не тот. Но посетив пару матчей в качестве зрителя, выступил с инициативой после игры и душа совместно попить пивка. Это предложение было воспринято с энтузиазмом – всеми, за исключением одного человека – секретаря парторганизации, который взволнованно начал высказывать свои возражения. «Вот что, дорогой товарищ, – сказал я ему, – даже постановлением партии и правительства пиво под запреты антиалкогольной кампании не попадает. Это – во-первых. А во-вторых, вы что, не подозреваете, что большинство ребят после волейбола отправляются в ближайшую забегаловку выпить одну-другую кружечку? Так что давайте сэкономим на их расходах, да и с точки зрения вопросов безопасности всем спокойнее будет».

Еще об этом бытовом аспекте житья в Шри-Ланке – «шопинге». Если количество сортов сосисок меня слегка удивило, то наличие в торговле широчайшего ассортимента разных шмоток, их качество и смехотворная по европейским понятиям цена просто поразили. Так, к примеру, свитер из шотландской шерсти стоил один доллар, разнообразнейшие куртки и для взрослых, и для детей – порядка трех-пяти долларов. Помимо городских магазинов у нас был и собственный кооператив. Насколько я припоминаю, самыми дорогими изделиями в нем были шикарные горнолыжные комбинезоны – аж по десять баксов за штуку. Подобное изобилие высококачественной одежды объяснялось довольно просто. В Шри-Ланке, в том числе в пригородах Коломбо, было несколько так называемых свободных экономических зон, где по заказу крупных международных компаний шилось все это добро.

Мне довелось посетить одну из них в сопровождении ее генерального директора. Приехали мы туда каждый на своей машине. А когда после осмотра производства выезжали, то на пропускном пункте остановились. Водитель гендиректора вылез из машины, распахнул дверцы, открыл багажник, и бдительные охранники все внимательно осмотрели. Не скрою, я был поражен и спросил своего спутника – уж не перебор ли это, обыскивать вашу автомашину? «Да нет, иначе нельзя, – пояснил он. – Сделать исключение для меня? А как же тогда с моими замами? И для них тоже? А для других представителей руководства? Ну и на каком уровне остановиться? Так что раз уж для всех, то для всех, включая меня самого».

Посмотрел на предыдущий абзац и подумал, что термин «производство» не совсем точно отображает то, что происходило на этих фабриках. Скорее, это можно было бы назвать «сборочный процесс». Тоже, видимо, не совсем подходящий термин для текстильных предприятий, но другого придумать не могу. Посудите сами: ничего собственного, кроме проворных ручек ланкийских девушек (зарплата порядка двадцати долларов в месяц), там не было. Ткани, лекала, выкройки, нитки, пуговицы, оберточная бумага, коробки и прочее – все это было привозное, работницы лишь строчили, пришивали, упаковывали и тому подобное. Я среди прочих посетил специализированный цех по изготовлению («сборке») спортивных перчаток. Фантастика! Для каких только видов спорта они не делались: для велогонок и гольфа, слалома и конного поло, стрельбы из лука или еще чего-то более экзотического. Все это аккуратненько сшивалось, заворачивалось в специальную бумагу и укладывалось в фирменные коробочки, а потом вывозилось и расходилась по всему миру. Не исключаю, что даже без упоминания «made in» Шри-Ланка.

Сужу об этом, в частности, по одному из следующих примеров. Мне показали небольшой цех, где шили блузки для Советского Союза. Я удивился: насколько мне было известно, мы из этой страны ширпотреб не импортируем. «Напрямую – нет, – объяснили мне. – Это делает одна японская фирма, которая поставляет их вам как собственную продукцию». Заканчивая с посещением свободной экономической зоны, упомяну лишь о том, что в Шри-Ланке в относительно небольшом количестве существуют каучуковые плантации, но вот латекс у них получается какого-то совершенно необычно высокого качества. Это один из товаров, помимо чая, который мы закупали у них, как мне было известно, на нужды оборонки. Вот австралийцы поступили проще – построили в этой зоне суперсовременный завод по производству на местном сырье презервативов – на тот период один из самых крупных в мире.

Осталось только вернуться к тому, как же продукция сверхохраняемого объекта поступала на прилавки местных лавочек (в супермаркетах ее не было). Изначальные предпосылки были следующими. Заказчики продукции весьма строго относились к двум позициям: сроки ее изготовления и качество. Не уложился во время, обозначенное в контракте, заказ отменяется, делайте с ним, что хотите. ОТК (наверное, он у них назывался как-то по-другому) проверял выборочно – бралась партия из тысячи предметов и, если в ней находились два-три бракованных изделия, вся шла на списание. При этом подразумевалось, что все негодные изделия подлежат уничтожению. Ну как у нас сейчас с поставками санкционной продукции. Но Шри-Ланка – не нынешняя Россия, поэтому ко всем этим запретам там относились прагматично: конечно, конечно, разумеется… А товар все же из зон вывозился (наверное, и честный гендиректор был в курсе) и поступал в продажу. Жить-то надо. А посему существовали даже отдельные магазинчики, где торговали только «контрафактом». Один из любимых нашими женщинами назывался «заколючка» (он действительно частично был обнесен колючей проволокой). Они охотно делились информацией друг с другом: ой, в «заколючку» завезли детские курточки, и все по два-три доллара.

Были в Коломбо и официальные магазины от местных производителей иностранных компаний. Например, японские фабрики по изготовлению фарфоровой посуды: «Нари-таки» и «Лаклейн». Мы на них особого внимания не обращали, пока к нам не заехали сестра с мужем. Зять, увидев сделанные там сервизы, глазам своим не поверил – такой качественный товар и за такую смехотворно цену! Купил, конечно, там один обеденный сервиз на двенадцать персон. Да и мы тоже, что греха таить, не удержались и приобрели подобный. До последнего времени выставляли его гостям, когда их собиралось достаточно много. А сейчас, когда, увы, большие компании мы уже не собираем (силенок не хватает), пылится он у нас в шкафу.

На этом со страной Шри-Ланка заканчиваю и перехожу к другому независимому государству – Мальдивской Республике. Работа на мальдивском направлении велась по обычному полному набору. Готовились все виды документов: от хроники событий, справок и информаций до шифртелеграмм и ежегодного политотчета. Поэтому приходилось довольно часто летать туда в командировки. У меня даже был свой отдельный бюджет по этой стране, состоящий, правда, всего из трех статей. Командировочные (для оплаты билетов и проживания в гостинице), представительские (их хватало на проведение небольшого – до ста человек – госприема) и хозяйственные (для покупки газет и канцтоваров).

Но начнем все же с первой поездки для вручения верительных грамот президенту Момуну Абдулу Гаюму. Он, в отличие от своих ланкийских коллег, задержался на этом посту несколько дольше – всего-то тридцать лет. Сама эта церемония проходила значительно проще, чем в Шри-Ланке, но тоже с соблюдением всех возможных протокольных формальностей. На остров Курумбу, где мы и потом останавливались чаще всего (за это нам, в частности, полагалась скидка – как постоянным гостям), был подан пусть не очень большой, но весьма комфортабельный белый президентский катер. В порту в столице Мале у причала ожидала автомашина (маленькая «японка») с флагштоком, на который по возвращении был надет красный советский флажок. Сама процедура прошла довольно быстро. Сначала я зашел к министру иностранных дел, отдал ему копии верительных грамот, а затем тот отвел меня к президенту, где вручил уже подлинники. Гаюм встретил меня очень приветливо, и беседовали мы с ним более получаса. Одет я был, как положено, в форму, но, исходя из печального ланкийского опыта, фуражки к ней не брал. Впоследствии во время всех своих заездов на Мальдивы президент меня обязательно принимал.

Тут, видимо, нужны некоторые пояснения. В те времена советская дипломатия весьма активно боролась за мир и разоружение. В ООН от нас регулярно вносились проекты резолюций с все новыми инициативами. Например, о неразмещении ядерного оружия на дне морей и океанов. И сразу же во все посольства шел циркуляр – посетите на возможно высоком уровне руководство страны пребывания и, сославшись на поручение Центра, изложите следующее. Далее шел соответствующий текст и заключительная фраза: о реакции собеседника информируйте. В Коломбо я такие поручения исполнял на уровне министра иностранных дел или его 1-го заместителя, так называемого госминистра по иностранным делам. В Мале же делал это, как правило, в беседе с президентом. В ее начале всегда упоминал о том, что Мальдивская Республика является полноправным членом ООН и ее голос на Генеральной Ассамблее для нас тоже важен.

На всех наших встречах с Гаюмом обязательно присутствовали представители местного телевидения, которое в тот же день неоднократно крутило соответствующие репортажи. У меня на допотопных видеокассетах сохранилось несколько записей, но до сих пор не удосужился переписать их на более современные носители.

Коли затронул эту тему, то расскажу об одном забавном эпизоде, связанном с ней. Как уже походя было отмечено, на Мальдивах работало несколько наших специалистов. Поначалу их было семь человек: четыре врача (хирурги и одна женщина гинеколог-акушер – одна-единственная на всю страну, так как мужчины к этой профессии в силу мусульманских обычаев там не допускались), а также два преподавателя профтехцентра и даже один тренер местной футбольной сборной. Но через некоторое время последние уехали и остались только врачи. Почему-то по какой-то загадочной квоте все они были из Барнаула. Перед отъездом кто-то из них узнал, что в этом островном государстве есть, оказывается, собственное телевидение, и прихватил с собой нашу новинку – портативный телевизор «Юность». Привез, настроил и с гордостью показывал его своим мальдивским знакомым: «Смотрите-ка, вот это нашего собственного производства советский аппарат». Мальдивцы вежливо ахали, охали, но все же кто-то из них робко поинтересовался, почему он все показывает только в черно-белом цвете. Сами они этот период в развитии телевидения не застали – японцы подарили и установили самое современное телеоборудование и сразу с цветным изображением.

В первый же заезд во вверенную мне страну нанес протокольные визиты спикеру парламента и основным министрам. Познакомился и с коллегами по дипкорпусу – их в Мале было аж «три с половиной»: послы Индии, Пакистана, Шри-Ланки, а также тоже именовавшийся послом государства Палестины. Индиец, кстати, был мне немного знаком – до этого своего назначения он был советником-посланником по экономическим вопросам в Москве. Он пригласил меня на ланч, а позднее и мы принимали его с женой на ужин в ресторане на «нашей» Курумбе.

В отличие от Шри-Ланки, политическая обстановка в Мальдивской Республике на первый взгляд выглядела довольно спокойной. Но, как оказалось, это было не совсем так. В ноябре 1988 года противники президента Гаюма предприняли попытки вооруженного государственного переворота. В целях поддержки они завербовали сто пятьдесят человек все тех же тамильских боевиков. В столице прошли боевые столкновения, на первых порах в которых преимущество было на стороне мятежников. Но ненадолго – с десантных кораблей на остров высадилось тысяча шестьсот бойцов элитных подразделений индийской армии, и путч был подавлен.

Очень досталось нашим хирургам – им пришлось круглосуточно оперировать раненых с той и другой враждующих сторон. Об этом они мне сами рассказали, когда после завершения боев я незамедлительно прилетел в мальдивскую столицу. Ну а затем отправился ночевать в свою привычную гостиницу на Курумбе. Поздно вечером сел на террасе, чтобы, как и положено подлинному английскому аристократу, выпить стаканчик виски с содовой перед сном грядущим (что именно так они и поступают, я узнал из многих романов любимой мною Агаты Кристи). И вдруг мимо меня быстрым шагом проходит процессия человек из пятнадцативосемнадцати. Все одеты в камуфляжную форму – за исключением одного, который был в штатском. Я взглянул на него и глазам своим не поверил – это же Ронни Сен! О своем сотрудничестве и дружбе с ним я уже упоминал. Знал, что в описываемый период он был помощником по международным делам у премьер-министра Индии Раджива Ганди.

Я вскочил и бросился вдогонку за группой. Подбежав к замыкающему, это была, естественно, охрана, спросил задыхающимся голосом: «Простите, я не обознался? Там среди вас действительно господин Ронен Сен? – И сразу же быстро добавил под его подозрительным взглядом: – Я посол Советского Союза и хорошо знаю его лично. Пожалуйста, доложите ему, что я здесь и хотел бы с ним увидеться». После некоторых колебаний моя просьба была выполнена. Ронни тоже слегка ошалел от подобной встречи: «Юрий, это ты? Да как ты здесь оказался?» Крепко обнялись, а потом он пригласил меня в свое бунгало, где мы проговорили до двух часов ночи, уговорив при этом – не скрою – бутылочку хорошего французского коньяка. На следующий день, вернувшись в Коломбо, я написал срочную депешу в Москву, описав все подробности самой попытки переворота и ее последствий, упомянув, разумеется, откуда получил подобную информацию.

Вскоре после того, как обстановка на Мальдивах утихомирилась, руководство страны решило пригласить иностранных послов, чтобы те могли убедиться в этом своими глазами. Не знаю, какому количеству глав дипмиссий направлялись приглашения, но в итоге набралось нас где-то порядка дюжины. Среди них были и не знакомые мне – те, чье постоянное местопребывание находилось не в Коломбо, а в других странах. Прошли официальные встречи, а на вечер была подготовлена фирменная фишка – рыбалка в открытом океане. Нам был выделен внушительный катер с необходимым рыбацким оборудованием. Выглядело оно весьма незамысловато. Каждому из рыбаков выдали по мотку лески с грузилом и большим крючком на конце. В качестве наживки – половинки крупных креветок. Садишься у бортового парапета, нанизываешь одну половинку на крючок, разматываешь леску и ожидаешь поклева. Дернуло – значит, сматывай ее обратно и пытайся вытащить улов. Получалось далеко не всегда. Но все же добрую корзину морского окуня (может, это был и не он, но на сохранившемся у меня фото видны именно красные рыбины) наловили. Двух-трех маленьких акулок выбросили за борт – вряд ли бы из них получился знаменитый суп из акульих плавников (мне его приходилось пробовать несколько раз, и особого впечатления он на меня не произвел).

Вернувшись в отведенные нам номера в гостинице, сдали улов на кухню, а в ожидании его приготовления я предложил коллегам аперитив: черную икорку под, сами догадайтесь какой, напиток. Среди новых знакомых нам с женой особенно понравился посол Саудовской Аравии с дочкой лет четырнадцати-пятнадцати. Она, кстати, и стала чемпионкой по количеству выловленных окуней. Сам саудит был высоким, крепким мужчиной, охотником и любителем верховой езды. А, возможно, и не только ее. Когда я выставил наши русские деликатесы, он с энтузиазмом воскликнул: о, настоящая икра! А вот от рюмки водки грустно отказался – не положено. И тут же ненадолго отлучился под каким-то предлогом в свой номер. Отсутствовал несколько минут, но вернулся повеселевший и вновь с удовольствием принялся за канапе с икрой.

Что еще поведать о нашем житье-бытье на Мальдивах? Не буду скрывать – помимо деловых и протокольных встреч оставалось и время для досуга. Большую его часть мы проводили на белых песках пляжей с купанием в лагуне. На первый наш выход в воду многоопытный помощник предупредил: следует надеть майку, чтобы не поцарапаться о кораллы, а при плавании надежней будет держать в руках небольшой прутик. Если вдруг заплывет маленькая акулка (большие туда не проходили – места было мало), то следует его направить в ее сторону – она сразу испугается и не подплывет близко.

Иногда ездили на шопинг в столицу. Надо сказать, что и туда, и обратно мы летали с весомым багажом. Своего-то у нас почти не было: у меня костюм с рубашкой и галстуком на официальные визиты, ну и минимум личной одежды, купальники и плавки. Но из Коломбо в Мале мы возили несколько коробок с продуктами для наших врачей. Они оставляли деньги в торгпредстве с соответствующим списком необходимого, там их закупали, а мы исполняли роль перевозчиков. Обратно везли в основном спиртное для служебных и личных нужд и заказанные сотрудниками посольства мальдивские сувениры. С последними более-менее все понятно – это были в основном изделия из кораллов (включая черный, бусы из которого выглядят как дешевая бижутерия, а вообще-то он водится крайне редко и довольно дорог), всякие поделки из перламутра и прочую мелочевку. Но все вместе весило несколько килограммов.

Спиртные напитки нуждаются в особом пояснении. Мальдивы – мусульманская страна, и их продажа и употребление строго запрещены. На курортных же островах для иностранных туристов никаких табу не было. Но цены на них в ресторанах весьма кусались. В Мале имелся трехэтажный магазин «дьюти фри». Предъявляешь билет и закупаешь все, что тебе нужно, включая алкогольные напитки. А их выбор был широчайший, а цены крайне низкие. Но имелась и особенность – закупленный товар тебе на руки не выдавался, а отвозился в аэропорт. Перед отлетом надо было предъявить квитанцию об уплате, после чего его загружали на борт.

Вернусь на минутку к теме мальдивских сувениров, одних из которых, увы, к нашему приезду уже не было. Речь идет о чучелах морских черепах, мастерски выделанных. Нам довелось их увидеть несколько штук в Москве у одного из коллег, работавшего в посольстве в Коломбо до нас. Некоторые панцири были длиной не менее метра. Мы, конечно, тоже рассчитывали приобрести себе подобные. Но незадолго до нашего приезда власти запретили их вылов и выделку. Местные таксидермисты остались без работы, а мы, чуть было, без желанного сувенира. Упомянул я как-то об этом в разговоре с нашими врачами. «Не беспокойтесь, Юрий Михайлович, – сказал один из них, – постараемся найти на дальних островах, возможно, где-то они еще остались». И отыскали-таки пару штук за смешную цену в двадцать пять и двадцать долларов. Одну мы отдали нашему шоферу, которому обещали это в случае удачной находки. Вторая висит на самом видном месте в нашей гостиной. Она, правда, не очень крупная – от головы до конца панциря всего сорок восемь сантиметров (специально сейчас смерил). Но все равно очень красивая, и память о Мальдивах прекрасная.

Заканчивая мальдивскую тему, упомяну под конец о некоторых климатических аномалиях, которые случаются в этом регионе. Отдыхать там (или, как мы, находиться по делам) приятно в хорошую погоду. А когда она портится, то иногда приходится несладко. Вот пара конкретных примеров.

Проведя 7-го ноября госприем в Коломбо, на следующий день отправились осуществлять это обязательное мероприятие и на Мальдивы. Перед отъездом получаю сообщение – в этот период в акватории островов будет проводить работы научно-исследовательское судно «Академик Опарин». Капитан и ученые хотели бы пригласить нас посетить их. Естественно, я охотно согласился. Связались с кораблем и договорились, что за нами пришлют катер, на котором мы к ним и доберемся. Ближе к назначенному сроку выходим на мол нашего островка и видим: «расшумелось сине море». Да довольно сильно – волны все выше и выше. Поначалу мелькнула робкая мыслишка: а не отказаться ли от намеченной поездки? Но тут пришвартовался посланный за нами катер, а потому поняли, что пути к отступлению нет. Загрузились и поплыли. Болтанка была та еще, но до «Опарина» все же добрались. И вновь очередной сюрприз – обычный нормальный трап подать возможности нет, можно скинуть только так называемый штормтрап – эдакую веревочную лестницу. Ну что делать? Пришлось соглашаться.

Картина подъема была крайне живописной. Первой по этим болтающимся веревкам с деревянными ступеньками отправилась в путь моя жена. Делать ей это пришлось вслепую, поскольку надетая юбка была моментально ветром накинута на голову. Стоящие рядом со мной моряки скромно потупили глаза, чтобы не слишком смотреть на трусики супруги посла. Вслед за ней отправился и я. Поднялись, познакомились с руководством экспедиции, затем посол провел небольшую беседу с командой, а потом отправились в кают-компанию. Стол был сервирован с русским гостеприимством, но запомнилось лишь то, что пили какую-то дальневосточную водку, настоянную на пантах марала. Принять ее пришлось изрядно: и соответствующие поводы для тостов были, да и что греха таить, просто надо было снять стресс после всех приключений. Зато обратно добирались уже без нервотрепки. Шторм еще не полностью утих, но на катер по штормтрапу мы высыпались, как горох из созревшего стручка.

Второй погодный эпизод гораздо более прозаичный. Просто возвращались в Коломбо из очередной командировки. И тоже был шторм, но до аэропорта на катере добрались без особых проблем. А вот там уже начался настоящий ураган и ливень. Ни до, ни после мы такого не видели – сильнейший дождь, практически потоки воды, шел не вертикально, а горизонтально, параллельно взлетному полю. Когда он более-менее прекратился, пассажиров загрузили в салон самолета. Просидели мы в нем около часа, а потом объявили, что рейс откладывается по техническим причинам – масса воды попала в сопла двигателей. Снова посадили нас на катер и отправили ночевать в наш же отель. Но теперь не за наш счет, а с оплатой авиакомпанией.

На этом я, наконец-то, прощаюсь с подзатянувшейся главой о полюбившихся нам Шри-Ланкой и Мальдивами, где мы провели ровно три года. «А что, подольше нельзя было? – может спросить заинтересованный читатель. – Если верить написанному, так вроде бы не так уж и плохо справлялся со своими обязанностями. Так в чем же дело?» Да в том, что это могло быть и не три, а два года.

Хроника смутных времен

Такое немножко пафосное название я выбрал для этой, одной из самых коротких глав своих воспоминаний. Да и так с прилагательным слегка посомневался – может быть, следовало бы употребить термин «гнусных». Да, впрочем, не в этом дело – и тот, и другой эпитет подходят. Согласно предыдущим наименованиям, ее следовало бы обозначить: На посту начальника Управления Южной Азии МИД СССР. Но вот потрудиться на нем мне пришлось весьма недолго.

А поначалу все складывалось совсем неплохо. Буквально через день-два после возвращения из Коломбо принял меня новый министр иностранных дел Александр Александрович Бессмертных. Непосредственно с ним работать мне не приходилось, но знакомы мы были – я частенько сиживал в его секретариате (он тогда был замминистра) у своего приятеля – уже знакомого читателю Алика Кадакина, а тот тогда служил помощником Сан Саныча. Разговор с министром был короткий: знаю, что вас предполагается назначить начальником УЮА, у меня возражений нет. Завтра коллегия, на которой вас утвердят на эту должность. Единственно о чем прошу – от положенного отпуска пока воздержитесь и сразу приступайте к работе. Так все и произошло.

В первых числах июня 1991 года разместился (теперь уже на правах хозяина) в хорошо знакомом мне начальственном кабинете. Размеры его были весьма внушительные – где-то под пятьдесят квадратных метров. Мебель давно не обновлялась, но все же, если не особенно вглядываться, выглядела достаточно солидно. Массивный письменный стол с маленьким приставным, еще один большой – человек на восемнадцать-двадцать для проведения совещаний. Для приема гостей имелся диван с парочкой кресел и журнальный столик, на который для них ставились чай-кофе, печенье и конфеты, заказываемые в буфете. Имелся в наличии современный телевизор, с подключенными к нему через мидовскую антенну несколькими иностранными информационными каналами.

Был у меня довольно внушительный телефонный набор: на столе располагался аппарат правительственной связи АТС-2 – так называемая «вертушка», и другой, без наборного диска – прямой от министра. Рядом на другой тумбочке стояли два городских телефона: один официальный, через который можно было соединиться только через секретаршу (он же служил факсом), и мой личный с номером, известным только родне и друзьям-приятелям. Наличествовал также селекторный аппарат, по которому я общался с замами и начальниками отделов. Вот в такой весьма комфортной обстановке и началась моя служба на новом месте.

Сам ход работы был мне, в общем-то, знаком, доводилось и в прошлом заменять иногда начальника во время его командировок или отпуска. С утра заносили довольно солидную стопку шифртелеграмм из курируемых посольств, которые я расписывал соответствующим исполнителям для информации или принятия тех или иных мер. Ближе к вечеру приносили уже проекты наших исходящих депеш, которые после необходимой правки отправлялись на подпись заместителю министра. Готовились и всякие другие документы – обычные рутинные дела, период был летний, а посему никаких крупных визитов не намечалось. Весьма спокойная жизнь, обычно после 18:00 отправлялся домой, если не надо было ехать на какое-нибудь протокольное мероприятие. Длилась эта «идиллия» где-то полтора месяца. А потом грянул гром – под неизвестной до тех пор аббревиатурой ГКЧП!

Тучи или облака на внутриполитическом небосклоне, конечно, ходили, но настоящий грозы вроде бы не ожидалось. Еще в начале августа мне довелось тесно пообщаться с Начальником Первого Главного Управления КГБ (внешняя разведка) Л.В. Шебаршиным. Леонид Владимирович всегда особо интересовался делами на южноазиатском направлении – сам когда-то трудился на нем. Начинал свою карьеру еще будучи сотрудником МИД'а в Пакистане, позднее, перейдя на другую «стезю», работал несколько лет в посольстве в Индии, сначала заместителем, а потом резидентом разведслужбы. Были и еще две причины, условно говоря, «родственного» характера, которые нас сближали.

Мой отец последние годы своей службы в ПГУ возглавлял управление «Р», которое занималось информационно-аналитической работой. Под его начало попал и Шебаршин. В написанной им после выхода в отставку книге «Рука Москвы (записки начальника советской разведки)» содержится, в частности, такой абзац.

«И вновь мне повезло с руководителем. Управление возглавлял ветеран нашей службы генерал-майор Михаил Григорьевич Котов – натура волевая, организованная, с желчной стрункой. Его до крайности раздражали поверхностные суждения, попытки ввести в работу непродуманные конъюнктурные новации. Михаила Григорьевича уважали за широкую разведывательную эрудицию, способность отсеять зерна от плевел, несколько побаивались за прямоту, а кое-кто и недолюбливал за нетерпимость к глупости и разболтанности».

Ну, а у меня в Управлении работал молодой дипломат Алексей (по отчеству Леонидович) Шебаршин – очень толковый и грамотный сотрудник, которого я тоже, видимо, научил чему-то полезному. В итоге он дорос до должности, которую и мне пришлось занимать – посла в Шри-Ланке.

После этого краткого отступления возвращаюсь к началу августа 91-го года. Как-то мне позвонил Шебаршин и спросил: «Юрий Михайлович, а как бы вы отнеслись к тому, чтобы заехать ко мне попить чайку? В случае согласия я незамедлительно подошлю машину». Особо срочных дел у меня не было, и я охотно согласился. Это была моя первая поездка в «лес» – Ясенево, где располагался комплекс зданий ПГУ, а затем СВР. Кстати, председателем комиссии по его приемке был мой отец. Позднее я бывал там много раз как по служебным делам, так и на юбилеях, увы, на поминках, да и просто в гостях в расположенных там служебных дачах.

Шебаршин принял меня весьма радушно и долго извинялся за то, что на самом деле ничего крепче кофе или чая предложить не сможет – «антиалкогольная» кампания все еще продолжалась. Просидел я у него за дружеской беседой пару часов, за которые ему два-три раза звонил Председатель КГБ Владимир Александрович Крючков по каким-то мелким текущим вопросам, вызвавшим раздражение у моего собеседника. Ни о какой «отчаянной, плохо подготовленной и неудачно исполненной попытке ввести чрезвычайное положение» – это цитата из другой книги Шебаршина, «…и жизни мелочные сны» сам он тогда тоже не подозревал.

Длился «путч» всего четыре дня – 19–22 августа 1991 года. А последствия его для страны были судьбоносными. Но я об этом рассуждать сейчас не буду – мог бы, конечно, но это не моя стезя, во всяком случае в этих мемуарах. Лучше вернусь в родное мне Министерство Иностранных дел, тогда пока еще СССР.

Вот передо мной маленькая, изрядно потрепанная карманная телефонная книжечка. В ней было несколько пустых страничек, а на них короткие обрывочные записи, в которых мне и самому разобраться трудно. Сделаны они в ходе экстренного созыва расширенной коллегии Министерства – с участием всех начальников управлений и отделов. Вещал на нем тогда уже бывший министр Бессмертных. Привожу отдельные цитаты, между ними были многочисленные «словеса»:

«Отстранили за пассивное поведение».

«Доставили в Кремль около 24:00 часов. Крючков предложил участвовать. Не буду – он меня вычеркнул».

«3 варианта: всем в отставку, молчание, блюсти работу». Толком не знаю, о чем это именно, но так записано.

«МИД посылал телеграммы, ГКПЧ не упоминался. КГБ – по своим каналам».

«Жить надо в реальности. МИД – бастион здравого смысла, действовали профессионально».

«Гвенцадзе – отозвать, по остальным разобраться. Портрет М.С. оставим».

«Благодарю всех, работали хорошо».

Вот такие эти обрывочки из довольно долгого выступления. Что могу прокомментировать? Например, о Германе Гвенцадзе – был послом в Ирландии, открыто поддержал ГКЧП, был уволен указом Президента Горбачева, но с формулировкой «в связи с переходом на другую работу». В целом, если мне не изменяет память, лишились своих постов шесть человек, об одном из которых, моем приятеле Саше Барышеве, я уже упоминал. Но зато одним из тех (немногих), кто публично выступил против ГКПЧ, был посол в Чехословакии Борис Панкин. В «награду» за это и был назначен новым мининдел. Проработал он на этом посту не слишком долго и в ноябре этого же года убыл послом в Великобританию. К чему и мы, несколько человек, приложили руку, но об этом чуть позже. А сейчас чуть-чуть про работу в этот смутный период.

Каждый день с девяти утра до восемнадцати ходил на службу. Занимались обычной текучкой. Знакомился с послами стран, курировавшихся управлением. Кстати, забыл, кажется, упомянуть, что под новую должность, еще будучи в Коломбо, я получил ранг Чрезвычайного и Полномочного Посла, «перепрыгнув» в него из Посланника 2-го класса и пропустив оный «первого сорта». Это было сделано для того, чтобы с иностранными коллегами общаться на равных: Ваше превосходительство… Должность такого права не давала, а вот ранг – да.

И вот в ноябре наступило-таки довольно важное событие – визит в Москву министра иностранных дел Индии Мадхвасинха Соланки. Дело привычное – подготовили к нему все необходимые материалы. Но была и особенность – в Дели понимали, что в реальности у нас уже царило двоевластие: с одной стороны президент Горбачев, МИД СССР, а с другой – Ельцин и руководящие структуры РСФСР. Поэтому Соланки запросился на встречи с и.о. Председателя российского правительства Егором Гайдаром и мининделом Андреем Козыревым. Это пожелание было принято и включено в программу пребывания. Ну, а мне поступило указание – направить дубликаты подготовленных материалов в МИД РСФСР и поприсутствовать на переговорах. Приказано – сделано. Козырев провел встречу с индийским министром дипломатично, внутриполитических тем не касался, а изложил соображения о наших двусторонних отношениях, изредка поглядывая в лежавшие перед ним документы – наши. А после встречи у меня с ним состоялась следующая беседа. Не помню, с чего она началась, но в ходе ее мне был задан вопрос: «У вас сколько человек в Управлении работает?» – «Включая техсостав, где-то шестьдесят пять сотрудников», – ответил я. «А у меня во всем министерстве тридцать пять, – раздраженно сказал Козырев, – вот и делайте выводы!» Я не знал, что на это возразить, сказал что-то вроде того: ну и договаривайтесь с Панкиным, как это исправить. Козырев только махнул рукой.

На следующее утро Соланки принимал Гайдар. Меня он тогда просто восхитил (может быть, следовало бы подобрать другой глагол, попроще, но обойдемся и этим). Был он явно с большого бодуна – и внешне, и с соответствующим выхлопом перегара. Чувствовалось, что спал он максимум три-четыре часа. Несмотря на это, не заглядывая в наши бумажки, обойдясь без переводчика, на прекрасном английском изложил свои взгляды на экономические проблемы, в том числе применительно к Индии. Одним словом – супер! Хотя позднее, да и сейчас, я к его реформам относился весьма отрицательно. Но тогда – это выглядело красиво. О следующей встрече с Гайдаром будет рассказано в «югославской» главе.

Вернемся, как обещал, к теме ухода с поста министра Панкина. Никаким авторитетом он ни в верхах, ни в самом вверенном ему министерстве не обладал. Чувствовалось по всему, что нашей родной организации грозит полный «швах». Что-то надо было пытаться сделать, чтобы этого избежать. Собралась небольшая инициативная группа, среди членов которой был Сергей Лавров (на тот период начальник Управления международных организаций), Леша Федотов (замначальника общего секретариата), Саша Авдеев (первый замначальника 1-го Европейского Управления) и еще несколько вроде бы достойных людей, если к ним можно отнести и вашего покорного слугу (всего одиннадцать человек). Пообсуждали, пообсуждали сложившуюся ситуацию и нашли, как нам представлялось, возможный выход – вернуть на прежний пост Э.А. Шеварднадзе. Вступили с ним в контакт (непосредственно эта задача была возложена на Авдеева), и он сказал, что согласится, если будет обращение к нему от коллектива всего министерства. За несколько часов провели собрания в большинстве управлений и отделов и собрали более тысячи подписей в поддержку этой инициативы. В итоге этой кампании в ноябре выходит указ о преобразовании МИД СССР в Министерство внешних отношений и передаче ему функций Министерства Внешнеэкономических связей – во главе с Шеварднадзе. В новом министерстве Саша Авдеев получил пост заместителя министра, но за короткий срок существования этого «гибрида» даже не успел переехать в свой начальственный кабинет. Первым замминистра, ответственным за внешнеэкономические связи, стал Александр Владиславлев.

Этого – тоже Сашу, я знал еще с отроческих лет – жили в одном и том же дачном поселке. Женат он был на Карине Лисициан – дочери народного артиста СССР, ведущего солиста Большого театра Павла Лисициана. Правда, позднее он с ней развелся, женился на молодой девушке, которая родила ему сына. Но и с ней развелся и снова «переженился» на Карине, с коей жил счастливо до своей кончины, случившейся два года тому назад. Карина со своей младшей сестрой Рузанной создали дуэт «Мадригал». Включили в свой репертуар и несколько старинных французских песен, после чего обратились за содействием ко мне – править их произношение. Пришлось дать несколько уроков. Ну это я так, опять же «музыка навеяла».

С Владиславлевым мне, как понятно, особо долго проработать не довелось. Хотя за первые короткие сроки он мне с энтузиазмом говорил: Юра, у тебя же Индия – это один из наших важнейших внешнеэкономических партнеров, так что придется много трудиться вместе. Но было уже поздно – поезд ушел. Вскоре состоялась встреча в Беловежской Пуще и исчезновение могучей державы – Советского Союза. О большой политике я здесь не буду – это ведь автобиографические воспоминания, а посему о своей судьбинушке. Продолжал, как и большинство коллег, каждое утро ездить в высотку на Смоленской. Делать ничего не делали, правда, и зарплату нам за это не платили. Так прошло где-то более месяца. А затем к нам (или теперь к себе?) перебрался Андрей Козырев со своей командой.

Из достоверных источников получил сообщение, что меня вроде бы намереваются отправить послом в Пакистан. Ехать туда по ряду причин не слишком хотелось. Но, как сказал жене: хорошо хоть не выгоняют из системы, так что придется собираться. А в самом министерстве тем временем начались кадровые пертурбации и организационные реформы – на базе объединения управлений и отделов было решено создавать департаменты. В частности, мое Управление Южной Азии сливалось с Управлением стран Среднего Востока (Турция, Иран, Афганистан), плюс к нему придавалось и несколько азиатских государств СНГ (Узбекистан, Таджикистан, Туркменистан).

Куратор в новом МИД'е сразу двух направлений – азиатского и кадрового – Георгий Кунадзе сообщил об этом моему начальнику и другу Игорю Рогачеву при первой личной встрече. Он также поинтересовался его мнением, кого бы тот рекомендовал на этот пост. Рогачев ответил – решать вам, но на вашем месте я бы назначил Котова. На следующий день в моем кабинете раздался долго не звучавший ранее звонок «вертушки»: «Юрий Михайлович, это Кунадзе. У меня к вам серьезный разговор. Не скрою, мы предполагали предложить вам пост российского посла в Пакистане. Но сейчас обстоятельства изменились. Создается Департамент Западной и Южной Азии. Как бы вы отнеслись к тому, чтобы возглавить его и войти в этом качестве в состав первой коллегии МИД России?» Не скрою, я был слегка ошарашен, но смог только сказать: спасибо за доверие, готов служить России. Заканчиваю двумя записями из трудовой книжки. Первая от 26 февраля 1992 года: «Освобожден от занимаемой должности в связи с переводом на работу в МИД России». Вторая от 27 февраля 1992 года: «Назначен Директором Департамента». Остается один вопрос: а где же я все-таки работал в течение двух месяцев? В очередной раз – порутчиком Киже?

Ну, и в заключение еще немного об Игоре Алексеевиче Рогачеве. Дав свои рекомендации относительно моего назначения, сам он уехал послом в Китай. Начинал он там свою службу переводчиком, был и советником, а на посту главы дипмиссии задержался около тринадцати лет. Вернувшись в Москву в 2005 году, стал сенатором – членом Совета Федерации от Амурской области (рядом – Китай). Все эти годы, когда возникала возможность, мы периодически встречались. И вот наступил 2012 год. В марте Игорю должно было исполниться восемьдесят лет. И он, по старой памяти, обратился ко мне: ты не мог бы принять участие в подготовке праздничных мероприятий? А подобный опыт у меня был – его пятидесятилетием я занимался вплотную, сам юбиляр только список гостей дал, а все остальное было за мной. «Да о чем речь? – ответил я. – Чем смогу быть полезным, на то и рассчитывай».

Но за пару недель до предполагаемого события позвонила Диля – его третья жена, и сказала, что празднование переносится на более поздний срок, так как Игорь заболел. Коли упомянул о супружеской жизни Рогачева, то отмечу, что знал и предыдущих двух его супруг. Первая – Наташа, тоже китаистка – была в стиле нынешних гламурных дам. Вторая – Лена, его молодая секретарша – была славная приятная женщина, но с некоторыми недостатками, о которых я не буду распространяться. В общем, в итоге Игорь с ней разошелся и женился в третий раз.

Как подлинный джентльмен, свои квартиры Игорь оставлял бывшим женам. На момент женитьбы на Диле (ее полное имя что-то вроде Дюльбэр) он был почти «бомж», а та проживала в комнате в коммунальной квартире. Мы с друзьями – Толей Дрюковым, Рашидом Хамидулиным, Юрой Мякотных – подсмеивались: что, Рыжий (кличка Рогачева для друзей), свадьбу-то зажать собираешься? Тот оправдывался: так мне негде – не в ресторане же собираться.

Последовало мое предложение: так давай у нас – человек десять поместится. Так все и произошло – Рогачевы притащили с собой какие-то продукты, которые мы с Дилей в «две руки» на кухоньке быстро приготовили. Вечер прошел прекрасно – почти абсолютный трезвенник Рогачев осилил бутылочку белого сухого вина и был, как и все остальные, в веселейшем настроении. Ну а празднование восьмидесятилетия моего учителя и друга не сложилось – с последними прощальными словами пришлось выступить на его поминках.

Сумка с тремя миллиона ми долла ров

е скрою, такое несколько замысловатое название этой «м| главы я выбрал умышленно, чтобы слегка заинтриговать читателя. Нет, сумка с такой крупной суммой наличными действительно была, но я пока ее отправлю в «заначку». А начну с более скучного сюжета о том, как в феврале 1992 года я приступил к исполнению обязанностей директора Департамента Западной и Южной Азии. Как уже было отмечено, мое управление Южной Азии слилось с управлением стран Среднего Востока. Написал эту фразу и задумался: а правильно ли я выбрал глагол «слилось»? Ведь оба управления так и остались на своих местах, в том числе и в прямом смысле – даже переезжать из занимаемых кабинетов (а мы и раньше были соседями) никому не пришлось. Разве что управлению Западной Азии (так чуть по-другому оно стало называться) выделили несколько дополнительных комнат для размещения отделов Узбекистана, Таджикистана и Туркменистана. Я, кстати, тогда решительно возражал против самой идеи «распихать» двусторонние отношения со странами СНГ по различным территориальным подразделениям. Ну не должны мы формально ставить знак равенства между нашими связями, скажем, с Узбекистаном и Пакистаном. Позднее ситуация изменилась, и сейчас в МИД'е России существуют аж четыре департамента стран СНГ. Но в то время министр Козырев все мои резоны однозначно отвергал: вам, мол, просто лишнюю работу на себя брать не хочется.

Вернемся, однако, к департаменту. Директор у него появился, после чего следовало назначить начальников управлений. С Южной Азией вопросов не возникало. Мне рекомендовали на этот пост моего заместителя (а по совместительству и друга) Сашу Алексеева. Мой ответ был однозначнымни о ком другом и речи быть не может. А.Ю. Алексеев – опытнейший индолог, проработал много лет в нашем посольстве в Дели и на этом же направлении в центральном аппарате министерства. Правда, на пяток лет его забрали в международный отдел ЦК КПСС, но и там он занимался Индией. Потрудившись еще пару лет со мной, он убыл послом в Пакистан. Затем был постпредом ОБСЕ в Вене, замминистра иностранных дел, постпредом при Евросоюзе в Страсбурге (как он нас с женой там радушно принимал!). Уйдя в отставку, до сих пор трудится советником у председателя Совета Федерации В.И. Матвиенко.

А вот с Западной Азией появились некоторые проблемы. Бывший заведующий Средним Востоком Женя Островенко (он, как и я, незадолго до этого вернулся из загранкомандировки с поста посла СССР в Гане) получил предложение возглавить наше посольство в Афганистане. Пробыл он в Кабуле недолго – осенью 1992 года в связи с резким обострением обстановки в этой стране наша дипмиссия оттуда была эвакуирована. Мне довелось принимать участие в организации этой непростой операции. Евгений Дмитриевич же сменил Афганистан на Румынию, а позднее еще трудился послом в Таиланде.

Короче, внесли на мое рассмотрение (без особого энтузиазма, надо признать) кандидатуру весьма пожилого специалиста по Турции. Навел о нем справки – хороший человек, говорят, но на должности начальника управления, наверное, не очень потянет. И тут я выступил со встречной инициативой: а не назначить ли на этот пост Хакимова? Бахтияр Маруфович в то время относительно недавно возглавил отдел Афганистана (сам он в этой стране проработал до этого девять лет). А мне с ним довелось познакомиться и увидеть его в деле. Произошло это при довольно необычных обстоятельствах.

В МИД СССР была должность посла по особым поручениям, занимавшегося афганской тематикой. Им являлся Николай Иванович Козырев (никоим образом не родственник, а лишь однофамилец будущего министра), а до этого он служил советником-посланником нашего посольства в Кабуле. И вот в августе 1992 года пакистанцы договорились организовывать в Исламабаде его очередную встречу с представителями разных фракций афганских моджахедов. Николай Иванович отправился на нее в сопровождении Хакимова. А в последний момент было решено: раз дело происходит в Пакистане, то не командировать ли туда вместе с ними и начальника управления Южной Азии с тем, чтобы он побеседовал с пакистанскими коллегами на тему двусторонних отношений. Так все и произошло. Но и на встрече с афганскими «боевиками» мне тоже пришлось присутствовать. Вот после нее и возникло позднее мое предложение назначить Баха (так все близкие и до сих пор зовут его) начальником управления. И оно было принято.

Мы с Хакимовым дружно проработали два года, после чего он получил назначение на должность посла в Намибии. Затем (и сейчас) возглавлял различные департаменты МИД'а. Был также послом в Португалии – вот туда к нему в гости мы с женой на несколько деньков заглянули. Принял он нас со свойственным ему гостеприимством, организовал ряд интересных экскурсий и поездок.

А теперь, после короткого рассказа о своих коллегах-сподвижниках» с большой неохотой уделю немного времени и «недругам». К таковым я отношу двух человек: министра А.В. Козырева и его заместителя – моего непосредственного начальника на протяжении полутора лет Г.Ф. Кунадзе.

Начну с того, что оба они выступали против развития отношений России с Индией: раз, мол, она была «другом» Советского Союза, то нечего с ней и дела иметь. Я своими глазами видел докладную записку министра Президенту, в которой говорилось, что в МИД'е существует «проиндийское лобби». Вторя своему шефу, Кунадзе на слушаниях в Думе прямо заявил, что «с некоторых пор Индия утратила приоритетность для Москвы».

Немало пришлось приложить усилий, чтобы переломить подобную негативную тенденцию. Заметную роль сыграл в этом влиятельный в ту пору 1-й заместитель Председателя правительства Владимир Шумейко. Он являлся сопредседателем российско-индийской межправительственной комиссии по торгово-экономическим, научно-техническим и культурным связям и весьма плотно ими занимался. От МИД'а по положению ее членом был соответствующий заместитель министра, то есть Кунадзе. Но тот своим присутствием регулярные заседания комиссии особо не баловал. И однажды потерявший терпение Шумейко на очередной встрече демонстративно вычеркнул его фамилию из списка участников и вписал в него мою.

Как бы то ни было, но «антииндийская блокада» была прорвана. При этом первым высокопоставленным визитером в Индию стал «крестный отец» Козырева, он же «серый кардинал» при Президенте Геннадий Бурбулис. Сейчас о нем мало кто помнит, а в тот период он сам себя (да и не только он один) считал по крайней мере третьим, если не вторым, человеком во властной иерархии.

Сама эта поездка, несмотря на то, что Госсекретаря (так называлась придуманная специально для Бурбулиса должность, не предусмотренная в конституции) сопровождала внушительная свита министров экономического блока, прошла практически безрезультатно. Мне она, в частности, запомнилась посещением Бомбея (ныне Мумбаи), где до этого мне приходилось бывать лишь транзитом и только в аэропорту.

Вот уж воистину, как и сейчас о нем пишут в Интернете, город контрастов. Красивейшая набережная, старинные кварталы с величественными зданиями, построенными «проклятыми колонизаторами». Из окна климатизированного салона лимузина они смотрелись великолепно. Но сделали короткую остановку, вылезли из машины: жуткий смрад, а стены домов покрыты густым слоем жира и сажи.

А спустя некоторое время в январе 1993 года состоялся государственный визит в Индию Президента России. Вот к нему готовиться пришлось серьезно. В результате по его итогам был подписан новый базовый Договор о дружбе и сотрудничестве и более десятка межправительственных соглашений в экономической и военной сферах.

Несколько подробнее напишу об официальном визите в Индию Председателя правительства РФ В.С. Черномырдина. 21–24 декабря 1994 года – благо случайно в своих архивах обнаружил его полную программу. Ну и просто вспомнить о кое-каких аспектах его проведения тоже могу. Сначала открою брошюрку с программой. Начинается она со списка членов делегации. Их десять человек: два зампредсовмина, министры и двое наших мидовских – замминистра А.С. Чернышев и посол А.М. Дрюков. Оставляю этот перечень без комментариев.

Далее идут сопровождающие лица – их пятнадцать. В числе первых М.И. Тринога – заместитель руководителя секретариата председательства правительства. Человек с усами, которым бы позавидовали Буденный и сам Эркюль Пуаро. Знаменит он, правда, не только ими, а тем, что проработал замом и руководителем секретариата премьеров на протяжении двадцати восьми лет. Из аппарата правительства ушел только в феврале 2020 года, получив должность помощника заместителя председателя Совета Безопасности, коим, как известно, теперь является его последний шеф Д.А. Медведев. Замыкают список сопровождающих (после старшего адъютанта премьера) глава администрации Приморского края Евгений Наздратенко и губернатор Нижегородской области Борис Немцов. Последним обозначен директор 3-го департамента Азии МИД РФ Юрий Котов. О нем я не буду. Ну а о Немцове несколько слов напишу.

Формировался состав делегации и сопровождающих лиц в аппарате правительства. Но с МИД'ом – в том числе и в моем лице – все же советовались. Я в свою очередь постоянно консультировался на этот счет со своим другом – уже хорошо знакомым читателю индийским послом Сеном. И вот как-то возникла идея: хорошо бы подключить к визиту и кого-то из глав местных администраций. Поинтересовался мнением Ронни – кого бы он порекомендовал? Он, в частности, назвал фамилию Немцова, оговорившись, что сам лично его не знает, но в Нижегородской области немало предприятий, имеющих деловые связи с индийскими коллегами. Я с ним согласился и внес соответствующее предложение, которое было принято. О чем позднее я пожалел.

Повстречался я с Немцовым в Дели в представительском зале посольства, куда вышел покурить, а он случайно забрел. От скуки, видимо, благо ни в каких переговорах и деловых встречах он практически не участвовал. Познакомились, и после короткой беседы молодой губернатор (ему было тридцать пять лет) признался: «Не знаю, чего это меня сюда занесло? Мне здесь делать нечего, и никакая Индия меня не интересует». Пришлось признаться, что вина за это лежит и на его собеседнике.

Второй личный контакт с ним случился уже в салоне самолета при возвращении в Москву. Сидим, ждем вылета, а он задерживается уже где-то минут на двадцать. В чем дело? Один пассажир опаздывает, говорит стюардесса. Вскоре тот появился – им оказался Немцов. Никаких объяснений или извинений с его стороны не последовало. В довольно бесцеремонной манере он выдворил с занятого места пожилого, незнакомого мне спутника и на освободившихся трех креслах растянулся во весь рост, демонстративно погрузившись в изучение журнала «Плейбой». Это название, на мой взгляд, очень подходило и к нему самому – начиная от соответствующей одежды до самодовольного и нагловатого поведения. Впечатление, что у него «кладезь ума», у меня не возникло, что подтвердилось и во время нашей следующей встречи в Белграде. Но об этом позднее.

А сейчас вновь вернемся в Дели. Вылетел я туда в составе передовой группы (где-то около дюжины человек) дней за десять до начала визита. Задачи мои, с одной стороны, были просты – это с точки зрения понятности для меня: участие в окончательном согласовании с индийцами проектов всех соглашений, предполагаемых к подписанию. С другой, достаточно сложны – с нашими индийскими друзьями приходилось биться за каждый документ. Большую часть рабочего времени я проводил в МИД'е Индии, здание которого мне было известно, пожалуй, не хуже собственного на Смоленской площади. Но приходилось и другие ведомства посещать. Ежедневно дважды собирались на совещания у посла. Утром, чтобы наметить, что следует сделать, а вечером – подвести итоги проделанной работы.

И вот в ходе их проведения возникли совершенно неожиданные проблемы, даже вспоминать о которых не хочется. Но все же расскажу. Принимающая сторона решила сделать широкий жест в адрес Черномырдина и поселить его в президентский дворец «Рашптрапати Бхаван». Согласно правилам индийского госпротокола, в нем обычно останавливались лишь главы государств или, точнее, «лица № 1», как незадолго до этого было с Маргарет Тэтчер. Часть передовой группы: служба охраны и прочие «субъекты», занимавшиеся хозяйственно-бытовыми и медицинскими вопросами размещения премьера, отправились его осматривать. Вернулись они возмущенные: почему Виктор Степанович и Валентина Федоровна (его жена) должны жить в этих мрачных допотопных помещениях?! В Дели имеется достаточное количество современных отелей люксового класса, вот пускай один из них или большую его часть хозяева и арендуют. С большим трудом мы с послом этот наезд отбили.

Ну а дальше – понеслось. Съездив еще пару раз в президентский дворец, ретивые служаки начали выдвигать все новые мелкие придирки. Чтобы войти в ванну, приходится пройти по резиновому коврику, а неизвестно, кто по нему ходил. Надо поменять. Ах, он намертво вмонтирован в пол? Тогда следует купить новый и приклеить его, чтобы Виктор Степанович не поскользнулся. Постельное белье принесем свое. Ах, это тоже не годится? Опять индийцы обидятся? Тогда купите два (почему не один?) утюга, будем просто его проглаживать. Для Валентины Федоровны придется оборудовать уголок для укладки прически, а для этого установить там трюмо и поставить фен. И так далее, и тому подобное. Не уверен, что сам Черномырдин знал о подобном усердии своей свиты. Возможно, что и нет. А те действовали в соответствии с русской поговоркой: «Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет».

Перехожу к разным визитам в другие «подведомственные» нашему департаменту страны. Начну, пожалуй, с Турции. Впервые я в нее отправился все с тем же Бурбулисом где-то ранней весной 1992 года. Как и в Индию, Госсекретаря сопровождала внушительная свита из высокопоставленных чиновников. Но, надо признать, особой нужды в них не было. Поездка, скорее, носила некий протокольно-ознакомительный характер. Были, разумеется, и официальные переговоры, но весьма простенькие: мол, давайте сотрудничать, развивать отношения во всех областях и тому подобное. Единственным конкретным вопросом, поднятым турецкой стороной, была просьба об увеличении поставок газа из России. А в составе делегации находился Черномырдин – на тот период глава Газпрома. Он за несколько часов эту проблему решил. Заслужил публичную благодарность от Бурбулиса и до конца визита мог спокойно пить пиво в компании с помощником президента по вопросам конверсии Малеем.

Я тогда впервые посетил Анкару, Стамбул и даже симпатичный древний порт Измир, где мне в дальнейшем побывать уже не приходилось. По завершении поездки в Стамбуле был организован прощальный ужин на специально зафрахтованном кораблике по Босфору. Все прошло прекрасно: и виды с палубы, и вкуснейшая еда, только вот к окончанию круиза виски (а его было припасено немало), увы, закончилось. Не рассчитали турки запросы российских гостей.

Заключительный эпизод этого недолгого путешествия случился в Москве в правительственном аэропорту Внуково-2 (сколько же мне с него довелось улетать и прилетать за те годы!). У Бурбулиса оказался весьма толковый и симпатичный помощник Володя Кожемякин – выходец из структур внешней разведки. Как он к нему попал – загадка! Но факт остается фактом, и с Володей у нас быстро сложились добрые товарищеские отношения. В Москве он с женой даже в гости к нам приходил. А в Турции нас как-то угостили совершенно бесподобной халвой – я вообще не особый ее любитель, но эта понравилась очень. В итоге мы с Кожемякиным заказали на двоих большую коробку (килограмм на двадцать) этих сладостей для раздачи родственникам и друзьям в качестве турецких сувениров.

По прибытии в Москву весь багаж из самолета выгрузили прямо на летное поле. Первым к нему устремились охранники Бурбулиса и отобрали то, что, по их мнению, относилось к их шефу. Ну а потом мы уже пошли собирать свой скарб. Все на месте – за исключением коробки с халвой. Вот те на, говорю я, а в Стамбуле ее точно загрузили? Мы-то сами при этом не присутствовали. Пожалели, естественно, о пропаже вкусных сувениров, но что поделаешь – такая уж вышла неувязочка. А на следующее утро мне звонит Кожемякин: «Ты что, думаешь, я это так все и оставил? Как бы не так! Поехал сразу на квартиру к Бурбулису и говорю охране: а ну-ка посмотрите, нет ли тут случайно нашей с Котовым коробочки? Разыскал ее, мамочку, и забрал. Так что вечером твою половину содержимого завезу». И завез-таки, пришлось по этому поводу поднести ему рюмочку хорошего коньяка. За находчивость и стремительность, проявленные бывшим разведчиком.

А вскоре состоялась еще одна моя поездка в Турцию, которая явилась для меня определенным сюрпризом. Еще в начале 90-х годов турки выдвинули инициативу о создании международной организации из нескольких стран по проблематике более тесного экономического сотрудничества в районе Черного моря. Прошли первые консультации по этому поводу, которые быстро завершились в связи с исчезновением одного из предполагаемых ключевых участников – Советского Союза. И вот где-то в мае 1992 года во время визита в Москву премьер-министра Турции Сулеймана Демиреля этот вопрос вновь встал на повестку дня. Со стороны российского руководства эта идея нашла необходимую поддержку, и было решено форсировать проведение в Стамбуле соответствующей конференции на высшем уровне. МИД'у было поручено срочно приняться за ее подготовку.

Все это было понятно, но вот искреннее недоумение у меня вызвало то, что головным подразделением, которое должно было этим заниматься, определили наш департамент. Позвольте, извинился я, но это же будет международная конференция по экономическому сотрудничеству, а нам эта тематика не очень знакома – на то у нас есть соответствующие специалисты. Но меня быстро поставили на место: предложение турецкое? Встреча будет в Стамбуле? Вот вам и карты в руки, извольте приниматься за дела. В итоге я был включен в состав передовой группы, на которую были возложены и организационные вопросы (в этой области у меня опыт был), и окончательная доработка текста Стамбульской Декларации «О Черноморском экономическом сотрудничестве». Этот документ 25 июня 1992 года был подписан в ходе торжественной церемонии главами одиннадцати государств, включая президента Ельцина. Сразу оговорюсь, что мой вклад в ее составление был весьма скромным.

А теперь, как всегда, о некоторых «побочных» деталях этого мероприятия. Заметный интерес, да и не только у меня, а и у большинства присутствующих, вызвало художественное оформление огромного зала. Главным его украшением была добрая сотня симпатичных турецких девушек, шеренгой выстроившихся вдоль стен. Все они были в мини-юбочках – одна короче другой. Вот такие порядки царили в те времена в мусульманской Турции. Сейчас, видимо, такое уже не увидишь. А жаль!

Чуть-чуть про второе лицо в государственной иерархии, то бишь о Госсекретаре, который также входил в состав делегации. Где-то через часик после окончания конференции услышал я случайно разговор двух журналистов. «Нет, все-таки молодец Бурбулис, – сказал один. – Ну все, к кому ни обращался, отказались от интервью, а он мне на диктофон наговорил аж минут на сорок». – «Рано радуешься, – ответил ему более опытный коллега. – Сядь, прослушай внимательно его словеса и, если сможешь выжать из них что-нибудь толковое хотя бы на полстранички, то считай, что тебе повезло». Да, недаром, видимо, был Госсекретарь ранее лектором по истмату и диамату.

Ну, и в заключение о двух «обозах». За первым я наблюдал, сидя за чашечкой кофе в холле гостиницы. Нескончаемым потоком шла вереница турок, нагруженных коробками, свертками, рулонами ковров, – даров нашему главе государства от гостеприимных хозяев. За вторым – по дороге в аэропорт. В одном месте она проходила через горку, и вот с ее вершины я увидел всю панораму президентского кортежа, растянувшегося на добрый километр. Впечатляющая была картина. Особенно если вспомнить, что совсем недавно Борис Николаевич с гордостью повествовал, как скромно он ездил в Москве в общественном транспорте и на «Москвиче» своего охранника Коржакова.

В заключение турецких сюжетов (очень хотелось написать «гамбитов», но, видимо, этот термин все же не подходит) коротенько о двух визитах теперь уже из Анкары в Москву. Вот к ним нашему департаменту пришлось основательно готовиться. Первый в мае 1992 года – премьер-министра Сулеймана Демиреля. На тот период он фактически являлся главой государства, а президент играл скорее протокольную роль. Вот с этим его тогдашним положением и вышла определенная закавыка. Основные переговоры были запланированы между ним и Ельциным. Вся российская делегация за некоторое время до их начала собралась перед одним из парадных залов Кремля. Всего нас было где-то десять-двенадцать человек. В основном министры, но не было Андрея Козырева, находившегося в какой-то загранпоездке. МИД был представлен его 1-м заместителем Шеловым-Коведяевым (некий «политкомиссар», задержавшийся у нас не слишком долго) и директором департамента.

И вот появляется Ельцин. Сразу видно – не в духе. Первые слова, обращенные ко всем собравшимся: «Почему я, президент, должен вести переговоры с каким-то премьер-министром?» В ответ гробовое молчание. Никто ничего сказать не осмеливается. После затянувшейся паузы пришлось вступать мне. «Борис Николаевич, – пояснил я, – сейчас у них в Турции президент вроде английской королевы или японского императора, а подлинный номер один – именно премьер-министр. Поэтому только с вами ему и следует иметь дело». Ельцин мое объяснение выслушал с хмурым видом, без комментариев. После чего отправился в зал заседаний, ну а там и мы за ним.

А сами переговоры прошли достаточно успешно. Помимо двусторонних связей много внимания было уделено, в частности, вопросам урегулирования конфликта в Нагорном Карабахе. По итогам визита лидеры двух стран подписали Договор об основах отношений между Российской Федерацией и Турецкой Республикой.

Турция, впрочем, недолго оставалась парламентской республикой. Где-то через год она стала президентской, а во главе ее, но теперь уже в новом, понятном каждому качестве, еще на семь лет остался Сулейман Демирель. Пост премьер-министра (теперь уже действительно фигуры номер два) от него унаследовала Тансу Чиллер. Один из своих первых зарубежных визитов на новом для себя посту она в сентябре 1993 года нанесла в Москву. Вот для нее переговоры были запланированы уже с «коллегой» – также недавно ставшим предсовмина РФ Черномырдиным. Была, правда, предусмотрена и краткая протокольная беседа с президентом Ельциным.

Встретить гостью во Внуково-2 приехал сам Черномырдин. Тансу тогда было сорок семь лет, но выглядела она гораздо моложе своего возраста. Весьма симпатичная женщина, с ладной фигуркой, короткой стрижкой, модно одетая. На нашего премьера, сразу видно было, она произвела весьма приятное впечатление. Из аэропорта они уехали вместе на одной автомашине.

О дальнейшем мне рассказал находившийся вместе с ними переводчик. Черномырдин, вздохнув, сообщил своей визави, что, к сожалению, президент слегка приболел (так ли это было на самом деле – сие мне неизвестно) и намеченная встреча с ним, увы, не состоится. Чиллер была в шоке. «Да как же так, – запричитала она, – вы что, хотите, чтобы я вернулась в Анкару вся заплаканная, с опухшим от слез лицом? А именно так все и произойдет, если я не смогу встретиться с господином Ельциным. Это будет такой удар по моей репутации!» Нет, Черномырдин этого допустить не мог. И в итоге ему удалось добиться, чтобы президент симпатичную гостью все же принял, а состоявшаяся с ней беседа была гораздо дольше предполагаемых десяти-пятнадцати минут.

В связи с этим вспомнился похожий случай, который к Турции никакого отношения не имеет и произошел в те времена, когда я работал помощником Фирюбина. В Москву с очередным визитом приехала Имельда Маркос – жена президента Филиппин, мэр Манилы в статусе министра, имеющая ранг Чрезвычайного и Полномочного Посла. В молодости она завоевала титул «мисс Филиппин» и, хотя ей было уже около пятидесяти лет, все еще оставалась очень красивой женщиной. В программе пребывания «Стальной бабочки» – такое у нее было прозвище (экзотическая бабочка – филиппинский национальный символ, а прилагательное она получила за крутой нрав) – была запланирована короткая встреча с Громыко. Министр был крайне занят и поначалу собирался вообще от нее отказаться. В итоге «сухарь» Андрей Андреевич провел за беседой с гостьей больше двух часов. Как видно из этих двух примеров, иногда женская привлекательность помогает и в международных делах.

Ну а теперь перехожу к не слишком приятному общению с представителями мужского пола. Речь пойдет о Козыреве и его заместителе Кунадзе. Скажу сразу: с министром тет-а-тет у меня разговоров практически никогда не было. Случались отдельные дискуссии на заседаниях коллегии или на совещаниях у него в кабинете. Более тесные контакты были, разумеется, в ходе зарубежных поездок, но всегда в присутствии кого-то еще из коллег. Да и ездил-то я с ним не слишком часто, но кое о чем все-таки расскажу.

Раза три довелось мне побывать с министром в Таджикистане. Обстановка там и внутренняя (наличие сильной оппозиции президенту Рахмонову), и внешняя (частые столкновения на таджикско-афганской границе) была весьма сложная. Помимо Душанбе Козырев всегда просил организовать его посещение одной из застав, где служили наши пограничники. При этом, надо отдать ему должное, всегда выбирал не спокойные места, а там, где было «горячо». Отправлялись мы туда на вертолетах МИ-8 – в одном находились сами, а другой был запасным на случай какой-нибудь непредвиденной ситуации. И вот тут начиналось представление. Перед отлетом министр переодевался в камуфляжную форму, а в кабине занимал, натянув наушники, место радиста – сразу позади пилотов. Те, конечно, были не слишком довольны, но что поделаешь – начальство, особо не поспоришь. Хотя могли бы, ссылаясь на необходимость обеспечения безопасности полета, запретить ему «играть в войнушку».

Запомнился и такой эпизод. По возвращении с одной из застав пролетали над местностью с многочисленными небольшими водопадами. В вертолете было жарко и душно, и Козырев дал команду приземлиться. Пилоты нашли подходящее место и сели. Все пассажиры вылезли слегка размяться и подышать свежим воздухом. И тут на глазах изумленной публики министр разделся и в чем мать родила, не обращая на нас внимания, с удовольствием стал принимать естественный водопадный душ. Я вроде бы не ханжа, но перед сопровождавшими нас таджиками чувствовал себя слегка смущенным.

Коротенько еще об одной поездке с министром – на сей раз в Пакистан. Как всегда, об официальных переговорах писать не буду. Козырев был весьма грамотным дипломатом и на основе подготовленных нами материалов провел их на достойном уровне. Но вот о парочке очередных его фокусов я все-таки упомяну. Визит близился к завершению. Вечером в ресторане отеля, где мы остановились (самый шикарный в Исламабаде), был сервирован прощальный ужин. В огромном зале, украшенном национальными флагами, было накрыто пара десятков столов. На одном из них, прямоугольной формы, стоявшем на постаменте, разместились наш министр и несколько высших пакистанских чиновников. Остальные приглашенные расселись за небольшими круглыми столиками. Обед затянулся, официанты подавали все новые и новые блюда, конца края которым видно не было. Чувствовалось, что сидеть еще придется довольно долго. И вот в какой-то момент Козырев, сказав несколько слов собеседникам, покинул свое место и вышел из зала. Наверное, подумал я (видимо, как и многие другие), пошел «руки помыть». Однако проходит пять-десять минут, а главного гостя все нет и нет. Может, почувствовал себя плохо, засомневался я и отправился на разведку. В холле гостиницы увидел нашего офицера охраны и поинтересовался, что случилось с министром. Как выяснилось, тому, видимо, надоело это мероприятие, и он отправился в бассейн поплавать. Вот такая дипломатическая «вежливость».

На предотлетное утро было получено два указания. Первое – вполне понятное – подготовить проект депеши по итогам переговоров для отправки в Москву. Со вторым – организовать для Козырева теннисную встречу с кем-то из наших дипломатов на корте на территории посольства – было сложнее. При этом помощник министра рекомендовал послу В.П. Якунину: слабого игрока перед ним не ставьте, но и особого профессионала тоже не надо. Он должен победить в серьезной борьбе. Виктор Павлович призадумался – ничего себе задачка! Есть у нас неплохой теннисист – второй секретарь Алексей Шебаршин, но он парень с характером, может заартачиться и обыграть Козырева. В итоге все обошлось – из-за нехватки времени (надо было выезжать в аэропорт) игру пришлось прервать на половине. Ну а проект телеграммы, ее несли в руках на папочке, министр с полотенцем на шее просмотрел, кое-что подправил и подписал на ходу по дороге с корта в душ.

Всё. Больше о Козыреве вспоминать не хочу. Восемь лет назад он благополучно убыл на ПМЖ в свою любимую Америку и теперь из-за океана периодически поливает грязью нынешнюю Россию, ее внешнюю и внутреннюю политику.

Теперь перехожу к его бывшему заместителю – Георгию Кунадзе. Вот с ним-то мне приходилось иметь дело постоянно в обеих его ипостасях: он курировал все азиатское направление, а также деятельность департамента кадров. По образованию – японист (несколько лет даже работал в посольстве СССР в Токио), но до прихода на пост замминистра иностранных дел РСФСР, а затем РФ долгое время трудился в ИМЭМО, директором которого тогда был Примаков. Вот как Евгений Максимович позднее охарактеризовал своего бывшего протеже: «Какую же змею я вскормил на своей груди!» Речь шла, в частности, о яростной борьбе Кунадзе против «засилия» сотрудников службы внешней разведки в системе МИД'а РФ. Ну и о его политических взглядах в целом. Мне с ним по этой причине иметь дело зачастую было весьма непросто. Я уже упоминал о его противодействии развитию российско-индийских отношений, за которые наш департамент стоял горой. Часто мы конфликтовали из-за сотрудничества с Ираном, в том числе в военно-технической области и в связи с готовящимся соглашением о возобновлении строительства атомной электростанции в Бушере.

Но некоторые кадровые вопросы удавалось решать без особых сложностей. Это относилось, правда, только к тем странам, которые не представляли для тогдашнего руководства министерства какого-либо интереса. Приведу конкретные примеры. Предстояло сменить нашего посла в Мьянме – той, которая до 1988 года называлась Бирмой да еще какое-то время с приставкой – Социалистический Союз. В этой стране дважды (каждый раз по шесть лет) работал наш сотрудник В.В. Назаров. Во второй свой заезд он был советником – вторым лицом после посла (должности советника-посланника и тогда и сейчас в посольстве нет). Так вот, заходит ко мне как-то Валерий Вартанович – в то время заведующий отделом управления Южной Азии – и сообщает, что после нескольких лет работы в Москве хотел бы отбыть в загранкомандировку. Рассчитывал бы на должность советника-посланника, но в случае, если страна будет подходящей, готов уехать и советником. Я обещал ему как-то посодействовать.

При первой же встрече с Кунадзе поднял вопрос об освобождающейся вакансии посла в Мьянме, добавив, что у меня имеется соответствующая кандидатура. «А что, есть желающие поехать в эту дыру?» – довольно искренне удивился тот. Я ответил, что найдутся вполне подходящие, и назвал фамилию Назарова – хороший, мол, работник, прекрасно знает бирманский язык, уверен – справится. «Не возражаю, – безразлично сказал замминистра, – вносите официальное предложение».

Вернулся к себе в кабинет и пригласил Назарова. Да, забыл упомянуть, что и у советника посольства в этой стране также истекал срок командировки, и он в ближайшее время должен был вернуться в Москву. Сообщил я Назарову, что могу предложить хорошо знакомую ему Мьянму. «Помилуйте, Юрий Михайлович, – запричитал тот, – да надоела она мне до чертиков, я ж нигде, кроме нее, и не был! Нет, ни за что, уж лучше подожду еще, пока не появится что-то более приемлемое». Услышав его решительный отказ, я сказал: «Жаль, конечно, придется искать другую кандидатуру на должность посла в Мьянме». Собеседник поначалу решил, что ослышался. «Какого посла? – недоуменно спросил он. – Кого послом – меня? Да как же так, да кто же меня утвердит?» – не веря своим ушам, продолжал Назаров. «А это уже не ваша забота. Ну так как – теперь-то согласны?»

Где-то через годик получил я приглашение приехать на консультации в Мьянму. Было уточнено, что вести их со мной будет лично министр иностранных дел – мой давний знакомый. Во времена, когда я был заместителем начальника отдела Южной Азии, он являлся советником-посланником своего посольства в Москве, и мы периодически встречались, в том числе несколько раз ужинали у него дома. Получив согласие руководства, я слетал в Янгон. Ну а уж прием мне там был оказан прямо-таки королевский – посол Назаров расстарался на славу.

Не возникло особых проблем и со сменой послов в Непале. По моему предложению туда был назначен уже упоминавшийся Алик Кадакин – прямым переводом из Дели, где он занимал пост советника-посланника (с послом Дрюковым этот вопрос был согласован). Александр Михайлович – блестящий индолог, позднее еще дважды возвращался в любимую Индию, но уже в качестве посла. Во второй свой заезд там и скончался на рабочем месте от сердечного приступа. В промежутке между Дели он еще несколько лет был послом в Швеции. Вот туда мы с женой не преминули на десяток дней съездить к нему в гости.

Осенью 1993 года за границу намылился (или ему намекнули, что пора) и сам Кунадзе. Поначалу страну он себе выбрал весьма комфортную – Австралию. Но вышла неувязочка. Нет, нет, не политического характера, а сугубо личного и прозаичного. У Георгия Фридриховича была любимая собака, а тут выяснилось, что по австралийским законам ее придется на полгода отправить в питомник на карантин. Он на это согласиться не мог и в итоге отправился послом в Южную Корею, где пробыл четыре года. По возвращении в Москву ему было сказано, что МИД в его услугах больше не нуждается. Пришлось ему снова вернуться к научной работе.

Служебные обязанности Кунадзе были перераспределены аж между тремя новыми замминистрами. Кадры были поручены Сергею Крылову (до этого Генсекретарю МИД), а Азия распределена между Александром Пановым (большая ее часть) и Альбертом Чернышевым, который стал курировать наш департамент. Вот с ними работать было одно удовольствие – высококлассные профессионалы, да к тому же и добрые мои приятели. Правда, с Крыловым у меня в первый же день его назначения возникла небольшая размолвка. Позвонил ему, чтобы поздравить с новой должностью. А он мне неожиданно: «Спасибо, Юра, а я как раз собирался с тобой связаться. У меня к тебе убедительная просьба – возглавь департамент кадров. Для меня кадровая политика пока довольно неизвестная область, и я был бы заинтересован, чтобы во главе департамента стоял человек, которому я полностью доверяю».

Не скрою, я был в легком шоке. Однако, не раздумывая, сразу же отказался – ну не такой я человек по натуре, чтобы заниматься кадрами. Крылов попросил все же подумать, но я был непреклонен: думай, не думай – ничего другого не скажу. Сергей Борисович вроде бы даже обиделся на меня, но вскоре между нами восстановились нормальные дружеские отношения и тесные рабочие контакты.

Ладно, пора вернуться к делам департаментским. А их хватало. Например, возьмем наши отношения с Туркменистаном. Сразу оговорюсь, что на постоянной основе ими заниматься особо не приходилось. Но когда возникали какие-то встречи на высшем уровне, покрутиться приходилось изрядно. Припоминаю, в частности, визит Ниязова – Туркменбаши – в Москву. Предстояло подписать обширный пакет всяческих соглашений в различных областях сотрудничества. Их проекты, разумеется, готовились в соответствующих ведомствах, но общая координация была за нами. Приходилось тратить уйму времени на доведение их до ума – то есть на окончательное завершение текстов к подписанию. Как-то раз секретарша зашла ко мне в кабинет и сказала, что звонили из секретариата вице-премьера, но «вертушка» уже более двух часов занята. Просили, мол, положить трубку и дождаться его звонка.

За пару дней до визита в Москву прилетел Борис Шихмурадов – 1-й замминистра иностранных дел и по совместительству вице-премьер, отвечающий с туркменской стороны за все вопросы подготовки к саммиту. Поздно вечером я отправился встречать его в аэропорт Домодедово. Выехал я туда не из министерства и не из дома, а из концертного зала «Россия», где выступала Алла Пугачева. Билеты на ее концерт достали с большим трудом, а мне пришлось покинуть его где-то на середине, под одну из моих любимых песен: «Без тебя, любимый мой…»

Деловой разговор с Борисом Оразовичем начался сразу после его прилета в здании аэровокзала. Больше всего его интересовало, будет ли включено в текст Договора о дружбе и сотрудничестве положение о признании Россией нейтралитета Туркменистана в международных делах. Он, разумеется, понимал, что от меня сие не зависит, но все же сказал: при положительном решении я вам лично подарю туркменского скакуна. Туркменский нейтралитет мы признали, а вот скакуна я так и не получил. Впрочем, зачем он мне? Своей конюшни у меня нет, а на нашей довольно большой лоджии ему все равно было бы тесновато, да корма на него не напасешься. А вот судьба самого Шихмурадова, вскоре ставшего министром иностранных дел, в дальнейшем сложилась трагически. Это был очень симпатичный человек и высокопрофессиональный дипломат. По первому образованию журналист-международник (закончил журфак МГУ), а затем отучился еще три года в Дипакадемии МИД СССР. Но настал момент, когда он ушел в открытую оппозицию к Ниязову. Был арестован, много лет провел в тюремных застенках, где по некоторым данным и скончался. Правда, сей факт официально не подтвержден и до наших дней.

После этой печальной истории поведаю все же об одном забавном случае, произошедшем на заключительном этапе визита Туркменбаши в Москву. Произошел он в Кремле на церемонии подписания упомянутых договоров и соглашений, коих набралось более двух десятков. Я тихонько стоял за спинами десятка министров и прочих высокопоставленных деятелей. И вдруг услышал: президент распорядился, чтобы название каждого документа оглашалось в микрофон до того, как его подадут на подпись (раньше такого не практиковалось). Ну что ж, неплохая идея, но мне-то до нее никакого дела не было. Но далее произошло следующее.

Исполнять эту почетную миссию поручили сотруднику нашего юридически-правового департамента, в функции которого входил лишь поднос подписантам соответствующих кожаных папочек. Он растерялся и при первом же оглашении, сделанном дрожащим голосом, допустил какую-то ошибку. Со вторым – такая же история. Взглянул я на Ельцина – тот побагровел и насупился. Чувствую, ситуацию надо спасать. Вылез вперед, отобрал микрофон у юриста и своим зычным голосом начал чеканить: «Подписывается соглашение о сотрудничестве…» Отдиктовал все названия и скромненько вернулся на свое место. По завершении церемонии ко мне подошел Дмитрий Борисович Рюриков – помощник Президента по международным делам, и сказал: «Юрий Михайлович, если по каким-то причинам вам придется или захочется завершить вашу службу в МИД'е, приходите к нам в президентскую администрацию. Мы для вас специально учредим должность официального глашатая». К счастью, таким выгодным предложением мне все же не довелось воспользоваться. На этом тему Туркменистана – единственной курируемой страны, где мне самому побывать не пришлось, завершаю и перехожу к другим сюжетам.

Начну с моего общения с «партнерами», как это теперь принято называть, по натовским странам. Не скрою, меня прежде всего интересовало, поступят ли вообще приглашения персоне нон-грата посетить «вражий стан»? Не много, но получил: в ФРГ, Великобританию и в Брюссель (не вообще в Бельгию, а именно в штаб-квартиру НАТО). Во всех трех случаях вышла заминка с визами. Запрос подавался вовремя, а вот выдавали мне их в последний момент, когда уже собирался сдавать заказанные авиабилеты. Может, просто совпадение, может, хотели напомнить: мол, так уж и быть – пустим, но удовольствия нам это не доставляет.

О самих поездках. Самая скучная была в ФРГ. Но сам я там умудрился отличиться. Перед отлетом жутко замотался с какими-то срочными делами. Кое-как наспех собрался и вылетел во Франкфурт-на-Майне, не прихватив с собой даже координат нашего посольства. Твердо был уверен, что меня там встретят. Ан нет, вылез из самолета, быстренько прошел пограничный и таможенный контроль, а никаких встречающих нет. Заглянул в огромный холл (это была ошибка – следовало бы, конечно, оставаться у прилетного выхода) и решил немного пройтись, осмотреться. Увидел надпись на английском языке с указанием: к электричкам, в том числе на Бонн. Ну, думаю, в случае чего сяду на нее (командировочные в валюте имелись), доеду до столицы, а там возьму такси. Надеюсь, что таксист адрес российского посольства знает. А через несколько минут увидел бегущего по залу молодого человека с табличкой «Встречаю Ю.М. Котова». Это был 1-й секретарь, который, когда я к нему подошел, начал всячески извиняться за то, что из-за пробок на несколько минут опоздал к прилету самолета. Самое забавное оказалось в том, что посольство наше находилось не в Бонне, а в каком-то маленьком городке, расположенном более чем в десяти километрах от столицы.

Сами консультации с немцами прошли корректно, без особо острых дискуссий и не заняли слишком много времени. До возвращения в Москву, несмотря на короткий срок командировки, у меня даже была возможность съездить в Кёльн и рассмотреть его знаменитый собор.

А вот поездка в Великобританию со всех точек зрения – и с деловой, и с туристической – оказалась весьма интересной. Провел я в туманном Альбионе (погода, несмотря на начало марта, на самом деле стояла солнечная) более недели. А все потому, что довелось участвовать в двух мероприятиях. Одно – это ежегодная международная конференция, которую совместно проводили какой-то общественный фонд и Форин Оффис (британский МИД). На нее традиционно приглашались с одной стороны – эксперты-отставники», которые ранее в своих странах занимали высокие посты, связанные с внешней политикой, с другой – действующие дипломаты достаточно высокого уровня. Сама конференция (условно типа нашего «Валдайского клуба») проходила не в Лондоне, а в старинном замке, расположенном недалеко от южного побережья Англии. Вся внутренняя обстановка в нем: конференц-зал, ресторан, гостиные и номера, где проживали гости, была после основательной реконструкции вполне современной и комфортабельной. Сопроводить меня туда посольство отрядило советника Михаила Калинина, который был у меня помощником на Шри-Ланке, о чем упоминалось в соответствующей главе. Михаил Иванович был полноправным участником конференции – за исключением того, что ночевать ему приходилось в близлежащей гостинице.

На заседаниях мне предстояло выступить с двумя сообщениями (или краткими докладами) о наших оценках ситуации в Афганистане и индийско-пакистанского противостояния из-за Кашмира (оно тогда было довольно острым). Соответствующие тексты были написаны еще в Москве, так что особо много времени на подготовку к выступлениям не требовалось. Короче говоря, выступил я, а потом удалось договориться с главным распорядителем конференции, что он не будет возражать, если мы слегка посачкуем. В итоге пропустили один денек дискуссий, а вместо них совершили прекрасную поездку по побережью, посетив несколько симпатичных курортных городков.

Перед отъездом Михаил Иванович внес деловое предложение: там, где будем останавливаться, заходить в паб и выпивать по пинте бочкового пива. Особо уговаривать меня не пришлось, я и сам с уважением отношусь к этому пенному напитку. Первую остановку сделали в поселке с подходящим для него названием – Литлхэмптон. Он действительно был маленьким, то есть little. Вряд ли я бы запомнил его название, если бы не приобрел там пивную кружку, на которой оно обозначено. Было довольно рано, где-то немногим больше одиннадцати утра. Но уговор есть уговор. Пришлось зайти в ближайший от парковки паб за искомой пинтой пива.

В нем мы оказались отнюдь не в одиночестве, а в компании шести-восьми пожилых женщин, явно пенсионного возраста. Они только что зашли, но сразу было видно – это постоянные посетительницы. Бармен сразу без заказа начал расставлять привычные для каждой дамы бокалы, а затем наполнять их из разных бутылок. Понятно, что на чай или кофе эти напитки мало походили. Леди сделали по паре глотков, почти все закурили и приступили к оживленной беседе. Видимо, обсуждали местные сплетни, а может быть, и международные вопросы. На меня эта сценка из провинциальной английской жизни произвела незабываемое впечатление, поэтому и решил ее описать.

Совсем кратко о консультациях в Форин Оффисе. Они проходили в достаточно острой атмосфере. Запомнилось, в частности, как англичане обрушились на нас из-за продажи Ирану четырех подводных лодок. Я отбивался как мог, объясняя, что это старые дизельные модели и шуму при эксплуатации они производят больше, чем вы вокруг их поставки. Но в целом все закончилось довольно мирно. По окончании баталий пешком перешли через площадь в ресторан, где был сервирован весьма изысканный ланч. А последнюю кружечку пива мы с Калининым выпили неподалеку от аэропорта Хитроу перед отлетом в Москву.

Неплохой получилась и поездка в Бельгию. Мы отправились туда вдвоем с коллегой Юрием Кузнецовым – японистом, в то время занимавшим пост заместителя директора соответствующего департамента. Как упоминалось, нас там ожидали встречи в «логове заклятых друзей» – штаб-квартире НАТО. И опять – о самих переговорах особо не буду распространяться, даже мне уже наскучило называть одну и ту же тематику: Афганистан, Иран, индийско-пакистанское противостояние и т. д. По афганским мотивам схлестнулся, в частности, с американским представителем – послом, женщиной, весьма, уж извините, противной внешности, слегка напоминавшей жабу. В Афганистане набирало силу тогда еще не очень известное за пределами страны движение «Талибан». Я с фактами на руках пытался доказать, какую угрозу могут представлять собой талибы в будущем. Она же с упорством, достойным лучшего применения, утверждала, что у них уже чуть ли не чешутся спины от прорастающих крылышек. Как известно, позднее американцы существенно поменяли мнение об этих «ангелочках». Юрий Дмитриевич, соответственно, отбивался по своей японской линии и прочим проблемам Юго-Восточной Азии.

Но почему же я все-таки сохранил приятные воспоминания от пребывания в Бельгии? Да по той простой причине, что благодаря расписанию авиарейсов (в Брюссель они были не так уж и часты) мы задержались в этой стране где-то на неделю. В посольстве нас приняли крайне радушно, что и неудивительно: посол Николай Афанасьевский и советник-посланник Олег Белоус были моими давними добрыми приятелями. Прекрасно разместили в комфортабельных гостевых квартирах, окружили заботой и вниманием, сводили в очень вкусные рестораны. А главное, благодаря появившейся возможности организовали интересные поездки по королевству. Удалось побывать в Брюгге (очаровательный городок), старинном Льеже, съездить в Ватерлоо, где провел свое последнее неудачное сражение Наполеон.

В заключение, как всегда, один курьезный эпизод. Перед отлетом поинтересовался у жены: что бы я мог для нее купить на честно заработанные командировочные? Вообще-то на повестке дня у нас стоял вопрос о приобретении ковра в гостиную. Но вот средств на эту покупку все как-то не хватало. Напомню: это были такие дикие времена, когда у меня оклад был за миллион рублей, но почему-то его с трудом хватало лишь на повседневные месячные расходы. На ковер, натурально, жена не замахнулась и ограничилась гораздо более скромной просьбой: ну, если у тебя вдруг будет возможность, только не бери себе это в голову, то мне бы хотелось шелковую блузку вишневого цвета. Пожелание любимой супруги – для меня дело чести. А посему зарезервировал на эту покупку (после легкого шока от ознакомления с местными ценами на подобный товар) где-то около ста долларов. Ну а дальше, как в популярном кинофильме с поиском халата: то пуговицы не перламутровые, то что-то еще не подходит. Вишневая – но не шелк, шелк – но не вишневая. В итоге так с неизрасходованной суммой и вернулся в Москву.

Жена не слишком переживала: нет так нет – обойдусь. И предложила в воскресенье пойти поискать нужный нам ковер. Отправились в недалеко расположенный магазин и обнаружили искомое: вот он – подходящий по размеру, вишневого цвета, по цене менее ста долларов, а главное – made in Бельгия. Купили, взвалил я рулон на плечи и кое-как дотащил до дома, радуясь, что не пришлось переть такой из Брюсселя. На этом с загранкомандировками заканчиваю и перехожу к разного рода переговорам в родном МИД'е.

Пожаловали как-то к нам на консультацию по азиатским делам мои непосредственные «обидчики» – французы. Расположились в моем кабинете и после обмена взаимными приветствиями и представления участников с обеих сторон приступили к обмену мнениями. По существующей негласной традиции начинают беседу в таких случаях всегда гости.

Я перед этим произнес на французском языке (затем мы общались через переводчиков) известную мне историческую фразу: «Ну, что ж, господа французы, стреляйте первыми». Как гласит легенда, именно с нее началась битва при Фонтенуа, только с той разницей, что обращена она была к англичанам. Собеседник засмеялся, оценил мою осведомленность в исторических курьезах, а затем сказал: существует версия, что звучало это выражение с другой тональностью и пунктуацией. А именно: «Господа!.. Англичане!.. Стреляете первыми!..» Для меня тогда услышанное было в новинку и лишь позднее, читая книгу известного французского писателя Пьера Даниноса «Записки майора Томпсона», я узнал, что подобное толкование принадлежит именно ему.

Коли я уж упомянул эту фамилию, то прервусь, чтобы вспомнить о своем телефонном общении с прославленным юмористом. Случилось это во время первой командировки во Францию, когда я находился на посту шефа протокола. Послу Зорину кто-то из лидеров французской компартии подарил собаку. Породы я ее не знаю и могу лишь сказать, что это был здоровенный лохматый экземпляр, с весьма злобным характером и зычным басом. Не скрою, я этого зверя весьма побаивался и никогда близко к нему не подходил. На прогулку хозяева выпускали его во внутренний садик на территории посольства, в который был выход из их квартиры. И вот однажды раздался телефонный звонок: «Здравствуйте, с вами говорит писатель Пьер Данинос. Я ваш сосед, живу в соседнем доме, и окна моего кабинета выходят на ваш садик. Так вот, там постоянно бегает собака и зачастую очень громко лает, мешая моей творческой деятельности. Прошу вас принять меры, чтобы это безобразие прекратилось».

Я несколько опешил, выразил свое удовольствие, что общаюсь с признанным мэтром, а далее попытался объяснить, что упомянутая собака принадлежит самому послу, гуляет она по посольской территории, ну а что иногда лает, так это с ними, собаками, случается. Собеседник, однако, меня не особо слушал и вновь повторил о необходимости положить конец мешающему ему лаянью. На этом первый разговор с ним закончился. Я, естественно, послу о нем не докладывал.

Прошло несколько дней. И снова звонок от Даниноса: «Это с вами я разговаривал в прошлый раз? Так вот, вижу, что никакого вывода из нашей беседы не сделано. Собака как лаяла, так и продолжает лаять». Тут уж я попробовал пошутить: «Да что вы говорите? Неужели снова лает? А я так строго предупредил ее: не смей больше лаять, ты мешаешь известному писателю». Данинос, похоже, мой юмор не оценил и бросил трубку. Правда, больше по этому поводу он к нам не обращался. Хватит шуток-прибауток, возьмусь снова за скучную будничную работу.

К началу 1994 года у меня появился новый непосредственный руководитель – Альберт Сергеевич Чернышев, назначенный заместителем министра после своего возвращения из Турции. Мы с Альбертом были хорошо знакомы еще с того времени, когда он работал в секретариате Громыко (последние годы был помощником министра). Он, кстати, на свое место в Анкаре настойчиво предлагал мою кандидатуру, что у меня особых возражений не вызвало. Однако Козырев решил иначе, и послом в Турцию был назначен мой однокашник по институту Вадим Кузнецов, которого он хорошо знал лично. Так что пришлось мне возобновлять тесное сотрудничество с Альбертом Сергеевичем в высотке на Смоленской площади. Основное внимание в последующие полтора года пришлось уделять проблеме межтаджикского урегулирования. В Таджикистане шла затяжная гражданская война между лояльным к России правительством в Душанбе и оппозиционными силами из южных районов страны, находящимися под сильным влиянием радикальных исламистов. Ну и вроде бы какое нам дело до того, что там происходило? Ответ простой – ситуация на таджико-афганской границе, которую вынуждена была охранять наша 201-я дивизия (потом она была формально преобразована в коллективные миротворческие силы с участием ряда среднеазиатских государств) от постоянных попыток прорвать ее отрядами афганских моджахедов. Если бы им это удалось, то дальше путь им самим и потоку («струйки» и так были) наркотиков на российскую территорию был бы значительно облегчен.

Вот и приходилось нам решать задачи мирного урегулирования положения прежде всего в самом Таджикистане. Пару раз летали с Чернышевым и его помощником Сергеем Гармониным в Душанбе. Последний был моим протеже. Когда Альберт стал заместителем министра, то попросил меня подыскать ему зав. секретариатом из числа толковых сотрудников нашего департамента. Скрепя сердце, я и отдал ему Сергея – одного из своих любимцев, оговорив, что делаю это исключительно из уважения к начальнику. Последние годы Сергей Викторович был директором департамента кадров, а сейчас – посол в Швейцарии. Он по-прежнему уважительно зовет меня Юрием Михайловичем, а я его, как и в прежние годы, сердечно просто Сережей.

Но поездки, как видно, были разовые, а вот рабочие «посиделки» в кабинете Чернышева по таджикской тематике проходили на постоянной основе. Заседали мы втроем – меня всегда сопровождал первый заместитель Константин Викторович Шувалов (впоследствии посол в Иране, Боснии и Герцеговине, сейчас – посол по особым поручениям, спецпредставитель МИД РФ по взаимодействию с организациями исламских государств). Весьма часто приходили мы к замминистра с самого утра, уходили поздно вечером. Точное время рассмотреть было трудновато – из-за густого сигаретного дыма. Мы с Альбертом умудрялись выкурить по пачке сигарет каждый за время подготовки проекта очередной записки президенту с соображениями о наших возможных действиях по Таджикистану.

Из конкретных примеров, чего удалось добиться, можно упомянуть проведение в Москве первого раунда межтаджикских переговоров по мирному урегулированию при участии представителя ООН. Сил на это было потрачено немало, сами переговоры проходили весьма трудно, но в результате удалось все же согласовать так называемую «дорожную карту» предстоящих шагов на этом пути. Осуществилась наша с Альбертом идея пригласить в Россию верховного лидера исламистов Ага-Хана. У него были возможности воздействовать на отдельные группировки оппозиции, чтобы подтолкнуть к принятию взаимоприемлемых компромиссов.

За этот период произошло еще одно событие, касавшееся меня лично. Позвонил мне уже упоминавшийся Сергей Крылов и спросил, не отказался ли я еще от своего намерения уехать послом. Есть конкретное предложение – Белград. Вот тут я, в отличие от того разговора, когда он предлагал мне занять должность директора департамента кадров, сказал: «Подожди, Сережа, это все как-то неожиданно, дай мне возможность подумать». На что тот ответил: «А чего тут думать? Ты хотел в Европу? Так Югославия вроде бы там и находится. Трудная страна? Так на тебе еще пахать и пахать можно. Так что соглашайся». Что я и сделал.

Но до отъезда к новому месту назначения прошел довольно большой срок. Я продолжал заниматься привычными делами до того, как не грянул гром. Вроде бы и небо было довольно ясное, но надо же было такому случиться! А теперь о фактах. 3 августа 1995 года поступила внеочередная шифр-телеграмма о том, что талибы перехватили и вынудили приземлиться в аэропорту близ Кандагара грузовой самолет Ил-76 казанской авиакомпании с семью членами экипажа. На борту была крупная партия боеприпасов. Вскоре эта новость попала в средства массовой информации и долгое время оставалась в центре их внимания.

Тут необходимо сделать некоторое пояснение. В Афганистане в тот период было несколько противостоящих друг другу группировок. В Кабуле правительство Раббани, на севере генерал Достум, на востоке Ахмад Шах Масуд. Ну и талибы, которые были смертельными врагами всех этих сил.

В наших ведомствах существовали разные точки зрения – кого же следует поддержать? О талибах речь не шла – здесь было полное единодушие. После жарких дискуссий на эту тему руководством страны было принято соломоново решение – прекратить любые поставки в Афганистан оружия, боеприпасов и горючего. Таким образом, и организаторы данного рейса, и его непосредственные исполнители грубо нарушили установленное правительством эмбарго. Но что поделаешь? Это ведь были наши граждане, и пришлось, отложив все другие дела, приниматься за их вызволение из плена. Была создана межведомственная рабочая группа, в которую вошли представители МИД, СВР, ГРУ, ФСБ, МЧС. Общая координация была возложена на МИД, а точнее – на наш департамент.

Были установлены опосредствованные контакты с талибами на предмет их возможных условий для освобождения экипажа. Через какое-то время появилось их первое требование – выяснить и сообщить им сведения о судьбе пропавших без вести моджахедов во время боев с советскими военнослужащими. Вслед за этим последовал и соответствующий список на более чем шесть тысяч имен и фамилий. Вымышленные они были или подлинные – одному Аллаху известно. Ясно было, что ничего установить не удастся. Тем не менее приступили к их переводу на русский язык, подключив к нему всех мыслимых специалистов из различных ведомств, включая учебные заведения. Бесполезная, кропотливая работа. Но перевели весь список, а напротив каждой фамилии стояла ремарка – судьба не установлена. Потом все листы были переплетены в объемный том. Помнится, как какой-то телеканал показывал его крупным планом лежащим на моем письменном столе с соответствующими комментариями.

Но, понятное дело, это все были шуточки, а вот за время переводческих усилий поступила весьма серьезная информация. Один крупный афганский предприниматель, находящийся в Арабских Эмиратах, сообщил, что у него есть связи с руководством талибов и те вроде бы согласились рассмотреть возможность тайного выкупа экипажа за наличные средства. Это был уже совсем другой поворот. После необходимой предварительной проработки собралась наша межведомственная группа в моем кабинете, чтобы положить на бумагу все наши выводы и предложения. С Минфином уже была согласована максимальная сумма в три миллиона долларов, которую можно было израсходовать за освобождение экипажа и, желательно, за возвращение также самого самолета. Но проблемы неожиданно возникли с техническими деталями. Деньги, напоминаю, требовалось получить в банке наличными. Ну и кто за это возьмется? Я, в частности, полагал, что СВР или ГРУ, – вроде бы для них такие вещи привычные. Но представители этих служб после консультаций со своим руководством от этой «почетной» миссии уклонились. И тут выступил директор департамента международного сотрудничества МЧС Ю.В. Бражников: да что за проблема? Наше министерство все оргвопросы готово взять на себя. Так все и произошло.

Вот настал день отлета в Эмираты, поздно вечером вся команда собралась у здания МЧС, а оттуда наш кортеж тронулся на аэродром, расположенный рядом с городом Жуковский. Выглядел он весьма внушительно: впереди машина ГАИ со спецсигналами, за ней инкассаторский автобусик с тремя миллионами долларов, пара машин с сопровождающей охраной, ну и остальные с нами – членами делегации. Теперь обо всем по порядку.

O долларах. Не могу сообразить, какую крупную сумму зеленых наличными мне довелось до этого видеть воочию. Фантазия (или честность?) с трудом может остановиться на десяти-пятнадцати тысячах. Оказалось, что три миллиона – все в стодолларовых купюрах в отдельных пачках по сто тысяч – занимают не так уж и много места. Все они поместились в одной, правда, весьма объемистой, сумке весом где-то под тридцать килограммов. Ее за ручки без особых усилий носили два бравых МЧСовца.

О нашем воздушном транспорте. В соответствии с правительственным решением он был выделен из состава имеющегося в распоряжении МЧС. Это был не первой молодости грузовой Ил-76, точно такой же, как и захваченный талибами в Кандагаре. Условия перелета в нем вряд ли можно было назвать излишне комфортабельными. Сидячие, они же лежачие, места представляли собой узкие металлические скамейки по бортам огромного трюма. Туалетом служило большое цинковое ведро, рядом с которым для гигиенических целей был прикреплен ручной умывальник. Ну, да все это мелочи. Главное – эта махина исправно летала и была в нашем полном распоряжении: летайте, куда хотите.

О команде. В ее переговорную часть входили от МИД'а я и сотрудник департамента – опытный, хотя и довольно молодой афганист Замир Кабулов. С тех пор он уже давно Замир Набиевич – был нашим послом в Кабуле, а последние годы сам возглавляет родной департамент, являясь одновременно спецпредставителем президента РФ по Афганистану. Были среди нас два полковника – от СВР (фамилию его запамятовал, был он афганским ветераном), от ГРУ Л.М. Хохлов (в отставку вышел генерал-лейтенантом, а из Интернета я с прискорбием узнал, что относительно недавно он скончался). Активную роль во всей нашей совместной деятельности играл Тимур Акулов – советник по внешнеполитическим вопросам президента Татарстана Минтимера Шаймиева (в последний период своей жизни, а она тоже оборвалась два года тому назад, был депутатом Госдумы). Остальную, самую многочисленную часть группы представляли сотрудники МЧС: два-три, условно говоря, «администратора-организатора» и технические работники, включая оператора аппарата космической связи.

После довольно долгого перелета (Ил-76 не слишком скоростной самолет) прибыли в аэропорт Шаржи. Там нас встретили с десяток наших дипломатов. Делегация разделилась: большинство ее членов отправилось в близлежащую гостиницу, а несколько человек поехало в посольство, расположенное в Абу-Даби. В отличие от Москвы, кортеж наш был весьма скромным – всего несколько автомашин, в багажнике одной из которых лежал ценный груз. Добрались до посольства благополучно. Познакомились с послом Олегом Михайловичем Дерковским, который прежде всего проводил нас в помещение референтуры. А там возникло неожиданное затруднение – сумка с долларами по размеру не помещалась ни в один из имеющихся сейфов. Пришлось оставить ее просто в шифровальной комнате, куда право доступа из дипсостава имеет только посол. Затем, приняв в его кабинете по рюмочке за «успех нашего безнадежного предприятия», вернулись в Шаржу и присоединились к нашим коллегам в отеле (позже переехали в более приличный в Дубай).

На следующий день состоялась наша первая встреча с афганским посредником, а потом их последовало несколько десятков. В переговорах с ним участвовали только мы с Замиром Кабуловым. Долго и с недоверием притирались друг к другу, но постепенно начали находить общий язык. Речь, понятно, шла о возможном выкупе экипажа и самолета. В этом согласие было достигнуто, оставались лишь «мелочи»: за сколько? И что сначала: «деньги или стулья»? – с подобными трудностями, как помнится, пришлось столкнуться Остапу Бендеру. На каком-то этапе нашей «торговли» поступило предложение – вылететь в Кандагар и там, в помещении аэропорта, встретиться уже непосредственно с представителями талибов. Запросили согласие Центра и, получив его, отправились в логово врага. С собой взяли «альбом» с переведенными фамилиями пропавших моджахедов да решили еще прихватить с собой пачку из ста тысяч долларов. Не в качестве аванса, а так, чтобы при необходимости показать, как говорится, живьем в виде подтверждения серьезности наших намерений. Этот небольшой кирпичик положил в свой кейс Замир.

Сам перелет до Кандагара прошел спокойно, а вот при посадке, не скрою, я изрядно перепугался. Взлетно-посадочная полоса серьезно пострадала за время боевых действий. Когда самолет приземлился и покатил по ней, то задрожал всеми своими металлическими «фибрами». При торможении был включен форсаж моторов (может, я и неправильно выбрал выражение – в технических терминах разбираюсь слабо). Грохот был такой, что в доли секунды подумалось: ну все, сейчас нас разнесет на клочки. Но летчики-асы прекрасно знали свое дело, и через несколько минут мы благополучно остановились.

Встретили нас вооруженные автоматами талибы и провели в здание аэровокзала, где, как ранее было условлено, и должны были состояться переговоры. Однако проходит час-другой, никакие официальные лица так и не появляются. И наконец нам сообщают, что придется отправиться непосредственно в город, где нас будет ожидать встреча с членами Шуры (высший коллективный орган у талибов) во главе с ее лидером Муллой Омаром. Ну и что делать? Посовещались и решили ехать, но не полным составом. Загрузили в открытые военные джипы нашу небольшую группу: Кабулова, не расстававшегося ни на миг со своим кейсом со стотысячной пачкой баксов, Акулова, Хохлова (тоже с кейсом, но о его содержании мы узнали позже) и связиста-радиста с тяжелым рюкзаком на спине, в котором находился телефонный аппарат космической связи. С нами сидели и конвоиры, положившие на колени автоматы Калашникова. Ехали по разбитой – вся в ухабах – дороге. Трясло изрядно, и я побаивался, как бы от резонанса какой-нибудь калаш не пальнул. Но добрались до Кандагара все же без стрельбы.

Разместили нас на довольно сносной вилле из нескольких комнат. А вскоре отвезли на встречу с Шурой. Проходила она в большом зале, где собрались человек сорок. В центре на большом кресле, поджав под себя ноги, сидел одноглазый Мулла Омар. До этого, кстати, не существовало единого мнения: существует он на самом деле или это миф? Предоставили слово мне. Передал талибам привезенный «талмуд» с переведенным списком пропавших моджахедов, выразив сожаление, что, несмотря на все предпринятые усилия, выяснить их судьбу не удалось. А далее перешел к изложению нашей просьбы освободить захваченный экипаж. Упирал на то, что они не знали, какой опасный груз везут, да, конечно, всё равно их вина есть, но просим проявить милосердие к ним самим и их семьям.

Доводы мои были хмуро выслушаны, но ответ на них последовал категорический: они доставляли боеприпасы нашим врагам, чтобы те могли продолжать убивать нас. Никакого снисхождения к ним быть не может, они заслуживают того, чтобы их казнили. Мы и так проявили добрую волю, что незамедлительно не расстреляли их. Ни о каких других уступках речи быть не может. Повторена эта позиция была несколько раз, после чего мы расстались.

Единственное, чего удалось добиться, – это разрешения на личную встречу с членами экипажа. Через пару часов она была организована в месте их заключения. Выглядело оно не так уж и зловеще: помещение со столовой и несколькими спальными комнатами и небольшой дворик для прогулок. Правда, на стенах по всему периметру постоянно дежурили вооруженные охранники. Беседа с летчиками была непростой. Все они, что и понятно, находились в весьма подавленном состоянии. Поначалу один из них заявил: «Мы вообще понятия не имели, что за груз везем». Другой его одернул: «Да брось ты, все мы знали, ну и вляпались по собственной дурости». С нашей стороны было сказано, что на родине о них помнят и предпринимаются все возможные шаги для их освобождения. Подтверждением чего, собственно говоря, и является наш приезд в Кандагар. Заверили их, что эта работа с талибами будет продолжена. О возможности выкупа, естественно, не упоминалось.

По окончании встречи выехали на какое-то плато, где наш связист развернул свое оборудование – по тем временам весьма громоздкое. Отдельно у него была круглая антенна, которую он долго устанавливал в необходимом направлении. Когда оно было найдено, включил свой аппарат и спросил, какой номер «кремлевки» следует запрашивать. Я назвал телефон Альберта Чернышева. И через минуту услышал его громкий голос: «Юра, – с недоумением спросил он, – а ты откуда звонишь?» Я кратко доложил о ситуации, сказав, что подробнее отпишусь из посольства в Эмиратах. Однако добраться до него удалось еще не скоро. Наш афганский посредник сообщил, что придется заночевать в Кандагаре, так как на следующий день будут организованы неформальные контакты с нужным человеком из талибов. А посему мы вернулись на нашу виллу, где нам был подан вполне приличный ужин.

Все было бы ничего, да вот погода подвела. Улетали мы утром из Шаржи, где была жара, днем в Кандагаре тоже была теплая погода (стоял конец сентября), а вот с наступлением вечера резко похолодало. Одеты мы были весьма легко: на мне был летний пиджачок, а остальные коллеги были просто в рубашках. Начали серьезно замерзать – никаких одеял, покрывал на вилле не было. И тут полковник Хохлов наконец-то и открыл свой кейс, а в нем оказалась бутылка виски, увы, всего на пол-литра. Так что на всех хватило только по несколько глотков, но все же чуть-чуть согрелись, хотя и ненадолго. Из-за холода ночью практически не спали. На следующий день повстречались с обещанным талибом – одним из начальников охранной службы. Разговор шел не в открытую, а эзоповским языком, с намеками на вознаграждение в случае освобождения экипажа. Но конкретно ни до чего не договорились, и к вечеру нас отвезли в аэропорт, где нас дождался наш родной Ил-76.

Взлетели и в самолете отогрелись уже по полной – благо и одеяла были, и запасы коньяка имелись внушительные. После всех передряг маханули не по одной рюмочке: и для согреву, и для снятия нервного стресса. Прибыли в Шаржу. Заходим в зал аэропорта, и вдруг – ослепительный свет в глаза, направленная на меня телекамера и журналист с микрофоном. Он говорит: «Это телеканал НТВ, мы знаем, что вы только что вернулись из Кандагара, и просим эксклюзивное интервью». Деваться было некуда. Кое-как встряхнулся, собрался и ответил «по-дипломатически» (то есть, уклончиво) на несколько вопросов. Позднее в Москве спросил у жены: «Ты видела мое интервью по НТВ? Ну и как я выглядел? Заметно было, что небритый, в перемятом пиджаке и изрядно выпимши?» Жена вроде искренне ответила, что все выглядело весьма достойно.

Продолжу коротенько о нашей эпопее. На следующее утро после возвращения из Кандагара отправились с Замиром Кабуловым в посольство. Вернули стотысячную, так и не понадобившуюся упаковку с долларами в черную сумку. Написали подробную депешу в Центр. Мне было предоставлено право (как заместителям министра иностранных дел) подписывать шифртелеграммы лично – без участия посла, хотя после отправки я их обычно ему показывал. Возвратились в наш отель в Дубае, где продолжилась нескончаемая торговля с афганским посредником все по тем же проблемам: сколько дадим, до или после возвращения экипажа и самолета, как конкретно будут передаваться деньги. На этом этапе договориться не удалось. С согласия руководства была взята временная пауза, и мы обычным рейсовым самолетом вернулись в Москву. Ил-76 с МЧСовцами остался в Эмиратах, сумка с долларами в посольстве.

Прошло какое-то время в томительном ожидании, когда же поступит сигнал, что можно будет вернуться в Эмираты. Наконец он поступил, и мы сразу же вылетели. В знакомом отеле в Дубае опять началась все та же бодяга по вышеперечисленным вопросам. Но постепенно дело сдвинулось к конкретным договоренностям. Сначала сошлись в цене – 2,2 миллиона долларов за экипаж и самолет плюс определенная сумма посреднику за его услуги. После очень трудных и затяжных дискуссий удалось добиться и другого: «сначала стулья, а потом деньги». То есть они будут переданы талибам только после того, как мы получим официальное сообщение, что самолет пересек границу и влетел в воздушное пространство Эмиратов. Долго обсуждалась процедура самой передачи денег. Был забронирован соседний с нами номер в гостинице, куда должны были прибыть талибские «инкассаторы».

Все вроде бы уже было на мази, и вдруг снова срыв. К условленной дате талибы прибыть не смогут, и реализация достигнутых договоренностей откладывается на неопределенный срок[7]. Доложили в Центр и получили указание возвращаться в Москву – теперь уже не рейсовым самолетом, а на нашем персональном Ил-76. А сумку с тремя миллионами оставить на хранение в посольстве до лучших времен, если они когда-нибудь наступят.

На этом мое личное участие в кандагарской истории заканчивается. Через месяц с небольшим я отправился к месту нового назначения – в Белград. О дальнейшем развитии событий, в том числе знаменитом «побеге» из Кандагара, о котором не так давно был снят фильм – «боевик-клюква», я узнал уже только из сообщений СМИ. Комментировать массу информации, размещенной в Интернете, я не берусь – слишком много там набралось противоречивых фактов, в том числе о роли в освобождении небезызвестного Виктора Бута.

В заключение могу лишь привести текст приказа министра иностранных дел РФ Е.М. Примакова от 2-го октября 1996 года: «Объявить благодарность за существенный вклад в дело освобождения российских летчиков, удерживавшихся Движением талибов в г. Кандагаре, послу России в СРЮ Ю.М. Котову». Вывесили его на пару дней на доске с объявлениями у лифта в белградском посольстве. А потом сняли. И вспомнил я о нем только сейчас.

Югославия: до, во время и после бомбежек

Мы улетали в Белград в феврале 1996 года, а в конце 1995-го были подписаны Дейтонские соглашения, положившие конец кровавой войне в Боснии и Герцеговине. Югославия в ней была задействована по полной. Когда я принялся читать толстые папки телеграмм из Белграда за прошедший год, то увидел, что они напоминают собой фронтовые сводки. Другие проблемы практически не затрагивались. Но теперь все это осталось в прошлом. Об этом мне говорил на прощальной беседе и новый министр иностранных дел Евгений Максимович Примаков. Ваша первоочередная задача, подчеркнул он, незамедлительно приступать к восстановлению двухсторонних отношений во всех сферах: торгово-экономической, научно-образовательной, культурной, да и возможности для возобновления военно-технического сотрудничества сейчас тоже появились. «И отдельное поручение, – сказал Евгений Максимович в заключение, – прошу вас внимательно следить за ситуацией в Косово. Я этой проблемой давно интересуюсь и сильно опасаюсь, что развитие событий там может пойти по неблагоприятному сценарию». Жизнь показала, что министр был прав.

Приступаю к описанию первых дней нашего пребывания на югославской земле. Как это было в главе о Шри-Ланке, начну с самого простого – бытовых аспектов. Посольство в Белграде, прямо скажем, мало походило на ланкийское. С архитектурной точки зрения здание, в котором оно было расположено, вряд ли можно назвать шедевром – десятиэтажная стеклянно-бетонная коробка. Но вот внутренние представительские, служебные, а в одной части дома и жилые помещения функционально были спроектированы весьма грамотно. На первом этаже располагались просторные залы для организации приемов, так называемый кинозал (фильмы в нем не показывались) служил местом проведения больших собраний коллектива. Там же находился богато обставленный «летний» (хотя и зимой он тоже обогревался) кабинет посла, где я встречался с иностранными визитерами.

У меня был и другой рабочий, спецзащищенный кабинет, где в случае необходимости могли проводиться совещания с участием до пятидесяти человек. Рядом с ним была комната отдыха с диваном, креслами, журнальным столиком, телевизором и холодильником. В общем, и у руководства диппредставительства, и у всех его многочисленных сотрудников (только старший дипсостав – посланник и советники – насчитывал десять человек) условия для работы были весьма комфортными. В здании посольства была даже хорошо оборудованная столовая, где за небольшую цену можно было вкусно пообедать.

Теперь немного о месте нашего проживания. Расположено оно было в квартале Дединье – не так уж и далеко от центра, но выглядел он как дачный поселок. Небольшие участки с обилием зелени, на которых стояли преимущественно двухэтажные виллы. В одной из таких и находилась официальная резиденция российского посла. При первом знакомстве с ней мы испытали легкий шок. На первом, «представительском» этаже все выглядело вполне достойно: большой холл, две гостиные, столовая, где можно было рассадить до двадцати гостей. Красивая, частично антикварная мебель, много картин, декоративные вазы и весьма понравившаяся мне бронзовая статуя сатира с не слишком одетой нимфой на плечах. Поднялись на второй этаж. Небольшая спальня с проходным холлом – нормально. Далее зашли в совмещенный санузел, и вот тут-то сопровождающий нас завхоз сказал:

– К сожалению, умывальником пользоваться нельзя. Внутренние трубы от него проржавели и лопнули, вода стекает вниз и капает как раз на самый шикарный антикварный буфет.

– А где же нам, извините, умываться? – с недоумением поинтересовались мы.

– Придется в ванной, она пока работает.

Так нам на первых порах и пришлось делать. Я еще кое-как дотягивался до крана, а жене приходилось залезать в эту самую чугунную ванну. Большую часть второго этажа занимал бывший кинозал, оставшийся с тех времен, когда в этом здании был офис «Совэкспортфильма». Вся допотопная киноаппаратура осталась, ну а в огромном полупустом помещении сиротливо размещались старые диван с креслами и двуспальная кровать.

Долго я распространяться о наших строительных заботах не буду. Шли шажок за шажком. Первым делом нашли возможность установить работающий умывальник, затем обустроили маленький санузел в «кинозале», который тоже слегка переоборудовали и приукрасили. Например, на складе я обнаружил большую, где-то три на два метра, картину. Изначально она предназначалась для одного из парадных залов посольства. Но кто-то из моих «целомудренных» предшественников отправил ее в «ссылку». Называлась она «После боя». Изображены на ней были две девушки, одна из которых полностью обнаженная, так как принимала душ из леечки, которую держала в руках другая, так и оставшаяся в военной форме с автоматом на плече. А нам надо было прикрыть дырки в стене от оставшихся кинопроекторов. Вот эту задачу картина и выполнила, да и прекрасное ее исполнение просто радовало взгляд.

Но все это были цветочки, а за ягодки пришлось браться позднее. Как выяснилось, за долгие годы здание резиденции практически прогнило насквозь. Выдали мне весьма значительную сумму на капитальный ремонт. Хотя и назвать так его было бы неправильно. На самом деле на основе несущих стен и перекрытий была построена практически новая резиденция. Внешний вид ее остался прежний, а все внутренности заменили. Делались работы в три смены (их вела одна из лучших югославских строительных фирм) где-то несколько месяцев. В жилом доме посольства была так называемая квартира посла из четырех комнат: гостиная, кабинет, две спальни, большая кухня. В ней мы и проживали весь срок ремонта-перестройки. А все остальное время она служила гостевой для приезжавших из Москвы начальников да коллег-послов, которые частенько проезжали транзитом через Белград.

Прежде чем перейти к изложению начального, «мирного» периода своей служебной деятельности, упомяну о еще одном объекте недвижимости. Речь пойдет о школе посольства. За годы работы с Фирюбиным и во время моей инспекционной деятельности (это будет последняя глава книги) мне довелось повидать многие десятки советских, а потом российских за-гранучреждений. И я смело могу утверждать – такой школы нет ни у одного нашего диппредставительства за рубежом. Строилась она югославами на территории в несколько гектаров в первоначальном виде как школа-интернат. В те времена в столицах республик, входивших в состав развалившейся СФРЮ, имелись наши генконсульства. Своих школ у них не было, и дети сотрудников школьного возраста жили и учились в Белграде.

Само разноэтажное здание школы делилось как бы на три зоны: учебную, жилую (квартиры для учителей и комнаты для школьников) и, назовем ее так, культурно-оздоровительную. В последнюю входили большущий киноконцертный зал, крытый бассейн, просторный спортзал, отдельные помещения с необходимым оборудованием для всякого рода кружков и занятий по интересам. Была при школе и небольшая поликлиника, даже со своим стоматологическим кабинетом, где работала врач – сербка. В мои времена интернат уже не функционировал, но учащихся все равно было много. За определенную плату мы принимали в нашу школу детей из югославских семей и из посольств ряда других стран – в основном восточноевропейских. Единственным неудобством школы было то, что находилась она на окраине Нового Белграда, отстроенного на другом берегу Дуная после войны. Наших посольских ребят возил школьный автобус, а остальных родителям приходилось увозить и привозить самим. На этом заканчиваю с некоторыми бытовыми зарисовками и перехожу к служебно-деловым, впрочем, и не только к ним.

К исполнению своих служебных обязанностей в Белграде я приступил, как говорится, без раскачки. Через день после приезда посетил МИД, где передал копии верительных грамот министру иностранных дел Милану Милутиновичу. А через неделю вручил и оригиналы президенту Югославии Зорану Лиличу. Несмотря на свой громкий титул, он на самом деле был лишь протокольным главой государства. Подлинным и единственным владыкой в стране был президент Сербии Слободан Милошевич. Позднее он пересел в кресло югославского президента, чтобы у несведущих людей не могло возникнуть сомнений, кто есть кто в Югославии. С ним у меня состоялась первая встреча уже на следующий день после церемонии вручения грамот.

Сразу же за мной в Белград пожаловал мой друг и непосредственный куратор Коля Афанасьевский. Вот краткое изложение статьи, сохранившейся в моих домашних архивах: «Как сообщает агентство ТАНЮГ, 28 февраля президент Сербии Слободан Милошевич принял заместителя министра иностранных дел РФ Николая Афанасьевского и нового посла России в СРЮ Юрия Котова. Во время дружеской беседы были обсуждены многие вопросы дальнейшего укрепления содружества и взаимодействия двух стран. В заключение президент Милошевич пожелал успехов послу Котову на должности, в которую он накануне официально вступил». К статье прилагаются и три отдельные фотографии участников встречи.

Далее деловые визиты к членам югославского руководства пошли нескончаемой чередой, иногда по нескольку за один день. Как правило, короткие репортажи о них передавались в выпуске вечерних новостей по местному телевидению. Мы настолько привыкли к ним, что, если их не было (а такое случалось), то искренне переживали – видимо, день прошел зря. Шутка, конечно, но раз пошутил, то продолжу в том же духе и поведаю о своей встрече с премьер-министром Югославии.

Этот пост традиционно был зарезервирован за представителем Черногории, коим на тот момент являлся Радое Контич. И вот в ходе первой беседы со мной он рассказал следующий анекдот, характеризующий некоторые особенности сербско-черногорских взаимоотношений. Сидят вечерком серб и черногорец и дружески выпивают. Вдруг, бах, лампочка перегорела, надо ее заменить. Стремянки под рукой не оказалось. Тогда черногорец говорит сербу: вставай на карачки, а я на тебя залезу. Тот сел. Теперь поднимайся. Серб поднялся. Черногорец взял лампочку в руку и командует: а теперь давай – поворачивайся, поворачивайся.

В последующем я этот анекдот из уст Контича – еще раз подчеркиваю – истинного черногорца, слышал каждый раз, когда посещал его с какой-нибудь прилетевшей из Москвы делегацией.

Хватит, пожалуй, о шутках-прибаутках. Возвращаюсь к делам серьезным. Прибыл я в Белград, как мне представлялось, не с пустыми руками. Незадолго до моего отъезда было принято правительственное решение о возможности предоставления СРЮ кредита в четыреста миллионов долларов для закупок у нас различных систем вооружения. Не исключалась даже поставка зенитных комплексов С-300. Моя задача была проста – проинформировать об этом югославов и договориться о прилете нашей компетентной делегации, которая могла бы согласовать все детали предполагаемого соглашения. С первой частью проблем не было. Министр обороны и другие высокопоставленные военные приняли мое сообщение на ура. А потом возникла долгая пауза. Несмотря на напоминания, согласия на прибытие делегации я так и не получил. На мои недоуменные вопросы следовали уклончивые ответы. Как я понял, с самого «верха» команда на это так и не последовала. Позднее югославы об этом сильно пожалели, но, как говорится, поезд уже ушел. В тот период их страна находилась под жестким эмбарго, все пути сообщения были отрезаны. Так что не только С-300, но и простые охотничьи ружья поставить им было невозможно.

Перехожу к следующей теме – знакомству с Черногорией. Туда я отправился в самом начале апреля. В Подгорицу мы с помощником прилетели ранним утром. Первая встреча с президентом была назначена на одиннадцать часов (за ней чередой следовали визиты к премьер-министру, председателю парламента, министру иностранных дел), и до нее оставалось несколько часов свободного времени. Встретившие меня представители МИД'а предложили съездить в Цетине – древнюю столицу Черногории. В ней до 1915 года находилось в собственном здании посольство Российской империи, а позднее мы якобы потеряли (или точнее – не переоформили) права на него.

О посольском же здании я упомянул не случайно. Во всех газетных сообщениях о моих встречах с членами черногорского руководства особо подчеркивалось, что новый посол информировал их о решении российского правительства учредить генконсульство РФ в Подгорице. Это соответствовало действительности. Не указывалось лишь то, что обусловлено это было получением в нашу собственность необходимого служебного помещения, как бы взамен того, что мы исторически имели в Цетине. Черногорцы с этим согласились. Но в итоге прошло три года, прежде чем удалось его заполучить и открыть обещанное генеральное консульство.

А сейчас на минуточку перенесусь в наши дни. Недавно в СМИ широко освещался арест известного предпринимателя и экс-депутата и вроде бы закоренелого уголовника – Анатолия Быкова. Его обвиняют в серии заказных убийств, совершенных еще в начале 90-х годов прошлого века. Такие же обвинения были выдвинуты против него и весной 1999 года. Быкову тогда удалось скрыться в Венгрии, а летом появились сообщения, что он собирается выдвинуть свою кандидатуру на выборах депутатов Красноярского края. Для этого ему было необходимо передать соответствующее заявление в избирком. Причем сделать это было можно не лично, а через лицо, имеющее официально заверенную доверенность.

И вот все российские послы получают циркулярную телеграмму примерно такого содержания: если в подведомственные вам консульские подразделения обратится российский гражданин А. Быков, под любым предлогом воздержитесь от заверения представленных им документов и незамедлительно информируйте об этом Центр. Как и положено, я расписал ее заведующему консотделом посольства с пометкой: сообщите об этом также в Подгорицу. А там как раз начало функционировать наше генконсульство. На тот период весь его штат составлял только сам генконсул. Я с ним познакомился в Белграде, и впечатление он на меня произвел не ахти какое – не слишком пожилой человек, но какой-то вялый, апатичный. Ну что поделаешь, не я же его назначал.

Где-то через пару деньков после получения циркулярного указания сидим мы вечером с женой у телевизора и слушаем новости. И вдруг, среди прочего, в них сообщается, что в Красноярский избирком доставлено заверенное в одном из российских консульских учреждений заявление от Быкова. Опля, говорю я, кто-то из наших коллег прокололся. Ну а вскоре выясняется, что этим «кто-то» оказался я сам, а точнее наш завконсотделом, который вовремя, из-за плохой телефонной связи, не смог дозвониться до генконсула в Подгорице. А тот, ничтоже сумняшеся, принял Быкова и исполнил возложенные на него по праву нотариальные действия. Мне пришлось писать объяснительную записку в Москву, правда, особо уж меня не журили – бомбардировки лишь недавно окончились. А затем выяснилось, что заверенные бумаги оказались недействительными. Наш растяпа генконсул умудрился зарегистрировать их под одним номером, а это юридически было недопустимо.

Про Черногорию, разумеется, я мог бы написать еще много всяких историй. Ездил (несколько раз на машине), а правильно будет сказать – летал я туда довольно часто. В основном по служебным делам, но иногда и отдохнуть накоротке на черногорских курортах тоже доводилось. Но пора возвращаться к белградским будням. В применении к определенному периоду – где-то около года – я, наверное, могу употребить это слово.

Под ним я понимаю обычную дипломатическую работу, а ее хватало. И делегации из Москвы частенько наведывались, в мае, например, с первым официальным визитом в Белграде побывал Евгений Максимович Примаков. Позднее он прилетал туда и в том же качестве министра иностранных дел, и уже будучи Председателем правительства. И других каждодневных забот было немало. У меня сохранилось досье с вырезками газетных статей и фотографий, освещающих разные моменты из двусторонних российско-югославских мероприятий, в которых посол принимал непосредственное участие. Но в главе о Шри-Ланке я, кажется, с ними слегка переборщил, а посему сейчас копаться в них не буду. Обычно, за довольно редким исключением, в пятницу вечером водитель оставлял у калитки посольства небольшую, но весьма комфортную автомашинку (она была как бы закреплена за мной в личном качестве). Я садился за руль и отправлялся в резиденцию. По субботам и воскресеньям мы катались на ней по Белграду и его окрестностям, знакомясь с новыми для нас местами.

Была у меня и еще одна каждодневная нагрузка. С самого приезда я принялся за изучение сербского языка (жена брала уроки три раза в неделю). В принципе для нашего брата, русского, он достаточно легко изучаем. Но со множеством оговорок. И грамматика посложнее будет (я, правда, сразу же сказал нашему преподавателю Гордоне, что в ее дебри особо залезать не буду), и, главное – весьма значительное количество так называемых «ложных друзей». Это когда слова звучат для нашего уха вроде бы понятно, а на самом деле обозначают совершенно иное. Примеров приводить не буду. Кто заинтересуется, может заглянуть в Интернет.

Упомяну только об одном забавном казусе. Был я на мероприятии с моим выступлением (через переводчика) в торгово-промышленной палате. По его окончании в соседнем зале был сервирован коктейль-фуршет. Обслуживали его симпатичные девушки, одетые в национальные костюмы. Переводчик куда-то ненадолго отлучился, оставив меня одного. Я первым делом достал сигареты и закурил. Огляделся и нигде не увидел пепельницы. Полагая, что уже в достаточной степени овладел сербским, произнес следующую фразу: «Девойки, молим вас, да пронаджите за мене неку пепе-люгу». В моем понимании она означала: «Девушки, прошу вас, найдите мне какую-нибудь пепельницу». Сербки смущенно заулыбались, но никто из них за искомым предметом не отправился. Я вновь настойчиво повторил свою просьбу. Эффект тот же. И тут, наконец, появился помощник.

– Юрий Михайлович, – спросил он, – вы что хотите?

– Да вот пепельницу прошу, а мне ее не дают.

– Пепельница по-сербски будет «пепеляра», а «пепе-люга» – это Золушка. Так что понятно – никто из них эту роль на себя взять не осмелился.

Заканчиваю этот пассаж утверждением, что сербский язык я «манье-више» (перевод: «менее-более») все же осилил. На серьезные беседы ходил, правда, всегда с переводчиком, но прибегал к его помощи к концу пребывания все реже и реже. На последней, довольно долгой прощальной беседе с Милошевичем вроде бы даже ни разу не воспользовался его услугами.

Рассказывать о недолгом «безбедном» пребывании в Югославии можно было бы еще много. Но, чувствую, все же надо остановиться. Поэтому лишь о некоторых сюжетах.

На посольство в Белграде были возложены обязанности помогать российской отдельной военно-воздушной десантной бригаде в Боснии и Герцеговине, входящей в состав международных миротворческих сил. В основном это касалось содействия материально-технического характера. Этим занимался наш военный атташе. Но и мне случалось неоднократно выезжать в Углевик, где была расположена его штаб-квартира. Проводил «политические брифинги» с офицерским составом, выезжал ознакомиться со служебными и бытовыми условиями жизни десантников на заставах. У нашей бригады был только наземный транспорт, и поэтому однажды командующий бригадой генерал-лейтенант Николай Викторович Стаськов, с которым у меня сложились дружеские отношения, обратился к своим американским коллегам с просьбой выделить для меня вертолет, чтобы я с воздуха мог поглядеть на весь район, где следили за порядком миротворческие силы. Американцы просьбу удовлетворили. Надо заметить, что их вертолет оказался гораздо комфортнее тех, на которых мы летали с Козыревым в Таджикистане. А сам облет был впечатляющим: с одной стороны красивейший природный ландшафт, а с другой – ужасающие руины, оставшиеся от многочисленных военных действий.

Теперь буквально несколько слов о дипкорпусе в Белграде. Он был весьма многочисленным и с большинством коллег у меня были налажены неплохие рабочие взаимоотношения. Упомяну только о нескольких из них.

Послом Белоруссии был Валерий Брилёв – не новичок в Югославии. В первый свой заезд туда он являлся сотрудником советского Культурного центра и имел диппаспорт второго секретаря посольства. Валера и его жена Марина, несмотря на свой новый высокий посольский статус, вне службы оставались полноправными членами нашего коллектива (ведь Союзное государство, а?). Частенько проводили выходные дни у нас в резиденции, вместе с нами отмечали встречи Нового года или участвовали в других праздничных мероприятиях.

Очень близким нам приятелем был посол Чехии Иван Бушняк (ударение в имени на первом слоге). Никогда не забуду, как однажды, сидючи у нас на ужине, он с недоумением вопрошал: «И как это меня до сих пор держат послом? Мало того, что я в МГИМО учился и русским языком владею как родным, так я ведь к тому же не чех, а словак!» По возвращении в Прагу он продолжал работать в чешском МИД и был хорошо знаком с российским послом Алексеем Федотовым. Несколько лет тому назад Леша сообщил мне, что Иван (он сейчас в отставке) приехал в Москву и интересовался мною. Мы встретились и с удовольствием посидели с ним за очередным ужином, но уже не в белградской резиденции, а в нашей скромной московской квартирке.

И, наконец, о последнем коллеге – после Франции Станисласе Фильоле. Прямо признаю, мушкетерской внешностью он не отличался. Небольшого росточка, довольно упитанный, нос картошечкой. По матери в нем текла славянская – польская – кровь. Видимо, частично этим и объяснялись его симпатии к сербскому народу. У меня с ним сложились добрые отношения. Довольно регулярно мы ланчевали вдвоем, обсуждая в достаточно откровенной атмосфере (насколько это позволяла все же его принадлежность к натовскому государству) различные текущие проблемы. Помимо прочего, и от самих бесед на французском языке я получал удовольствие.

Как-то однажды он спросил меня:

– Юрий, а ты когда последний раз был во Франции?

– Да весьма давненько – годков этак тринадцать тому назад, – был мой ответ.

– Это почему же так? Как я понял, ты любишь нашу страну, ее культуру. Неужели за такой срок не нашлось оказии, чтобы вновь посетить знакомые места?

Скрывать мне особо было нечего. Список сорока семи советских дипломатов, высланных из Франции, в коем фигурировала и моя фамилия, неоднократно публиковался. Поэтому без утайки напомнил собеседнику об этой давней истории. Даже с некоторыми комментариями: «Неужели в вашей ДСТ (контрразведка) было неизвестно о моих предыдущих должностях: помощник послов Зорина и Абрасимова во Франции, помощник заместителя министра иностранных дел Фирюбина? Или они полагали, что на них мог находиться сотрудник внешней разведки?» Фильоль выслушал меня с сочувствием, но в детали особо не вдавался. Через некоторое время он уехал на недельку в служебную командировку в Париж. На следующий день после возвращения в Белград мы с ним увиделись на каком-то приеме. Он тут же бросился ко мне и после взаимных приветствий сразу перешел к делу:

– Юрий, ты ведь, наверное, помнишь, что до назначения в Югославию я был Генеральным инспектором МИД'а. Благодаря этой должности, у меня были налажены прочные контакты с представителями наших спецслужб. Будучи сейчас в Париже, я воспользовался этим и прокачал твою проблему. Можешь в любой момент обращаться за визой во Францию, никаких препятствий для ее получения нет.

Я поблагодарил Станисласа за информацию, а через некоторое время, когда появилась возможность взять краткий отпуск для поездки во Францию, запросил искомые визы. На одну поездку, сроком на две недели. В тот же день мы с женой их получили. Правда, не разовые, а многократные и на год. Впоследствии я продолжал получать такие же добрых два десятка раз.

Пробежал предыдущий абзац и увидел словосочетание «краткий отпуск». Придется немного развить эту тему. Дело в том, что за четыре года пребывания в Югославии полный отпуск мне предоставили только один раз в августе 1996 года. Использовали мы его по максимуму. До отлета в Москву в качестве отпускников сопроводили нашего водителя Мансура в Австрию. В Белграде возможностей для техобслуживания двух представительских «Мерседесов»-500 не было. Вот и приходилось их по мере необходимости гонять в Вену. Обычно в сопровождении дипломата, которым на сей раз был посол. Водитель не обиделся. И на сам техосмотр ему выделили срок побольше, чем всегда, да по дороге мы еще на сутки остановились в Будапеште.

Ну а далее по мере того, как внутриполитическая обстановка в самой Югославии становилась все более напряженной, а внешнее давление на нее из-за Косово усиливалось, о такой роскоши, как полновесные отпуска, мечтать уже не приходилось. Иногда удавалось выцыганить пяток рабочих дней на отпуск, но всегда с условием, чтобы был недалеко и в любой момент мог вернуться в Белград. Так мы съездили в Хорватию, Словению (из нее даже успели побывать в Венеции – благо, совсем недалеко), слетали на недельку в Прагу. Пару раз ездил в короткие командировки (прихватив с собой жену) в Болгарию и Македонию. Из последней, воспользовавшись уик-эндом, на денек заскочили в греческие Салоники. Везде коллеги-послы принимали нас радушно, предоставляли возможность посмотреть много нового и интересного. С одной стороны, хотелось бы все это описать (подспорье в виде многочисленных фотографий имеется), но с другой, понимаю – увязну и никогда эту югославскую главу не закончу.

Поэтому перехожу к следующему сюжету, посвященному Николаю Афанасьевскому. О нем уже было довольно много сказано, но не было упомянуто о его хобби. А таковым являлся параглайдинг. Я это загадочное слово впервые услышал от него еще в Москве перед отъездом в Белград. Для непосвященных, а думается, таких немало, объясняю. Это такой экстремальный вид спорта. Крайне схематично он выглядит так. Забираетесь вы на какую-нибудь вершину. Расстилаете на ее склонах узенький парашютик (так называемый параплан), а затем разбегаетесь и, одним движением поднимая его, прыгаете вниз. А дальше свободно парите в воздушном пространстве, используя пойманные вами потоки воздуха.

Всю эту процедуру я наблюдал собственными глазами, когда в первый же приезд Афанасьевского в Югославию мы отправились в небольшой городок Выршац, расположенный на границе с Румынией. Там имелась необходимая гора для выполнения этого, на мой взгляд, крайне опасного полета. Не скрою, у меня поджилки тряслись, когда я увидел в первый раз, как он осуществляется. Потом попривык, но, несмотря на настойчивые уговоры своего товарища присоединиться к нему, категорически от этого отказывался, ссылаясь на свой вес (а он в те времена был под сто килограммов) – мол, парашютик не выдержит. На полном серьезе худенький Николай Николаевич меня разубеждал: «Да что ты, это мне приходится на себя дополнительный груз надевать, а тебе это не понадобится». Так что парапланеристом я не стал, но чуть позднее был принят в это сообщество символическим полетным членом. Награду эту я получил летом, когда Афанасьевский, взяв несколько дней отпуска, прилетел в Белград вместе с сыном Алексеем, от которого он и заразился этой страстью. Леша вскоре этот вид спорта забросил, а его отец продолжал до трагического происшествия.

Произошло оно через два года в 1998 году. Николай Николаевич снова отправился в отпуск, на этот раз более длительный – на две недели. Провести его он решил вместе с женой Ларисой в Черногории. У нее там была возможность понежиться на пляжах, ну а у него самого, как легко можно догадаться, вволю полетать на своем параплане. С горами, как следует из самого названия этой республики, там был полный порядок. Конкретно график его пребывания выглядел следующим образом. В середине недели он прибудет в Белград в командировку для проведения ряда встреч, а в понедельник рано утром мы вместе вылетим в Подгорицу. Там тоже были намечены консультации с черногорским руководством. После чего я возвращаюсь в посольство, а он принимается за свои полеты. Лариса должна была прилететь в Белград днем в тот же понедельник, где ее встретит моя жена, а на следующий день отправит к мужу.

Первая часть намеченных рабочих контактов завершилась в субботу, оставалось свободное воскресенье. Я предложил провести его тихо-мирно в резиденции, соорудив шашлычок и все, что к нему полагается. Но Афанасьевский от этого предложения отказался. Нет, говорит, лучше дай мне машину с водителем, и я в очередной раз съезжу в Выршац. Я был возмущен: «Да перестань ты, Коля, у тебя впереди две недели для полетов, давай отдохнем нормально!» Но мой друг и начальник был непреклонен. Пришлось подчиниться. Единственное, на чем я настоял, так это чтобы вместе с ним поехал и мой помощник Юра Пилипсон, ну просто для подстраховки, мало ли чего по дороге случится. Часов в пять вечера раздался телефонный звонок.

– Юрий Михайлович, Юрий Михайлович, – услышал я взволнованный, прерывающийся голос Пилипсона. – Вы не волнуйтесь – Николай Николаевич жив!

– Что случилось, Юра? – в свою очередь закричал я.

– Разбился он очень сильно, – последовал ответ.

– Где вы сейчас?

– В санитарной машине выехали в Белград. Вы только сообщите мне, куда нам там следовать.

Сам я был в полной сумятице: что делать, к кому обращаться? В итоге удалось разыскать дома министра иностранных дел Живадина Йовановича. Кратко изложил ему суть дела. Тот внимательно выслушал и сказал, что вскоре перезвонит. Минут через двадцать он сообщил, что везти Афанасьевского надо в военно-медицинскую академию. Там его будет ждать лучший в стране хирург-травматолог – ученик нашего знаменитого Илизарова из Кургана. Сообщил я об этом Пилипсону (как хорошо, что в те времена уже существовали мобильные телефоны) и выехал в знакомую мне академию, к которой мы с женой и сами были прикреплены.

Вскоре туда подъехала санитарная машина с Афанасьевским и Пилипсоном. Коля выглядел очень плохо – белый как снег от потери крови, абсолютно неподвижный, но в сознании. Его сразу же отвезли в операционную. Сама операция длилась несколько часов, которые я провел в томительном ожидании. Юру отправил домой, выслушав его рассказ о произошедшем. Он был весьма краток: Николай Николаевич пару раз благополучно спрыгнул и полетал. На третий раз, когда побежал со вскинутым парапланом, зацепил его край за какую-то корягу и с размаху врезался в острый уступ скалы. Одна нога была полностью разбита.

Я дождался конца операции уже поздно ночью, но главное – с облегчением узнал, что прошла она успешно и жизни Афанасьевского вроде бы ничего не грозит. На несколько часов вернулся в резиденцию, а рано утром позвонил в Москву, чтобы доложить руководству о случившемся. Затем снова отправился в академию.

Коля уже отошел от наркоза, но был еще крайне слаб. Разбитая, но склеенная по методике Илизарова нога была подвешена на какой-то крюк. Тем не менее держался он молодцом. Обговорили, в частности, что делать с его женой Ларисой, которая должна была прилететь через несколько часов. Условились, что я ее встречу и аккуратненько, не драматизируя, проинформирую о произошедшем. Рядом с кроватью на тумбочке стоял телефон, до которого Коля мог дотянуться. Я сразу же забил его номер в свой мобильник.

Вскоре отправился в аэропорт. Там меня допускали к нашим самолетам вплоть до входных дверей. Встретил вышедшую из них Ларису, которая никак не ожидала меня увидеть, и скороговоркой сказал: «Здравствуй, Лара, Коля тебя встретить не смог, он сломал ногу». Сначала она, ошарашенная, не смогла врубиться. Потом сразу спросила: что, летал? Вместо ответа я сунул ей в руки мобильник с уже набранным номером телефона: на, поговори с ним сама, он тебе все объяснит.

На следующий день навестить Афанасьевского приехал министр Йованович, который, помимо прочего, передал ему в подарок музыкальный центр от президента Милошевича (Коля потом передарил его нам, а мы, в свою очередь, профорганизации посольства). Оставаясь верным себе, Николай Николаевич не упустил возможности провести с визитером весьма обстоятельную деловую беседу. А когда тот ушел, надиктовал мне тезисы для соответствующей шифртелеграммы. «Иди и отправляй», – велел он мне. «А как начать-то? – недоумевал я, – указывать, где и по какому поводу состоялась беседа?» – «Ничего не надо, пиши, как обычно: встретились с министром иностранных дел Ж. Йовановичем и далее по тезисам. Подписывай как всегда: Афанасьевский, Котов».

Николай Николаевич провел в госпитале, а затем в посольской квартире в Белграде где-то около месяца. Затем улетел в Москву, а оттуда в скором времени отбыл на новую должность посла РФ во Франции. С параглайдингом он в итоге все же завязал, но от новых, не вполне обычных видов спорта не отказался. Уже из Марокко мы заскочили во время отпуска на десяток дней к нему в гости в Париж. На уик-энд отправились на посольскую дачу в Довиль, к приобретению которой я в свое время приложил руку. Там он с гордостью показал нам свою новую игрушку – парусный буер. На нем Коля лихо гонял по побережью. Да это было не так уж и опасно – падать все-таки не с высоты. Но когда он предложил мне попробовать проехаться, я все же вежливо отказался. А моя более смелая жена согласилась, чтобы он ее немного покатал. Его Лариса на этот подвиг никогда не решалась.

Скончался Николай Николаевич Афанасьевский на посту российского посла в Польше в 2005 году. Как было написано в некрологе – «после тяжелой и продолжительной болезни». Я узнал, что это был костный рак. Причиной его появления вроде бы явилась все та же тяжелейшая травма, полученная за семь лет до этого в Выршаце.

После этих грустных воспоминаний возвращаюсь в Югославию конца девяностых годов прошлого века. А ситуация в этой стране на всех фронтах становилась все сложнее. Во внутриполитическом плане – начала терять свои позиции социалистическая партия во главе с Милошевичем. Серьезное поражение она понесла на муниципальных выборах в 1997 году, уступив, в частности, муниципалитет Белграда. Его новым мэром стал Зоран Джинджич – один из лидеров объединенного оппозиционного блока «Заедно» («Вместе»). Мне по долгу службы приходилось с ним довольно часто общаться, но каких-то личных, товарищеских отношений не сложилось. Это объяснялось в том числе и его явно прозападными политическими взглядами.

Но вот, к примеру, с другим представителем оппозиции, Вуком Драшковичем, понемногу установились именно такие связи. Это была яркая, харизматическая фигура – великолепный оратор, известный писатель (одна из его книг – «Ночь генерала» – с теплой дарственной надписью хранится у меня до сих пор). Запомнил его первый приход с несколькими соратниками на ужин в резиденцию. Он тогда с негодованием восклицал: «Да кто это распространяет слухи о моем якобы негативном отношении к России?! Эта страна – моя любовь!» Закончили мы застолье совместным исполнением нескольких песен на русском языке. Позднее я представил Вука Игорю Иванову. В одной из бесед с ним министр упомянул, что его жена пишет стихи. Драшкович сразу оживился – давайте я переведу их и издам на сербском языке. И действительно – обещание свое выполнил. Тираж был крайне невелик, книжечка получилась не слишком большая. Но все равно, когда я привез ее в Москву, Иванов не скрывал своего удовлетворения. Были у меня постепенно налажены рабочие контакты и с некоторыми другими оппозиционными деятелями – опять же с теми, кто с симпатией относился к России. Чтобы не перегружать читателя, фамилии их перечислять не буду. Упомяну лишь правую руку Воислава Шешеля («югославского Жириновского») – Томислава Николича, и то потому, что в 2012–2017 годах он был президентом Сербии.

Следующий «фронт» – это углубление разногласий между югославским и черногорским руководством, в итоге приведших к появлению независимой Черногории. Об этом я долго распространяться не буду. Всего несколько слов об отъезде в эту страну первого посла РФ. Им стал Яков Герасимов, с которым мы вместе трудились в Белграде (он был советником-посланником). Он (как и жена его Людмила) был «профессиональным югославом» – великолепно знал сербский язык. И вот на отъездном коктейле в МИД подхожу я к нему с бокалом и строго спрашиваю: «Ну что, Яков Федорович, начал учить черногорский язык?» А он мне в ответ: «А вы не смейтесь, Юрий Михайлович. Вот мы недавно передали в Подгорице проект нашего типового соглашения о межмидовских консультациях. Там его рассмотрели и вернули нам с одной только поправкой. У нас было: составлено на двух языках: русском и сербском. Так вот вместо «на сербском» они вписали – «на черногорском». Тут уж и я оторопел: какой черногорский язык – такого же не существует?! «Ну, на деле он и остается сербским, – пояснил Герасимов, – но называется теперь черногорским».

Ну а теперь о третьем, самом опасном и сложном «фронте» – о Косово. Вообще-то его полное и официальное название в Югославии звучит так: Автономный край Косово и Метохия. Абсолютное большинство его населения составляли албанцы. А с их автономией, надо честно признать, дела там обстояли неважнецки. На всех руководящих постах в крае – от административных до хозяйственных – находились сербы. Не буду залезать в исторические дебри косовской проблематики, а сразу перехожу к тому периоду, который известен мне по практической деятельности.

В соответствии с указанием, полученным от министра, с первых же дней моего пребывания в Белграде посольство стало внимательно отслеживать ситуацию в Косово и регулярно направлять соответствующую информацию в Центр. А сообщать было о чем. На первых порах албанское противостояние властям носило мирный характер и выражалось в основном в проведении, как у нас сейчас говорится, «несанкционированных» демонстраций и митингов. Но вскоре дело дошло и до вооруженных столкновений. Зачинщиками их были албанские боевики. Сербская полиция, а позднее и армия, наносили ответные удары, которые постепенно принимали все более жесткий характер. Приштину – столицу края я посещал довольно часто. Сначала только с помощником, а затем сопровождая Афанасьевского и прикомандированного к нему по косовской тематике посла по особым поручениям Бориса Майорского. Так что все последствия вооруженного противостояния (а они были крайне удручающими) мы видели своими глазами.

В июне 1998 года состоялся краткий визит в Москву Слободана Милошевича, где он встретился с президентом Ельциным. Эта поездка была окружена тайной – достаточно упомянуть, что провожали и встречали его по возвращении на поле аэропорта лишь два человека: посол РФ да собственная жена и сподвижница Мира Маркович. По итогам встречи в Москве была принята Декларация, в которой фиксировалась твердая приверженность мирному политическому урегулированию косовской проблемы. В качестве первых шагов предлагалось начать сербско-албанские переговоры о будущем статусе Косова, а также направить туда группу международных наблюдателей.

Вот коротенький пассаж из сохранившейся у меня статьи в газете «Сегодня» от 7 июля 1998 года: «Президент СРЮ С. Милошевич выполнил обещание, данное им Борису Ельцину во время недавней встречи в Москве. Утром в понедельник колонна автомашин, украшенная российским и американским флагами, выехала из административного центра края Приштины в направлении территории, контролируемой албанскими сепаратистами из Армии освобождения Косово. Группу дипломатов и представителей международных организаций возглавляют посол России в СРЮ Юрий Котов и глава дипломатической миссии США в Белграде Ричард Майлз. Такие инспекционные поездки должны стать регулярными и обеспечить международный мониторинг ситуации в Косово. Юрий Котов даже выразил надежду, что миссия наблюдателей станет стабилизирующим фактором в этом раздираемом этническим конфликтом регионе». Я бы, конечно, мог описать все вышеупомянутое своими словами и с подробностями, но решился ограничиться газетной заметкой – это как бы стороннее наблюдение. Ну, а насчет «надежды», увы, она не осуществилась.

Переговорами, а точнее – затянувшейся почти на год тягомотиной по выработке правового статуса Косово, посольство почти не занималось. Это было дело юристов – в первую очередь Бори Майорского. Также мы особо не были вовлечены в подготовку резолюции СБ ООН о решении косовской проблемы. Этим занималось наше постпредство в Нью-Йорке и правовой департамент МИД'а. Мне запомнился лишь такой факт о достигнутом успехе: удалось заменить неопределенный артикль а на определенный the (или наоборот), что дает возможность толковать этот пассаж в нужном нам понимании.

Ну, а своих забот у посольства хватало. Я, например, почти ежедневно ездил в аэропорт встречать и провожать поток нескончаемых делегаций и высокопоставленных визитеров. После отъезда Афанасьевского во Францию из родного министерства в Белграде чаще всего прилетали 1-й замминистра Игорь Иванов (потом он же, но уже в качестве министра) и замминистра (затем ставший первым) Александр Авдеев. Постоянно «гостили» у нас и депутаты Госдумы от всех фракций. Чаще всего приезжал Сергей Бабурин, отношения с которым у меня поначалу не складывались. Позднее он мне сам говорил: признаю, был период, когда я «катил на вас бочку», а сейчас постоянно поднимаю вопрос, почему Котову до сих пор не дали орден?

Где-то за месяц до начала бомбардировок Белград посетил Геннадий Зюганов. Помимо бесед с югославами (в том числе с Милошевичем), он обратился ко мне с пожеланием организовать встречу с коллективом посольства и других российских учреждений. Мне почему-то показалось, что он ожидал отказа под каким-нибудь благовидным предлогом и мое согласие, кажется, его удивило. Встретиться с ним изъявило желание довольно много народу – пришлось открывать «кинозал». Ничего особо нового он нам не поведал, но расстались удовлетворенные друг другом.

А теперь об одном, весьма немаловажном моменте в моей личной судьбе. Через некоторое время после того, как Игорь Иванов стал министром, он неожиданно поинтересовался у меня (дословно привести не могу, но по смыслу выглядело это примерно следующим образом): тебе не надоело барахтаться во всех этих внешних и внутренних политических дрязгах? Если хочешь, могу подыскать для тебя страну поприличнее, где можно будет нормально жить и работать? Ну, что тут сказать? Подустал я от постоянной нервотрепки изрядно. Милошевич за нашей спиной вел двойную игру с американцами. Мне однажды удалось это доказать с фактами на руках. О деталях не буду – надеюсь, поверите на слово. Короче, я согласился на переезд. При этом заметил Иванову, что после Югославии у меня никаких политических амбиций нет. Буду ждать предложения в духе им самим сформулированных условий.

Вскоре позвонил Авдеев, который тогда, помимо прочего, курировал и департамент кадров. Сообщил, что по поручению министра подобрал для меня новую страну и предложил Марокко. Поначалу я заколебался с ответом. Саша с удивлением спросил: «Да ты что сомневаешься? Это же подарочный вариант. Я сам, помимо Франции, хотел бы поработать только в Италии и Марокко». Можно упомянуть, что Авдеев впоследствии был послом в Париже, а сейчас уже много лет является послом при государстве Ватикан, которое, как известно, расположено в центре Рима. Резиденция у него, правда, не в самой столице, а в ее пригороде на Аппиевой дороге. Мы не так давно с женой прекрасно провели там десяток дней.

После этого краткого отступления возвращаюсь к прежней теме. Через пару недель после описанного разговора с Авдеевым я вылетел на несколько дней в Москву. Мне предстояло пройти утверждение на новую должность в комитетах по международным делам Думы и Совета Федерации.

Депутаты, почти все лично знакомые, терзали меня часа полтора. О Марокко, правда, речь даже не заходила – обсуждалась только ситуация в Югославии и возможные варианты ее дальнейшего развития. С сенаторами я общался не более десяти минут. Мне был задан всего один вопрос, да и выглядел он риторическим: как мы понимаем, ваш перевод в Рабат – это как бы заслуженный отдых за те перипетии, которые вам довелось пережить в Югославии? Пришлось оправдываться: ну почему же? Марокко крупная страна с населением более чем в тридцать миллионов, имеющая заметный вес в арабском мире. Думается, и там работы хватит.

После утверждения в обоих комитетах вернулся в Белград и с головой погрузился во все те же тревожные проблемы, которые нарастали, как снежный ком. После провала сербско-албанских переговоров в Рамбуйе и Париже (на них от посольства присутствовал Яков Федорович Герасимов) все яснее становилось, что дело идет к их военному решению.

В середине марта 1999 года начался массовый отъезд из Белграда сотрудников и семей большинства посольств западных стран. А 23 марта и мы получили следующую телеграмму: принято правительственное постановление о возможном вывозе из посольства и других российских учреждений членов семей (женщин и детей) сотрудников. МЧС поручено в этих целях предусмотреть направление в Будапешт до десяти бортов (Белградский аэропорт, находившийся под санкциями, был закрыт. – Ю.К.). Посольству дополнительно к смете выделяется такая-то сумма (довольно значительная) на аренду автотранспорта и прочие необходимые расходы. И последняя фраза: решение об эвакуации – за послом.

Срочно собрал на совещание старший дипсостав, руководителей «соседей», военного атташе, торгпреда. Ознакомил их с содержанием полученной депеши. Ну, что будем делать, коллеги? Поясняю, что вероятность того, что натовцы начнут военные действия в ближайшее время, очень велика, но все-таки не стопроцентная. А вдруг они все же пытаются окончательно запугать югославов, чтобы те пошли на уступки?

В ходе обсуждения возникшей проблемы большинство присутствующих высказалось за то, что медлить не следует. Хотя прозвучало и мнение, что, может, и не стоит так уж торопиться. В итоге вызвал шифровальщика и продиктовал короткую телеграмму примерно следующего содержания: «Принял решение об эвакуации женщин и детей завтра утром автобусами в Будапешт. Прошу распорядиться о направлении туда необходимого числа самолетов». Сразу добавлю, что в последующие дни мы таким же образом переправили в Москву более тысячи российских гражданок (жен югославов) с детьми. Согласие Центра на такое наше предложение было получено.

Завершили совещание принятием плана конкретных мер по организации предстоящего отъезда и ответственных за их исполнение. А 24 марта в десять часов утра все отъезжающие собрались на территории посольской школы. Я выступил перед ними с коротким обращением, в котором попытался еще раз успокоить их, подчеркивая, что уезжают они ненадолго, повидаются на родине с родными и близкими и в скором времени благополучно вернутся в Белград. Уже днем наше телевидение показало в выпуске новостей эту краткую прощальную церемонию.

И вот наступил вечер, забыть который и сейчас, более двадцати лет спустя, невозможно. Внезапно раздался душераздирающий вой сирен воздушной тревоги. В каких-то фильмах о войне мне доводилось слышать подобный. Но это было в кино, а в действительности оказалось по-настоящему ужасающим. А спустя два-три часа раздался глухой рокот летящих на большой высоте бомбардировщиков, оглушающая канонада югославских средств ПВО, а затем и гром от разрывающихся бомб и ракет «томагавк», оставляющих за собой яркий трассирующий след. Так начались натовские бомбардировки Югославии, продолжавшиеся семьдесят восемь суток.

Об одном моменте, касающемся меня лично. Через пару дней после их начала в Госдуме выступал министр иностранных дел Игорь Иванов. По завершении своего доклада он заметил, что ему поступило много письменных вопросов, однако он полагает, что практически уже ответил на них. Поэтому, добавил он, ограничусь лишь тем, который задал Владимир Вольфович Жириновский: Югославию бомбят, а МИД собирается там менять посла, как такое можно понять? Отвечаю кратко: действительно стоял вопрос о плановой ротации посла Котова в другую страну. Но это было в других условиях. Разумеется, сейчас об этом речи быть не может, и посол остается на своем посту.

Белград ежесуточно бомбили дважды: где-то в районе от одиннадцати вечера до полуночи и второй раз – около двух-трех часов ночи. Я посольство покидал после первого налета и на несколько часов уезжал в резиденцию, где мы с женой (она уезжать в Москву отказалась категорически) переживали вторую волну. К пяти утра мне надо было возвращаться на службу, где к этому времени меня ждали проекты шифр-телеграмм с описанием того, что где бомбили и разбомбили. Фронтовые сводки, одним словом. В целом ракетно-бомбовые удары наносились по заранее выбранным объектам и, надо признать, в большинстве случаев были точные. Но случались и промахи. Наш элитный поселок в Дебинье в избранные цели, видимо, не входил. Но однажды ночью, когда мы собирались с женой подремать два-три часика, недалеко от нас раздался сильный взрыв. Через минуту другой – еще ближе. От третьего затряслись стены резиденции. Ну всё, мелькнула мысль, еще один – и нам каюк. Но его не последовало – пронесло, значит.

Больше о бомбежках не буду, упомяну лишь о применении дважды в начале и середине мая так называемых графитных бомб. Они предназначены для того, чтобы вызывать короткое замыкание линий электропередач. Это также случилось глубокой ночью. Внезапно в резиденции отключилось электричество, затем, правда, автоматически начал работать имевшийся у нас дизель-генератор. Вышли на балкон, с которого открывалась панорама на город. Зрелище было впечатляющим – мертвый черный город. Вот они, современные условия жизни – нет электричества, и ничего, никакая техника нигде не работает. Признаюсь, довольно жутко было. Югославы молодцы, неимоверными усилиями, но в обоих случаях за несколько часов электроснабжение восстанавливали.

Несмотря на военные действия, Белград продолжали посещать многие высокопоставленные российские делегации. Натовцы в дневное время давали добро на перелет туда спец-бортов. Так, уже 30 марта состоялся краткий визит Председателя правительства РФ Евгения Примакова в сопровождении ряда министров. В начале апреля прилетал глава Госдумы Геннадий Селезнев, а чуть позднее Патриарх Алексий II. Помимо встречи с Милошевичем, он провел богослужение в еще не до конца достроенном тогда соборе Святого Саввы, на которое собралось около ста тысяч верующих.

Несколько суток провел в Югославии в начале мая министр МЧС Сергей Шойгу. Он лично встречал конвой из трех десятков КАМАЗ'ов с гуманитарной помощью, которая была направлена югославам, а также участвовал в передаче в дар полевого госпиталя в городе Прокупье. За время его пребывания Белград подвергся одной из самых мощных бомбардировок. Много повидавший всего в жизни Сергей Кожугетович признался мне, что такую ночь он запомнит надолго. Перед отлетом прямо в аэропорту он вручил мне ведомственную медаль «Участнику международных гуманитарных операций».

А теперь настало время рассказать о приезде еще одной делегации и сделать это более подробно. Телеграмма о ее предстоящем прибытии (дело невиданное!) была подписана лично министром. Обычно в таких случаях хватало подписи директора департамента и только иногда – заместителя министра. Содержание ее было весьма кратким: «В Югославию через Будапешт прибудет делегация в составе: Е.Т. Гайдар, Б.Е. Немцов, Б.С. Федоров. Совместно с посольством в Венгрии организуйте ее доставку наземным транспортом в Белград». А затем следовала обычная в таких случаях фраза: «Окажите ей необходимое содействие в работе».

О самом факте предстоящего визита нам уже было известно из средств массовой информации. В них довольно подробно сообщалось, что лидеры коалиции «Правое дело», во главе которой стоял Анатолий Чубайс, получили благословение на свою миссию от самого президента Ельцина. Упоминалось и о том, что они встречались перед отъездом с Игорем Ивановым. Было отмечено, что в Будапеште их ожидает встреча со специально прибывшем туда в этих целях спецпредставителем США Ричардом Холбруком. Ну а вскоре мне позвонил Гайдар. «Я знаю, – сказал он, – что вы должны были получить телеграмму о нашем приезде от министра. У меня к вам будет следующая просьба: организовать наши встречи с Милошевичем, а также с президентом Сербии Милутиновичем и министром иностранных дел Йовановичем». – «Попробую», – без особого энтузиазма ответил я.

Скажу откровенно: делать это мне шибко не хотелось. Да и особой уверенности, что удастся решить поставленную задачу, тоже не было. Но что поделаешь? Пришлось набирать прямой номер мобильного телефона помощника Милошевича по международным делам – моего доброго приятеля Горана Милиновича. Общались мы с ним, кстати, на французском языке, которым он свободно владел. Изложил ему пожелание предстоящих визитеров. Он, как и я, отнесся к нему весьма скептически, но пообещал доложить руководству. Где-то через полчаса Горан перезвонил и, к моему вящему удивлению, сообщил: «Шеф, конечно, «поматюкался», но в итоге согласился принять их. Так что давай, как положено, направляй в МИД соответствующую ноту». Не успел я отдать распоряжение на сей счет, как вновь раздался телефонный звонок. На этот раз из Москвы – от министра, который перечислил мне срочные для выполнения задачи.

– Хорошо, сейчас незамедлительно этим займусь, – ответил я. – Мне, правда, некстати приходится время терять на срочную организацию визитов Гайдара и прочих Немцовых.

– Каких визитов? – спросил с возмущением Игорь Сергеевич. – Я тебе таких поручений не давал.

– А как же указание: окажите необходимое содействие в работе? – теперь уже недоумевал я.

– Вот и окажи, – последовал приказ, – выдели им автотранспорт, сопровождающих, переводчиков, виски хорошего налей, и ничего больше.

Я вздохнул с облегчением и вновь перезвонил помощнику Милошевича. «Ты знаешь, тут такая штука получается, – сказал я ему. – Я могу ноту в МИД отправить, лишь когда речь идет об официальных делегациях, а эти деятели на сегодняшний день частные лица. Так что, извини, не будет ноты». Собеседник впал в полный ступор: «Но постой, ведь это хоть и формальный, но установленный порядок. Без его соблюдения президент страны иностранных визитеров не принимает». – «Ну что поделаешь, – без особой грусти в голосе заключил я, – значит, не судьба им повидаться с президентом Милошевичем и остальными югославскими руководителями». Тут, похоже, и мой приятель все понял.

Далее события развивались следующим образом. На пути из Будапешта в Белград мне из микроавтобуса, где находилась делегация, позвонил наш дипломат. Он сообщил, что незамедлительно по приезде ее члены хотели бы встретиться со мной. Их будет четыре человека, включая Сергея Грызлова. Лично я его не знал, но наслышан о нем был достаточно. Он несколько лет работал в Югославии корреспондентом АПН. По возвращении некоторое время был председателем Госкомитета по печати и средствам массовой информации, где прославился в основном своей неутолимой борьбой с «красно-коричневыми». После того как из правительства его убрали, перешел на службу в крупную американскую фармакологическую компанию, где стал ее вицепрезидентом по России и Восточной Европе (позднее он «завещал» эту должность своему единомышленнику Андрею Козыреву). Короче, я попросил передать, что жду только трех человек. Ни о каком Грызлове мне не сообщали, и встречаться с ним не намерен. Как мне рассказал наш дипломат, услышав это, «простодушный» Немцов воскликнул: «Как же так, без Грызлова? Он же оплачивает все наши расходы по поездке!»

Встреча с «тройкой» в посольстве была не слишком долгой. В соответствии с указанием министра я выставил бутылку хорошего виски, рассказал собеседникам о текущем моменте. Упомянул в том числе, что из-за постоянных бомбардировок все руководители страны находятся на закрытых командных пунктах и никакой связи с ними нет. Поэтому и договориться о встрече с ними не представляется возможным. На сем и расстались. На следующий день после немногочисленных контактов с представителями «демократической» оппозиции и приема у сербского патриарха Павла (он был связан с тем, что лидеры «Правого дела» предложили провести пасхальное перемирие) делегация в полном составе уехала в Будапешт. По возвращении в Москву они дали большое интервью Алексею Венедиктову на «Эхо Москвы». Его полный текст имеется в Интернете, кто интересуется – может почитать. Я же позволю себе привести лишь короткий отрывок из него со словами Бориса Немцова:

«Нас Холбрук предупредил в Будапеште: «Вы можете ехать куда хотите, мы будем продолжать войну». Тем не менее, когда мы приехали, пришли в посольство, где нас встретил Юрий Михайлович Котов, он сказал: «Что-то такое странное – отбой воздушной тревоги впервые за многие ночи. Может, вам тут на подольше остаться?»

Так что какой-то прок от приезда этой делегации, пусть на одну ночь, все же был. Ну а в целом он обошелся мне весьма дорого. Как стало известно из достоверного источника, о безрезультатных итогах краткого пребывания в Белграде было доложено Анатолию Чубайсу. Тот, в свою очередь, обратился к Татьяне Дьяченко с просьбой рассказать отцу, какой «нехороший», мягко говоря, российский посол в Югославии, явно намеренно «торпедировавший» все усилия «Правого дела» внести свою лепту в решение югославского кризиса. Что и было сделано. Соответствующие последствия этого мне пришлось пережить до дня ухода Ельцина в отставку, о чем будет сказано в заключение этой главы.

Примечательно, что именно 1-го апреля, когда принято не верить всему тому, что услышишь, прогремела небольшая «бомбочка». На этот раз мирная, но вызвавшая широкий международный резонанс. В этот день югославские СМИ сообщили, что Слободан Милошевич встретился в Белграде с Ибрагимом Руговой, и опубликовали соответствующее фото. Ибрагим Ругова – интеллектуал (помимо университета Приштины, окончил Сорбонну), писатель, но главное – Председатель Союза демократических сил Косово. Сторонник максимальной автономии края, вплоть до получения независимости, но достижения этой цели только мирным политическим путем. Я, с согласия Центра, установил с ним ранее рабочие контакты. Общались мы на французском языке, хотя в посольстве был и специалист с албанским (Ругова, разумеется, знал и сербский, но говорить на нем категорически отказывался).

Помимо самого факта встречи с югославским президентом, особое удивление вызвало то, что Ругова якобы призвал к незамедлительному прекращению бомбардировок. Это, мол, не путь к решению проблемы, а жертвами их стали многие мирные люди, в том числе и албанцы. Моментально во всех западных средствах массовой информации появились многочисленные комментарии этого события. Суть их сводилась к тому, что это очередная пропагандистская фальшивка югославских властей. Фотография якобы двухгодичной давности, Ругова такого заявления сделать не мог, да и вообще, по некоторым сведениям, его уже нет в живых.

На следующий день я получаю из Москвы телеграмму, с грифом «вне очереди», подписанную Авдеевым. Начиналась она довольно неожиданно: «Уважаемый Юрий Михайлович…» Поясняю. По установленному порядку шифровки из Центра носят следующий адрес: столица (в данном случае Белград) – роспосол. И никаких личностных обращений. В данном случае, видимо, сыграла роль суть поручения, ну и врожденная деликатность Саши Авдеева. А само поручение выглядело следующим образом:

«Было бы крайне желательно срочно организовать вашу встречу с Ибрагимом Руговой. По ее итогам провести совместную пресс-конференцию, на которой Ругова бы подтвердил слова, сказанные им Милошевичу о необходимости прекращения бомбардировок и начала политического процесса решения Косовской проблемы». Плюс к этому была приписка: «Все возможное содействие вам будет оказано по линии ближних соседей».

Ознакомил с этим текстом генерал-майора И.А. Кузнецова – официального представителя СВР в Югославии. Он подтвердил, что уже получил соответствующее указание, и сейчас задействует свои каналы. Ну а я, как это бывало в подобных случаях, незамедлительно позвонил своему приятелю – помощнику президента. Ответ не заставил себя ждать. Часа через два-три поступило согласие на мой выезд в Приштину на следующее утро и обещание поспособствовать моей беседе с Руговой. А мне надо было решить некоторые технические вопросы поездки. Дело в том, что, если Белград бомбили «по расписанию», то Косово практически круглосуточно.

Мой личный водитель – хороший, порядочный человек, был, однако, уже пожилого возраста, и в военной обстановке здоровье (нервишки прежде всего) у него начало пошаливать. Поэтому я собрал весь водительский штат (где-то человек пять) и спросил: есть ли добровольцы ехать со мной в Приштину? Один из них моментально высказал готовность. Выезд наметили на пять утра. Переводчик мне для общения с Руговой, как упоминалось, не требовался. Но мой помощник Юра Пилипсон[8] был категоричен: хотите вы или нет, Юрий Михайлович, но я поеду с вами. На том и порешили.

Поздно вечером раздался повторный звонок от Горана: «Ты на своей машине собираешься ехать? – И сразу добавил: – Шеф распорядился выделить тебе автомобиль из своего гаража с водителем, а в дополнение к ней две автомашины с охраной. Так надежней будет». Мне осталось лишь выразить благодарность за заботу о моей безопасности.

В Приштину в мирное время путь занимал часа четыре. С лихими сербскими водителями мы домчались гораздо быстрее. Въезжаем на территорию Косова по хорошо знакомой мне дороге. Вдруг останавливаемся у развилки. Начальник охраны, сидевший на переднем сиденье, что-то живо обсуждает по мобильной рации со своими коллегами. А затем отдает команду повернуть налево, а не направо, как мы ездили обычно. «В чем дело, друже?» – удивился я. «Да помните, господин посол, там через километр небольшая эстакада над оврагом? Так вот, как мне сообщили, ее пять минут назад разнесло на куски прямым попаданием. Так что придется сделать небольшой крюк, не волнуйтесь, скоро доберемся».

В Приштине первым делом встретились с сербским «наместником» Косова Зораном Анджелковичем. Тот, увидев лимузин из президентского гаража, возмутился: нет, тут на таком передвигаться нельзя. И нам с Юрой подогнали здоровую бронированную автомашину. На ней меня отвезли к особняку, в котором под неусыпной охраной проживал Ругова и его многочисленные родственники. После взаимных приветствий собеседник взял лист бумаги и написал: «Господин посол, я уверен, что здесь установлена подслушивающая аппаратура». – «Ну и что? – ответил я. – Полагаю, нам особо скрывать нечего». Поговорили мы где-то с полчаса, а затем вышли к собравшимся журналистам на пресс-конференцию.

Далее приведу отрывок из статьи в газете «Труд» (нашел в Интернете): «Лидер косовских албанцев Ибрагим Ругова жив-здоров. Его дом не сожжен, он свободен в своих действиях и готов продолжать переговоры. Такие вести привез из Приштины российский посол в Югославии Юрий Котов, который имел с Руговой получасовую беседу о перспективах урегулирования косовского кризиса.

В разговоре, который проходил без переводчиков на французском языке, лидер Демократического союза косовских албанцев подтвердил свою позицию о том, что проблемы края нужно решать мирными средствами, а не применением военной силы.

Российский посол опроверг также многочисленные сообщения западных агентств о превращении центрального стадиона в Приштине в концентрационный лагерь для албанских беженцев. Стадион действительно не может быть использован по своему назначению, заметил он, так как футбольное поле засыпано обломками от соседнего здания городского УВД, которое на днях было разгромлено натовской авиацией. Никаких следов массового сбора там албанских беженцев нет.

Приштина произвела на нашего посла двоякое впечатление: в городе много разрушений от бомбардировок, народу на улицах значительно меньше, чем прежде. Но с другой стороны, город не выглядит обезлюдевшим, работают магазины, киоски».

После осмотра Приштины, отказавшись от предложения Анджелковича пообедать, мы пересели из бронированного авто в президентское и на полной скорости рванули обратно в Белград. Опять добрались до него часа за три. У входа в посольство меня поджидал Яков Федорович Герасимов. Он сообщил, что некоторые СМИ уже выдали краткую информацию о нашей с Руговой пресс-конференции, а также добавил, что по ВЧ звонил министр и просил меня срочно связаться с ним. ВЧ – это высокочастотный шифрованный телефонный канал. Обычно Иванов им пользоваться не любил – звук на нем фонил, шел с какими-то задержками, и иногда трудно было понять собеседника. Поэтому мне всегда доводилось общаться с ним по обычному городскому или мобильному телефону. Но в данном случае пришлось подниматься в референтуру, где в тесной, закупоренной кабинке находился аппарат ВЧ.

Но зато с министром оператор соединил моментально. «Ну, мы в принципе уже в курсе о произошедшем, – сказал тот, – а почему ты так долго не звонил?» – «Помилуй, Игорь Сергеевич, – ответил я, – ты же сам знаешь, до Приштины и в мирное время ехать несколько часов, а тут все-таки еще и бомбежки». После затянувшейся паузы – недоуменное: «Ты что, в Косово ездил?» – «А как вы полагаете, мне Ругову, как Милошевича, в Белград привозили?» – вопросом на вопрос ответил я. «Ладно, иди отписывайся», – последовало указание министра.

Отписался я к позднему вечеру (до этого успел только сообщить жене, что благополучно вернулся). И вновь звонок из Москвы – на этот раз от директора департамента Александра Толкача (с Сан Санычем мы вместе проработали два года в Белграде, где он был советником-посланником до Герасимова). Он сообщил мне, что по указанию министра они сейчас пишут записку президенту с предложением наградить меня орденом Мужества. «С вами ведь ездил и Юра Пилипсон, – продолжал Толкач, – не будете возражать, если его представим к медали?» Я, разумеется, эту идею поддержал двумя руками. Как позднее поведал мне все тот же наш источник в администрации президента, Ельцин, получив «реляцию» о моем награждении, вроде бы хотел порвать ее в клочья, а потом просто швырнул в корзину. Вот так мне аукнулся срыв поездки чубайсовской делегации.

Теперь со скрипом перехожу к описанию югославской миссии Черномырдина. Очень бы мне не хотелось касаться этого сюжета. Но что делать, видимо, все же придется. Сам по себе факт назначения экс-премьера спецпредставителем президента РФ по урегулированию ситуации вокруг Югославии вызвал немало вопросов. Не могу утверждать с полной уверенностью, но из многочисленных публикаций, имеющихся в Интернете, сделано это было с подачи американцев. Непосредственно принимать участие в переговорах Черномырдина с Милошевичем послу не поручалось. Они велись в основном тет-а-тет. Я же присутствовал лишь на встречах в расширенном составе, на которых детали обсуждения не поднимались. А судя по всему, оно проходило не просто.

Югославский президент, об этом я сам от него неоднократно слышал, с нетерпением ожидал, когда же натовцы начнут наземную операцию. Вот тогда, утверждал он, мы им покажем – гробы будут отправлять пачками. Окончательно Милошевич «сломался» только после того, как понял, что НАТО этого делать не собирается и будет бомбить Югославию с воздуха бесконечно. Какие были инструкции у спецпредставителя, я точно не знал. А вот что он их нарушал, могу подтвердить с фактами на руках. Передо мной лежит копия факса от 2 июня 1999 года. Поскольку это не шифртелеграмма, а документ, полученный по открытой линии связи, без всяких грифов, то привожу его полностью:

«Послу России в СРЮ Ю.М. Котову. Уважаемый Юрий Михайлович,

Прошу в срочном порядке передать В.С. Черномырдину следующее указание Б.Н. Ельцина.

1. Прошу строго придерживаться директивных указаний, утвержденных Президентом России.

2. Следует отмежеваться от тех положений боннского документа, которые расходятся с директивами Президента.

С уважением А.А. Авдеев».

Это отпечатанный текст, а на нем от руки Авдеевым написано: «Доложить немедленно!» Сделать это было весьма затруднительно, так как я в момент его получения был не в посольстве, а в резиденции Милошевича, куда уже прибыл и Черномырдин. Но мой помощник по безопасности – весьма энергичный пробивной работник, смог прорваться через все посты охраны и доставить мне это послание. Я в свою очередь вручил его Виктору Степановичу. Никакой видимой реакции от спецпредставителя не последовало, взглянул на переданный ему текст и небрежно засунул его в папочку.

На этом с войной заканчиваю, как и закончилась она сама 10 июня после принятия соответствующей резолюции Совбеза ООН. А уже на следующий день произошло еще одно неординарное событие. Белград уже несколько дней не бомбили, и вечером я спокойно покинул посольство, чтобы отправиться в резиденцию. На выходе встречаю двух генерал-лейтенантов – нашего военного атташе Евгения Николаевича Бармянцева и прибывшего из Москвы в командировку Виктора Михайловича Заварзина. Они что-то оживленно обсуждают.

«О чем дискутируете, товарищи?» – спрашиваю их. «Да вот о предстоящей переброске нашего десантного батальона из Углевика в Приштину, командовать которым поручено Виктору Михайловичу», – отвечает военный атташе. «Какая переброска?» – недоумеваю я. «А вы разве по своей линии соответствующую информацию не получали?» Вынужден был признать, что не получал. Осталось только пожелать успехов Заварзину в выполнении возложенной на него миссии и отправиться домой.

Рассказал жене о неожиданной новости, с обидой (или досадой) сказав: «Ну надо же, такое важное мероприятие, а известить о нем посла не удосужились». Но оказалось, что в неведении был не только я. Посреди ночи звонит мне министр и возмущенно спрашивает, что тут у вас творится. «Не понимаю, Игорь Сергеевич, ты это о чем?» В ответ Иванов бросил трубку. Как выяснилось на следующий день, когда просочились первые известия о движении нашей колонны к Приштине, Иванов позвонил своему коллеге министру обороны Сергееву. Тот якобы сказал ему, что это, как сейчас принято называть, «фейк» (или деза по-старому). После чего Игорь Сергеевич так и заявил журналистам на краткой пресс-конференции. Недавно – к двадцатилетию марш-броска – прошла и специальная телепередача, и появилась масса других публикаций и комментариев на эту тему. Зачастую они весьма противоречивы, и разобраться, где правда, а где вымысел, не так уж и просто. Да я этого делать и не собираюсь, ведь описываю только то, чему сам был свидетелем.

В Приштину мне затем приходилось ездить пару раз с обязательным посещением базы наших десантников. Принимали меня там весьма радушно, а когда возникала нужда куда-то проехать, выделяли пару-тройку бронемашин для охраны. Ситуация в крае еще долгое время сохранялась весьма опасная. Албанские боевики не прекращали свои вылазки, от которых гибли мирные сербские жители. В один из заездов я посетил офис администрации ООН в Косово. На состоявшейся встрече его глава Бернар Кушнер (впоследствии министр иностранных дел Франции) с гордостью доложил мне, что с каждым днем количество убитых сербов уменьшается, тогда-то их было столько-то, а сейчас столько. «Да, – согласился я с ним, – думаю, скоро их совсем не будет». – «Вы так полагаете?» – удовлетворенно спросил собеседник. «Да почти уверен, – разочаровал я его, – если дела так пойдут и дальше, в крае больше ни одного живого серба не останется». Кушнер сразу и не нашелся, чем ответить на мой черный юмор.

Война-то закончилась, а вот о том, что я до ее начала прошел все формальные процедуры для назначения послом в Королевство Марокко, как-то не вспоминали. Оставалась нерешенной лишь последняя проблемка – подпись президента Ельцина под соответствующим указом. Как рассказывали мне ребята из секретариата министра, его подготовленный текст всегда лежал наготове в папке у Игоря Сергеевича и тот только ждал благоприятного момента, чтобы представить его на подписание. А такой момент все не наступал и не наступал. Таким образом, еще полгода я продолжал свою трудовую деятельность в Югославии. Вновь пришлось заниматься привычными вопросами восстановления двустороннего сотрудничества в различных областях. А в середине ноября мне даже предоставили отпуск с разрешением провести его в Москве. Чем мы с удовольствием и воспользовались.

Поехали, в частности, на пару недель в наш любимый санаторий «Барвиха». Нас там навестили два друга – оба заместители министра: Григорий Карасин и Алексей Федотов. И где-то перед самым отъездом Леша с явной неохотой сообщил, что вчера президент наконец-то подписал указ о награждении ряда наших мидовцев «за личный вклад в политическое урегулирование ситуации вокруг Косова». Правда, добавил он, для этого пришлось под давлением изъять из него Юрину кандидатуру. Карасин был возмущен, а я лишь рукой махнул: да обойдусь без наград, лишь бы вопрос с переводом в Марокко решился.

Через некоторое время перед заседанием коллегии МИД'а министр вручал ордена награжденным: Александру Авдееву, Борису Майорскому, Александру Толкачу и Алексею Мешкову (последний тогда был директором департамента внешнеполитического планирования, и какое имел отношение к югославскому кризису – мне не известно). Ну а мне Иванов торжественно вручил почетную грамоту МИД РФ со следующим текстом: «За безукоризненное выполнение служебного долга посла России в экстремальных условиях агрессии НАТО против СРЮ».

В декабре вернулись в Белград. В тесном, дружном коллективе встретили юбилейный 2000-й год. А в первых числах января я получил короткую телеграмму: «Указом президента вы назначены послом РФ в Королевстве Марокко. Проводите положенные прощальные мероприятия и возвращайтесь в Москву». Чуть позднее я узнал, как все это свершилось. Утром 31 декабря Ельцин по очереди пригласил нескольких наиболее важных членов правительства и ознакомил их с текстом указа «Об исполнении полномочий Президента РФ», в соответствии с которым он оставлял свою должность. Среди приглашенных был и Игорь Иванов. Он вроде бы поохал: да как же так, да как же мы без вас, Борис Николаевич? А затем сказал: «Ну, может быть, подпишете напоследок некоторые указы?» И подсунул ему оный о моем новом назначении. Вот его исходящие данные: Москва, Кремль. 31 декабря 1999 года. № 1783. И подпись: Президент Российской Федерации Б. Ельцин.

За отпущенный в таких случаях месячный срок я нанес прощальные визиты членам югославского руководства, включая президента Милошевича, который пожелал мне успехов в предстоящей работе. Провели два приема: один официальный в посольстве (на нем были и все наши дипломаты), а другой для техсостава в резиденции (принял и сам участие в готовке блюд). И после четырех лет пребывания в Югославии в феврале возвратились в Москву.

В королевстве, где все тихо и складно…

К счастью, применительно к Королевству Марокко, куда мы прибыли в марте 2000 года, можно отнести лишь первые слова из популярной песни Высоцкого. Никакие «дикие вепри» там не появлялись, а правил им молодой и красивый (тогда ему было тридцать шесть лет) король Мухаммед VI, не страдавший «ни желудком, ни астмой» в отличие от песенного.

Ну а теперь после этого шутливого вступления коротенько о первых впечатлениях от нашего пребывания в этом монархическом государстве. Из Москвы в Касабланку – экономический центр страны с одним из крупнейших в Африке международным аэропортом – тогда летал прямой рейс «Аэрофлота», перелет занимал всего около пяти часов. Позднее его отменили, и приходилось летать уже с пересадкой в Париже. Но зато из маленького, уютного аэропорта в столице – Рабате, в котором ежедневно были только два рейса: в Париж и обратно. Встречали нас генеральный консул РФ в Касабланке Александр Каспаров и советник (на вакантной должности советника-посланника, на которую он с моей подачи был вскоре назначен) Михаил Яковлев с женами, мой помощник Дима Клименко (я знал его еще подростком, когда его отец работал в одно время со мной в Сенегале) и представители марокканского протокола.

Состоялась непродолжительная официальная церемония, на которой я общался с марокканцами на французском языке. Он в Марокко имел самое широкое хождение, а арабский требовался лишь для торговли на рынке да, наверное, в глухих деревнях, где мне побывать не пришлось. После чего загрузились в машину (без российского флажка) и отправились по прекрасной, недавно построенной скоростной автотрассе в Рабат. Вся поездка (около ста километров) заняла немногим более часа. Прибыли в резиденцию, где нас ожидали молодая супружеская пара, проживавшая там вместе с послом, и овчарка Лиза. О последней чуть поподробнее.

Служебную собаку – «охранника» Лизу (находившуюся на довольствии посольства) – приобрел еще щенком мой предшественник и однокашник по институту Василий Колотуша. Перед моим отбытием в Марокко его больше всего интересовал вопрос: как я отношусь к собакам? Не буду ли я обижать Лизу? Несмотря на все мои заверения, что собак я уважаю и люблю (собственной у меня никогда не было, хотя с детства и до нынешних пор я бы хотел ее иметь), Василий Иванович оставался в тревоге. Когда я приехал в Москву в отпуск и встретил Васю в МИД'е, то прежде всего он спросил меня: а как там поживает Лиза? А мы с Лизой жили очень дружно. Не хотелось бы хвастаться, но жена настаивает, чтобы я об этом упомянул. Вскоре после нашего приезда Лиза поняла, кто хозяин в доме, и всячески это понимание демонстрировала. С нетерпением ожидала моего возвращения с работы и радостно бросалась, можно сказать, мне «на шею». Про нашу дружбу с Лизой можно было бы припомнить немало забавных историй, но, пожалуй, хватит. Расставались мы с ней, когда пришло время окончательного отъезда, почти со слезами на глазах.

На следующее утро после приезда я отправился в посольство знакомиться с коллективом, а также со всем посольским хозяйством. А оно оказалось весьма внушительным. На трех гектарах были расположены служебное здание (его авторов, в отличие от белградской стекляшки, даже представляли на госпремию по архитектуре), три жилых дома с оборудованными квартирами. Имелись отдельные строения школы, клуба, консульского отдела со своим служебным входом. Была своя спортплощадка для игры в волейбол или теннис и даже большущий фонтан в скверике. Надо признать, что его из экономии мы включали лишь 12 июня, когда проводился госприем. В клубе находился маленький кооперативный магазин, а при нем небольшое кафе, где детям подавалось мороженое, а сотрудникам разливное пиво из бочонка.

По изначальному проекту в служебном здании была встроена и большущая двухуровневая квартира для главы дипмиссии. Однако мои предшественники использовать ее отказывались, мотивируя это тем, что в Рабате такое не принято. Все послы проживали в резиденциях, а посольские помещения назывались chancellery («канцелярия»), то есть предполагалось, что использоваться они могут лишь для служебной деятельности, а не для представительских целей. Таким образом, квартира посла была поделена на несколько небольших, а сами послы продолжали жить в арендуемой резиденции. В ней, кстати, во время посольской пересменки остановился на несколько дней директор валютно-финансового департамента Юрий Чулков (заезжал в Рабат в составе делегации Счетной палаты). Когда я перед отъездом зашел к нему на беседу, он сказал мне: «Слушай, резиденция-то у тебя на ладан дышит, гляди, скоро там все обвалится. На капитальный ремонт средств выделить не можем – это не наша собственность, так что подыскивай себе новую». – «Так ведь она арендуется уже на протяжении двадцати лет, за весьма скромную сумму, – сказал я, – полагаю, что сейчас за такую ничего приличного не найдешь». – «Ничего, – ответил Юра, – ищи в пределах двух тысяч долларов в месяц (старая стоила тысячу с небольшим. – Ю.К.), найдешь подходящую – оплатим».

На поиски новой резиденции у меня ушел чуть ли не год. Но в итоге удалось найти за тысячу восемьсот баксов полностью устраивавший меня вариант. На первом этаже – достойные представительские салоны (один из них даже с камином, что в условиях холодной зимы в Рабате было нелишним) и большая столовая. Две гостевые квартирки, плюс еще одна с отдельным входом для проживающих с нами четой Кузьминых (Ольга – повар, а Николай – завхоз) – они работали с нами еще в Шри-Ланке. Одно крыло здания было двухэтажным, на втором этаже располагалась собственная квартира посла: спальня, небольшая гостиная, две dressing rooms (гардеробные комнаты, что ли?) и роскошно оборудованный санузел. Нам этого вполне хватало. Имелась в здании и банька – арабский хаммам, от которого был прямой выход на территорию к большущему бассейну с крытой ротондой. Даже у Лизы в гараже было собственное помещение и маленькая кухня (для прислуги), где Ольга готовила ей еду.

После описания бытовых условий пребывания-проживания возвращаюсь в посольство на первую встречу с коллективом. Оперативно-дипломатический состав в Марокко был малочисленней, чем в Шри-Ланке, не говоря уже о Югославии. Но все же сотрудников с диппаспортами (все они числились в сборнике, издаваемом местным МИД'ом) было где-то человек тридцать. В их число входили торгпред с заместителем, военный атташе, представитель Росзарубеж-центра, работники референтуры (они по паспортам числились атташе), а также шесть дипломатов из генконсульства в Касабланке.

Отдельно стоит сказать о советнике посольства Б. Джет-пысбаеве – генерал-лейтенанте СВР. Он в Марокко официально представлял свою службу, а посему, в частности, мог позволить себе роскошь арендовать особняк с бассейном. Мы с Булатом (так его звали приятели – полного его имени-отчества приводить не буду, слишком сложное) были хорошо знакомы по совместным делам в Москве в пору, когда я был директором департамента, а он возглавлял аналогичное подразделение в СВР.

Булат был опытнейшим, авторитетным работником и прекрасным душевным человеком. Я был очень рад его назначению в Рабат, где мы четыре года проработали рука об руку. А помимо этого, он со своей женой Саидой стали нашими друзьями. Раз в две недели, а то и чаще, уик-энды мы проводили вместе, то на нашей, то на его территории. Увы (как часто мне приходится прибегать к этому короткому слову), несколько лет назад Булата не стало. На похоронах мне вторым предоставили прощальное слово после Евгения Максимовича Примакова, который его очень уважал и ценил.

И еще об одном соратнике и товарище, который год назад ушел из жизни – Александре Владимировиче Каспарове. Мне частенько приходилось ездить в краткие служебные командировки в Касабланку. У нашего генконсула там были налажены устойчивые контакты с местным руководством, представителями общественных и деловых кругов. Деловую программу визита посла он нагружал изрядно (спасибо ему за это), а потом в свободное время мы неплохо отдыхали. После Марокко Александр Владимирович трудился на посту посла РФ в Центрально-Африканской Республике. Жена его, Елена Борисовна, и сейчас остается нашей ближайшей подругой.

Хватит писать в миноре. Завершаю рассказ о марокканских друзьях на мажорной ноте. Речь пойдет о советнике-посланнике Михаиле Яковлеве и жене его Наташе. Михаил Михайлович был (собственно, и остался сейчас) прекрасным высокопрофессиональным сотрудником. Работать с ним было одно удовольствие. Это касалось, в частности, подготовки так называемой оперативной информации. По понедельникам мы с Михмихом (так я его сокращенно зову и до сей поры) прикидывали план работы на неделю, а иногда и на более дальнюю перспективу. Я надиктовывал свои тезисы, он делился своими соображениями, а потом клал их на бумагу (в те времена все шифртелеграммы писались только от руки на спецблокнотах). Обычно править подготовленные им проекты приходилось совсем немного.

Когда Яковлев вернулся в Москву, я обратился к Алексею Федотову с просьбой обратить на него внимание. Леша «обратил» и назначил его заместителем директора департамента кадров. Прошла пара лет, и как-то находящийся в отпуске посол во Франции Александр Авдеев спросил меня: «Юра, ты упоминал, что у тебя в Рабате был толковый советник-посланник, где он сейчас? А то мой возвращается в Москву, а кандидатуры на замену ему у меня нет». Я объяснил, какую должность занимает Михмих, добавив, что с нее он вполне может уехать послом в какую-нибудь небольшую арабскую страну. Но обещал все же переговорить с ним. Яковлев отнесся к этому предложению с энтузиазмом: всю жизнь мечтал поработать во Франции! Миша (одновременно с Наташей) окончил спецшколу и прекрасно владел французским языком, знал и любил культуру этой страны. Мне оставалось только представить его Авдееву. В итоге все вроде бы было решено, но неожиданно воспротивился директор департамента кадров: Яковлев работает всего два года, и сейчас мы его отпустить не можем, пусть хотя бы еще годик у нас потрудится. На встрече с министром (а им тогда стал только что назначенный Сергей Лавров) Авдеев изложил ему возникшую проблему с посланником. Как он мне сам рассказал, у министра был только один вопрос: кто его рекомендует? «Котов», – ответил посол. После чего Сергей Викторович соединился с директором кадров и отдал короткое распоряжение: оформляйте Яковлева в Париж.

Далее перехожу к повествованию о своей «производственной» деятельности. Как положено, через несколько дней после приезда вручил копии верительных грамот министру иностранных дел. После чего мне было сказано, что отныне я могу в полной мере исполнять свои функции посла: встречаться со всеми государственными деятелями, участвовать в различных официальных мероприятиях, за исключением тех, на которых будет присутствовать король. С этим придется подождать до того, как он лично примет оригиналы верительных грамот. А когда это может случиться – пока неизвестно. Обычно монарх проводит соответствующую церемонию пару раз в год, когда набирается с десяток вновь прибывших послов.

Все понятно. Приступил к осуществлению ознакомительных визитов к членам марокканского правительства, вали (по-нашему – губернаторам) Рабата, Касабланки и некоторым другим главам местных администраций. А где-то через пару месяцев приходит сообщение, что в Марокко прибудет заместитель министра иностранных дел Виталий Средин в своем качестве спецпредставителя Президента РФ по вопросам ближневосточного урегулирования. А с собой он привезет личное послание Владимира Путина Мухаммеду VI, в частности, относительно очередного обострения ситуации вокруг Палестины. Мне поручалось постараться добиться, чтобы Средина в связи с этим принял сам король. Обратился в МИД, где у меня уже были налажены неплохие контакты, и через некоторое время получил ответ, что тот будет удостоен монаршей аудиенции. Мало того, в нарушение всех строгих протокольных правил было добавлено, что спецпредставителя должен сопровождать посол.

Королевские резиденции, всегда обнесенные глухим кирпичным забором зеленого цвета, были рассеяны по всей стране. Однако рабатскую Мухаммед VI почему-то не слишком любил и бывал в ней крайне редко. Вот и на этот раз место встречи было назначено в Марракеше (об этом городе, самом по себе достопримечательности, чуть позже). Для поездки туда нам (в качестве переводчика был еще Яковлев) был предоставлен комфортабельный самолетик «Фалькон». Сама встреча продолжалась недолго, но зато позднее имела несколько неожиданные последствия.

Наступил-таки день, когда группа послов получила извещение, что им следует отправиться в Танжер, где в тамошней королевской резиденции состоится церемония вручения верительных грамот. Последовал необходимый инструктаж: все будет происходить очень быстро и четко. Называется имя посла и страны, которую он представляет. Следует подойти к королю и с поклоном вручить ему грамоты. Этот момент фотографируется. Никакие попытки заговорить с монархом не допускаются. Так все и происходило – до тех пор, пока не подошла моя очередь. Мухаммед VI, облаченный в традиционный национальный «балахон», совершенно неожиданно обратился ко мне: «Здравствуйте, господин посол, ведь мы с вами уже встречались?» Услышав мое подтверждение сего факта, он произнес краткую, но «пламенную» речь о том, с каким интересом и уважением он следит за деятельностью Владимира Путина, как он хотел бы с ним познакомиться и был бы готов в этих целях совершить визит в Россию. Мне оставалось лишь заверить короля, что о его пожелании будет незамедлительно доложено в Москву.

По окончании торжественной процедуры все присутствующие на ней были приглашены в пригородный ресторан на прием-фуршет от имени монарха (правда, без его личного присутствия). Отправились на прием на своих машинах, но каждого посла на переднем сиденье сопровождал прикрепленный «адъютант». Проехали несколько километров, и вдруг нас обогнал открытый спортивный автомобиль, за рулем которого сидел водитель в темных очках, одетый в легкий свитерок. «Смотрите, смотрите, – воскликнул сопровождающий нас марокканец, – это Его Величество!»

Вернувшись в Рабат, отписал телеграмму в Центр, полностью изложив краткую беседу с главой государства с соответствующими комментариями. Высказал мнение, что возможность визита короля в Москву следовало бы рассмотреть, разумеется, если к нему удастся подготовить солидный пакет соглашений по интересующим нас проблемам. Москва с такой постановкой вопроса согласилась, а посольству, как понятно, было поручено, не откладывая дел в долгий ящик, приступить к подготовке проектов этих самых соглашений. Одним из самых важных для нас было таковое о сотрудничестве в области морского рыболовства.

На протяжении многих лет наши траулеры вели ловлю рыбы в марокканской экономической зоне (двести миль от берега) в Атлантическом океане. А за пару лет до моего приезда соответствующее соглашение Марокко разорвало, причем не только с нами, но и аналогичное с Евросоюзом. Резоны были просты: хотите продолжать вылавливать наши рыбные запасы – платите больше. Европейцы уперлись и начали затяжной торг. Естественно, их позиции в Марокко были несравнимо сильнее, чем наши. Поэтому, когда я говорил европейским коллегам, что мы тоже пытаемся решить эту проблему, они чуть ли не на смех меня поднимали: скорее уж Россия станет чемпионом мира по футболу, чем подпишет «рыбацкое» соглашение с Марокко до урегулирования этого вопроса с Евросоюзом. Россия чемпионом мира не стала (и сильно сомневаюсь, что когда-либо им станет), но вот соглашение о сотрудничестве в области морского рыболовства было подписано в ходе официального визита Мухаммеда VI в Москву в октябре 2002 года. Как видите, готовились к нему два года, но усилия наши даром не пропали.

Разумеется, за этот период заниматься пришлось не одними рыбными делами. Так, например, широкий резонанс в местных кругах вызвал запуск на орбиту в декабре 2001 года марокканского спутника российским ракетоносителем. После чего уже непосредственно к визиту был подготовлен текст Меморандума о дальнейшем сотрудничестве в космической области. Были подготовлены соглашения о безвизовом режиме для обладателей дипломатических и служебных паспортов и ряд других документов, относящихся к двусторонним связям в торгово-экономической области и в сфере информационных технологий.

На последнем этапе подготовки к поездке короля в Россию в ход вступила «тяжелая артиллерия». В январе 2002 года в Москве побывал министр иностранных дел Марокко М. Бенаисса, а в апреле того же года в Рабат прибыл Игорь Иванов. В ходе этих встреч был окончательно утвержден текст Декларации о стратегическом партнерстве двух стран, который в Москве в торжественной обстановке был подписан Путиным и Мухаммедом VI.

На этом с «фактографией» подготовки королевского визита в Россию заканчиваю. Как-то и самому скучновато стало, а что уж, наверное, говорить о читателе? Но все же надо было хотя бы обозначить, что потрудиться нам в ту пору пришлось изрядно. А сейчас перехожу к некоторым эпизодам, связанным с описанными событиями.

Начну с визита Игоря Иванова. Прилетел он в Рабат на спецборте ИЛ-62 в сопровождении небольшой делегации и жены Екатерины Козыревой (она сохранила фамилию отца, Семена Павловича Козырева – видного советского дипломата, в том числе заместителя Громыко). Прошли переговоры в МИД'е, по окончании которых был дан официальный обед от имени Бенаиссы. А вот ужин был уже неофициальный и состоялся в особняке, принадлежавшем госминистру по иностранным делам Аббасу Эль-Фасси, то есть в частном доме. А соответственно и порядки в нем были иные: всем присутствующим был сервирован аперитив, к подаваемым блюдам наливалось прекрасное марокканское вино, а к кофе – французский коньяк и ликеры.

Коль затронул эту тему, то слегка отвлекусь от визита министра и вкратце расскажу о царящем в те времена в Марокко «мягком» или «щадящем» режиме поведения в общественных местах. Королевство, конечно, было мусульманским государством, но в городах сильно завернутых в чадру или хиджабы женщин было не так уж и много, а в министерствах девушки вообще позволяли себе носить весьма короткие юбки. Спиртное свободно продавалось в больших супермаркетах и имелось в наличии в большинстве ресторанов. В тех же супермаркетах можно было приобрести и ветчинно-колбасные изделия из свинины. А вот за свежим свиным мясом приходилось ездить в парочку магазинчиков, владельцами которых были испанцы.

Возвращаюсь к визиту Иванова. Король назначил ему аудиенцию в своей резиденции около Агадира – центра пляжного туризма страны, расположенного на атлантическом побережье. Добираться туда надо было самолетом, но не спецбортом министра, а выделенным марокканцами очередным «Фальконом». С нами вместе летел и М. Бенаисса. В Агадире расположились в пятизвездочном отеле, где пришлось провести несколько часов, поскольку Мухаммед VI не слишком придерживался кем-то придуманного постулата: «Точность – вежливость королей».

Но наконец-то дождались встречи с монархом, которая, надо признать, прошла в очень непринужденной и дружественной атмосфере. Началась она, правда, с небольшого казуса. В отличие от устоявшейся практики, марокканцы на беседу своего переводчика не позвали, объяснив, что ограничатся нашим. С Ивановым, естественно, был высокопрофессиональный переводчик со знанием арабского и английского языков. Начинается беседа. Король первым берет слово и обращается к министру на французском языке. Произносит несколько приветственных фраз и ждет перевода. А его нет – переводчик в полной «отключке», а я в растерянности начинаю переводить. И лишь после этого объясняю, что, мол, Ваше Величество, у нас переводчик с арабским языком, а французского не знает. Король засмеялся и перешел на арабский (злые языки утверждали, что владеет он им хуже, чем французским). Заканчивая беседу, Мухаммед VI сказал: «Меня информировали, господин министр, что вас в поездке сопровождает супруга и что после вашего отлета она останется у нас в стране еще на несколько дней. Я распорядился, чтобы ей оказали соответствующее внимание».

Ну а далее немного о пребывании Екатерины Семеновны в Марокко (вместе с присоединившейся к ней дочкой Ольгой). Программой их поездок министр еще из Москвы занимался лично. Звонил мне по этому поводу несколько раз, уточняя отдельные моменты или внося в них какие-то коррективы. В итоге сошлись на следующем. Первая часть программы была весьма простой: ознакомление с достопримечательными местами Рабата, а также посещение так называемых «имперских» городов Феса и Мекнеса и Национального парка Ифрана. Находились они в двух-трех часах езды от столицы, и ночевать можно было вернуться в рабатский отель «Хилтон», где Иванову были предоставлены шикарные апартаменты. Сопровождали семейство министра в этих вояжах лишь моя жена и водитель Г. Гараба на новеньком, недавно приобретенном «Мерседесе». Относительно его покупки немного подробнее.

Будучи в отпуске в Москве, я на встрече с заместителем министра Иваном Ивановичем Сергеевым, курировавшим финансово-хозяйственные дела, упомянул среди прочего, что буду просить о выделении средств в начале будущего года на замену основной представительской автомашины. «А чего ждать? – ответил тот. – У нас как раз остались неизрасходованные ресурсы на эти цели на текущий год. Так что, если сможете заказать прямо сейчас, то необходимые деньги переведем». Вернувшись в Рабат, я поручил помощнику обратиться в местный офис компании «Мерседес» (он там имелся) и проработать вопрос срочного приобретения нового автомобиля. Там дали согласие поставить его до конца года и запросили авансовый платеж, что и было сделано. Оставалось только ждать поступления «покупки» в порт Касабланки.

Проходит какое-то время, и нам преподносят малоприятный сюрприз – оказывается, квота на поставку «Мерседесов» в Марокко на текущий год исчерпана и придется подождать до начала следующего. Какая квота, возмутились мы, и при чем тут посольство? Мы же не марокканский рынок! Но ответы были категоричны: вы уж извините, но таков установленный порядок, и нарушить его нельзя.

Таким образом, мы оказались в весьма сложном положении. Необходимые средства посольству уже перевели, и израсходовать их было необходимо именно в текущем финансовом году. На мое счастье, послом в ФРГ в это время стал уже знакомый читателю Сергей Крылов. Звоню ему, излагаю сложившуюся ситуацию и прошу о возможной помощи. «Не беспокойся, – сказал Сережа, – у меня прекрасные личные отношения с гендиректором «Мерседеса», решим твою проблему». Обещание свое он выполнил, и вскоре мой водитель чуть ли не вылизывал последнюю модель со всеми прибамбасами новенького «Мерседеса».

После этого отступления возвращаюсь к женской поездке. Фес и Мекнес – древние города с богатым историческим прошлым. Но, каюсь, я как-то к ним особой симпатии не испытывал. А вот Ифран и его округу – ее называют «марокканской Швейцарией» – очень любил. Чистенький, ухоженный европейский городок, красивое озеро с лебедями. Расположен он на высоте более полутора километров над уровнем моря, и зимой сотрудники посольства с детьми частенько ездили туда кататься на лыжах и санках – снегу хватало.

Рядом с Ифраном – Национальный парк, знаменитый своими многовековыми кедровыми деревьями. Одно из них, как утверждалось, достигало почти тысячелетнего возраста. Имелась там и еще одна достопримечательность – поселение маготов, редкой разновидности бесхвостых обезьянок с густым ворсистым мехом. Они привыкли к туристам и охотно брали пищу прямо из рук. Разумеется, забавные зверюшки женщин очень заинтересовали. Парочку из них они стали кормить, попросив Гарабу сфотографировать эту процедуру. Водитель отошел от машины, а когда вернулся к ней, то с ужасом увидел, что по ней бегает с полдюжины этих обезьянок. Он их немедленно согнал, но крышу они все же успели поцарапать. Правда, не так уж сильно – в мастерской ее быстро отполировали, и следов обезьяньего варварства практически не осталось.

Проводив министра в Москву, приступили ко второй части поездки его жены и дочки по Марокко. Но с ее организацией возникли определенные финансовые затруднения. Содействие со стороны марокканцев, о котором упомянул король, выразилось лишь в выделении двух автомашин сопровождения с охранниками (нам еще пришлось и подкармливать их за свой счет). Никаких дополнительных средств к довольно скудному бюджету посольства под визит министра выделено не было. Так что пришлось как-то выкручиваться самостоятельно. Я оформил служебные командировки себе, помощнику и водителю, предупредив их, что положенные суточные пойдут в общий котел – на оплату части питания в ресторанах. В гостинице «Гольф-отель» в Марракеше, где мы остановились на двое суток, было зарезервировано три номера: один пошикарней для посла (в нем проживали жена и дочь Иванова), другой для помощника (в нем разместились мы с женой) и третий для водителя (который он делил с помощником).

Из Марракеша мы дважды выезжали на побережье. Первый раз в культурно-ознакомительную поездку в Эссувейру – ее называют «городом художников». Их там действительно много: пишут картины и сразу же продают их туристам. Козырева намеревалась поначалу что-то приобрести, но ей ничего не понравилось. Сам по себе этот древний город-порт (раньше он назывался Могадор) довольно интересное место, а его старые кварталы с мединой относятся к Всемирному наследию ЮНЕСКО.

Вторая вылазка носила прежде всего кулинарный характер. Мы посетили маленький городок Валидию – «устричную столицу» Марокко. Сам он состоит как бы из двух частей: наверху – ничем не примечательное арабское поселение. А вот внизу, на берегу красивейшей лагуны – парочка улочек с небольшими гостиницами и ресторанчиками, где подают все виды свежайших даров моря: не только устриц, но и крабов, лангустов, морских ежей, ну и, разумеется, блюда из только что выловленной рыбы.

Но главной изюминкой этой поездки был, конечно, сам Марракеш. Во французском гиде-путеводителе по Марокко этому городу, здания которого построены из разных оттенков красного цвета туфа, из общих двухсот страниц посвящено около половины. Осмотрели все местные достопримечательности, побывали на знаменитой местной медине (вообще-то это слово можно перевести как восточный базар), которая тоже является мировым наследием ЮНЕСКО. Много времени заняла экскурсия по экзотическому и красивейшему саду Мажорель. Половину его территории приобрел Ив Сен-Лоран, где в роскошном особняке он проживал до своей кончины в 2008 году. А прах его был развеян в этом же саду. Закончили пребывание в Марракеше в одном из лучших ресторанов города, где помимо основных национальных блюд нам «сервировали» еще и танец живота, исполняемый марокканскими красотками, не слишком сильно обремененными одеждой. Затем вернулись в Рабат и проводили Екатерину Семеновну и Ольгу в Мадрид, где они в то время проживали.

Передо мной очередная «шпаргалка» – маленькая книжечка в глянцевой обложке. На ней на русском и французском языках написано: Программа официального визита в Российскую Федерацию Его Величества Короля Марокко Мухаммеда VI (14–21 октября 2002 года). Безусловно, она позволяет восстановить в памяти всю картину этого события. Но я во все ее детали особо вдаваться не буду, остановлюсь лишь на отдельных моментах.

Прилетел король своим спецбортом во Внуково-2 вечером в понедельник. Погода стояла обычная для октября – особо холодно не было. Тем не менее во время всей официальной церемонии встречи Его Величество не расставался с надетой на него каракулевой шубой – длиной до самых пят. Далее кортеж в сопровождении почетного эскорта отбыл в Кремль, где высокий гость был размещен в Гостевой резиденции. Последующие два дня были крайне насыщенными и включали в себя беседу глав государств, а затем переговоры в расширенном составе, подписание российско-марокканских документов, официальный обед от имени Президента России. В своей кремлевской резиденции Мухаммед VI провел ряд встреч, и тут стоит упомянуть о некоторых нюансах королевского протокола. Так, на русском языке значилось: 17:20 встреча с Председателем Госдумы Г.Н. Селезневым. А на французском языке это выглядело так: 17:20 аудиенция, данная Председателю Госдумы Г.Н. Селезневу. И так во всех остальных семи случаях подобных бесед (все их перечислять не буду).

Помимо официальных мероприятий, король посетил Звездный городок и на часок прошелся с экскурсией по Третьяковской галерее. А вот на четверг 17 октября программа выглядит весьма краткой: утром отлет в Великий Новгород российским спецсамолетом, частная программа, вечером возвращение в Москву в гостиницу «Мариотт-Гранд». Вот тут уж, видимо, понадобятся и мои комментарии, а для этого необходимо вернуться в Рабат.

Когда подготовка поездки короля в Россию вошла в стадию конкретной проработки всех ее аспектов, мне было сказано: Его Величество хотел бы разделить ее на две части: три дня официального визита и еще три дня пребывания в вашей стране, но уже как бы в частном порядке. При этом все необходимые расходы по этой второй части берет на себя марокканская сторона. Кроме того, мне дали номер мобильного телефона, объяснив, что он принадлежит доверенному лицу короля (а до этого он являлся таким же и его покойного отца Хасана II), с которым мне предстоит обсудить некоторые вопросы этого самого «частного характера». Через пару дней у меня с ним и состоялся первый телефонный контакт. Как выяснилось, король являлся большим любителем охоты и во время пребывания в России хотел бы заполучить в качестве охотничьего трофея шкуру русского медведя. При этом подчеркивалось, что вся эта «спецоперация» должна храниться в полной тайне.

Ну, о том, что марокканский монарх был страстным охотником, мне, в общем-то, было известно. Незадолго до поездки в Москву он посетил с официальным визитом Индию. Местные СМИ подробно освещали первые три дня его пребывания там, а затем внезапно замолчали. И никаких сообщений о его возвращении в Марокко не появлялось. Как обычно бывает в таких случаях, по дипкорпусу сразу расползлись разные слухи. На одном из приемов я изловил своего доброго приятеля индийского посла и, зажав его в угол, сказал: «Ну, выкладывай как на духу, куда вы задевали нашего короля?» Тот сначала пытался отнекиваться, а затем сдался и под большим секретом рассказал, что Его Величество сейчас охотится на бенгальских тигров, сидючи в специальной корзине на спине у слона! Такая охота может продлиться несколько дней, и как только она закончится, он немедленно вернется в Марокко.

На тот момент я и подозревать не мог, что вскоре аналогичной проблемой придется заниматься и нам. Но что поделаешь: пришлось докладывать в Москву об «охотничьей» проблеме. Понимая, что особого энтузиазма она не вызовет (времена были не брежневские), даже сделал приписку про бенгальских тигров – мол, вот индийцы сочли возможным удовлетворить прихоть высокого гостя.

Сам я ни разу в жизни ни на каких охотах не был, а посему решил слегка исправить свое невежество в этом вопросе. Позвонил своему другу Саше Подольцеву – заядлому охотнику. В его офисе (он тогда был главврачом крупнейшего в Москве медицинского центра при автозаводе ЗИЛ) мне ответили, что Александр Львович недавно ушел в отпуск. Ладно, перезваниваю ему на мобильник. Привет, привет, как дела? Ты сейчас где? – спрашиваю я. И слышу (вот бывают же такие совпадения!): «Да вот сидим сейчас в машине, направляемся на охоту на медведя, – отвечает мой дружок. – А ты чего звонишь, что-то срочное?» – «Да нет, – говорю, – просто хотел узнать, как проходит эта самая охота на медведей». Саша, натурально, ничего не понял, и пришлось объяснять ему, что к чему. Из его пространных объяснений я выяснил только, что дело это сложное, но в подобных случаях делается все необходимое, чтобы охотник без желанной добычи не остался.

И снова возвращаюсь в Москву. После окончания официальной части визита король и вся его многочисленная свита перебираются из Кремля в целиком арендованный марокканцами отель «Мариотт» на Тверской улице. С нашей стороны ему выделяется лишь охрана и переводчик, никаких других сопровождающих из числа официальных лиц, включая посла (а так я присутствовал на всех мероприятиях с его участием за исключением встречи тет-а-тет с Путиным), не предусматривается. Утром в день предполагаемого отлета короля в Великий Новгород, неподалеку от которого в лесу короля, видимо, ожидал уже хорошо прикормленный медведь, получаем известие – Его Величество передумал. Никуда не полетит и просит организовать ему прогулку по Москве, выделив при этом время для шопинга (его организовали в торговом центре на Манежной площади).

О покупках короля мне вечером под большим секретом рассказал переводчик, которому пришлось снова срочно переодеваться из уже надетой охотничьей амуниции в цивильный костюм. Они оказались не такими уж и многочисленными. Себе лично он купил часы с бриллиантами (где-то около двухсот тысяч долларов) и золотую «прищепку» (обычно ее называют булавкой) к галстуку. Догадайтесь с трех раз – в форме чего? Ну, разумеется, это был медведь! Кроме этого, он приобрел десять каракулевых шуб для сестер, а может, и еще для кого – ведь в скором времени он женился, а также тридцать туркменских ковров для своих многочисленных резиденций.

На следующий день король должен был вылетать в Петербург. Утром меня неожиданно просят связаться с министром. Исполняю и слышу: что тут за капризы со стороны твоих марокканцев? Только что позвонил Бенаисса и сказал, что король снова передумал и вместо Питера опять собирается ехать на охоту. Пришлось мне ему сказать, что, увы, поезд ушел, медведя отпустили на свободу и заново все подготовить уже не удастся. Так монарх и улетел из Петербурга (там осмотрел Эрмитаж и другие достопримечательности города) только с одним медведем – для ношения на галстуке. Но в целом он своим визитом в Россию остался весьма доволен. Видимо, и скромный вклад посла в его проведение был оценен. Во всяком случае, при отъезде из Марокко мне была пожалована высшая королевская награда – орден Алаутского трона с прилагающейся к нему большущей звездой.

Завершая «королевскую» тему, упомяну еще об одном событии – давно ожидавшемся решении Мухаммеда VI связать себя узами Гименея. При этом он нарушил сразу несколько местных устоев. Прежде всего, взял себе в жены не берберку, а арабку из города Феса, далеко не знатного происхождения (отец ее был профессором, а сама она по образованию инженер-электронщик). До этого все марокканские монархи, чтобы соблюсти национально-демографическое равновесие и согласие (берберы представляют собой около половины населения страны), старались подобного мезальянса избегать. Но это еще было бы ничего, однако далее король сделал уж совсем необычный шаг и представил «вживую» невесту, а затем и законную супругу своим подданным. Сама торжественная брачная церемония проходила публично, включая и приглашение дипкорпуса, и широко освещалась средствами массовой информации. Вот это, действительно, было подобно революции! До тех пор не только фотографию жены (или жен) короля нельзя было увидеть, но даже имена их были неизвестны. В лучшем случае при их упоминании в печати использовалось загадочное название – «мать наследника престола». Жена Мухаммеда VI звания «королевы» все-таки не получила, но приобрела официальный титул принцессы (Лаллы) – такой же, какой носят и сестры короля. Стала Лалла Сальма появляться и на некоторых протокольных мероприятиях. Меня ей представили во время приема в честь президента Франции Жака Ширака, проходившего в ее родном Фесе, где мне удалось обменяться с ней несколькими любезными фразами.

Пора бы вроде вновь вернуться к трудовой деятельности, но, честно признаюсь, особого желания у меня нет. За четырехлетний период нашего пребывания в Марокко приезжало много различных российских делегаций разного уровня: от председателя Госдумы Г.Н. Селезнева или Директора СВР С.А. Лебедева (Булат сломал руку, и в Касабланку его встречать ездил я, да и официальный ужин для «разведслужб» двух стран был организован в моей резиденции) до коллег из МИД'а или из разных других ведомств. Но вот чего-то особо интересного, связанного с их пребыванием, я что-то припомнить не могу. Все происходило в нормальном штатном режиме без каких-либо неожиданностей. Одна, впрочем, была.

Как-то раз раздался мне звонок от помощника Е.М. Примакова, который в то время занимал пост председателя торгово-промышленной палаты РФ. «Слушай, – сказал он мне, – у тебя в твоем Марокко аналогичный орган существует?» – «Безусловно, – ответил я, – как же без него?» – «А они будут готовы в ближайшее время подписать рамочное соглашение с нами?» – «Разумеется, – не сомневаясь, сказал я, – а почему, собственно, такая спешка?» – «Да понимаешь, – без обиняков объяснил помощник, – у Евгения Максимовича скоро день рождения, а он всегда старается в этот день куда-нибудь из Москвы смотаться. Вот я и предложил ему Марокко – там, мол, послом Котов, он все организует на должном уровне». Таким образом, вскоре мы встречали в Рабате Евгения Максимовича Примакова с женой Еленой Борисовной (очень скромной, приятной женщиной), двумя-тремя сотрудниками ТПП и парочкой личных охранников, которые ему были положены в его качестве бывшего премьер-министра. Евгений Максимович слетал на краткий протокольный визит к королю, подписал упомянутое соглашение. Ну а сам день рождения мы отметили в непринужденной обстановке, в шутливой атмосфере в одном из лучших рабатских ресторанов, известном своими блюдами из морепродуктов. Все заботы по организации этого ужина взяли на себя Булат и его ближайшие сотрудники.

О чем еще стоит упомянуть? Уже был кратко описан город Марракеш, однако при этом не было сказано, что помимо того, что он является туристическим центром, за ним еще закреплен статус города для проведения официальных международных форумов. Для этих целей в нем был специально отстроен огромный комплекс соответствующих помещений с залами заседаний различной величины, оборудованных всеми необходимыми техническими средствами. На все проводимые там международные мероприятия, как правило, приглашался и дипкорпус. Иногда нам доводилось присутствовать на них просто в качестве почетных гостей (или зрителей), но бывали случаи, когда и поработать приходилось изрядно. Это происходило тогда, когда из России для участия в них пребывала какая-нибудь высокопоставленная делегация.

Так получилось, например, с прилетом в Марракеш в марте 2002 года председателя Совета Федерации С.М. Миронова на межпарламентскую конференцию. Не скрою, хлопот и возни, зачастую бесполезных, на нашу долю выпало немало. Бывали и весьма курьезные случаи. Хотел было поведать о кое-каких и не смог – совесть заела или, уж простите, натура у меня такая «благородная». А объяснение простое. Залез в свою архивную папочку и извлек из нее оригинал письма на официальном бланке Председателя Совета Федерации. Вот его содержание:

«Уважаемый Юрий Михайлович!

Выражаю искреннюю благодарность лично Вам и коллективу Посольства РФ в Королевстве Марокко за большую помощь в подготовке и проведении визита делегации Межпарламентской группы Российской Федерации для участия в 107-ой Межпарламентской конференции в Марракеше.

Приятно отметить высокий профессиональный уровень, организованность и доброжелательность сотрудников посольства, которые обеспечили успешное пребывание в Королевстве Марокко нашей парламентской делегации.

Уверен, что Ваша координация работы и личное участие во всех мероприятиях сыграли свою неоценимую роль.

От души желаю Вам, Юрий Михайлович, и коллективу посольства крепкого здоровья, благополучия и дальнейших успехов в работе.

СМ. Миронов (следует личная подпись от руки)».

Ну что тут поделаешь? Как известно, доброе слово и кошке (а не только Котову) приятно. А посему от критических комментариев я и отказался.

Кстати, все в той же папочке хранится и копия другого документа – Указа президента РФ. Вот его текст:

«За активное участие в реализации внешнеполитического курса Российской Федерации и многолетнюю добросовестную работу присвоить почетное звание «Заслуженный работник дипломатической службы Российской Федерации» Котову Юрию Михайловичу – Чрезвычайному и Полномочному Послу Российской Федерации в Королевстве Марокко.

Президент Российской Федерации

В. Путин

Москва, Кремль

21 сентября 2003 года».

Понятно, что эта формулировка носит обобщенный характер, но мне было прямо сказано, что это звание (в МИД'е его расценивают выше ордена) – прежде всего запоздалая награда за мою деятельность в Югославии, хотя и в Марокко вроде бы с пользой поработал.

На этом с трудовыми достижениями заканчиваю (похвастался – и хватит) и перехожу к нескольким зарисовкам из жизни нашего посольского коллектива в Рабате и тесно примыкавшим к нему коллегам из генконсульства в Касабланке. Прежде всего, хочется отметить, что и деловая, и чисто человеческая атмосфера во взаимоотношениях была прекрасной. Дружно общались между собой представители старшего поколения и молодежь, мидовские сотрудники и «соседи», дипломаты и сотрудники административно-хозяйственной службы.

Как правило, все праздники отмечали совместно, каждый раз придумывая, как бы сделать их поинтереснее и повеселее. Вот как, например, мы встречали однажды Новый год. Подготовка к нему началась заранее. В числе прочих задумок инициативная группа решила снять документальный фильм с разными юмористическими сценками из жизни «трудящихся». Обратились и ко мне: «Юрий Михайлович, а вы не смогли бы дать нам эксклюзивное новогоднее интервью?» – «Охотно, – согласился я. – А для облегчения вашей задачи я заранее дам вам несколько вопросов, на которые буду отвечать». Так и поступили.

По азиатскому календарю наступающий новый год был годом лошади. И вот подходят члены «съемочной» команды к резиденции и переговариваются между собой (это уже снималось на пленку): «Вы только не упоминайте при после, что это год лошади. Он вроде бы настороженно к ним относится, не то упал с одной, не то какая-то другая его копытом лягнула».

Заходят они в резиденцию, где я встречаю их на кухне, а передо мной гора зелени, которую я истово рублю ножом. Готовлю новогоднюю еду, поясняю я, пропади она пропадом! А что делать – ведь наступает год лошади, а для нее это лучшее угощение.

Далее переходим в гостиную, где следуют подготовленные вопросы. «А какой ваш любимый писатель?» – «Дик Френсис», – отвечаю (для тех, кто не знает этого мастера детектива, упомяну, что все его повести посвящены исключительно сюжетам, связанным с лошадьми). «А к какому историческому персонажу вы относитесь с симпатией?» – «К Калигуле, – говорю, – хоть и был он деспот и злодей, но я уважаю его за то, что своего коня он ввел в Сенат. К Александру Великому тоже неплохо отношусь за его дружбу со своим верным Буцефалом». – «Ну, а к примеру, какой из последних виденных вами спектаклей произвел на вас наибольшее впечатление?» Вот тут я ответил абсолютно искренне: «Холстомер» и особенно игра Евгения Лебедева, с блеском исполняющего роль старого коня». (Нам действительно повезло посмотреть этот спектакль в Москве, когда там гастролировал Большой драматический театр из Питера под руководством Товстоногова). Я даже встал из-за стола и попытался «вздрыгнуть» ногами, изображая одну из сцен. Одним из последних вопросов был: «Какие из спиртных напитков я предпочитаю в часы, свободные от работы?» – «Ну, пожалуй, виски, – признался я. – В этом году это будет исключительно «Белая лошадь». Перед записью я послал помощника в дипломатический дьюти фри, и там оно, на счастье, оказалось, причем в полуторалитровой бутылке.

Далее официальная съемка как бы прекратилась (хотя на деле – продолжалась). Мы переместились на верандочку и раскупорили эту самую «Белую лошадь». Выпив по стаканчику, затянули песни: «Ах вы, кони, мои кони…», «Есаул, есаул, что ж ты бросил коня…» и другие с подобными сюжетами. Я еще и анекдоты рассказывал на «лошадиную» тему. Были и приличные, но один – про ковбоя и его боевого конягу Билла – несколько двусмысленный. На середине, увидев, что съемка все же продолжается, я закричал: «Прекратите ее немедленно!» И концовку анекдота, а она была довольно интригующей, так и не закончил. Потом, на новогоднем вечере, после просмотра фильма ко мне выстроилась очередь из сотрудников: «Юрий Михайлович, ну расскажите все же, чем там дело кончилось».

Были на этом вечере и другие загадочные сюрпризы: кто исполнял роль Деда Мороза, а кто Снегурочки? Ну, допустим, в Снегурочке, крупной «девице» с огромным бюстом (надутые воздушные шарики), многие все же распознали атташе Д. Дележу. А вот кем был щупленький Дед Мороз, даже я догадаться не смог. И лишь тогда, когда он скинул халат, шапку и отцепил бороду, то все увидели, что это была моя недавно приехавшая помощница Маша. Из одежды на ней остались лишь расшитый блестками лифчик и прозрачная мини-юбочка. Грянула музыка, и бывший «Дед Мороз» станцевала зажигательный танец живота. Такому виртуозному исполнению профессиональные танцовщицы из ресторана в Марракеше могли бы только позавидовать. Как выяснилось, Маша – арабистка, за время учебы посещала еще и курсы восточных танцев, но до сих пор об этом умалчивала. Прилетевшее к нам на новогодние праздники семейство Подольцевых (Саша, Нина и Любаша) с большим воодушевлением оценило все это увиденное баловство.

Какие еще у нас были коллективные увлечения? За время нахождения в первой командировке во Франции я увлекался довольно незамысловатой спортивной игрой, особенно популярной в Провансе. В обиходе она называлась boules («шары»), хотя имела и официальное название – петанк. Не буду описывать все ее детали, хотя они и не особо замысловатые. Весь инвентарь состоит из восьми тяжелых (от шестисот до восьмисот граммов) металлических шаров, которые надо как можно ближе добросить к еще одному маленькому, деревянному – так называемому «кошоне» («поросенок»). Игра командная – двое на двое. Первый портфельчик с таким набором прикупил я, затем Булат. Во время наших воскресных посиделок мы обязательно играли несколько партий в «були». И постепенно любителей этой игры становилось все больше и больше. Дело дошло до того, что во время каких-то праздничных мероприятий на открытом воздухе стали проводиться мини-турниры по петанку. На одном из таких мы играли в паре с Булатом (без лишней скромности скажу, что мы считались одними из самых опытных игроков). Участвовало где-то двенадцать-четырнадцать команд по выбывающей системе: проиграл – отдыхай. Мы с Булатом без особых трудностей дошли до финала, где нам противостояла молодая пара: один мидовский дипломат, другой – из «ближних соседей». Вот тут дела пошли не так гладко – сражались на равных, но в самом конце молодежь нас на одно очко обошла и заняла первое место.

– Ну и демократию мы тут с тобой, Юрий Михайлович, развели, – с огорчением прокомментировал итог матча раздосадованный генерал-лейтенант. – Мало того, что по положению, так уж хотя бы по возрасту могли уступить, – возмущался он.

Помимо дружеского общения с коллегами, немало свободного времени мы смогли провести и с многочисленными личными гостями, регулярно навещавшими нас из Москвы. Некоторые прилетали и из других мест: сестра с мужем или чета Деминых из Парижа, давние приятели Орловы из Вены. Гостил у нас посол в Алжире Сережа Вершинин (ныне заместитель министра). Родственники у нас перебывали все, часть из них и по несколько раз. Как всегда, хочется привести какой-нибудь забавный случай. Одними из первых визитеров стали дочка Юля с мужем Сережей и внучкой Варей. В качестве гостинца отцу они приперли с собой трехлитровую стеклянную банку с маринованными опятами, которую, из опасения разбить, не сдали в багаж, а всю дорогу бережно держали на коленях. «Спасибо, доченька, – сказал я, – ну ты уж извини, забыл вас предупредить…» После этого отвел их в предбанник перед хаммамом, где стояли два холодильника. Один из них был целиком забит опятами во всех видах: сырые, отварные, маринованные. Дело в том, что грибов этих в Марокко водилась тьма-тьмущая. Росли они на пнях в пробковых лесах рядом с Рабатом. Их не надо было искать и собирать, а просто срезать ножом за несколько минут необходимое количество.

В каком-то потаенном лесочке недалеко от города водились и рыжики, правда, в небольшом количестве. Его месторасположение было известно только бухгалтеру Виктору Михайловичу, и он его никому не показывал. Весь собранный «урожай» он самолично солил, выдавая по маленькой баночке лишь близким друзьям. Ну и послу, естественно, тоже иногда перепадало. А вот белые и лисички росли лишь в высокогорных лесах, но их в сезон (ноябрь-декабрь) можно было купить на местном рынке.

Для всех наших личных гостей мы готовили подробные программы пребывания. Почти всегда они включали в себя и посещение Марракеша. Там у нас имелось собственное «турбюро» из нескольких молодых ребят, окончивших российские ВУЗы. Мы сажали наших гостей на поезд в Рабате, а в Марракеше они попадали в заботливые руки наших марокканских приятелей, которые знакомили их со всеми местными достопримечательностями. Случалось и так, что иногда приехавшим к нам гостям удавалось побывать там, куда нам самим по каким-то причинам добраться все как-то не получалось. Так, сына Андрея и его жену Марину мы отправили на экскурсию в Сахару. Это было весьма интересное, но не такое уж простое путешествие. Сначала вместе с моим помощником Димой Клименко они на машине добрались до границы пустыни. А там их поджидал на джипе местный водитель – дальше по пескам без всяких видимых дорог мог ехать только он. Но зато привез он их в очаровательный зеленый оазис, где была маленькая гостиница, которую содержала семейная пара французов. По рассказам ребят, зрелище заката и восхода солнца в пустыне произвело на них неизгладимое впечатление. Другой сын – Максим, до сих пор не может забыть, как его с женой Светой затащили на какую-то высочайшую скалу (облака были под ними) с водопадом.

До сих пор мы с одним из моих ближайших друзей и по службе, и по жизни Александром Пановым сожалеем, что в последний момент сорвалась его поездка к нам в Марокко. Он тогда был нашим послом в Японии. Получил визу, купил авиабилеты, и вдруг в Токио пожаловала ранее незапланированная высокопоставленная делегация из Москвы. Пришлось ему вылет отложить. А уж мы постарались подготовить для него весьма насыщенную программу, учитывающую и его личные интересы. А они у него весьма обширные.

Александр Николаевич, помимо того, что является одним из виднейших наших дипломатов (замминистра иностранных дел, посол в Корее, Японии, Норвегии), еще и крупный ученый: доктор наук, профессор, автор многочисленных монографий, несколько лет был директором Дипломатической академии. А уж сколько у него хобби – не сосчитаешь. Он практически профессиональный фотограф – выставка его фотографий проходила в Музее изобразительных искусств имени Пушкина в Москве, а в Японии выпустили большой альбом с ними и сделали несколько настенных календарей. Большой любитель хорошего вина, и не только как практик, но и теоретик – написал и издал две книги об этом благородном напитке. В зрелые годы встал на горные лыжи и лишь недавно прекратил ими заниматься. А уж какой он заядлый и умелый рыбак! Мы смогли убедиться в этом на личном опыте, когда гостили у него в Норвегии и ловили с катера треску и пикшу. В последние годы у него появилась еще одна «профессия» – киносценариста и кинорежиссера, он отснял три документальных фильма о Японии, которые показывались на нашем телевидении. Ну, а его поездку в Марокко мы тогда перенесли на чуть более поздний срок. Но не состоялась она уже по совсем другой причине, описанием которой я и заканчиваю эту главу.

Где-то в конце 2003 года начали меня беспокоить периодические головокружения и какая-то неустойчивость в ногах. Отправился на прием к местному профессору, весьма опытному неврологу. После внимательного осмотра он неожиданно спросил, как у меня со слухом, не замечал ли признаков его ухудшения. А я действительно левым ухом стал хуже слышать. Отправили меня на компьютерный томограф, а по его показаниям вынесли диагноз: похоже, невринома слухового нерва. На мой недоуменный вопрос – а что это такое? – врач пояснил, что это доброкачественная опухоль, непосредственной опасности для жизни не представляет, но специальное лечение потребуется. К сожалению, в Марокко это сделать не представляется возможным. И лучше бы с этим делом не тянуть.

Предполагалось, что я окончательно покину Рабат где-то в феврале-марте будущего года. Но возникшие обстоятельства вынудили меня обратиться в Центр за разрешением уехать пораньше. Получив согласие, я быстренько провел все положенные прощальные мероприятия и вернулся в Москву.

К вам едет ревизор

По возвращении из Марокко в Москву мне предстояло решить две крайне сложные задачи. Первая – что делать с моей злосчастной невриномой (а этот предварительный диагноз подтвердился). Вторая, связанная с первой, – как быть с дальнейшей работой? Возраст мне позволял потрудиться до пенсии еще около трех лет. Были и соответствующие предложения, например, занять должность посла по особым поручениям.

Но это требовало постоянного присутствия на службе, а проблема с невриномой затянулась на несколько месяцев. Я о ней особо распространяться не буду, отмечу только, что в итоге всех исследований меня поставили перед тремя вариантами: операция (с трепанацией черепа) или использование так называемого «гамма-ножа». Для этого надо было ехать за границу, так как тогда у нас еще подобной техники не было (сейчас она имеется). Возможности для этого были: Григорий Карасин готов был организовать эту процедуру в Лондоне, а Алексей Федотов – в Праге. Ну и, наконец, третья: как мне сказал наш корифей нейрохирург академик Александр Николаевич Коновалов (он, кстати, трепанацию готов был делать лично): невринома в принципе не такая уж большая, в вашем возрасте они особо не развиваются. Так что можно в принципе жить и с ней, надо только будет регулярно делать КТ. После долгих обсуждений и размышлений именно на этом третьем варианте мы и остановились.

А за этот период решился и вопрос с продолжением моей трудовой деятельности. У нас в МИД'е существует практика так называемых плановых комплексных инспекций загранучреждений и подразделений Центрального аппарата. Подчеркиваю оба прилагательных: «плановые и комплексные», поскольку есть и другие виды инспекций: по отдельным направлениям работы или в случае возникновения каких-то чрезвычайных обстоятельств.

В Генеральном секретариате МИД'а есть специальный отдел инспекций. Он готовит и представляет на утверждение министра раз в полгода соответствующий план. В нем указывается, какие объекты и в какие сроки предлагается проинспектировать. Кроме того, указывается фамилия руководителя инспекционной группы. Члены группы (четыре-пять человек) набираются из действующих сотрудников (достаточно высокого уровня – замдиректора, начальники отделов) из следующих департаментов: кадров, безопасности, консульского, Генерального секретариата и иногда из территориального.

А вот с ее руководителями – несколько иная история. Они подбираются из числа отставных послов, имеющих солидный опыт работы за рубежом и в центральном аппарате. После того как его кандидатура утверждается министром, с ним подписывается временный – на три месяца – трудовой контракт. Жалованье нашему брату, а я попал в эту когорту аж на десять лет, выделяется довольно скудное – порядка двадцати тысяч рублей в месяц, но все же какая-никакая, а прибавка к пенсии. К тому же при загранкомандировках еще и положенные суточные в валюте выплачиваются.

Материальная сторона, таким образом, тоже имела определенное значение, но для меня лично важнее было все же ощущение своей полезности и удовлетворения от того, что на протяжении шести месяцев в течение года (а я попадал в каждый полугодовалый план) по-прежнему служу в родном министерстве. Трехмесячный срок при загранпоездках (как правило в две-три близлежащие друг от друга страны) разделялся на три фазы. Первая – подготовка к инспекции в самом министерстве: чтение всей поступающей информации: и шифртелеграмм и «почтовок», беседы в территориальном департаменте и со смежниками. Заключительная встреча с курирующим регион заместителем министра. Вторая – работа «в поле», то есть в инспектируемых посольствах и генконсульствах. Третья – завершающая – подготовка отчета с выводами и предложениями, который по мере готовности докладывался министру. Поездки, естественно, были разные: и по срокам пребывания, и по важности той или иной страны для наших взаимоотношений. Всего, на вскидку (точно не пересчитывал), мне довелось побывать где-то более чем в тридцати странах. Обо всех, разумеется, писать не собираюсь, а вот о чем-то интересном или забавном из случившегося все же поведаю.

В те времена, в отличие от советских, послов не из профессиональных дипломатов можно было пересчитать на пальцах одной руки. Работу троих из них мне выпала участь проинспектировать. Первым был посол в Белоруссии, бывший губернатор Алтайского края Александр Суриков. Фигура довольно сложная, со своими плюсами и минусами. Политик национального масштаба, он в рутинные дела посольства особо не вникал, занимался лишь крупными вопросами российско-белорусского сотрудничества, прежде всего в торгово-экономической сфере.

А вообще-то эта поездка в Белоруссию с самого начала у меня сложилась весьма трудно и была на грани срыва. Вылетать в Минск мы должны были рано утром в понедельник. А в ночь на воскресенье у меня случился жуткий приступ кожной экземы: подошвы ног и ладони рук покрылись болезненными волдырями – ни на ноги встать, ни в руки что-либо взять я не мог. Поликлиника не работала, жена с огромным трудом дозвонилась до какого-то дерматолога. Следуя его рекомендациям, закупила в аптеке одноразовые шприцы для прокола волдырей, всякие мази, а также пластыри разных размеров. После чего самостоятельно занялась «хирургической» операцией.

Вся сложность ситуации заключалась в том, что, если бы заболел кто-то из членов группы, то на ее отъезд это бы особо не повлияло – у нас была налажена неплохая взаимозаменяемость. А вот без руководителя никак нельзя. А у нас даже времени на перенос даты вылета не было – на пять утра уже и транспорт для отъезда в аэропорт был заказан. Короче, кое-как перебинтованного взяли меня коллеги под ручки и помогли добраться до точки назначения.

В Минске, помимо посольства, нам предстояло еще проинспектировать работу нашего постпредства при уставных органах СНГ (есть и такое) и генконсульства в Бресте. Но мне пришлось начинать с посещения специализированной клиники, где над моими ногами и руками изрядно потрудились уже врачи профессионалы. После чего был вынесен вердикт: три дня с постели не вставать и минимум десять дней соблюдать строжайшую диету. По-моему, кроме воды, отварной картошки и свежих огурцов все остальное мне запрещалось.

Таким образом, начало моей инспекционной деятельности выглядело следующим образом: ко мне в номер гостиницы приносили документы для прочтения и заходили на беседы старшие дипсотрудники посольства (за исключением посла, разумеется) и постпредства. Затем я все же получил возможность передвигаться, а диету продолжал соблюдать.

Последний день инспекций во всех странах традиционно выглядит так: заключительное совещание с дипсоставом, где каждый член группы докладывал свои предварительные выводы и рекомендации, а затем посол приглашал всех на прощальный ужин в ресторан или к себе в резиденцию. Я сказал своим коллегам, не знаю, какие будут последствия, но сегодня я поужинаю с вами по полной программе – и рюмку выпью, и всем вкусным наемся.

В Минске все произошло чуть-чуть иначе. Совещание провели, а затем посол сказал, что поручил советнику-посланнику пригласить всех членов группы на ужин, а Юрия Михайловича он берет на себя. Действительно, вечером мы вдвоем отправились с ним в весьма приличный, с французским уклоном ресторан. Но там меня ожидал сюрприз: Суриков специально для меня заказал приготовить отварную говяжью вырезку. Мне оставалось только поблагодарить посла за заботу о моем здоровье, а затем съесть весьма пресный и суховатый кусок вареной вырезки.

Следующий политический тяжеловес, Александр Вешняков, возглавлял наше посольство в Латвии. Ранее он занимал многие высокие посты, но особую известность приобрел, будучи Секретарем Центризбиркома. Посольство при нем работало нормально (ведь никаких избирательных кампаний организовывать было не надо). К приезду инспекционной группы он отнесся весьма ровно и достаточно доброжелательно. Перед отъездом устроил ужин в своей загородной резиденции, которую полностью перестроил в весьма шикарное имение. Ну а больше ничего интересного я об этой поездке поведать не могу. Добавлю только, что во время посещения нашего Культурного центра в Риге (я делал это во всех странах) ознакомился с проходившей в нем книжной выставкой. С большим удовлетворением увидел, что на ней представлены два хорошо известных мне произведения: «Книга о вине» А.Н. Панова и прекрасно изданная книга о музее Прадо, автором которой являлась моя дочь Юлия Котова.

И, наконец, о третьем после крупного калибра, который произвел на меня неизгладимое впечатление. Это был А.Ю. Румянцев – физик с мировым именем, академик, несколько лет возглавлявший Министерство по атомной энергетике, а после этого ставший нашим послом в Финляндии. Как можно догадаться, у меня к этой стране, в которой более пятнадцати лет проработал отец, да и сам я провел там детские годы, было особое отношение. Поэтому я несколько недоумевал: как туда можно было назначить, видимо, действительно достойного человека, но все же далеко не профессионала. А посему был несколько удивлен, услышав мнение о нем в территориальном департаменте: да он прекрасно справляется со своими обязанностями, таких послов еще поискать надо. Как оказалось, коллеги были абсолютно правы, в чем я сам смог убедиться. Наш посол пользовался большим уважением и у финского руководства, и в дипкорпусе (он, кстати, был его дуайеном), и в собственном коллективе. Великолепно владел английским языком, в чем я убедился, когда он при мне договаривался о срочной встрече с премьер-министром Финляндии.

В целом же Александр Юрьевич оказался очень интересным собеседником (он, как и я, был завзятым курильщиком, и после совещаний мы оставались в его кабинете, чтобы «подымить» вдвоем). По характеру был весьма скромным человеком с хорошим чувством юмора. Поразил меня, помимо прочего, тем, что, когда я поинтересовался работой школы (а следить за этим положено лично главе дипмиссии), ответил следующее: «Да я бываю там регулярно, и не только в качестве посла, но и преподавателя. Периодически выступаю перед старшеклассниками, рассказываю им в популярной доходчивой форме о теории относительности Эйнштейна, работе андронного коллайдера или что же это такая за штука – «бозон Хиггса». Оставалось только пожалеть, что мне не довелось быть учеником этой школы.

Долго размышлял, о каких же еще ревизиях стоит упомянуть, не слишком утомляя и себя самого, и читателей, что еще важнее. Выбрал несколько сюжетов. Начну с постпредства РФ при международных организациях в Женеве. Возглавлял его тогда мой добрый знакомый еще по временам работы в секретариатах замминистров. Правда, позднее, до своего отъезда в Швейцарию, В.В. Лощинин и сам уже стал 1-м заместителем министра иностранных дел РФ. Прилетели в Женеву в воскресенье, но постпред все же нашел возможным лично приехать в аэропорт, чтобы встретить меня. Сделано это было как бы не в официальном, а в личном качестве: одет он был в джинсы и курточку и сам сидел за рулем. Обнялись, немножко побеседовали о последних новостях. Валера пояснил, что все члены группы будут жить в представительстве, где для меня забронирована так называемая квартира высокого гостя. Условия проживания в ней сильно отличались от тех, что описаны в главе о нашем пребывании в Женеве с Фирюбиным.

Пошла обычная рутинная инспекционная работа без каких-либо особых затруднений. Все у Валерия Васильевича функционировало отлажено, без «сучков и задоринок». В один из дней постпред предложил мне поехать с ним вечером во Дворец Наций на презентацию выставки по космической тематике – и с нашими стендами, разумеется, а потом на большой прием. Осмотрели выставку, начался фуршет. И вот в какой-то момент Валера говорит: «Пойдем, я тебя познакомлю с новым главой Европейского отделения ООН в Женеве (в этом качестве он также был заместителем Генсека ООН. – Ю.К.). Это наш хороший друг из Казахстана, заканчивал МГИМО и Дипакадемию». Быстренько разыскали его, и Лощинин меня ему представил: «Касым-Жомарт, это мой давний приятель – посол Юрий Михайлович Котов, приехал на несколько дней в Женеву проинспектировать деятельность нашего постпредства». Высокопоставленный международный чиновник, очень видный, представительный, элегантно одетый человек, переспросил: «Как ты сказал его фамилия? Котов? – А затем уже обратился ко мне: – Простите, а это не вы автор «Петуха в вине»?» Вот тут уже я впал в легкий ступор: он что, знаком с этой книгой? Откуда? «Да мне ее подарил Андрей Денисов (на тот момент 1-й замминистра, а сейчас посол в Китае. – Ю.К.) со словами: на, почитай, какие книги у нас послы пишут, не все же политические мемуары. Я ваш труд прочитал, – закончил он, – мне понравилось». Я бы об этой истории, может быть, и не вспомнил. Но относительно недавно пришлось, когда Касым-Жомарт Кемелеевич Токаев стал Президентом дружественного нам Казахстана. Вот ведь какие читатели у «Петуха» были! Не скрою, мне это приятно.

О самом долгом по времени «путешествии» (такой термин применительно к этой инспекции вполне подходит), которое длилось почти месяц. Всего три страны: Болгария, Румыния и Сербия. Но помимо посольств, пришлось инспектировать еще и несколько генконсульств, расположенных далеко друг от друга. Самолетом мы воспользовались лишь дважды: Москва – София и Белград – Москва. А вот на автомашинах накрутили более трех тысяч километров.

Я расскажу лишь об одном эпизоде этой поездки. Когда увидел в Москве ее график, то сначала глазам своим не поверил. Среди прочих пунктов в нем числилось: «отделение посольства РФ в Сербии в Приштине». Я от югославских дел давно отошел, и для меня это явилось полной неожиданностью. Что это за штука такая? Как к ней относятся и сербы, и косовары? Оказалось, что и те, и другие вполне удовлетворены. Мне разъяснили, что сотрудники этой нашей дипмиссии (три дипломата и несколько административных сотрудников, включая двух бойцов из так называемой спец-группы «Заслон») имеют дипломатические и служебные паспорта нашего посольства в Белграде и номера на автомашинах у них соответственно такие же. То есть, сербы его рассматривают вроде как бы российским консульским учреждением, находящимся на территории их страны. Косовские власти тоже не возражают. В Приштине к тому времени функционировало несколько десятков посольств из государств, признавших независимость Республики Косово. Местный МИД даже издавал, как положено, книжечку с перечислением иностранных диппредставительств. В нее в алфавитном порядке была внесена и дипмиссия РФ, правда, без всякого упоминания, что она является «отделением посольства в Белграде». Таким образом, как говорится, и овцы целы, и волки сыты.

Я все же зашел проконсультироваться по этому вопросу к 1-му замминистра Владимиру Геннадьевичу Титову, который курировал европейскую тематику. Поинтересовался его мнением: стоит ли отправлять в Приштину всех членов группы и, в частности, меня, учитывая мое «славное» югославское прошлое? Титов сказал: всей группе там, конечно, делать нечего. А вот вас, Юрий Михайлович, я бы попросил туда съездить. Из этой точки поступает весьма важная информация, но возникают проблемы с ее направлением в Центр. Хорошо бы разобраться на месте, как эту ситуацию можно исправить. С собой я бы рекомендовал взять только представителя департамента безопасности – у него там работа, видимо, тоже найдется.

По такой схеме мы и действовали. Когда добрались до территории Сербии, группа разделилась: часть отправилась в Белград, а за нами из Приштины приехал на своей машине советник, возглавлявший «отделение», и мы тронулись в путь по хорошо мне знакомому маршруту. Но появились и новые реалии: два погранпункта – сербский и албанский, а между ними нейтральная (метров двести) полоса. На обоих, не выходя из машины, через окошечко предъявили свои паспорта. Их внимательно осмотрели, но никакими штампами портить не стали. Пересекли мы два шлагбаума и углубились на территорию «независимого» государства Косово.

Надо быть честным (я, собственно говоря, всегда стараюсь им быть) и признать, что за то время, что я там не был, край изменился значительно. Денег в его восстановление было вбухано очень много. Как говорилось, значительная часть из них была разворована, но и на ту, что уцелела, сделано было немало. Вдоль дороги до Приштины по обеим сторонам вместо старых развалюх понастроили двухэтажные домики из красного кирпича. Сама столица тоже изрядно

преобразилась. Все руины, оставшиеся от бомбардировок, убрали, появилось много современных многоэтажных зданий.

Наше «отделение посольства» арендовало под служебные нужды и проживание сотрудников весьма симпатичный новенький особнячок с небольшим садиком. Нас на одну ночь поселили в близлежащий отель, где номера напоминали не обычные гостиничные, а скорее уютные домашние квартирки. Красивая мебель, картины на стенах, везде понаставлены всякие вазочки и прочие безделушки. При нем был и ресторан с богатым выбором итальянских блюд и вин. В нем мы прекрасно поужинали. Вечером немного прогулялись по тихим спокойным улочкам, хотя «для порядка» ко мне все же приставили двух охранников из упомянутого «Заслона». На следующий день, обстоятельно обговорив все дела и проблемы и условившись, что следовало бы внести в отчет министру, чтобы облегчить решение некоторых из них, благополучно выехали в Белград.

Помимо трех вышеупомянутых исключений, абсолютное большинство послов в инспектируемых загранучреждениях были моими хорошими знакомыми: некоторые добрыми приятелями, некоторые когда-то даже работали под моим началом. Только с двумя-тремя пришлось впервые знакомиться. Как правило, посольства, заранее извещенные о сроках инспекций, достаточно тщательно к ним готовились. Хотя иногда и приходилось верстать программу работы непосредственно на месте.

Вполне понятно, что во всех инспектируемых посольствах и генконсульствах ревизорам удавалось найти какие-то мелкие огрехи технического порядка или недостаточно точное исполнение наших многочисленных ведомственных инструкций. Для меня самой приятной фразой в подготовленном отчете была следующая: «Отдельные отмеченные недостатки в работе были устранены в ходе пребывания инспекционной группы».

Понимаю, что с описанием поездок пора бы завязывать, и все же напоследок упомяну еще об одной. В детстве я собирал марки, в основном из африканских стран. Не знаю почему, но у меня довольно много было их из Мадагаскара. И я как-то заочно полюбил этот остров. И вот при составлении очередного полугодового плана мне предлагают проинспектировать посольства в Мозамбике и Республике Мадагаскар. Я охотно согласился.

Правда, замечу, что путь туда оказался неблизким. Засек точное время: от подъезда дома до Мапуто (столицы Мозамбика) добирались ровно двадцать четыре часа. Сначала до Эмиратов, оттуда в Йоганнесбург (ЮАР) и, наконец, в Мозамбик (других маршрутов не было). От Мапуту до Антананариву (столица Мадагаскара) через океан – как говорится, рукой подать. Но прямых авиарейсов у них нет, следовало снова делать пересадку в Йоганнесбурге.

Послом РФ на Мадагаскаре служил тогда мой давний знакомый Владимир Гончаренко. В югославский период он был помощником Афанасьевского и приезжал с ним в Белград регулярно. Принял меня Володя как родного, поселил в роскошном особняке, а главное – в воскресенье устроил экскурсию в Национальный парк-заповедник. Там я пообщался с лемурами, подержал в руках хамелеонов, познакомился с огромными реликтовыми черепахами. Ну и вообще увидел много чего экзотического и ранее не виданного. Возвращаться было легче: ночь в самолете до Парижа и привычным рейсом в Москву.

Несколько лет назад моя инспекционная деятельность прекратилась. Сначала из-за того, что урезали финансирование на поездки. Сейчас его восстановили, но теперь я сам (а точнее – мои плохо передвигающиеся ноги) уже не могу в них участвовать. В родное министерство захожу нечасто, лишь иногда повидаться с друзьями да, надев мундир, посетить торжественное собрание и фуршет по случаю Дня дипломатического работника 10 февраля.

Хотел было завершить эту главу, а потом вдруг вспомнил, что не упомянул о том, как же официально называлась моя инспекционная должность. Полез в папочку и достал копию президентского Указа от 12 августа 2011 года, где она точно обозначена: «За достигнутые трудовые успехи, многолетнюю добросовестную работу и активную общественную деятельность наградить Орденом Дружбы Котова Юрия Михайловича – эксперта Генерального секретариата (Департамента) Министерства иностранных дел Российской Федерации».

Вот теперь можно поставить и окончательную точку.

А напоследок я скажу…

На манжетах кривые буквы.

М. Булгаков. Записки на манжетах

Я-то как раз ничего напоследок говорить не собирался и никаких «эпилогов» писать не хотел. Но сейчас, перечитав все написанное (ой, как не верилось, что когда-то это случится), решил все же сделать буквально пару примечаний.

Первое: сочинял я свои мемуары в основном по памяти – а она, как известно, штука ненадежная. Со временем даже манжеты ее темнеют – вот и приходится писать на них мелом. Возможно, что-то изложил не совсем точно (хотя за основную суть – ручаюсь). Не исключаю, что не затронул какие-то заслуживающие внимания моменты, а вот некоторые другие можно было бы «оставить за бортом». Но признаюсь – сил переделывать больше нет. Так что уж извините, что получилось – то получилось.

Второе. Хотя это и автобиографические заметки, но я постарался ввести в текст максимально возможное, пусть и краткое, описание тех достойных людей – в основном коллег по работе, но не только их, – с которыми довелось пообщаться (а со многими – подружиться) за десятилетия дипломатической службы. Но, сами понимаете, обо всех, о ком хотелось бы, упомянуть не привелось – прежде всего из-за лимита в допустимом объеме книги (и так пришлось сократить около сотни страниц). Я о них храню самые добрые воспоминания и надеюсь, что они не обидятся, если не встретят свою фамилию на ее страницах.

Ну а на сем – аминь. Мне самому остается лишь дожидаться, когда мое «творение» будет отпечатано и выпущено в свет.

Иллюстрации

Первое фото с родителями, был белобрыс и лопоух

С родителями и маленьким братиком Колей

В Финляндии с отцом на лыжах

Отец в дипломатической форме

У. Кекконен, Н. А. Булганин и советник посольства М. Г. Котов

В Сочи с мамой после «болезненного» 9-го класса

На производственной практике на заводе. 10-й класс

С одноклассниками во дворе школы

С послом В. А. Зориным и его супругой

Студент 1-го курса МГИМО

С послом Г.А. Тер-Газарянцем жарим мишуи – бараньи туши с начинкой

П.А. Абрасимов, член Политбюро ЦК Компартии Франции Р. Леруа и кинорежиссер Л. Моги с дочерью актрисой + я.

Шри-Ланка. Отправляюсь на вручение верительных грамот с М. Калининым

С президентом Шри-Ланки Р. Премадасой. (В центре – министр информации Ранасингхе)

Шри-Ланка. С министром обороны Виджератне накануне его убийства

С Джуной в Шри-Ланке

Ланкийское традиционное зажигание лампы в торжественных случаях

С сестрой Еленой присели на корни дерева, посаженного Николаем Вторым

С забавным слоненком из Канди

С А.Ю. Алексеевым на одном из мальдивских островов

С Президентом Мальдивской Республики М. Гаюмом

Играем в теннис с Григорием Карасиным в Дакаре

Летим на вертолете в Таджикистан.

Справа Б. Хакимов, слева Т. Караханов

На беседе с Президентом С. Милошевичем

Визит Е.М. Примакова в Белград

С Патриархом Алексием II в Белграде

Поездка с И.С. Ивановым в Углевик (Босния)

Углевик. Проверка оружия. Слева генерал-лейтенант Н.В. Стаськов

Косово. Под охраной наших десантников.

За мной генералы Е. Бармянцев и И. Кузнецов

В Косово с Н. Афанасьевским, Б. Майорским и В. Гончаренко

Вручение Почетной грамоты МИД РФ И.С. Ивановым.

Между нами А.Л. Федотов, слева И.И. Сергеев

Празднуем в Рабате день рождения Е.М. Примакова

Вручение верительных грамот королю Марокко Мухаммеду VI

На приеме в Генконсульстве в Касабланке с четой Каспаровых

С А.М. Дрюковым и А.М. Кадакиным

Греемся у камина. Моя жена с А.Л. Подольцевым

Снега африканского Марокко

Жена И.С. Иванова и моя кормят маготов, поцарапавших Мерседес.

Играем в «були» в Рабате

Автор книги «Петух в вине» – повар-любитель

С Е.И. Колесниковым, Б.К. Джетпысбаевым и А.И. Ровновым

С А.С. Чернышевым (в то время послом в Турции)

День рождения в Париже:

А.А. Авдеев, М.М. Яковлев (справа), А.Н. Покровский (слева)

С Ю.М. Хильчевским.

С Г.Б. Карасиным в лондонском пабе

С четой Лосюковых и Федотовым

С Н.Н. Губенко

С А.Л. Адамишиным

С В.В. Лощининым и будущим Президентом Казахстана А. Токаевым в Женеве

С А.Н. Пановым по возвращении с рыбалки в Осло

С инспекцией в Астане (Казахстан)

С родителями, дочкой Юлей и внучкой Варей

В кругу семьи. Я – за кадром

Внук Никита Котов

Работаем над книгой с В. Штейнбахом. Нашей дружбе 62 года.

Ну, чем не Хэмингуэй?

Примечания

1

Впоследствии неоднократного посла и моего сменщика на посту директора департамента. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Б.Н. Чаплин, впоследствии замминистра иностранных дел.

3

Сейчас у меня эти «киши» – дежурное блюдо даже не для гостей, а просто на ужин.

4

З.В. Миронова – давняя сподвижница моего шефа, с которой они беспрерывно делились воспоминаниями из далекого прошлого.

5

Амаду-Махтар Мбоу, который впоследствии стал Генсекретарем ЮНЕСКО.

6

К увековечиванию его памяти приложил руку и наш известный скульптор Лев Кербель – созданный им памятник и по сей день стоит в центре Коломбо.

7

По сведениям СВР, талибы вроде бы просто не смогли найти доверенных людей для получения такой суммы.

8

Сейчас Юрий Валентинович является директором 4-го Европейского департамента МИД РФ.

Content

Юрий Котов
На манжетах мелом. О дипломатических буднях без прикрас

Двенадцать лет спустя

А вы бывали в Самаре?

Интернатские будни и баскетбольные игры

Студенческие горы

Почти экзотическая Дагомея

И снова Африка

И в москве все та же Африка

Здравствуй Франция!

Незаслуженно забытый И.Н. Земсков

«Гамбийский» Сенегал

Четыре года с Фирюбиным

Вот я и персона (правда, нон-грата)

Южная Азия и посольские пертурбации

Шри-Ланка и Мальдивы

Хроника смутных времен

Сумка с тремя миллиона ми долла ров

Югославия: до, во время и после бомбежек

В королевстве, где все тихо и складно…

К вам едет ревизор

А напоследок я скажу…

Иллюстрации

Примечания